Возвращение с края ночи.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Фантастика — не просто узкое направление жанровой литературы. Напротив: она сама обращается к литературе, кино, анимации, живописи, информационным сверхтехнологиям, как к изобразительным средствам для воплощения особого состояния души и разума, которому тесны рамки обыденности.

Да, есть такое состояние души, когда человек оказывается сильнее, умнее, красивее себя самого. И зовется оно «вдохновением». И очень немногим людям удается испытать его. Однако есть среди нас и такие, кто приговорен жить в состоянии вдохновения. Их жизнь расцветает фантастическими красками и небывалыми чудесами, но величайшее напряжение каждого движения души приводит к сверхбыстрому износу того хрупкого аппарата, которое медики скучно называют «человеческим организмом».

Алексей Свиридов жил и писал фантастично в прямом и переносном смысле. Он был сказителем, творцом современного эпоса, в котором отчетливо звучал веселый и злой протест против вопиющего неизящества мира и человеческих отношений. Он, великолепный рассказчик, не загромождал свое творчество сверхидеей и стремлением «спасти человечество», но сознательно и бессознательно призывал просто быть внимательнее к миру и к людям вокруг себя. Потому что фантастичное всегда было рядом с ним.

Сегодня авторы фантастических романов изощряются в описании разнообразных форм противостояния «Добра» и «Зла», особое внимание, почему-то, уделяя изобретению все новых и новых обличий «Врага вообще», с которым борется картонный герой — «заведомый победитель». И остается только верить, что «Враг вообще» не заарендовал легионы фантастов в качестве создателей портретной галереи себя любимого.

Алексей не признавал деления всего и вся на черное и белое. В его мире, в его палитре творца всегда были тысячи красок. Он умел любить жизнь во всех ее проявлениях, заражая этим чувством тех, кому посчастливилось оказаться рядом с ним.

Те же, кто знал Алексея Свиридова лишь как писателя, помнят и любят его еще и за редкое мастерство в создании настоящего, объемного героя, умении ставить перед ним нетривиальную задачу и вооружать его достойным Героя оружием. Ведь именно так, и никак иначе, только и можно отправиться в путешествие на «чужую сторону ночи», до самого края, и обратно!

«Возвращение с края ночи» — эти слова отражают не только витиеватый и прихотливый путь приключений героя, но и судьбу самого романа, который находится перед вами. Книга побывала у самой грани небытия, навсегда рискуя остаться в виде невостребованных заметок, набросков и черновиков. Или в лучшем случае быть опубликованной в последнем томе посмертного, полного собрания сочинений под рубрикой «незаконченные произведения и наброски». Однако, проделав долгий путь, книга вернулась в наш мир.

Этот роман был задуман давно. И так уж получилось, что при рождении к нему прикоснулось сразу несколько человек. Но участие Алексея Свиридова можно смело назвать решающим. Его роль в судьбе этой книги настолько важна, что все мы, его друзья, считаем своим долгом в память о нем донести до читателя истинный, полный вариант воплощения нашего общего замысла.

И пусть в черновиках все обрывается на самом интересном месте — это еще не конец. Героя ждет впереди полный опасностей и открытий путь, и неожиданная развязка всех сюжетных линий, лихо закрученных умелой рукой Алексея.

Планов, заметок и долгих разговоров в последний год его жизни хватило для того, чтобы теперь во всей полноте реализовать многие намеченные тогда идеи.

Пусть самого Свиридова больше нет с нами, но его талант и его юмор, яркое созвездие его миров никуда не уйдут от тех, кто помнит этого великолепного писателя, талантливого человека и отличного друга Ничто не пропадает, ничего не кончается. Теперь эта книга, последнее открытие, последняя улыбка Алексея — с вами, такая, какой он сам ее видел.

Соавторы и друзья

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. По эту сторону ночи.

Ежели как-то так исхитриться и окинуть взглядом просторы доступного сему взгляду мироздания, то как-то, видимо, дойдет до ума правильность первой части фразы, начертанной на камине старика Эйнштейна: «Господь Бог изощрен, но не злонамерен».

И он, со всей очевидностью, действительно изощрен! Сколько всего в нашем, этом самом, таком сяком, мироздании наверчено. И как хитро все взаимосвязано. Да, точно — изощрен. Как терпеливый, искусный часовщик, задумавший не просто какие-то там особенные часы, с репетиром на разные лады, да и с календарем и зодиаком вкруг циферблата, и еще какими-то хитрыми штучками. А часы совершенно изумительные, доселе невиданные, будто бы проникающие в самую суть бега времени и отображающие его пренагляднейше. И точит часовщик шестерни. И доли микрона снимает недрогнувшая рука. И глаз так «пристрелямши», что не только блоху подковать, но и самой «нимфузории» без «мелкоскопа» учинить аборт, не доставив ущерба для оной «нимфузории» здоровья…

Но так ли уж «не злонамерен» сей искуснейший часовщик, направляя свое отточенное мастерство в незнаемые дебри? А ну как его механизм окажется столь тонок, что самую ткань времени зацепит какой-то острый зубчик его часов, да и нарушит? Выдернется одна только ниточка из нежнейшего шелка. Одна только неприметная складочка нарушит орнамент измеряемого полотна. К каким последствиям это может привести?

«От малых причин бывают большие следствия», — говаривал якобы Козьма Прутков, сам-то бывший как раз малым следствием больших причин. Все в нашем мире так увязано друг с другом. Так утрясено и согласовано, что невозможно угадать, где и как отзовется «принцип домино», когда ткнешь так, а выйдет эдак…

Часовщик точит шестерни, заостряет оси… Что случится тогда, когда он соберет часы? Какой механизм он запустит тогда, когда повернет ключик?

А пока? Пока Вселенная расширяется. На черном бархате светятся шестеренки, кровавыми капельками сверкают рубины, готовые стать опорами осей. Осталось недолго. Скоро, скоро все это займет места в тесном корпусе и ключ повернется.

Бывший инженер-технолог 3-й категории Александр Сергеевич Воронков, для своих — Сашка-Вороненок, потому что черноволосый и востроносый, любил иногда пофилософствовать, выстукивая свои рассуждения на престарелой «Башкирии».

В студенческие времена и в те шесть лет, которые после института Сашка проработал на авиационном заводе, он занимался этим дома, в свободное время, ну а теперь, на новой работе, тюкать по клавишам можно было, когда на ум взбредет.

Сам себя он убеждал в том, что таким способом дает хоть какое-то упражнение части мозгов, отвечающей за способность связно выражать мысли. А знающий об этом увлечении однокашник Сергей по прозвищу Козя, до сих пор приписанный к химическому НИИ через дорогу от завода, на правах старого друга обзывал Сашку графоманом.

Вот и сейчас Воронков вглядывался в строки на листе бумаги, наполовину поднявшемся над кареткой машинки.

«…уже давно стало банальным сравнение — большой город похож на сложный живой организм, который хотя и неподвижен, но тем не менее растет вширь и ввысь, болеет и выздоравливает, общается с подобными себе, дышит и ест, поглощая чистый воздух и многочисленные природные ресурсы и выделяя обратно вонючий смог и не менее вонючие отходы. Люди, в нем живущие — всего лишь прислужники этого сверхсущества, которое побуждает их делать то, что нужно ему, а не то, что бы хотелось им самим. Кишечная микрофлора, не больше. Побуждает их город разными путями — кого-то пряником, а кого-то и кнутом. Причем если пряники год от года совершенствуются и добавляются новые, то виды кнута спокон веков остались все те же два: голод и страх…».

«Да уж, — подумал он, — есть такие занятия, на которые человека если и заманивать пряником, то пряник этот должен быть, ну, очень большим. Так что проще загонять кнутом».

Взять, например, такую нужную городу должность, как техник-смотритель отстойников очистных сооружений — не оператор в центральном зале станции, который сидит и кнопки нажимает, а именно техник, которому если что, приходится лезть прямо в «туда» и менять мотор, стоя по пояс в пахучей воде. А если неисправность на первой ступени очистки, то и в самом, так сказать, первозданном, экологически чистом продукте.

Этот высококультурный термин, как-то использованный Воронковым в беседе, прижился, и теперь весь персонал станции, желая что-то обругать, говорил примерно так: «Фильмец-то? Да, так…

Экологически чистый».

Понятно, что не в личных джинсах приходится в дерьме ковыряться. Честь по чести, выдан резиновый костюм, при желании и противогаз можно надеть. Только попробуйте-ка, глядя сквозь противогазные окуляры, исправить привод заслонки или хотя бы отыскать его неисправность ночью, в свете ручного фонарика!

Ну, душ, конечно, есть. Мыло бесплатное. Но от этого желающих наняться на такую работу не прибавлялось.

Пряников в виде больших денег или, скажем, привилегий город явно пожалел, да зачем они? Кнута вполне хватит…

Для Воронкова кнутом стал голод. Последний самолет на его заводе собрали почти два года назад. Еще несколько замерших на разных стадиях готовности машин давно стояли замороженными как в переносном, так и в прямом смысле, ибо с позапрошлого февраля заводу-должнику отключили отопление.

Если рабочие хоть как-то перебивались, кто покраской машин, а кто сваркой каркасов для коммерческих палаток, то инженеров администрация уже давно повыгоняла в «отпуска без сохранения».

Торговой жилки у Воронкова не было никогда, и добывать средства к жизни, продавая сникерсы-памперсы, он даже не надеялся.

Так что подвернувшееся случайно место техника на очистной станции «Южная» показалось вполне привлекательным, несмотря на всю специфику работы.

И вот уже с год Сашка торчит здесь.

Первый месяц все усилия уходили на то, чтобы не позволить себе сбежать, а потом, как это ни странно, он привык и относился к своим обязанностям почти спокойно — работа как работа. Не такая, конечно, которой можно похвастаться, но бывает и похуже.

Воронков вздохнул и, оставив лист с размышлениями торчать из машинки, прошелся по своей комнатушке, а затем, скрипнув дверью, по короткому темному коридорчику перебрался в соседнее помещение — мастерскую, оснащенную на удивление неплохим набором оборудования.

Именно наличие такой мастерской окончательно примирило его с малопрестижной должностью. В ней он мог отводить душу, отдаваясь еще одному хобби, помимо графоманских упражнений.

О втором, а вернее, первом и главном увлечении Воронкова все тот же однокашник Козя отзывался с уважением гораздо большим, хотя именно оно принесло в свое время неприятности обоим.

Сашка еще со времен школьных уроков труда, лысых напильников и поломанных ножовок, пристрастился к работе с металлом. Всерьез и не по-детски.

Ну что мог взяться изготовить пятнадцатилетний пацан? Тем более пацан, у отца которого на полке стоят обложкой к комнате два издания «Револьверы и пистолеты» и «Стрелковое оружие» Жука и двухтомная энциклопедия оружия «Schutzen Waff en Heute»? Пацан, перекопавший весь стеллаж, заставленный другими, менее красивыми, но гораздо более подробными книгами по истории и конструкции оружия…

Поймали Сашку-Вороненка только на втором курсе института, когда, уже вполне освоив несложные конструкции и даже испытав некоторые из них, он взялся сделать для себя и для друга Кози по хорошему газовому пистолету. Такому, чтобы бил дальше и мощнее всех существующих.

С этим-то пистолетом в кармане Серегу и прихватили после очередной пьянки в общежитии.

В милиции его быстро раскололи, и уже на следующий день Воронков сидел в КПЗ, с трепетом ожидая результатов обыска. Но того, чего он боялся, не случилось. Самостоятельное изготовление газового оружия он не отрицал, а следов более серьезных работ у него дома не нашли…

Сашка не был настолько глуп, чтобы делать боевые конструкции дома, но некоторые расчеты и чертежи могли бы дать пищу для размышлений грамотному следователю.

В тот момент на милиции и прокуратуре не висело ни одного убийства с неустановленным оружием, и поэтому серьезно дело Воронкова раскручивать не стали.

Суд дал ему год условно, а Козя вообще отделался штрафом.

Причем из института ни того, ни другого не отчислили — время было уже перестроечное, и автоматически последовавшее за подпиской о невыезде исключение из комсомола уже особенно ни на что не влияло.

К тому же заведующий кафедрой «Детали приборов и механизмов», приглашенный прокуратурой в качестве эксперта, после осмотра пистолетов сказал ректору: «У этого Воронкова весьма нестандартное мышление… И умение доводить идеи до рабочего состояния тоже есть. Если мы его оставим учиться сейчас, то, возможно, лет через сорок институт будет заказывать мраморную доску — мол, здесь учился, и так далее!».

Однако дальнейшая карьера молодого специалиста не оправдала надежд завкафедрой. Звезд с неба Воронков хватать не пожелал, излишнего служебного рвения не проявлял, на заводе считался хорошим работником, и не более.

Никто, кроме двух близких друзей, не знал, что на самом деле Сашка отнюдь не утратил своих способностей и пагубной наклонности эти способности применять — просто история с задержанием и суд еще раз убедили его в необходимости быть очень осторожным.

И раньше осторожный, теперь он свои произведения старался прятать от чужих глаз, как, наверное, и Штирлиц не прятал свой передатчик.

Привычным движением, не глядя, Воронков включил шлифовальный станок. Грубый абразивный круг был заменен плотным войлоком, щедро посыпанным зеленым порошком полировочной пасты.

Одновременно с загудевшим двигателем станка взвыла вытяжная вентиляция, и их звуки вместе создали какое-то подобие вибрирующего аккорда.

Кто-нибудь другой, наверное, счел бы этот звук зловещим и жутким, но Сашка к нему уже давно привык, и более того, находил удовольствие в тон ему напевать бессвязные слова, в которых не было ни рифмы, ни ритма:

— Вот так, вот так… Еще немного… Теперь с другого бока… Потом чуть-чуть еще…

Под аккомпанемент пения руки сноровисто перемещали вдоль вращающегося войлока причудливой формы кусочек металла, который постепенно приобретал матовый блеск.

Эта деталь была частью некоего весьма примечательного целого, к которому он шел вот уже три года. Три, как одна копеечка! Много? А это как посмотреть…

Сашка хмыкнул про себя и прижал к шлифовальному кругу очередную грань детали, показавшуюся недостаточно выглаженной.

Рядом на рабочем столе, аккуратно выложенные на большом куске мягкой ткани, лежали остальные части нового творения Александра Сергеевича Воронкова. Матовые, сияющие металлическим блеском, или лоснящиеся глубоким воронением.

Это вам, господа, не убогие самоделки, что хранятся в музеях криминалистики. И не пугачи, словно топором рубленные, что демонстрируют обывателю с голубого экрана усталые «майоры по связям с общественностью». Подобные поделки можно выдавать по штуке в месяц, а то и чаще, не особо при этом напрягаясь. Поточное производство, бизнес — чего проще-то? Выбираешь конструкцию, какую попримитивней и штампуешь. Бабахает, в руках не взрываясь, — и ладно, «затылкам» да «чижикам» большего, в общем-то, и не надо. Деньги быстро меняют хозяина, все заканчивается очередным сюжетом в «Криминальных мгновениях», а у дверей Сашки уже топчется очередной заказчик. Или взвод ОМОНа.

Фигушки! Во-первых, это просто скучно. Мелкая, как лужа на асфальте, цель плюс угрюмый финал, и все на фоне профанации творческого процесса. А во-вторых, Воронков в свое время успел получить опыт общения с представителями уголовного мира и повторять его не жаждал.

История нового пистолета началась с того, что Сашка ощутил, как ему становится скучно изготавливать просто нечто стреляющее, которое «почти что как…».

Оно, конечно, здорово, пока радуешься тому, как удается решать одну проблему за другой, осваивая новые технологические горизонты. Но вот навык отработан, процесс пошел, ты уже в состоянии сделать то, что вычерчено на миллиметровке, и сгоряча принимаешься за дело. Все кипит, дым столбом, пар коромыслом, плоды рукоделия множатся как кролики, но в одно прекрасное утро ты вдруг трезво смотришь на окружающий мир, холодно сравниваешь свое изделие с каким-нибудь заводским «Глоком» или «Зиг-За-уэром», и… Самолюбие страдает, однако!

Можно было, конечно, сказать себе так:

— А ты чего хотел? Крупные фирмы — это классное оборудование, мощные коллективы настоящих профи, опыт, столетние традиции. Тягаться с ними на их поле кустарю-одиночке просто смешно!

Сказать и махнуть рукой. Три года назад Воронков чуть было так и не сделал — но не сделал же!

…И почти год прошел в безрезультатных поисках. Он маялся, подбирал варианты, извел кучу бумаги, чуть мозги не вскипели, ей-богу! Доискался до того, что как-то раз в булочной вместо привычных «двух нарезных и одного бородинского» попросил «два нарезных и один гладкоствольный», за что заработал удивленный взгляд продавщицы и заинтересованный — соседа по очереди.

А когда осенило, то, сиди Сашка в ванной, он, наверное, закричал бы «Эврика!», но идея пришла в автобусе, и он просто перестал замечать все вокруг, а очнулся только дома, за письменным столом, с карандашом в руках. Еще год пролетел, пока Воронков, сидя над расчетами и чертежами, не уверился окончательно: он может по-настоящему утереть нос «Кольтам», «Береттам» и «Браунингам». А почему нет? Ведь обладатели этих звонких фамилий тоже были когда-то одиночками (хотя Кольт, пожалуй, не в счет — он в основном производство налаживал, а изобретали другие).

Наверное, им было проще. На переломе столетий табуны изобретателей еще не промчались по полям идей, снимая урожай, не протоптали тропинок к любому мало-мальски интересному решению. Хотя кто знает, насколько просто было тому же самому Браунингу, практически на пустом месте, совершить революцию в личном оружии, и своей 1900-й моделью задать тон, аж на столетие вперед…

Конечно, претендовать на революцию и на «задать тон» Воронков особо не рассчитывал, понимая, что это явный перебор. Но прибедняться не хотелось — ведь не просто так разбежался. Как сказал бы второй и последний близкий друг Игорь, он же Гарик Рыжий — «трусцой заре навстречу». У Сашки вызрело то самое «ноу-хау», без которого нет творчества, а есть лишь ремесленничество.

Из общения с людьми, от оружейного дела далекими, Воронков знал, что представления о производстве его у простого народа поверхностные. Многие считают, что пистолет создается, как автомобиль — дизайнер вписывает в некий красивый силуэт одну из стандартных компоновок, которых с момента его существования изобрели три с дробями. И даже двигатель мало что определяет. Лишь бы мощность была достаточна. А сами моторы — штука взаимозаменяемая. Выбросил один — воткнул другой.

Но оружие — совсем другое дело!

Изначально образ любой ручной пушки определяет ее патрон, и это правильно: несоответствие возможностей «ствола» возможностям патрона, и наоборот, превращают оружие в почти бесполезную железяку. И поэтому всегда конструировать новый образец начинают с выбора патрона.

Воронков тоже начал с этого…

И без колебаний отмел весь спектр распространенных в мире «маслят» — это как раз и было то поле, на котором тягаться с мэтрами глупо и наивно. Изобретать очередной велосипед не хотелось.

Значит, патрон тоже должен быть свой. Но какой? Сначала Воронков подумывал о реактивных боеприпасах…

Это ведь лишь с первого взгляда звучит наивно — реактивная пуля. Как-то фантастами, малосведущими в оружии, поистаскано, да и вообще — не слишком ли велик замах для кустаря-одиночки… Но идея — если кто не знает, то верьте на слово — вполне здравая и жизнеспособная.

Были уже даже и реальные образцы стрелкового реактивного оружия. Так, к примеру, еще во времена вьетнамской войны в Америке сделали крупнокалиберный реактивный пистолет с не слишком благозвучным для русского уха названием «Джироджет». И не только сделали, но и приняли на вооружение, для «морских котиков», справедливо рассудив, что реактивная пуля должна успешно работать и под водой тоже.

Кажется, планировали вооружать и астронавтов, — в условиях вакуума она действовала бы еще лучше. Вот только возвращающиеся из Вьетнама «котики», осчастливленные новым оружием, по слухам, норовили встретиться с создателями чудо-пистолета и по итогам попыток его боевого применения набить им фейс. А «котики» ребята крепкие…

Однако дело вовсе не в изначальной порочности идеи индивидуального реактивного оружия. Просто привычная огнестрелка прошла длительную эволюцию, прежде чем стала такой, какая есть. Достаточно было бы небольшой доли затраченных на нее сил, средств и людской изобретательности, чтобы и из реактивных боеприпасов сделать конфетку. Но только у них совсем нет времени на постепенное совершенствование. Успешно конкурировать надо сразу. Иначе — увы…

Сашка все же планировал попытаться. И это не было слишком уж самонадеянным. Кустарь кустарю рознь. Для такого кустаря, каким сделался уже Вороненок, практически никакой замах не был слишком. Профессионал в таких случаях на поставленный вопрос отвечает только: «Это смотря как сделать».

Но вскоре Сашка и с этой идеей расстался, потому, как окончательно понял: возни слишком много, а толку мало.

С безгильзовыми боеприпасами тоже связываться себе дороже — вон сколько лет трудолюбивые бундесы колдовали над всякими лаками-компаундами. Чтоб и сгорали без остатка, и нагрева не боялись, и пороховой шашке рассыпаться не давали.

Лаки-компаунды есть продукт высокой химии. Тут Воронков на Козю надеялся не без оснований. А на кого еще надеяться? Козя, конечно, химик от бога. Но лаборатория у него, во-первых, не своя личная. А во-вторых, немецкого там было одна только кварцевая печь, а остальное Рыжий охарактеризовал как «сплошной Госпромцветмет».

На жидкий метатель взамен пороху Сашка тоже решил не замахиваться. Хотя в отчаянии набросал несколько вариантов, вроде бы даже работоспособных, но при реализации, сулящих кучу дополнительных проблем.

И что же оставалось? А ничего — и это «ничего» означало собой те самые мучения, поиски, ошибки, которые и закончились озарением в общественном транспорте, когда он выдумал совершенно новый боеприпас, соединяющий в себе достоинства и унитарного гильзового и безгильзового патронов. С обычным порохом, не боящийся ни нагрева, ни сырости, с повышенной начальной скоростью и уменьшенной отдачей. Короче, идея обещала многое, оставалось всего лишь ее реализовать. Всего дел-то — начать да кончить!

Мысленно оглянувшись в прошлое, Воронков удивился самому себе — прямо хоть становись в позу и толкай телегу про большой путь и великие свершения.

С публикой, правда, не очень. Разве что за слушателя сойдет Джой — красивый, неглупый, но своенравный колли, отданный двоюродным дядей Сеней в целях моральной поддержки после трагедии с родителями.

Сидит, небось, зверюга под дверью, ждет, когда хозяин закончит возиться с этими железяками — противно визжащими, а то и плюющимися горячим маслом и острыми стружками.

Улыбнувшись, Сашка выключил станок и бережно положил маленькую, но увесистую деталь на верстак рядом с остальными. Если по делу, так осторожничал он зря: этот с таким трудом отполированный вольфрамовый вкладыш к затвору можно было хоть с размаху об стену, потом поднять, да еще раз — пока рука не устанет. И ничего ему не будет, вряд ли даже поцарапаешь.

Но переступить через свое отношение к этому, для кого-нибудь другого — мертвому и бездушному металлу он не мог. Слишком много Воронков в него вложил, даже не думая для чего. Наверняка среднему человеку показалось бы странным, что оружие, вещь вроде бы утилитарную и смертоносную, можно изготавливать в том состоянии души, в котором, наверное, Данила-мастер ваял свой каменный цветок.

Бывало, Сашка и сам задумывался над этим, пытаясь понять самого себя: ну как можно любить оружие? Как можно восхищаться изяществом линий этих железных игрушек, основное предназначение которых — отнимать жизнь? И никаких объяснений этому не находил: нравится, и все тут. В конце концов, любят же хозяева своих бульдогов и доберманов, восхищаются их всякими там лапами-зубами, хотя эти породы собак выводятся и дрессируются тоже отнюдь не для спасения утопающих!

По-другому он просто не мог и, не считая, тратил время и силы. И двух друзей ведь к этому привлек — правда, они и сами оказались неравнодушны к Сашкиной затее.

Рыжий по этому поводу говаривал голосом Папанова: «Ничего… Сядем усе!» Балагур чертов. Но, если бы не они, хрен бы чего у Сашки вышло.

Краса и гордость экспериментального отделения своей конторы Серега, у которого полмизинца оторвано в детстве самодельной бомбочкой, орудовал в лаборатории, обеспечивал покрытия, варил пластики, добывал заготовки из дефицитных металлов.

А заядлый охотник и KMC по стрельбе Гарик был своим человеком в тирах и на стрельбищах. Это с его помощью удалось на натурных экспериментах отработать баллистику, или, проще говоря, посмотреть, как ведет себя новый патрон в сочетании с новым стволом.

Вели они себя поначалу по-всякому, но другого Воронков и не ожидал.

Время подвело итоги труда, и результат — вот он, на верстаке. Здесь все, и форма, и содержание. Сашка взял детальку, промыл ее от остатков полировочной пасты, искупал в смазке и снова положил на верстак. Немного постоял, тщательно вытирая руки. Осознанно или нет, но этот момент он оттягивал до последнего. Во время подгонки всех составных частей их приходилось до посинения совмещать, прилаживать и двигать относительно друг друга.

Но еще ни разу он по какому-то странному капризу не собирал свое произведение полностью. Благо конструкция позволяла.

И вот, кажется, все готово. Захочешь, а не придумаешь, что бы еще вылизать. Пальцы скользнули по длинноватому для обычного пистолета стволу, рифленому узкими продольными канавками. Нет, надо, чтобы хоть кто-нибудь это видел! Воронков пошел и приоткрыл дверь.

— Будешь свидетелем! — веско сказал он протиснувшемуся в щель Джою. Колли уселся и радостно застучал хвостом об станину ближайшего станка.

Саша встряхнул в воздухе руками, плюнул зачем-то через левое плечо и произнес в пространство:

— Приступим… Нервных и женщин просят не смотреть! — а затем поднял ствол с покрытой масляными пятнами ткани.

Он не спешил, хотя свое творение мог бы собрать за считанные секунды, хоть с закрытыми глазами, хоть вися вверх ногами, хоть наяву, хоть во сне — кстати, во сне он это уже проделывал сотни раз.

И вот — новый пистолет у него в руке. Последним движением Воронков вставил в рукоятку оба магазина, пока еще пустые, и замер.

Что-то происходило и в нем самом, и вокруг. Вряд ли Сашка сумел бы подобрать слова для описания, но в душе у него в этот миг шевелилось чувство, знакомое, наверное, всякому творцу. Восторг свершения — так, что ли? В руке лежало нечто, реальное, как солнечный свет в ясный полдень, и весомое как выговор с занесением в трудовую книжку. Оно лоснилось металлическим блеском, а на боку у него изящно темнел маленький гравированный значок — гибкий силуэт мангуста.

Глядя на создание своих рук, Сашка чувствовал, как взор его радуется каждой линии. Хотя, на посторонний взгляд, «Мангуст» мог показаться настоящим чудовищем — не хуже поразившего в детстве воображение фантастического пиррянского пистолета из «Мира Смерти» Гаррисона. Огромное, черное, с вкраплениями матово-золотистого, непривычных очертаний, это чудовище всем своим видом как бы предупреждало: принимайте меня всерьез и не ошибетесь!

«Забавно, — подумалось вдруг. — Попади игрушка в руки кому знающему, так тяжкий ступор бедняге обеспечен. Если вот так, без патронов, то никакой спец даже не поймет, как она работает! Инерция мышления, брат, страшная штука!».

А уж определить класс, к которому следует отнести оружие, затруднялся и сам создатель. Штурмовой пистолет, что ли? Неслабый такой. Бьющий оперенной стрелкой на полкилометра. А в упор и картечью можно. Один магазин такой, другой такой — и ты готов к превратностям судьбы…

Воронков откинул приклад-цевье, приложился. Удобно. И пушечка для своих размеров весьма легенькая. Не зря он со всяким пластиком-титаном возился, баланс выверял и ловил «блох» в весовом расчете. Вдобавок еще общее изящество очертаний создает видимое впечатление легкости.

Резко развернувшись, Сашка прицелился в прошлогодний календарь с обнаженной красоткой. Точную оптику он собирался установить позднее, а сейчас прицелом служила опорная поверхность под нее, плоская, с длинной прямоугольной канавкой. Уходя в перспективу, ее грани сходились в воображаемой точке попадания.

Воображаемая точка поползла по загорелому животу вверх, медленно обогнула пупок, приласкала по дороге левую грудь и твердо замерла между бездумно распахнутых глаз.

— Ладно. Бог с тобой… — пожалел Сашка красавицу и поднял «Мангуста» чуть повыше, целясь в торчащую из волос дивы розочку.

— Бах! — он плавно нажал спусковой крючок. Боек сухо щелкнул. Джой с интересом наблюдал за его манипуляциями.

— Что, псина, охоту вспомнил? — потрепал его по гриве Воронков. — Может, сходим еще, если Рыжий возьмет. Правда, охотничья собака из тебя, дружок, никакая.

Джой убрал язык и положил голову на лапы.

— Вот-вот, — серьезно сказал Сашка, складывая приклад. — Только без обид. Думаешь, рыжий — значит, сеттер? Ну, все, гуляй! Ничего интересного сегодня больше не будет.

Джой зевнул, показав здоровенные клыки, и не торопясь, вышел. А Воронков посмотрел на часы — смена заканчивалась уже скоро, и принялся упаковывать пистолет. Хотелось пострелять, но он без особого труда отказался от этой мысли. Делать все надо с чувством, с толком, с расстановкой.

«Только вот что такое расстановка? В словарь залезть надо», — подумал он, зная, что забудет.

Но это неважно, тем более сегодня.

Где-то вдали родился, накатился и вновь стих рокочущий грохот — за всхолмьем в паре километров от станции находился городской аэропорт, а ушедший в небо самолет был вечерним рейсом на Москву, по которому на станции отмечали начало последнего получаса работы.

Вскоре в отдалении раздался и громкий лай. Злости в голосе собаки не было, и Воронков понял — идет сменщик, которого пес прекрасно знает и который наверняка уже дружески треплет собаку за шкирку.

Улыбнувшись, Сашка пошел переодеваться. Свою городскую одежду техники хранили в прочно запирающемся, почти герметичном шкафчике с часто заменяемым на свежий автомобильным ароматизатором воздуха внутри. Все же лучше идти по городу, распространяя сильный аромат хвои или лимона, нежели слабый — «экологически чистого продукта».

Надев куртку, которую издалека можно принять за кожаную, он положил хорошо завернутый в тряпки пистолет на дно хозяйственной сумки самого обыденного вида.

В нагрудном кармане куртки уже лежала бумажка с заявлением:

«Сегодня, такого-то числа такого-то месяца, у входа на территорию станции аэрации мной найден пистолет неизвестного мне образца, каковой и желаю сдать родной милиции как законопослушный…»

На практике подобная филькина грамота еще ни разу не пригодилась, но в таких делах Сашка неукоснительно следовал самим собой разработанным правилам.

Странно он себя при этом ощущал. На душе полагалось быть празднику. Инфантильные американины должны в такой ситуации (если верить их же кино) прыгать, потрясать в небо кулаками и вопить: «Я сделал это!».

И где-то в таинственных закоулках души что-то подобное, несомненно, и происходило. Но больше было от сделанного дела непонятной и необъяснимой тревоги. Будто близкий друг, который дороже родственника, уехал навсегда.

Целый этап жизни — из нее — этой жизни — уехал! Не один год он жил ожиданием минуты, которая обозначалась фразой: «Вот соберу „Мангуста“!» И никогда он не заглядывал за эту занавесь, за которой — дело сделано.

А теперь, миновав этот рубеж, начал догадываться, что нужно новый смысл в жизни искать, что ли? Да неужели? Выходит, что так… Конечно, с пистолетом еще много будет интересных забот. Да и новые идеи в процессе доводки «Мангуста» появились. Уже проклевывались еще призрачными пунктирами тропки новые, нехоженые.

Совсем недавно ему подумалось, как привычную систему автоматики с газоотводом можно поставить с ног на голову (или как раз наоборот?!) и, скомплексировав функции узлов, получить нетривиальный, но весьма соблазнительный результат. Стоило попробовать. Потягаться-таки с мэтрами на их поле.

Но отчего-то грустно всерьез, не по-детски. Так уж человек устроен, что, сделав нечто по-настоящему достойное, непременно загорается желанием «поведать миру». А с этим — напряг. Была даже шкодливая, совершенно безумная, как зеленый чертик из бутылки, мысль реально сдать оружие ментам и полюбоваться, как они станут решать насчет «неизвестной системы». Но только ведь не оценят. Чего они, кроме ПМ, видели? Те самые жалкие самоделки? Фи! Даже — фу!

Можно, конечно, продолжая бредить, вообразить ситуацию с отловом крупного специалиста по оружию в темном переулке… Но это уже даже за пределами добра и зла. И будучи достаточно взрослым человеком, для того чтобы не желать того, чего нельзя, Воронков давно и заранее смирялся с мыслью, что «поведать миру» не удастся.

Но откуда же тогда взялась тревога, когда все хорошо? Поди ж ты, пойми! Синдром достижения цели, блин! Не иначе. Как после последнего экзамена тяжело давшейся сессии.

А, плевать!

К счастью, у Сашки был легкий характер. Не так уж все плохо, решил он.

Дежурство закончено.

«Мангуст» в сумке по-настоящему греет душу, а похвастаться можно Козе с Рыжим. Они поймут и помогут окончательно справиться с дурацким синдромом.

Несмотря на то что лето еще не окончательно сдало свои позиции осени, погода стояла уже прохладная, так что куртка не выделялась на фоне одежд остальных горожан. Сырой ветер с реки заставил Сашку застегнуть и верхнюю кнопку, как в холода.

Но когда он добрался до своего района, для чего пришлось чуть ли не час ехать на троллейбусе, который почему-то оказался набит втрое против обычного, откуда-то выглянуло низкое солнце, ветер стих, и вообще стало ясно, что до настоящей осени еще далеко. Соответственно с этим поднялось и настроение, и так, в общем-то, неплохое по случаю окончания работы.

Сашка шел, немузыкально насвистывая примерно в том же ритме, в котором приговаривал свои «заклинания» во время работы, Джой трусил рядом, строя из себя послушного мальчика, и все было очень даже здорово, пока знакомый маршрут не вывел их на бульвар. Вернее — на вытянутый в длину пустырь, на котором перед выборами мэра в порядке благоустройства насыпали щебеночную дорожку и натыкали тщедушных топольков.

Этот «бульвар» окрестные собачники давно использовали как площадку для выгула своих любимцев. Что Сашка, что Джой знали его с точностью до места, где какая кучка лежит, и ничего страшного или пугающего на этом пустыре быть не могло по определению. Но тем не менее Джой вдруг остановился, словно одновременно всеми четырьмя лапами попав в капкан, вздыбил шерсть на загривке и оскалил зубы, низко рыча.

Не ожидавший такого поворота Сашка сделал по инерции еще шаг и одновременно с этим услышал добавившееся к ворчанию собаки противное шипение.

«Змея, что ли?!» — опешил он, осторожно отступая назад.

Но, конечно же, никакой змеи тут не было. Шипение издавала кошка, стоящая поперек дорожки. Кошка выгнула спину и прижала уши к голове. Большая, рыжая, пушистая, и в другой ситуации показалась бы она Сашке красоткой и симпатягой. Но сейчас, став в два раза больше самой себя из-за вздыбившейся шерсти, с оскаленными зубами и мечущимся хвостом, эта шипящая бестия могла напугать даже свою собственную хозяйку.

Самое неприятное — кошка шипела конкретно на Сашку, а не на рычащую собаку. Он совершенно ясно увидел направленный прямо ему в глаза кошачий взгляд, и взгляд этот ничего хорошего не предвещал…

Джой сделал короткое движение вперед, как бы говоря — «Сейчас я ее!», но Сашка не глядя нащупал ошейник и ухватился за него покрепче. До сих пор Джой относился к кошкам подчеркнуто нейтрально и наверняка опыта в драках с ними не имел. А эта рыжая зверюга легко способна выцарапать собаке глаз!

Кошка вдруг перестала шипеть.

Вместо этого взвыла, словно давая сама себе сигнал к атаке и…

— Да что это вы, а? Зачем вы свою собаку на кошек натравливаете?! Воспитывать своих зверей надо! — раздался вдруг над ухом Сашки возмущенный голос.

Худая, высокая женщина, у которой, несмотря на ее молодость, в длинных черных волосах уже были заметны седые пряди, бесстрашно шагнула к кошке и присела рядом.

— Что, девочка? — ласково говорила она нараспев. — Напустили на тебя дурную собаку? Ну-ка иди ко мне! — и уверенно взяла кошку на руки:

Та вдруг, как по команде, сразу перестала быть разъяренной фурией, а превратилась в милую домашнюю киску, сидящую на руках со сконфуженным и немного потерянным видом.

— Да она сама! Я на нее никого не натра… — начал было оправдываться Сашка, но молодая женщина смерила его таким взглядом, что он замолчал.

Ясно, что, оправдываясь, он ничего не объяснит, а только получит еще одну порцию напраслины в свой адрес.

Дернув за ошейник Джоя, он повернулся и, неосознанно стараясь оказаться подальше от места происшествия, пересек «бульвар» поперек, потом перешел пустую улицу и зашел в первый попавшийся магазин — все равно надо было купить еды.

Уходя с работы, Сашка намеревался себе сегодня устроить что-то вроде праздничного ужина, но происшествие с кошкой сбило все настроение, и поэтому он безучастно скользнул взглядом вдоль витрины, ни к чему особо не присматриваясь.

«Бр-р-р… Что за черт!» — неизвестно откуда накатило странное ощущением, что с витрины на него кто-то смотрит.

Смотрит пристально и недобро.

«Ты чего, парень, а? Кому тут на тебя смотреть, разве продавщице не понравился?» — мысленно урезонил Вороненок сам себя, но и после этой отповеди ощущение не пропало.

Продавщица явно ни при чем — обратив к торговому залу свой объемистый зад, она наслаждалась беседой с уборщицей. Долетали слова:

— Хосе-Альберто… Мануэлла… Мейсон… — шло обсуждение нескольких сериалов сразу, и до одинокого покупателя никому дела не было.

Но ведь кто-то только что на него пялился!

Сашка вновь, уже медленнее, осмотрел витрину.

Единственным потенциальным источником «нехорошего взгляда» была мороженая щука, но ее глаза имели положенный мертвой рыбе вид подернутых пленкой жестяных кружочков и никаких флюидов не испускали.

— Блин, бред… — раздосадованно пробормотал Сашка и вдруг обозлился на эту щуку, а еще сильнее на себя самого: совсем уже сдурел среди своего экологически чистого продукта! И из чувства противоречия он громко крикнул:

— Девушка! Тут в отделе работает кто?

Пятиэтажный дом, в котором Воронков жил после гибели родителей, был продуктом той эпохи, когда в каждом городе ударным темпом возводили «свои Черемушки».

Как ни странно, у этой пятиэтажки имелся лифт во внешней остекленной пристройке, прозванной в народе «градусником».

Но хрущоба, с лифтом или без лифта, от этого не перестала быть хрущобой.

Именно благодаря последнему обстоятельству, обменяв двухкомнатную квартиру, где он жил с детства, на однокомнатную здесь, Сашка смог на доплату похоронить после автокатастрофы родителей. И еще отдать деньги за вторую разбитую машину…

Оставшийся целым и почти невредимым другой участник столкновения оказался каким-то деятелем в какой-то бригаде. Не настолько мелким, чтоб братва ему сказала «твои проблемы — ты решай», но и не настолько крутым, чтобы сделать широкий жест и отпустить Воронкова «с миром».

Переться на самый верх пешком не хотелось, и поэтому Сашка нажал на кнопку около забранной решеткой железной двери. Наверху что-то лязгнуло, брякнуло, но лифт, висящий где-то этаже на четвертом, двигаться не пожелал.

Пришлось все же подниматься на своих двоих, причем, не иначе в издевательство, когда Сашка добрался до середины пути, лифт как ни в чем не бывало взвыл и поехал вниз.

«Ну, все не слава богу!» — раздосадованно думал он, ковыряя ключом заевший замок, и, открыв дверь, убедился в справедливости своих мыслей. Крохотный коридорчик не мешал взгляду сразу окинуть чуть не всю маленькую квартиру разом и отметить новую деталь пейзажа: темное пятно на потолке в углу комнаты. По краям пятна шла подозрительного желтоватого цвета кайма, а по обоям вниз спускались уже откровенно ржавые потеки. На полу и на столе, сохранившем в неприкосновенности сервировку поспешного холостяцкого завтрака (чайник, заварник, грязная чашка, початая пачка рафинада и пустая банка из-под шпрот) тоже были пятна.

— Ну, гадство… Дождя ж не было! — вслух произнес Воронков, обращаясь то ли к собаке, то ли к тряпичной кукле, сидящей верхом на заварочном чайнике. Джой смешно наклонил голову и что-то буркнул, а кукла ничего не сказала, а лишь внимательно и недобро глянула на Сашку.

«Чего-чего? Опять?!» — и Воронков, повернувшись к безрадостной картине спиной, пошел на кухню, где вытряхнул в раковину ту самую мороженую щуку, купленную им в пику самому себе. Противное ощущение оставалось, и он вернулся в комнату — для этого всего-то нужно было сделать три шага по жалкому подобию коридора.

— Ладно, рыбу я, положим, съем, и все тут. А с тобой что делать? — поинтересовался он у куклы. Та снова промолчала, но взглянула уже откровенно враждебно. Нет, кроме шуток! Совершенно точно, взглянула! И ничего хорошего этот взгляд не сулил — словно эта кукла точно знала, что впереди Сашку ожидает еще какая-то пакость, и ей, кукле, хотелось бы посмотреть, достаточно ли плохо ему будет, или придется придумать что-то еще.

Чувствуя себя полным дураком, он пододвинулся к столу поближе и вгляделся в это тряпичное подобие толстой румяной девахи. Ничего особенного, намалеванные акварелью щеки, пуговичные глаза — столетней давности подарок тети Кати… Или тети Клавы? Какая к черту разница!

Выругав себя, Сашка принялся за уборку, решив не обращать внимания ни на что. Мало ли, может, простудился, по такой погоде запросто возможно. Вот сейчас поедим, потом из аварийного запаса сто грамм для профилактики примем и как завалимся дрыхнуть до десяти утра! И все будет в полном ажуре, и никто исподтишка наблюдать не будет!

Сказать было легко… Хоть спиной, хоть боком, взгляд девахи продолжал чувствоваться, вызывая раздражение и пугая своей четко ощущаемой реальностью. Это продолжалось с полчаса, и, наконец, не выдержав, Сашка резко повернулся к кукле, сдернул ее с чайника и с ненавистью швырнул на антресоли, куда-то в дальний угол. На душе немного полегчало, и, закончив вытирать ржавые пятна с клеенки, Воронков вернулся на кухню. Нарочито хозяйским жестом он приподнял рыбину за хвост, а другой рукой подхватил под жабры, желая выяснить, разморозилась она или еще нет.

Щука разморозилась вполне. То есть до такой степени, что, продолжая висеть вниз головой, она вдруг ощутимо дернулась, изогнулась, а когда распрямилась и замерла, то средний палец второй руки Воронкова оказался у нее в пасти. Вскрикнув от неожиданности, Сашка инстинктивно попытался его выдернуть, и загнутые зубы, само собой, впились в него еще сильнее.

— Ах ты… — он выматерился и, подавив желание еще раз дернуться, аккуратно положил рыбину на стол. Осторожно действуя невредимой рукой, разжал челюсти рыбины, и вытащил пострадавший палец, а вернее, пальцы — эта сволочь умудрилась повредить ему сразу указательный и средний! Но как?!

Засунув кровоточащие пальцы в рот, Воронков полез искать перекись. В общем-то ранки были небольшие, но мало ли какая зараза на зубах у этой твари сохранилась? И как это она умудрилась его цапнуть, ведь дохлее дохлого была!

Со свежим пластырем на руке Сашка вернулся на кухню и уставился на рыбину. Она лежала точно в том же положении, в каком ее швырнули на стол, и с тех пор вроде бы не двигалась…

«Да и вообще, она же потрошеная! — вдруг осознал он. — Какие уж там движения… Так что же, получается, я сам рукой дернул, да так, что надел голову щуки себе на пальцы?».

Такое объяснение казалось вполне логичным и естественным, и Сашка попробовал убедить себя в том, что сам в него верит. Получилось не очень хорошо: ощущение вдруг ожившей в руках рыбы запомнилось вполне отчетливо, и поэтому Воронков торопливо порубил щуку на куски, которые сунул в холодильник, а голову выкинул в помойку. Жарить ее прямо сейчас, да и вообще есть, совершенно расхотелось.

Чтобы успокоиться и, может быть, вернуть хорошее расположение духа, Сашка вытащил из сумки пистолет, вынул и снова вставил магазин и покачал его на руке.

Ощущение спокойной холодной силы, заключенной в оружии, действительно помогло — не то чтобы развеселило, но здорово успокоило. Даже время от времени вспоминающееся ощущение чьего-то взгляда казалось просто противным, но безотчетного страха уже не вызывало.

В гости, что ли, к кому напроситься? Сашка обдумал этот вопрос и решил, что здорово бы, конечно, смотаться из дому, но по времени уже поздновато. По телевизору на всех каналах гнали совершеннейшую лабуду, и в конце концов Сашка решил попросту завалиться спать. Уже стоя посреди комнаты в трусах и майке, он вспомнил, что хотел остограмиться на сон грядущий, но снова идти на кухню и лезть в холодильник не захотел.

И, сунув пистолет под подушку, он щелкнул выключателем.

Проснувшись на следующее утро, Воронков прежде всего пожалел о своей лености вечером: все-таки доза спиртного на ночь пришлась бы кстати. А так саднящие пальцы долго не давали ему заснуть как следует, а когда все-таки удалось провалиться в сон, то оказалось, что там его поджидает что-то гадостное — что конкретно, вспомнить не получилось, возможно, и к лучшему.

Пятно на потолке за ночь не стало больше, но и исчезнуть само по себе тоже явно не собиралось. Дождавшись десяти часов, Сашка принялся названивать в жилконтору, но за полчаса только три раза пробился через короткие гудки, и все три раза попадал в разные места — в квартиру и в некую фирму «Алина», где секретарша с ходу поинтересовалась, не из налоговой инспекции ли он. Судя по ее голосу, налогового инспектора ожидало в этой фирме немало приятных сюрпризов, но Сашка честно ответил «нет» и повесил трубку. А в третий раз он услышал:

— Дневальный по дежурной роте… — и фамилия, что-то вроде Нелупибатько.

Сашка грозно скомандовал:

— Смир-на! — и с удовольствие послушал, как на другом конце провода что-то громыхнуло, после чего попытки прекратил.

Для разнообразия он попробовал дозвониться до друзей.

Гарик все еще не прилетел из Сибири, куда умотал месяц назад на заработки, стрелять каких-то несчастных зверьков.

Козя оказался в местной командировке.

Решив, что застанет коварную АТС врасплох, Сашка набрал нужный номер «вдруг», но звонок в ЖЭК привел к совершенно неожиданному результату: раздраженный женский голос пообещал: «Еще один звонок, и я милицию вызову, понял, подонок?!».

Доказывать в милиции свою непричастность к неизвестному телефонному хулигану не хотелось совершенно, и поэтому Воронков решил дойти до конторы лично, тем более что и Джой уже несколько раз демонстративно подбегал к двери, делая вид, что сейчас будет процарапывать в ней дыру.

На этот раз лифт оказался на первом этаже, но в остальном повторилась вчерашняя история: никакой реакции на попытки вызвать, а когда Сашка уже выходил из подъезда, лязгнула дверь и темное пятно кабины поползло по «градуснику» вверх.

— Не везет так не везет! — сообщил Воронков Джою и добавил: — Похоже, что сейчас еще и дождь начнется, даром что с утра ясно было.

Песя глянул на небо и негромко гавкнул.

Действительно, где-то вдали, над рекой, ясно видимые солнечные лучи пробивались сквозь облака вниз, но над «бульваром» небо было хмурым, а на сером асфальте явственно выделялись черные мокрые пятнышки.

Поняв правоту хозяина, Джой свои дела затягивать не стал, и уже через несколько минут они с Сашкой быстрым шагом направлялись домой, ежась под новыми и новыми каплями.

Лифт? Сашка нажал на кнопку, уже заранее зная, что его ожидает. Жалко, рядом никого нет, а то можно было бы пари заключить! Интересно, а когда он поднимется на самый верх, к своей квартире, этот зловредный подъемник снова заработает?

Уже стоя у дверей, Воронков прислушался — нет, вроде бы не заработал. И на том спасибо, конечно. А то можно подумать, что против него кто-то плетет чудовищный антинародный заговор. Или цэрэушный, он же жидомасонский. Какие там еще у нас заговоры бывают… от сглазу, но это другая история.

Внутренне усмехаясь, Сашка попробовал вспомнить еще пару-тройку разновидностей врагов народа, но вдруг замер, держа в руке снятую кроссовку. Вновь возникшее ощущение чужого взгляда заставило обернуться, и он встретился со взглядом тряпичной куклы, восседающей на чайнике, теперь уже в кухне.

— Что за чертовщина… Я же тебя вчера убирал? Или обратно вытащил спросонья? — спросил он вслух, и тут же понял, что в глубине души по-настоящему боится, что она возьмет да и ответит.

Джой, уставившись на ту же куклу, заворчал. Выходит, тоже что-то чувствует? Или просто улавливает настроение хозяина?

— Нет, на фиг! — тихонько проговорил Воронков. — Дождь не дождь, а мозги прочистить надо… Джой, остаешься за старшего. С этой дурой построже!

Сашка принялся снова обуваться, а пес мрачно вздохнул и устроился на коврике, так чтобы видеть и дверь, и кухонный столик с куклой. Та демонстративно сделала вид, что ничего особенного и думать не хотела, но Джой поддернул верхнюю губу и коротко рыкнул на нее, чтобы не заблуждалась. Его не обманешь, он начеку.

Неторопливо спускаясь по лестнице, Воронков размышлял — неужто и вправду этот дурной коляш понял и поддержал игру хозяина? Или все же… Нет, ну правда, хватит! Решил же мозги прочистить — вот и прочищай: гуляй, созерцай архитектуру, общайся с природой…

На ходу взгляд невольно зацепился за размашисто перечеркивающую стену жирную надпись. Ее первая часть демонстрировала незашоренность автора данными официальной биологии, а следующая неожиданно обнаруживала в нем философский склад ума или хотя бы подход к действительности:

Щука — козел! А может быть, и нет.

Сашка усмехнулся.

Свинская собака в мировой литературе уже была.

Противный дождик по-прежнему продолжал сеяться с небес, и по-прежнему вдали, словно в издевательство, сияли толстые, грандиозные в своей красоте, снопы солнечного света.

Сашка прикинул, что эти разрывы в тучах висят сейчас где-то в районе набережной и речного вокзала, но чтобы туда добраться, ему пришлось бы ехать через весь город на двух автобусах, при этом неизбежно застряв в постоянно действующей пробке при выезде на Московское шоссе.

Ладно, гулять и дышать свежим воздухом можно и по месту жительства! Относительно свежим, конечно, — расположенная через квартал ТЭЦ кристальной чистоте атмосферы отнюдь не способствовала.

Проболтавшись на улице с полчаса и вдоволь наобщавшись с природой в лице все той же нудной мороси, Сашка понял, что с «прочисткой мозгов» ничего не получается: воспоминания о недоброй кукле и встревоженной собаке упрямо не шли прочь. Тогда он решил пойти другим путем и забить голову чем-нибудь другим, желательно пострашнее, но в то же время чтоб ясно было: все фигня.

С этой целью он не торопясь добрел до некогда популярного, а теперь помирающего тихой смертью кинотеатра, в котором шел новый американский фантастический боевик «Нападение-2». Его завлекательную рекламу вторую неделю крутили по телевизору, и, купив билет на ближайший сеанс, Сашка составил в зале компанию десятку пенсионеров, жиденькой стайке сбежавших с уроков школьников и парочке, которой было абсолютно все равно, что за фильм, лишь бы свет скорее погасили.

«Ладно, — думал он, глядя на титры, где не было ни одной знакомой фамилии актера или продюсера, — в крайнем случае, еще раз разочаруюсь в американском кино…».

Выходя на улицу после фильма, Воронков был не просто разочарован, а откровенно зол — фильм оказался настолько «экологически чистым», что за время, потраченное на его просмотр, стоило бы приплачивать зрителям, а не брать за билеты с них. Против очередного киборга-психопата, захватившего ядерную ракету, на этот раз выступал случайно оказавшийся в гостях у дяди Сэма кагэбэшник по имени Петр Сидорофф.

И на протяжении всех полутора часов этот Сидорофф безграмотно стрелял в психопата из безграмотных муляжей «автоматов будущего» — когда первый из них появился на экране, Воронков не выдержал и расхохотался на весь зал, вызвав испуганное движение на заднем ряду, где обосновались влюбленные.

Кроме этого, ничего интересного в фильме не было. Герой скучно бил террористу морду, засовывал врага в высоковольтные шкафы, сбрасывал его в чаны с кипящей кислотой и довершил победу сил добра над силами разума, зажав голову злодея в патрон токарно-револьверного станка и включив мотор.

Ракета, само собой, все это время зловеще тикала. И лишь когда на приляпанном сбоку (чтобы зритель видел) крупном табло появились заветные цифры 00.00.01, Петр Сидорофф выдернул проводок. Хотя до того тысячу и один раз было повторено про хитроумную защиту взрывателя. А может быть, и пускателя — Сашка так и не понял, да и не хотел понимать.

С досадой вспоминая безвозвратно пропавшие время и деньги, Воронков ощущал себя примерно так же, как если бы его любезно накормили мылом с запахом шоколада, вынутым из красивой обертки, на которой коварно обещался еще и вкус. Тьфу! — и он действительно сплюнул на обочину. Вспомнился где-то слышанный стишок:

Когда прокат нам фильм плохой сбывает, Я до конца его смотрю любезно. Неинтересных фильмов не бывает. Ведь глупость тоже интересна![1]

Вот только последнее время «когда» постепенно превращается во «всегда». Так что запасы любезности здорово истощились!

Налетевший порыв ветра бросил в лицо висящую в воздухе водяную пыль — подобие дождя продолжало методично пропитывать мокротой окружающий мир. Но идти домой Сашке все равно не хотелось. Он поднял воротник, засунул руки поглубже в карманы, и ноги сами понесли его куда-то в сторону центра. Минут сорок он бесцельно шагал, по наитию сворачивая на перекрестках и лениво поглядывая по сторонам.

Такие вот «спонтанные» прогулки Воронков давно уже открыл для себя как неплохой способ восстановления душевного равновесия. Козя называл это мышечной медитацией — ну так ему лучше знать. Серега сменил с десяток секций и групп мордобойно-зубодробительной направленности, и само собой, в каждой находился доморощенный гуру, направляющий духовное развитие учеников по очередному «пути истинному».

Из этих наставлений Козя вынес богатые познания в дзен-хрен-терминологии, но в то же время укрепился в уверенности, что все это ерунда, а главное — вовремя рукой-ногой махнуть. Ну и попасть, естественно! Чему и учил теперь уже сам крепкомордую молодь, не забивая им мозги возвышенной туфтой, «таки имея с этого маленькую копейку денег». Рыжий уверял, что так сказали бы в Одессе.

Сашка некоторое время ходил к Сереге «в гости», помахаться в охотку, но года два назад через случайного знакомого прилепился к другой группе, практиковавшей одну из малораспространенных пластичных школ ушу. Занятия вел невысокий мужичок, который, несмотря на всю свою невзрачность, бегал по стене как муха, прыгал как кенгуру и с завязанными глазами шутя увертывался от трех самодельных мечей в руках у не самых бестолковых ребят.

В отличие от Козиных «гуру», этот мужичок никогда и никого не заставлял сидеть в позе вянущего лотоса или рожающей обезьяны. Однако ясно ощущаемый в нем самом «второй план» заставлял Воронкова с куда большим уважением относиться к «совершенствованию духа», нежели любые нравоучения.

Конечно же, невзрачный мужичонка все же что-то такое исподволь передавал своим ученикам, но всякого рода «инкарнациями» и «трансцендентальностями» свою речь не засорял. А когда Воронков спросил насчет «мышечной медитации», то услышал в ответ спокойное:

— Тебе обязательно нужно, чтобы все на свете называлось каким-то словом? Если да, то называй — но пусть это будут твои слова. Разве ты должен спрашивать разрешения у меня?

Сашка тогда смутился и отошел. А прогулки «от фонаря до ужина» все же привык про себя называть Козиным выражением.

Продолжая попытки убить время, а заодно и свои тревоги, Воронков перешел очередную улицу и, ни о чем особенно не думая, свернул в арку. Обычно такие арки вели в проходные дворы, но оказалось, что эта направила Сашку прямиком в тупик: длинный прямоугольник, окруженный тремя стенами домов разных времен постройки, но одинаково обшарпанными. Четвертую сторону двора перекрывала шеренга самодельных гаражей, общий жестяной фасад которых украшала выцветшая надпись, выведенная аршинными буквами:

«Убрать до 1 января 1990 г.!».

Воронков хмыкнул: гаражи не только никто и не подумал убирать — их владельцы поленились даже стереть или закрасить грозную надпись.

Дополнял картину «Запорожец» без колес, но с горделивой наклейкой «Феррари Гран При» на треснутом лобовом стекле.

Ничем другим двор не отличался от сотен себе подобных. Под ногами был затоптанный до полусмерти газончик, по левую руку торчали П-образные рамы из железных труб — когда-то подразумевалось, что благодарное население будет на них сушить белье, а по правую имел место комплекс сооружений, символизирующий заботу о детях. Тоже стандартный набор: песочница почти без песка, руины качелей, железная горка и загадочное разлапистое сооружение из металлических штырей. Ну и конечно, обитый клеенкой стол с лавочками, привычное место общения мужского населения окружающих домов. За таким столом и козла забить, и пивка принять — милое дело. А что дети рядом в песочнице копошатся — так пусть привыкают. Знакомятся с особенностями взрослой лексики.

Сейчас стол обсиживала компания веселых тинейджеров. Доносившиеся до Сашки фрагменты разговора не оставляли сомнений — прошло их нежное детство в этой песочнице или в какой другой, но преемственность поколений налицо. Больше никого во дворе не было, и молодежь сразу начала коситься на Воронкова.

Уже понимая, что забрел сюда зря, Сашка деловито направился к первому попавшему на глаза подъезду и принялся изучать цифры на табличке.

«Интересно, а зачем я это делаю? — поинтересовался он сам у себя. — Мне же на этих сопляков, в общем-то, наплевать. Или дело в том, что мы все всегда стыдимся бесцельных поступков и пытаемся придумать хоть какую-то мотивацию… Хотя какое там „мы все“! Нечего свои личные комплексы приписывать всему человечеству!».

Он пожал плечами, повернулся и тормознул на полушаге. Метрах в четырех перед Воронковым стояли, преграждая путь, три лба. Непонятно, откуда они взялись, если только не крались сзади на цыпочках. Собственно под определение «лоб» подходил только один из парней, стоящий слева: желтая цепь на бычьей шее, кожаная куртка и спортивные полосатые штаны. Тот, что в центре, смотрел на мир через темные зеркальные очки и затянут в темно-серую джинсу, этакий студент-спортсмен. Правый же — вообще чума! — вырядился в костюмчик с галстучком и платочком. Прямо жених перед подъездом загса.

Странное трио глядело на Сашку с недобрым интересом, и вдоль спины пробежал холодок — не страха, а омерзения, что ли. Чем-то знакомым повеяло от этого взгляда, и в другой ситуации Сашка даже попробовал бы вспомнить — чем. Но сейчас было не до этого.

Для пробы он шагнул в сторону. Дебил с «голдой» тоже сместился, готовый пресечь попытки к бегству. Все было ясно, и Сашка несколько раз незаметно, но глубоко вздохнул, готовя организм к неожиданностям и одновременно успокаиваясь. Если они думают, что он будет суетиться, так это хрен. Пусть сами начинают, а мы посмотрим.

Троица словно услышала его мысли. Джинсовый выдвинулся вперед, поправил очки и наконец сообщил:

— Привет!

— Привет, — предельно нейтрально ответил Сашка. «Интересно, сначала закурить попросят или сразу с „Гони десять копеек!“ начнут?».

В остальном он не сомневался: вряд ли эти парни хотят узнать, как пройти в библиотеку. Ну что ж, не зря только что свои да Козины занятия вспоминались! Предстояло дело, в общем-то, житейское, хотя и весьма неприятное. Чем кончится — тоже еще вопрос. Рукопашной стычки Сашка не очень боялся, но мало ли что — вдруг у кого кастет или телескопическая дубинка. Эх, «Мангуста» бы сюда!

Джинсовый решил обойтись без вопроса про сигареты.

— А-а… — протянул он, словно ничего другого не ожидал. — Я вижу ты меня не рад видеть. Что ж так? Деньги брал — радовался, а отдавать — так сразу скучаем? Сейчас скажешь, что не видел меня ни разу, да? Во, ребят, видали?

— Нехорошо, братан, — веско встрял коренастый.

— Во-во. Ты в прятки играл, а счетчик тикал! — подхватил «студент». — Так что с тебя теперь в двойном размере. Или будешь спорить?

Сашка стоял молча. Этих трех он видел впервые в жизни, хотя подобная ситуация была знакома. Но тогда, после катастрофы, он хоть знал, почему и за что его «поставили на бабки»!

На Воронкова накатила секундная волна воспоминаний. С гибелью родителей он «поплыл», словно боксер, пропустивший удар и беззащитный перед следующим. Он мало чего понимал из того, что внушительно ему говорит узколобый жлоб, завалившийся к Сашке на второй день после похорон. Он слушал полупонятные слова о каких-то «базарах», «разборках», «отбойках», «конкретных пацанах», а видел перед собой только щетинистую харю под узким лбом. И казалось, что на этом лбу крупно и понятно написано, что, кроме своих тупых и сиюминутных шкурных интересов, эта харя ничего и никогда знать не будет и что бесполезно ей что-то объяснять, о чем-то просить…

Уже значительно позже Сашка понял, что обошлись с ним в общем-то «по-божески», сняв денег лишь вдвое против убытка. До него доходили слухи про подобные истории, кончавшиеся значительно хуже. Но от этого чувства Воронкова теплее не стали — его до сих пор передергивало, когда по телевизору начинали гнать очередной домодельный мафиозный боевик. Сразу вспоминалось: на стене фотография в черной рамке, а развалившийся под ней на диване жлоб изрекает нарочито добродушным голосом: «Короче: кота за яйца не тяни. Чтоб до конца недели я был доволен. Понял, нет?».

Зря этот кожаный ублюдок вырядился жалкой пародией на тех настоящих бандитов, которые тогда стояли поодаль, лениво поигрывая ключами от машин, пока Сашка отсчитывал жлобу деньги. Очень зря. Если чего-то и не хватало Воронкову для того, чтобы по-настоящему настроиться на бой, то именно вот такого вот золотоносца с короткой стрижкой! И чем дольше Сашка видел перед собой этого недобандита, тем сильнее накатывала на него злость — хорошая, холодная злость, способная при известной подготовке творить мелкие чудеса в особо крупных размерах.

Впрочем, это не мешало работать сознанию.

«Все-таки — это простой гоп-стоп наудачу или меня трясут прицельно? А если прицельно, то кто и зачем? Один против команды и так-то пляшет плохо и совсем не пляшет, если на личность срисовали! — быстро летели мысли. — А как узнать? Придется качнуть дурку пацанам!».

Сашка постарался улыбнуться как можно дружелюбнее и глупее, словно идиот, до сих пор верящий в людскую справедливость.

— Слушай, друг, да ты меня спутал с кем-то, наверное! Давай проверим: если, по-твоему, я у тебя долгов набрал, так скажи хоть, как меня зовут?

Джинсовый подался вперед, и Сашка разглядел в его очках отражение своего лица.

— Ну, ты ва-аще даешь! Может, еще и за паспортом сбегать попросишься? Да мне на твои ксивы накласть с прибором. Хотел я по-хорошему с тобой, но ты меня утомил… — очки участливо качнулись. — Будем по-плохому. Ребята!

Двое решительно двинулись вперед, заходя с флангов.

— Погодите, погодите! — Сашка примирительно выставил перед собой ладони. — Ну давайте спокойно все обсудим…

«Так. Значит, они меня не знают! Либо наглы до изумления, либо у меня завелся двойник с дурной привычкой не платить долги. И то и другое, по меньшей мере, странно!» — И в этот миг время, отпущенное Воронковым самому себе на мысли и разговоры, кончилось.

Он резко выдохнул и так же, рывком, вошел в работу. Одновременно с этим, может, на долю секунды раньше очкастый, сделав еще полшага, без затей решил шарахнуть «должника» ногой в голову. Чего-то подобного Сашка и ожидал, даром что «студент» был упакован в тесные джинсы. А что ему, дылде, ноги длинные, никто еще не укорачивал, вот и машет себе…

Земля будто сама толкнула в подошвы, и Воронков мгновенно оказался рядом с очкастым и влился в его движение. Примирительно (Ха!) вытянутые руки мягко принимают мощно, но уж больно размашисто идущую по дуге вражью ногу. Колени пружинят, правая ступня скользит по земле. Плечо идет под бедро. Слитно! Вход в пируэт, рывок!

Воронков распрямился, и клиент, не успев ничего понять, отправился в полет. А к ним уже, оскалясь, нацеленно рванулся крепыш в кожанке. Продолжая пируэт, Сашка сложился в поясе и, оттолкнувшись ладонью от земли, хлёстом послал свою левую ногу ему навстречу. Вектор силы шел по диагонали от руки, и бандитообразный нарвался. Так нарвался, что отдалось в пятке и в плече и стало ясно, что добавки вряд ли потребуется.

Крепыш еще рушился, а Сашка, распрямившись, как пружина, прыгнул к последнему участнику инцидента. Вьюнош бледный со взором горящим, облаченный как на свадьбу, отшатнулся с похвальной резвостью. Шустрый, слов нет! Небось, гадает, что это за капоэйра такая… А вот и ошибочка ваша, капоэйра тут ни при чем. Бразильские негры, конечно, народ симпатичный, но не только они фишку секут!

Сашка быстро пошел на сближение. До сих пор «жених» практически не принимал участия ни в разговоре, ни в сшибке. Этакий тихоня… Только вот глаза у него неподвижные и словно бы не свои, а вставленные от школьного анатомического муляжа. Дохляк-садист, небось, из тех, которые кошек мучают. Напоследок дать ему по башке и забыть. Про весь дурацкий случай забыть — по-настоящему знающие люди вообще не дерутся, от них не исходит ни страха, ни агрессии. А если к тебе привязались, значит, у тебя проблемы с личной силой…

Ого! — Воронков чуть не воскликнул от удивления вслух. В руках у «жениха» сверкнул и затанцевал узкий клинок — в тихом омуте водились-таки черти!

Нож крест-накрест молниеносно перечеркнул воздух перед самым лицом. Пугаться не было времени — выпад шел в живот, и сразу выше, в грудь или в горло. Но какие пустые у него глаза…

Сашка скрутом корпуса ушел с линии атаки, одновременно кистевым шлепком парируя, пропуская руку с ножом мимо себя.

Нападающий провалился, теряя равновесие, и Воронков, подныривая, хлестко ударил его кулаком левой в пах.

Силой удара тихоню согнуло пополам, и Сашка, не теряя темпа, врезал ему сбоку локтем по шее, за волосы запрокинул голову назад, затылком на колено и, рискнув выпустить руку с ножом, добавил вдогон ребром правой ладони в переносицу.

В ней что-то хрустнуло, и «жених» лег, моментально залившись зеленоватой бледностью, а Сашка остался стоять над ним, ощущая смесь кровожадного азарта с отвращением и желанием, чтобы все поскорее закончилось.

Однажды ему довелось убить палкой крысу — та оказалась живучей и никак не хотела умирать. Она визжала, дергалась, а Сашка бил ее и бил, испытывая примерно такие же чувства…

Он огляделся.

Так, местная молодежь в восторге — разве что не аплодируют.

«Студент», крепко приложенный хребтиной о стенку у подъезда, культурно отдыхает.

Очки, правда, потерял, и теперь видны белки его закатившихся глаз.

Кожаный крепыш копошится на мокром асфальте, пытаясь то ли встать, то ли просто собрать в одно целое фрагменты окровавленной физиономии. Левая нога до сих пор гудит — похоже, самые большие проблемы у недобандита будут с челюстью. В следующий раз подумает, прежде чем униформу «конкретного пацана» примерять.

А с «женишком» и подавно все ясно.

— Нога бойцов разить устала, и пяткам пролетать мешала гора кровавых тел… — пробормотал Сашка, чуть склонившись, и разглядывая нож.

Занятная, однако, штучка! Ничего общего с дешевой китайской выкидушкой, которую можно ожидать увидеть в руке урода такого пошиба.

Он с профессиональным интересом вгляделся в изящный кинжал с узким, хищным клинком из синевато-блескучей стали с едва угадываемым узором, машинально отмечая про себя характерные черты:

«Высокое центральное ребро жесткости, двусторонняя бритвенная заточка — лезвия даже на вид очень острые! В сечении — ромб с вогнутыми сторонами. Темная, почти черная рукоятка, дерево или камень, но явно не пластик. Что там на ней? Ого!».

Тонкая резьба изображала неизвестного науке зверя, вставшего на дыбки. Чрезвычайно живая фигурка с чрезвычайно нехорошим выражением на морде. Пожалуй, подумаешь, прежде чем в руки взять, — еще цапнет…

Воронков все же нагнулся, протянул руку к кинжалу — и тут же сквозь арку во двор ворвался звук взвывшей невдалеке на улице сирены. Мало ли по какому поводу подал голос «цементовоз», но Сашка тут же отпрянул от трофея. А вдруг это кто-то из жильцов, увидев в окно драку, не поленился набрать ноль-два?

Он быстро глянул в сторону подростков — а те ускоренным маршем меняли диспозицию. Часть трусила к подъездам, а несколько самых великовозрастных сыпались по короткой лестнице, ведущей в подвал. Реакции аборигенов стоило доверять. Подъезды не годились, и Сашка выбрал подвал.

Дверь в подземелье была широко распахнута, лицо окунулось в сырое тепло, а по макушке чиркнула здоровенная, мохнатая от пыли труба. Впереди раздавались торопливые шаги, и Воронков шел, ориентируясь на этот звук, то и дело задевая ногами разный хлам. После очередного поворота посветлело, он прошел через широкое подвальное помещение, куда серый свет проникал через амбразуры под потолком, и через минуту был уже на улице.

Отряхивая рукава и ощупывая треснувший под мышкой шов, Сашка зашагал по улице, постепенно приводя дыхание в порядок. Только теперь он заметил, что из-под пластыря, скрывающего следы щучьих укусов, противной струйкой сочится кровь — все-таки здорово он приложил «жениха»! Или кожаного?

«Умотать бы отсюда на недельку… Что же творится-то, а? В пустом непроходном дворе нарыть на свою голову идиотский наезд — надо ж так подгадать! Черная полоса какая-то, сплошная непруха… А непруху надо ломать, как говорил Рыжий, валя четвертую утку опять в болото, куда Джой лезть за добычей отказывался наотрез. Что ж, будем ломать… В моем случае — переходить дорогу на зеленый свет, уступать места престарелым и инвалидам, что там еще? Ах да, мыть руки перед едой, пить кипяченую воду и не забывать волшебные слова „пожалуйста“, „спасибо“. М-да, с такой жизнью недели не пройдет — крылышки прорежутся!».

Но шутки шутками, а быть осмотрительней все же не мешало. В соответствии с этим решением Воронков остановился перед пешеходной «зеброй» и, как послушный школьник, дождался зеленого света. Оценить его усилия, правда, было некому — на переходе он стоял один, да и приближающихся машин не наблюдалось.

Над ухом запиликал сигнал для слепых, Сашка не спеша двинулся через маленькую площадь.

Дальнейшее произошло словно бы одновременно.

Завизжали шины, слева накатился мощный гул мотора, что-то с дикой силой рвануло его за плечо.

Земля ушла из-под ног.

Мир опрокинулся.

Косо крутанулся куда-то за спину светофорный столб.

Тяжелая, черная масса пронеслась рядом, толкнув его душной волной спрессованного воздуха и обдав бензиновой вонью.

И прежде чем асфальт вышиб из него дух, перед Сашкиными глазами мелькнула подобная моментальной фотографии картина: вставшая на дыбы улица, почему-то похожая на туннель, и проваливающаяся в него на бешеной скорости огромная черная машина.

Зрачок уколол отразившийся от одной из ее граней неожиданный солнечный луч, и тут же эта вспышка растворилась в фейерверке искр, посыпавшихся из глаз.

Удар был хорош!

Воронков приложился основательно — и грудью, и мордой, и стену дома плечом зацепил.

Полностью он не отключился, но несколько секунд пролежал в каком-то ошарашенном состоянии и лишь потом принялся подниматься, опираясь на левую руку, — правую, судя по субъективным ощущениям, просто оторвало на фиг!

Нет, слава богу, вот она, на месте.

Болит только. И если бы она одна… Легче сказать, что не болит!

Сашка потрогал рукой лицо — ссадина чуть не в полщеки. Ладно, заживет. Рукав оторвался почти напрочь, висит на трех нитках. Это хуже, это надо потом сходить в ателье…

А что, собственно, произошло-то? Похоже, что его чуть не задавило, но каким-то чертом выкинуло из-под колес. Или выдернуло — Воронков припомнил: да, был могучий рывок за плечо откуда-то со стороны тротуара.

«Кто же это меня так нежно, а? Улица как была пустой, так и есть…».

Держась за голову, он огляделся. Одна-единственная фигурка удалялась по тротуару легкой танцующей походкой. Стройная, вернее, даже хрупкая девушка в ослепительно-белом брючном костюме. Ну не она же его швырнула на четыре метра, как котенка за шкирку, — все же восемьдесят кило с копейками! Да и далековато она для того, чтобы как-то суметь поучаствовать в происшествии.

А девушка неожиданно повернулась, плеснув волной длинных бледно-серебристых волос, какие бывают у альбиносов, сверкнули в улыбке — или усмешке? — между алых губ белейшие зубы, и она скрылась за углом, оставив после себя ощущение какой-то нереальности.

Сашка сплюнул.

Мистика, блин!

Мираж.

Не может быть, чтобы это она его вытащила, как не может быть в этот серый и промозглый день такого чистого белого цвета.

Ближайшим местом, где можно почиститься и привести себя в порядок, оказался автовокзал, и Сашка направился туда.

Дежурный сержант милиции с профессиональным вниманием глянул на вошедшего в кассовый зал гражданина — грязный, в порванной куртке, с ободранным лицом и со следами крови на руке Воронков представлял несомненный интерес для блюстителя закона. Однако, поняв, что человек идет вполне трезвой походкой и явно направляется к туалету, сержант решил повременить с выяснением личности.

Это не нарушитель, а уж скорее потерпевший. И взять с него нечего.

Лезть выяснять, что случилось, милиционер не стал: коли этому малому нужна помощь, то сам подойдет, а не подойдет, так оно и спокойнее.

Горячей воды не оказалось, но она Воронкову была и не очень-то нужна. Синяки, ссадины и кровь, просочившуюся из-под пластыря, он смочил и оттер холодной, потом попросту умылся, и, осмотрев куртку внимательно, понял, что на самом деле зашить ее будет несложно.

«Не так уж все и плохо…» — заставил он себя усмехнуться, плеснув бодрящую водичку на лицо.

Но возбуждение уже прошло, рука, за которую его выдергивали из-под колес черной машины, болела все сильнее, и ощущение того, что начиная со вчерашнего вечера все идет как-то наперекосяк, не проходило.

Дурацкая драка и не менее дурацкая история со спасительницей-блондинкой, то ли реально мелькнувшей рядом, то ли привидевшейся вместо полагающихся кругов в глазах, были всего лишь, продолжением неудач, начавшихся вчера после смены.

Словно город, тайную сущность которого Сашка раскрыл своими размышлениями за пишущей машинкой, начал мстить своему разоблачителю.

«Ну, вот и объяснение придумал, прямо хоть еще один идиотский фильм снимай! Или роман фантастический пиши — не хуже любого другого, кстати, выйдет… Но коли так, — раздумывал Сашка, поднимаясь обратно в зал, — коли так, то надо из города сбежать. Например, в Прибрежное, к дяде Сене, мол, про Джоя рассказать. Хотя с дядей Сеней просто: ноль семь портвешка прихватил, и никакого другого предлога не надо! Посидим до вечерка, а там и домой, или у него заночую, тоже идея не плоха. А псина перетерпит вечерок, ничего с ней не сделается. Хотя, если бы дело шло в романе, то город бы меня просто не выпустил. Только ребятам рассказывать не надо — Рыжий со смеху ведь и помереть может…».

Помер бы Рыжий или нет, осталось неизвестным, но Сашке вскоре стало точно не до смеха: добраться до Прибрежного действительно не удалось. Молодцевато выглядевший «Икарус» на деле оказался сущим рыдваном и, кое-как дотащившись до выезда из города, сдох окончательно.

Водитель мрачно бросил что-то про форсунки и пошел ковыряться в моторе, а немногочисленные пассажиры направились к кирпичному павильончику остановки, рассчитывая уехать следующим и последним на сегодня рейсом.

Воронков поглядел на расписание и, решив, что время еще есть, попробовал остановить попутку, но все, кому бы он ни махнул рукой, лишь прибавляли газу. Единственным, кто притормозил, был совсем молодой паренек на драном «Москвиче», который с важным видом запросил столько, что Воронков не выдержал и популярно объяснил юноше, куда ему стоит отправиться с такими амбициями. Паренек, не дослушав, сам послал Воронкова примерно туда же и попытался гордо рвануть с места, но «Москвич» дернулся, захлебнулся и заглох.

Сашка злорадно ухмыльнулся, и, отвернувшись от незадачливого «бомбилы», увидел, как приехавший на пять минут раньше расписания последний автобус закрывает двери и отчаливает от остановки.

— Не понос, так золотуха! — окончательно обозлился Воронков, безрезультатно махнул рукой еще паре-тройке грузовиков, плюнул на щебенку обочины и, не глядя по сторонам, перешел на другую сторону дороги.

Несмотря на близящийся вечер и явственно видные на лице следы драки, первый же трейлер, который проезжал рядом, остановился. Водитель чуть ли не сам первый начал упрашивать поехать с ним — показать дорогу к какому-то магазину, которого Сашка не помнил, но улицу знал, благо от нее до дома было пешком не больше получаса.

Но оказалось, что тот путь, который он был готов показать водиле, не годится — каждый раз пытаясь повернуть с объездной дороги в сторону городских кварталов, они натыкались на знак, запрещающий движение грузового транспорта. Когда же взбешенный водитель плюнул на все и поехал под знак, оказалось, что хорошо знакомый Воронкову район уже позади, и ему пришлось вылезать из кабины и спрашивать дорогу.

По ходу дела их три раза останавливали, и, как водитель ни размахивал накладными, два из трех патрулей у него отобрали по десятке под беспроигрышным предлогом «За что? Хочешь, сейчас найдем, за что?!».

Вышло так, что, когда наконец искомый магазин засиял впереди своими огнями, водитель глянул на темное небо, на часы и зло произнес, вставляя через каждое слово энергичные междометия:

— Через пять минут закроется. Кто меня теперь разгружать будет? Лишний день теряю! Ты, парень, не виноват, конечно, но чтоб я еще раз в вашу дурную Деревню поехал! Хуже здешних гаишников только ростовские!

В другой раз Сашка бы обиделся, но сейчас он и сам не питал теплых чувств ни к городу, ни к гаишникам, да и вообще ни к чему на свете, включая и себя самого. Это ж надо было так умудриться — весь день коту под хвост ушел. И еще придумывает что-то, город, мол, не выпускает, таинственные события… Уж коли сам дурак, так нечего и оправдания сочинять.

Дальше, за магазином, в дверях которого действительно уже стояла тетка в грязно-белом халате, не пускающая новых покупателей, тускло светилась вывеска «К_фе 1_ОМА1_КА» — у букв «Р», «ш» и «к» не горела часть неоновых трубочек, и от этого банальное название приобрело иностранную загадочность. Вспомнив, что с утра он так ничего и не ел, Воронков немного поколебался, а затем все-таки повернул к забегаловке.

Интерьер «Иомаики» оказался под стать вывеске — грязный пол, сальные столики, запоздалые посетители что-то ели, не снимая тарелок с алюминиевых подносов. В углу пятеро мужичков шумно допивали вторую бутылку водки, а первая, уже пустая, стояла у ножки столика.

В меню красовались завлекательные названия типа «шницель по-венски», «салат пикантный», но то, что оказалось в тарелке, походило на пристойную еду не больше, чем сама «Иомаика» на парижский ресторан. Запах, идущий от «шницеля», уже говорил сам за себя, а когда Сашка попытался откусить от него кусок, то из-под серо-коричневой корки на тарелку высыпались подгорелые макароны вперемешку с зеленоватым фаршем, в котором красовалась четвертинка луковичной «попки» с непромытыми корешками. Издерганные за день нервы не выдержали.

— Что за говно здесь дают! — с ненавистью выкрикнул он в сторону стойки и швырнул вилку в тарелку с такой силой, что разведенный из картофельного порошка «гарнир» полетел во все стороны брызгами, причем немалая часть их досталась многострадальной куртке самого Воронкова.

Он, не отодвигаясь, резко встал, и хилая табуретка отлетела назад, бренча и кувыркаясь. Хотелось еще чего-нибудь крикнуть, а может быть, и пойти на кухню, найти повара, запихать ему в глотку десяток-другой этих шницелей…

— Эт-та верна. А еще, суки, стаканы немытые подсунули, — дружелюбно прокомментировал выступление Воронкова полутрезвый голос из пьющей компании, и Сашка вдруг увидел себя со стороны: рваного, с побитой рожей, устраивающего скандал в грязной забегаловке…

Он повернулся и вышел, не обращая внимания на раздатчицу, начинающую визгливый монолог о том, что «Ах, ты, бомжатина, сейчас тебя милиция…».

Домой, домой!

Хватит!

Там в холодильнике найдется какая-то жратва, а истомившийся Джой будет вилять хвостом и лезть целоваться.

А потом, чтобы забыть всю сегодняшнюю дребедень, можно сесть на телефон и выписать на вечерок Ленку. Или Ирку, она вроде ближе живет, или…

А впрочем, без разницы.

С некоторых пор отношения Сашки с противоположным полом носили характер заведомо простой и взаимоудовлетворительный. Ему за глаза хватило того памятного периода жизни, когда полгода имя Анжела казалось самым прекрасным в мире, а следующие шесть месяцев он сам напрашивался на дальние и нудные заводские командировки, лишь бы поменьше ходить по знакомым улицам. И поменьше вспоминать о периоде счастливого добровольного помешательства, которое закончилось так просто и так паршиво…

Зато теперь — как прививку получил.

И оказалось, что можно жить и получать удовольствие от жизни гораздо проще и дешевле. Сашка вспомнил пару-тройку эпизодов «получения удовольствия от жизни» и первый раз в последние несколько часов улыбнулся.

Была у него одна знакомая «столичная штучка», увлекавшаяся англоязычной поэзией. Романтическая девица с жизненным кредо «жить так, чтобы всем чертям было тошно» и поминутно к месту и не к месту цитировавшая то Элиота, то Эдварда Лира, то Огдена Нэша. Воронков, к поэзии вообще-то равнодушный, считавший сие сочинительство супротив реалистической прозы весьма искусственным способом взаиморасположения слов, со временем пристрастился и даже начал чувствовать некий особый вкус. Главным образом, поддаваясь огневому темпераменту девушки.

И сейчас всплывало в памяти иногда из того, что она часто цитировала:

Жизнь человека — обман и разочарование. Вещи вокруг — подделки…[2]

Не так все и плохо!

Надо только прикупить кое-чего по дороге… На память пришел круглосуточный ларек у остановки рядом с домом. Там как раз подходящий ассортимент — выберем кексик какой-нибудь или рулетик с «пластмассовым» джемом и бутылочку ликера наименее ядовитого цвета. Дрянь, конечно, подделки, химия, ну, а куда деваться? Не те доходы, чтобы носом крутить.

Заманчивые планы вечера настойчиво требовали скорейшей реализации, и Воронков без раздумий свернул в переулок, срезая дорогу.

Темновато, конечно…

Да пошла она на фиг, вся эта бредятина! Не хватало еще начать темноты бояться!!!

Насвистывая про трын-траву и зайцев, он ускорил шаги.

Переулок длинный и кривой.

Вскоре начались разнообразные закутки с закоулками, в которые Сашка никогда не заглядывал, хотя ходил здесь сотни раз.

Вот привычно пахнуло жратвой — сюда выходят задворки ресторанчика, «Апеннины» он называется, что ли?

Заведеньице не из бедных — хоть и задний двор, а вокруг ажурная загородка, гроздья светящихся шаров на столбах. А запах… Китайская лапша так не пахнет!

Сашка сглотнул слюну и заторопился еще больше, оставляя за спиной этот уголок почти европейской культуры.

Благополучную внешность уголка нарушал только бомж, роющийся в аккуратных пластиковых баках. Грязный и какой-то особенно нечесаный, он оторвался от своего занятия и проводил прохожего долгим взглядом. Сашка даже спиной почувствовал этот взгляд, но подавил желание обернуться. Еще привяжется, и опять какая-нибудь пакость начнется.

А так — вот поворот, и ощущение неприятного внимания пропало, словно отрубленное стеной дома.

Теперь переулок петлял между домами, освещенный отблесками света из окон квартир, владельцы которых еще не обзавелись плотными шторами. Таких было немного, а фонари в этих местах повывелись еще два года назад.

Воронков передернул плечами — как бы в лужу не вляпаться! Впрочем, уже не далеко — вон уже показался темный и мрачный параллелепипед поликлиники, за ним будет поворот, еще метров сто по прямой, а там и проспект, от которого до дома рукой подать.

Он снова засвистел и легко перепрыгнул через очередную лужу.

Хорошо хоть дождь прекратился, хотя тучи как висели, так и висят — ни звезд, ни луны не видно.

А хоть бы и висели они в небе, все равно заглянуть в эту узкую кирпично-бетонную расщелину им оказалось бы нелегко. Стена поликлиники отрезала полнеба справа, а два угрюмых дома заслонили собой все с левой стороны.

С трудом разглядев очередное разливанное море глубиной по щиколотку, Сашка нацелился перемахнуть и через него, но тут его словно приморозило к месту, он так и замер с поднятой ногой.

Вокруг возникла и сотрясла мир тягучая дрожь, которую он ощутил всем телом, и почему-то в мозгу возникла аналогия — суслик, на которого упала тень ястреба.

«Пусть боимся мы волка и сову» застряло в горле, перехваченном спазмом страха.

Мелко звякнули окна в окружающих домах, и тут же все заглушил гулкий скрежет, обрушившийся со всех сторон. Захотелось втянуть голову в плечи или забиться в какую-нибудь щель…

«Ну вот, и началось…» — промелькнула у Воронкова мысль.

Он быстро огляделся по сторонам и лишь потом, глянув вниз, понял, что все-таки встал ногой в лужу.

Вокруг было тихо.

«Шалят нервишки-то? — подбодрил здравый смысл. — Ничего удивительного — после такого-то дня. А надо воспринимать все проще: мало ли в городе звуков разных бывает? Вот так, сглотнуть этот противный комок, восстановить дыхание, и марш вперед. Почему стоим? Стыдно, товарищ лейтенант запаса!».

Черта с два стыдно! Страх прочно угнездился где-то в спинном мозге, а тот знал толк в простых инстинктах и в гробу видал все логические построения.

«Сматываемся отсюда», — властно приказал инстинкт, и Сашка с ним спорить не стал.

Сматываться — так сматываться, но только не с глазами по семь копеек и криком «Караул», а спокойно и деловито…

Осторожно ступая, он выбрался из лужи, мягко двинулся вперед, и тут же, вздрогнув, снова замер, заметив краем глаза какое-то движение.

Что-то, что было на миллионы лет старше самого первого человека, заставило его снова застыть и всмотреться в темноту до рези в глазах.

Где-то за первым из двух домов, тех, что слева, горела одинокая лампа. То ли фонарь перед подъездом, то ли еще что-то такое. Его тусклый желтоватый свет выплескивался через проход на улицу, и, косо отрезанный углом дома, он делил маленький кусочек пространства на две части.

Справа лежала освещенная реальность. Материальная и обычная: стена, грязный асфальт, узкая полоска земли, два кустика на ней, и в ветвях одного из них запутался рваный полиэтиленовый пакет.

Слева была тьма.

Чужая и опасная.

И в ней что-то шевелилось.

«Собачка погулять вышла…» — пискнул здравый смысл, и тут же заглох.

Слишком уж глубокой была тень, слишком уж большим было то, что шевелилось там.

Не в силах оторвать взгляда, пойманный в ловушку ощущением кошмарного сна, Воронков смотрел в эту темень и видел, как из бездонной черноты выступает НЕЧТО.

Оно появилось на границе света и тьмы, сгустилось, обрело четкие формы, и, по новой забыв дышать, Сашка не понимал, что он видит.

Здравый смысл заставлял мозг сосредоточиваться на деталях, не желая воспринимать все в целом, но контуры вдруг как-то враз и окончательно слились, не допуская никакого другого толкования.

Более черный, чем тень, что его породила, перед Воронковым высился всадник.

Не просто всадник — излучающий угрозу и зло Черный Рыцарь в диковинных доспехах.

Поняв, что росту в самом всаднике за два с половиной метра и конь тоже соответствующий, если только это конь, Сашка содрогнулся и почувствовал, как коротко стриженные волосы зашевелились на голове.

«Таких всадников не бывает!» — заорал вконец спятивший здравый смысл.

«И доспехов таких не бывает,» — самодовольно добавила эрудиция, обычно помогавшая Воронкову с легкостью отличить готический доспех от максимилиановского, а шлем «салад» от «армэ».

Копье в правой руке рыцаря, только что уходившее вверх, в темноту, начало медленно опускаться.

Оно проткнуло кокон темноты, и его лоснящееся граненое жало мертво заблестело в желтоватом свете.

Отсвет, скользнув по копью до конца, замер холодным алмазным огоньком на острие, и Сашке показалось, что оно нацелено ему прямо в переносицу.

«Не может быть, не может быть, не может быть…» — глухо колотило сердце.

А всадник, кажется, шевельнулся, чуть тронув поводья, и конь, который не был конем, шагнул вперед.

Шагнул вперед, и остался на месте!

Все замерло вокруг, лишь его передние ноги плыли в воздухе, не касаясь земли, — Сашка видел это ясно, до мельчайших подробностей.

Вот они снова мелькнули в грациозном переборе, уже ближе к асфальту, вот еще раз, и…

Первый хлесткий удар разломил тишину.

Всадник двинулся вперед.

Сашку накрыло ужасом, и он вдруг понял, что бежит.

Бежит, едва касаясь ногами земли и боясь оглянуться.

Ничто не жило вокруг.

Мир неожиданно умер, даже тучи над головой остановились, лишь с хрустом били копыта за спиной, все чаще и чаще.

Сердце в груди не билось, а бешено трепыхалось, грозя разорваться вместе с легкими, а тяжелый скок грозно накатывался, приближался, подхлестывал!

Ритм ударов все убыстрялся, и вот он уже слился в глухой, слитный грохот, к которому прибавлялся голодный рев «коня».

Сашка с отчаянием почувствовал, что его настигают, что граненое острие все ближе и вот-вот ударит между лопаток. Вот, вот, сейчас…

Нет!

И вдруг переулок кончился.

Сашка вылетел на свет.

Повинуясь все тем же древним инстинктам, он сразу метнулся в сторону, прижался к стене — и тут же, вырвавшись из переулка, с грохотом и ревом пронесся мимо огромный, облитый черным лаковым сиянием мотоцикл с седоком в коже и глухом шлеме с затемненным стеклом.

С теми самыми грохотом и ревом…

Вместо вони выхлопных газов мотоцикл оставил после себя странное, легкое и даже нежное морозное дуновение, мелькнул непомерно широким задним колесом и исчез в дорожном потоке.

Наваждение схлынуло.

Однако Воронков еще долго бы стоял так, не в силах двинуться с места, если б его не ткнули плечом.

Прохожий нетвердо поплелся дальше, унося с собою мутный аромат перегара и бормотание по поводу «баранов», которые «стоят на проходе, как козлы, людям прохода нет…», а Сашка почти так же нетвердо побрел домой и более-менее пришел в себя только в подъезде.

Само собой, что ликер он покупать не стал, да и вообще напрочь забыл о своих планах «психологической разгрузки».

На этот раз кнопка горела красным. Сашка не стал ждать, пока огонек погаснет — что-то ему подсказывало, что для него — и именно для него, а не для кого-то другого — лифт простоит занятым хоть до завтрашнего утра. Даже не пытаясь выяснять, кто и на каком этаже забыл захлопнуть дверь, Сашка протопал по лестнице наверх и полез за ключами, не думая ни о чем, кроме того, что сейчас можно будет завалиться спать, а завтра будет завтра.

Может быть, завтра кто-то другой будет постоянно попадать в неприятности, созерцать белых дам и бегать от черных рыцарей. И пусть этот кто-то другой и выпутывается, а он, Воронков, свою вахту по привлечению всяческих бед на себя отстоял.

За дверью радостно залаял Джой, и не успел Сашка войти, как пес уже оказался на лестнице, всем своим видом демонстрируя готовность идти хоть на край света. То есть на край света, конечно, если желание хозяина будет, но вот на «бульвар» — это вынь да выдай!

Хлопнув в сердцах дверью так, что с косяка посыпалась пыль, Воронков нехотя пошел опять вниз, проклиная все на свете, с отвращением чувствуя, как в душе шевелится позорный страх перед улицей, накопившийся за день и вечер.

Но привычный маршрут до места выгула, знакомые собаки, носящиеся между деревьев-прутиков, не преподнесли никаких сюрпризов. Более того, эта вечерняя прогулка немного успокоила Сашку, да и Джой, почуяв, что с хозяином творится что-то не то, изредка подбегал к нему, заглядывал в глаза и ободряюще полубурчал, полугавкал, а потом снова принимался гоняться за спаниелькой из соседнего дома.

Ничего не случилось и на обратном пути, а на лифт Сашка уже и внимание перестал обращать.

«И вообще, — успокаивал он себя, вновь возясь с заедающим замком и сдерживаясь, чтобы не броситься вышибать дверь, — это у нас его построили неизвестно с какой радости, а сколько стоит обычных пятиэтажек?! И ничего, живут же люди без лифта».

Он вошел в квартиру, глянул на кухню и добавил вслух:

— И без кукол заварочных тоже живут! Джой, твоя ведь работа, а?

Пес процокал когтями по паркету, понюхал разбросанные по всей кухне и коридорчику разодранные тряпки и презрительно фыркнул. Наверное, это надо было перевести как: «А то чья же?».

— Ну и ладно. Все равно она была некрасивая. — Сашка мрачно глянул на останки и пошел за веником. Несмотря на то что у него с утра мелькала мысль устроить с этой глядящей куклой нечто подобное, поступок Джоя его не так уж и обрадовал. Мало ли — вдруг в следующий раз пес решит сотворить то же самое с его единственным костюмом?

Чтобы тот не подумал, что его поощряют, Воронков выждал полчаса, прежде чем залезть в холодильник и выдать псу вечерний паек. За это время себе он поджарил пару кусков злополучной щуки.

Расправившись с ней, пошел в комнату, к телевизору. Несмотря на то что вечерняя прогулка обошлась без приключений, Сашка продолжал чувствовать себя усталым и в то же время взвинченным — когда у соседей на площадке хлопнула дверь, он, сам не ожидая от себя такой прыти, отскочил к стене и прижался к ней, словно ожидая выстрелов.

Джой, почувствовав страх хозяина, вскочил на ноги с подстилки и оскалил зубы в сторону той же двери.

— Нет, нет, не надо… — успокоил его Сашка, но сам спокойней не стал.

Хрен с ними, с фантастическими гипотезами, но задавить сегодня его пытались на самом деле! И рокер этот, козел на черном скакуне, блин, тоже гнался именно за ним!

«Что от меня надо? Кому? — вопрошал он. — Долгов за мной не висит, за того „мерина“ я рассчитался полностью. Гопота в глухом дворе, скорее всего, ловила абы какого лоха, а я случайно попался. Все хорошо, все спокойно…».

На чердаке взвыл мотор лифта, медленно и деловито наматывая трос, и с каждым оборотом Сашке становилось все больше и больше нехорошо и неспокойно.

И он не выдержал — присел на корточки, сунул руку под диван и, медленно проведя ею по изнанке пружинной подушки, нащупал подвешенный на резиночках новый пистолет, а потом, чуть дальше и один магазин для него — одиннадцать патронов, снаряженных упрощенными, без всяких наворотов и затей, целиком выточенными из латуни подкалиберными пулями с пластиковыми хвостовичками, заготовленными для предварительной пристрелки.

Как и вчера, ощущение уверенной силы заряженного оружия в руках привело чувства Воронкова в относительный порядок. Немного расслабившись, он осторожно присел на диван и заставил себя уставиться на экран.

Шло какое-то ток-шоу: ведущий задавал гостю идиотские вопросы, со счастливой улыбкой выслушивал не менее идиотские ответы, а зрители, видимо, взятые напрокат из сумасшедшего дома, восторженно орали и аплодировали безо всякой связи с происходящим.

Сашке не было никакого дела до этого шоу, но он честно сидел и смотрел, пытаясь понять смысл передачи. Однако он оказался либо слишком тонок и пониманию средних умов не доступен, либо этого смысла вовсе не было, и Воронков, уставший от бесплодных попыток догадаться, в чем там дело, даже обрадовался, когда на экране появилась заставка рекламного блока.

Блендамет, от которого яйца крепче, милки-вей, который всегда поверху плавает, пиво с характером…

А вот ролика с таким началом Сашка еще ни разу не видел! Экран потемнел, и из черной глубины навстречу зрителю неторопливо всплывал глаз.

Просто большой глаз, очень похожий на человеческий, но в то же время явно чужой… Вот он занял весь экран, и теперь, наверное, бодрый голос объявит о каких-нибудь каплях?

Но никаких звуков из динамиков телевизора не раздалось. Шар глаза чуть-чуть покачивался на экране вправо-влево, и Воронков поймал себя на том, что сам начинает покачиваться в том же ритме.

Ну, это уже слишком! Он попытался вскочить, но ноги словно превратились в безвольные протезы. Не понимая, что происходит, Сашка попробовал двинуть рукой — точно такое же ощущение. Словно нервные импульсы от мозга к телу терялись где-то по дороге, да и сам мозг тоже…

Вместо злости или хотя бы испуга Воронковым все сильнее и сильнее овладевали сонливость и апатия, причем было это вовсе не страшно, а даже приятно. Покойно и хорошо было смотреть на этот глаз и покачиваться вместе с ним, вправо-влево, вправо-влево, все замечательно, все прекрасно…

Трескучий звук удара распахнувшейся под порывом ветра форточки и звон посыпавшегося стекла вывели Сашку из транса. Вместе с ветром в комнату ворвался резкий, острый очень свежий запах, который не хуже нашатыря довершил дело — к мыслям вернулась прежняя ясность.

Глаз на экране остановил свои движения и недобро прищурился, так что Воронков сразу же вспомнил: точно такое же выражение было у тряпичной куклы, когда та в первый раз посмотрела на него с чайника.

Не думая, что он делает и что за этим последует, Сашка через силу поднял оружие и нажал на спуск.

Руку с пистолетом подбросило чуть ли не выше головы — расслабленные мышцы не сумели сдержать силу отдачи.

Но свое дело выстрел сделал: сквозь звон в ушах Сашка расслышал новый звон осыпающегося стекла, теперь уже из разбитого кинескопа, а еще от изуродованного телевизора до него донесся звук, напоминающий короткий, утробный и глухой стон.

Воронков еще раз попытался подняться на ноги, и теперь ему это сделать удалось, правда, со второй попытки.

Из разбитого телевизора, оттуда, где был экран, На лакированную поверхность тумбочки стекала тягучая жидкость, которая могла бы сойти за мед, если бы мед мог быть пронизан тонкими струйками фиолетового и ярко-зеленого цвета.

«Гадость… — Сашку передернуло, и он брезгливо отошел назад, добавив с кривой улыбкой. — По крайней мере, видно, что я с ума не сошел… А то сидел бы и гадал — что ж такое приснилось, что в ящик палить начал?».

Доказательство нормальности Воронкова продолжало медленно собираться лужей на полу, аккурат рядом с пятном, оставленным протечкой.

«Как бы Джой не вляпался…» — обеспокоился он и обернулся к подстилке.

Джой лежал с открытыми глазами, ничего не видя и ничего не слыша, покачивая головой в знакомом ритме. Сашка охнул, кинулся к собаке и принялся тормошить ее, дергать за уши, но пес оставался словно под действием наркотика. Тогда он в панике схватил Джоя за роскошную гриву на шее, волоком перетащил в ванную и, перевалив собаку через край прямо на замоченные с утра джинсы, включил холодную воду.

Первые несколько секунд колли не реагировал, но потом завизжал так, словно из него живьем делали шапку, и рванулся прочь.

Сашка не стал его удерживать под краном, но и из ванной выпускать не стал.

— Сидеть, дурень! А ну кому сказал! — строго прикрикнул он, и Джой, обиженно поскуливая, послушно уселся на ванный коврик, а Воронков отправился наводить порядок.

За это короткое время запах пороха в комнате уже почти рассеялся, да и тот, другой, резкий, но приятный, почти перестал ощущаться. Жижа — останки глаза (?) — собралась на полу аккуратным овалом, а на пластмассе продырявленного телевизора и на полировке тумбочки от нее остались матовые следы, словно по ним провели мелкой шкуркой.

«Вот ведь дрянь, — подумал Воронков, — так ведь может и пол разъесть…» — Почему-то опасения за сохранность паркета оказались для него сейчас на первом плане, а мысли о том, чем было все происшедшее и почему оно было именно здесь, как-то не особенно и волновали. То есть волновали, конечно, но в мозгу как будто сработал предохранитель, защищающий его от окончательного срыва и перенаправляющий внимание на что-либо привычное и объяснимое. Собирая жижу тряпкой на швабре — руками дотрагиваться не хотелось, — Сашка не столько поражался ее невероятному происхождению, сколько раздумывал над тем, цел ли пол и можно ли будет потом ведро использовать, а вдруг ведь и его проест. Кислота там, наверное, какая-то, химия…

«И кстати, о химии, — продолжал думать Воронков. — Раз уж мой бред оставил за собой вещественное доказательство, можно устроить расследование по всем правилам. Вдруг хоть что-то прояснится…».

Он не очень-то представлял себе, чем может помочь химический анализ жижи и что он будет делать с его результатами, но тем не менее бросил уборку и принялся звонить Козе.

Тот поднял трубку после доброго десятка гудков и, услышав «Привет, Серега, это Вороненок…», сонно ответил:

— Ты что, нарочно полуночи ждал? Раньше никак позвонить не мог?

— Да, не мог. Козя, ты извини, но тут такое дело… — Воронков запнулся, представив себе, как он будет сейчас рассказывать непроснувшемуся человеку про глаз в телевизоре и рыцаря на мотоцикле, и сказал просто:

— Мне с тобой завтра встретиться нужно. Потом все объясню, но действительно нужно…

— Ну вот завтра и звони в отдел… Весь день там буду. Все, нет? — И, не дожидаясь ответа, Козя бросил трубку.

Джой в ванной весь извелся, но выпущен был, только когда Воронков окончательно стер с пола жижу и аккуратно смел все осколки стекла.

На паркете после лужи осталось заметное темное пятно, и Сашка, решив, что береженого бог бережет, швырнул в ведро заодно и тряпку, которой вытирал пол.

Немного поколебавшись, он надел самодельную портупею, пристроил под плечо пистолет и лишь потом накинул куртку — свою вторую и предпоследнюю из имеющихся в гардеробе. Конечно, если в таком виде прихватит припозднившийся патруль, то оправдаться — дескать «нашел, несу сдавать» — уж точно не получится, но после всех событий дня и вечера вылезать на улицу безоружным не хотелось.

Да и вообще выходить, наверное, не стоило, но идея оставить тягучую гадость дома до утра показалось Сашке еще менее привлекательной.

Он без приключений добрался до мусорного контейнера и швырнул в него ведро вместе с содержимым, не переворачивая.

«Вот подарок кому-то… — думал Воронков, возвращаясь. — На полигоне твердых бытовых отходов, а попросту на свалке, тоже ведь свои смотрители есть!».

Возвращаться с улицы домой оказалось не менее неприятно, чем выходить.

Остановившись на секунду перед дверью, Сашка понял, что боится входить: а вдруг там окажется еще какой-нибудь…

Наблюдатель.

И заставить себя повернуть ключ в по-прежнему упирающемся замке оказалось непросто. В какую-то секунду Воронков уже был готов повернуться к двери спиной и сбежать, но в квартире радостно залаял все еще запертый в ванной Джой, и Сашка понял, что нет там сейчас никого, кроме четвероногого узника совмещенного санузла.

Вихрем вырвавшись из ванной, Джой прежде всего кинулся в комнату и обнюхал пятно на паркете, а затем осмотрел телевизор с продырявленным кинескопом.

Запахи псу не понравились — но и только. Ни рычать, ни лаять он не стал, и Сашка уверился в том, что опасность, какой бы она ни была, миновала. По крайней мере на ближайшее время.

— Ну и славненько… — пробормотал он и отправился к холодильнику.

Маленькая стеклянная баночка с пробой жижи стояла в морозилке, завернутая в три слоя парникового полиэтилена, но сейчас Сашку интересовала не она.

Достав с нижней полки початую бутылку «Столичной», Воронков на глазок отмерил в граненый стакан сто граммов, потом подумал и добавил еще почти столько же.

Поставленный для страховки на девять утра будильник зазвонил на пять минут раньше, но Сашке от этого ни лучше, ни хуже не стало: он давно уже встал. Несмотря на профилактические меры, его опять всю ночь мучили кошмары, и, в конце концов, так и не выспавшись как следует, он полез сначала в душ, а потом взялся за стирку.

Сразу после будильника раздался еще один звонок — Козя сообщил, что он уже на работе и что если Вороненку настолько приспичило, что он ночью людей будит, так пусть теперь мухой летит и выкладывает свои беды. Сашка обещал подойти через часок и, положив трубку, пошел на кухню.

Дверцу морозилки он открывал, готовый увидеть все что угодно — начиная от бесследного исчезновения «баночки с анализом» и до большой и красивой дырки, проеденной шипящей и пенящейся гадостью в поддоне. Но все оказалось на удивление нормально — ком полиэтилена, скрывавший в себе стекляшку с пробой жижи, целый и невредимый лежал себе в уголке. А когда они с Джоем вышли на лестничную площадку и увидели услужливо стоящий на этом же этаже лифт, настроение Воронкова окончательно поднялось.

— Может, действительно у меня вчера личная пятница тринадцатое было, а? Мало ли что по календарю вторник! — сообщил он Джою. Пес не ответил, а побежал вниз по лестнице.

«Во дурень-то!» — усмехнулся про себя Сашка и, зайдя в лифт, нажал на кнопку первого этажа. Над головой гулко щелкнуло реле, кабина дернулась — и только.

— Та-а-ак… Суббота четырнадцатое, значит, да? — протянул Воронков, стараясь держать себя в руках. От веселости не осталось и следа. Осторожно, стараясь не делать лишних движений, он распахнул створки кабины и попробовал открыть внешнюю дверь. Само собой, без толку — лифт все же успел сдвинуться на несколько сантиметров.

— Сука! — прошипел Сашка и, не сдержавшись, врезал кулаком в стенку, коротко, но сильно — так, как он бил бы живого врага. Хилая фанерка проломилась, и рука по локоть ушла в пустоту. Боль в костяшках пальцев и вид раздолбанной стенки несколько отрезвили Воронкова, и он, несколько раз глубоко вздохнув для спокойствия, принялся жать кнопку «вызов».

Как ни странно, диспетчер откликнулся и пообещал прислать ремонтников в течение часа, но дожидаться их Сашке не пришлось. Джой, вернувшийся на пятый этаж, поднял такой лай и скулеж, что к лифту вылезла бабка-соседка, и по ее инструкциям Сашка куда-то просунул руку, что-то где-то оттянул, чем-то что-то зацепил, и дверь распахнулась.

— Я в этом лифте сто раз застревала, уж приспособилась… — пояснила свои знания бабуся и, не слушая благодарностей, ушла к себе, а Воронков направился вниз.

До Козиного НИИ, как и до бывшего Сашкиного завода, можно было добраться либо за полчаса троллейбусом, либо за сорок минут пешком — если знать, как пройти через территорию теплоцентрали, вокруг которой троллейбусная линия делала порядочный крюк. Правда, с нынешними интервалами движения транспорта разница во времени практически съедалась временем ожидания. Еще можно было бы нацепить роликовые коньки и изобразить богатенького тинейджера, но освоенные еще в институтские годы ролики Сашка давно отнес на «Южную», чтобы на обходах экономить время для работы в мастерской.

Поначалу фигура, весело катящаяся по бетонным дорожкам вдоль отстойников, вызывала насмешки среди остального немногочисленного персонала, но Воронков в ус не дул, и к этому привыкли. А после очередного сокращения и насмехаться-то стало почти некому: то и дело получалось так, что Сашка дежурил вообще один на всю станцию.

Словом, ждать троллейбуса Воронков не стал: пустая остановка свидетельствовала, что «рогатый» только что ушел и новая машина появится не скоро. Дорога была знакомой, и даже, повинуясь вдруг вспомнившейся привычке, он на минутку задержался и купил в ларьке газету, так же, как делал это в старые времена.

«Вот интересно, — думал он, пригибаясь и протискиваясь в знакомую дыру в заборе, за которым маячили силуэты угольных гор. — По идее я сейчас должен шарахаться от каждого куста и уж тем более избегать всяческих стремных мест типа этой натоптанной тропинки вдоль турбинного зала ТЭЦ».

Плюющиеся паром трубопроводы, груды ржавой арматуры — как декорации для фильма ужасов или дешевого боевика в стиле вчерашнего «Нападения».

«А мне почему-то не страшно, — решил подбодрить себя Воронков. — По крайней мере, уже не страшнее, чем было вчера на людной улице. И правильно: дорожка-то знакомая, а морок на двух колесах сюда если и попробует забраться, так сначала десять шин пропорет, а потом в грязи завязнет».

Позвонив в лабораторию из проходной, Сашка выбрал в скверике напротив лавочку поцелее и по-студенчески уселся на спинку, поставив ноги на сиденье — лавка от этого все равно грязнее не станет, а брюки надо бы и поберечь.

Небо продолжало хмуриться, но дождя с утра не было, так что лавка оставалась сухой.

Джой принялся деятельно обнюхивать деревья.

Воронков развернул газету и принялся читать все подряд. Вскоре на соседней лавочке обосновался седой пенсионер с радиоприемником, который бубнил не переставая. Шел получасовой выпуск городских известий.

Невнятное бормотание не то что бы мешало, но раздражало здорово.

«Может, попросить деда звук прибрать?» — Сашка прислушался и вдруг уловил знакомое название. Как бы уловив интерес соседа, пенсионер сделал погромче, и по скверику разнеслась профессиональная скороговорка ведущего:

— …К сегодняшнему утру количество обратившихся за помощью достигло сорока восьми человек, из которых тридцать два госпитализированы с наиболее тяжелыми отравлениями. Это не первый случай в нашем городе, когда недоброкачественная работа предприятий общественного питания становится причиной массовых отравлений. В кафе «Ромашка» сейчас работает комиссия санэпиднадзора, и, скорее всего, будет возбуждено уголовное дело. Продолжаем наш выпуск. Концерты группы «На-на», анонсированные на следующую пятницу…

Воронков ошарашено опустил газету.

«Значит, кафе „Ромашка“? Хорошенький ужин мог бы получиться! Оказывается, вчерашний день не был таким уж и неудачным — по крайней мере „Скорую помощь“ не пришлось вызывать… Хотя вон Козя топает. Сейчас я ему про свои приключения расскажу, и вполне возможно, что он ко мне все-таки закажет санитаров».

Сашка слез со скамейки и пошел навстречу другу.

— Знаешь, птица-Вороненок, на что твой рассказ похож? — поинтересовался Козя, выслушав историю с черным рыцарем и глазом в телевизоре, — только не обижайся, ладно? Все это здорово похоже на то, как я на третьем курсе первый и последний раз в жизни косяк забить попробовал. Мне потом ребята объясняли, что травка некачественная попалась и вместо кайфа чернуха пошла, еще попробовать предлагали. Только я потом даже просто курить не мог — помнишь, я резко так бросил?

— А то я сам не понимаю, что звучит как полный бред! — Воронков все же слегка обиделся, хотя и ожидал что-то подобное услышать. — Но раз так, откуда я вот эту дрянь взял? — Он потряс в воздухе баночкой с пробой. — Не из прудов же своих ботинком начерпал?

— Ладно, ладно, не кипятись. Посмотрим, что там у тебя. Извини, мне бежать надо, а ты пока что… Ну, поосторожней надо быть, что ли!

Быстро хлопнув Сашку по руке, Козя к проходной действительно побежал легкой трусцой, а Джой сделал вид, что хочет его догнать и поймать.

— Спасибо за совет, — сказал Воронков хлопнувшей двери со стандартным трафаретом «НИИ требуются…», который по нынешним временам выглядел как нетактичная насмешка.

«Надо быть поосторожней… Ясен пень, что надо! Только толку… Вчера — тоже ведь зеленого света ждал, и что вышло? Вот, например, сейчас: поеду обратно на троллейбусе — а в него КАМАЗ впечатается. Пойду снова через ТЭЦ, а там тоже что-нибудь такое, например засада партизанская. Улицами побреду — сосулька с карниза упадет. А коли на сосульки не сезон, значит, сам карниз свалится.

Здесь сидеть останусь — так у них в НИИ бак с каким-нибудь ипритом-люизитом лопнет… М-да, мысль интересная. Как там у Высоцкого на эту тему?».

И Сашка спел про себя, беззвучно шевеля губами в такт строчкам:

«Но не лист перо стальное — грудь пронзило как стилет. Мой диагноз — паранойя, это значит — пара лет!»

Джой с интересом заглянул ему в лицо, видимо, пытаясь разобрать, что бормочет хозяин. Воронков скомандовал «Рядом!» и направился домой, решив пойти той же дорогой через дырки в заборе: один раз прошло гладко, пройдет и второй.

Какими на самом деле должны быть симптомы мании преследования, Сашка, конечно же, не знал, но очень надеялся, что его поведение сейчас не похоже на поведение психически больного. Хотя полностью нормальный человек так себя вести точно не стал бы: время от времени Воронков оглядывался назад, проверяя, не следуют ли по пятам новые «кредиторы», на перекрестках, как дурак, дожидался зеленого света независимо от наличия транспорта, а потом бежал, словно пересекая какой-нибудь Бродвей в час пик. Дойдя же до ТЭЦ, он не стал лезть в заборную дыру сам, пока первым сиганувший в пролом Джой не вернулся целым и невредимым.

Тропинка обогнула угол турбинного зала, нырнула под толстую плеть трубопровода и повела Воронкова вдоль свалки металлолома.

Мания или не мания, но если кому-то он нужен, то этот кто-то может вполне засесть хотя бы вон за той порыжелой цистерной на коротких ножках. А кроме как мимо нее, тут не пройти…

«Эх, висел бы под плечом „Мангуст“, может, и не мучили бы дурацкие мысли!» — досадливо воскликнул про себя Сашка, и в ту же секунду трусивший впереди Джой остановился и тихонько зарычал.

В щели между землей и брюхом цистерны угадалось какое-то движение.

Воронков быстро оглянулся, приметив подходящую железяку, поднял ее и пару раз кинул из руки в руку. Да, не томагавк Оцеолы, но сойдет.

— Ну? — негромко спросил он. Тот, кто прятался за цистерной, передвинулся к ее краю, потоптался на месте, а потом вышел на тропинку.

«Вот так засада!» — Воронков чуть было не рассмеялся в голос.

Дорогу ему загораживал помятый мужичонка, с редкой седой щетиной на лице. Замасленный ватник, шапчонка а-ля почтальон Печкин, солдатские галифе с кирзачами — то ли бомж, то ли местный слесарь в рабочей одежде.

Но при всей привычности образа что-то в мужичонке было не то, только вот что? Сашка с деланной беспечностью покачал у бедра железяку, шагнул было вперед и вдруг вновь остановился, поняв, что в облике «слесаря» было непривычным.

Глаза.

Глаза этого человека были словно нарисованы на круглых эмалированных кусочках жести и уже потом вставлены в глазницы.

Смотрели эти ненастоящие глаза недобро, и теперь Воронков этот взгляд узнал.

«Так… Значит, ребята куколками баловаться перестали и взялись за дело серьезно!» — подумал он, и тут же сообразил, что так ему следовало подумать еще вчера, разглядев пустые зрачки «жениха» с экзотическим пером.

Кого конкретно надо подразумевать под «ребятами», Сашка сейчас не задумывался — не до того.

С этим бы разобраться.

Он на секунду скосил глаза: рыжая грива Джоя была встопорщена, клыки обнажены — пес тоже ничего не забыл.

— Ну? — повторил Воронков уже громче, ощущая, как в его душе страх превращается в злость.

«Слесаря» словно скрутило. Он бухнулся на колени и резво пополз к Воронкову, вытянув руки и истерически выкрикивая, а вернее сказать, «вывизгивая» бессвязные слова:

— Отдай! Продай! Что хочешь проси! Все будет! Денег миллион! Миллиард! Не губи! Спаси! Продай! Иди сюда!

Сашка отшатнулся — он ожидал чего угодно, но только не этого. Джой тоже явно был озадачен, хотя и продолжал стоять в угрожающей позе.

А «слесарь», не доползши до Воронкова метров двух, бухнулся ничком и продолжал кричать примерно то же самое куда-то под себя и вниз, словно желая доораться до шахтеров. В такт крикам его тело содрогалось, как в припадке.

— Мужик, ты чего… — нерешительно произнес Сашка и чуть было не двинулся его поднимать, но «слесарь» на секунду поднял голову, и снова по нервам, как ножом, полоснуло знакомым омерзительным ощущением. Словно внутри извивающегося на тропинке человека сидел кто-то и с холодным змеиным интересом смотрел на мир через его глаза.

Воронков шагнул в сторону, вляпавшись при этом в покрытую радужной масляной пленкой грязь, и обошел продолжающего бесноваться человека стороной.

Тот попытался подняться, но вдруг замолк и, словно выключенный, повалился обратно наземь. Сашка попятился, но тело человека, или кем там «он» или «оно» было, продолжало оставаться неподвижным.

До дома Воронков добрался практически на автопилоте, совершенно не воспринимая окружающее. Ощущение опасности сделало его чувства настолько обостренными, что сознание отказалось обрабатывать весь объем поступающей в мозг информации и предоставило заниматься этим подсознанию. Поэтому, когда гулко хлопнула дверь квартиры и напряжение отпустило, Сашка словно вынырнул из тумана.

— Как же я домой-то шел, а? — он помотал головой, пытаясь вспомнить.

Из всей обратной дороги память сохранила только один эпизод: тетка на лавочке, пустая коляска и беспечно разгуливающий вокруг нее ребенок. Сашка проходил мимо, и в этот момент лицо ребеночка стало серьезным, бровки нахмурились, и, указав пальчиком прямо на него, младенец громко и отчетливо сообщил:

— Гага!

Мало того что Воронков вздрогнул, так ведь еще и тетка наклонилась к своему подопечному и взволнованно, даже с испугом переспросила:

— Гага?

И у Сашки создалось полное впечатление, что ребенок и впрямь сумел-таки разглядеть крадущуюся следом за ним непонятную и неприятную «гагу».

А остальное… Вроде были какие-то улицы, встречались какие-то прохожие, кто-то время спросил — но что и как происходило, более-менее точно рассказать не получилось бы и под дулом пистолета. Даже такого, как «Мангуст».

Сашка поколебался и вынул из тайника оружие. Как и в предыдущие разы, тяжесть грозного и в то же время изящного пистолета в руке здорово успокоила его.

«А то… — хмыкнул он. — Не будь пушки, еще неизвестно, чем бы для меня окончился ночной телесеанс! Да и сейчас, на свалке, будь она со мною, может, и не перетрухал бы так? Эк я — словно наркоман, право слово… Без „Мангуста“ в руках раскисаю сразу, зато с ним — ух! Орел комнатный…».

Воронков присел на диван и попытался рассуждать спокойно. Само собой, что пушка придает человеку некую уверенность в себе. Хотя предыдущие изделия настолько сильных чувств, как сейчас «Мангуст», и не вызывали, но тогда и не происходило ничего похожего на нынешние события. Нынешние и дальнейшие — в том, что эти «дальнейшие» неизбежно будут, сомнений почти не было.

Так что выбор прост: идти навстречу судьбе с голыми руками, в лучшем случае с приблудной железякой наперевес, или же с хорошо и любовно сделанным оружием.

«Черт побери, в конце концов я „Мангуста“ делал не на стенку вешать! И если мое творение прямо-таки напрашивается защитить своего создателя, то какого я должен делать вид, что мне этого не нужно?!».

Сашка решительно залез в шкаф, извлек оттуда портупею, швырнул ее на диван, а затем вышел на балкон, под начинающий накрапывать дождь. На расстоянии вытянутой руки в щели между панелями стены, там, где должен был быть проложен утеплитель, находился еще один тайник, в котором лежал узкий пакет с последней партией новых патронов — зажигательно-разрывных. По задумке пара таких пулек была способна при удачном попадании разворотить движок легковой машины, хотя проверить это возможности пока что не предоставлялось.

Одевшись, Воронков покрутился перед зеркалом, энергично подвигал руками — вроде нигде и ничего не выпирало. Даже если в транспортной давке его зажмут с боков, все равно наличие пистолета ощутит только он сам, а соседям будет невдомек.

— Ну что, Джой, как я тебе? — поинтересовался Сашка у пса. Тот наклонил голову, оценил вид хозяина и одобрительно гавкнул.

— Мне и самому нравится, — согласился с ним Воронков, — Теперь надо для эксперимента на улицу выйти. Так сказать, проверим наши ощущения!

Слово «улица» Джой узнал и обрадовался, но его ждало разочарование: Сашка решил по-быстрому сбегать до булочной и брать с собой собаку не стал.

Мерзкая, мелкая морось, похожая на вчерашнюю, только раза в два сильнее, уже сеялась вовсю, когда Воронков вышел из подъезда. До хлебного магазина было совсем недалеко, но за это время Сашкины волосы успели намокнуть.

Входя в булочную, он провел по ним рукой — и согнал капельки воды прямо себе на глаза. На пару секунд мир вокруг подернулся мутноватой пленкой, предметы и люди потеряли четкие контуры, превратившись в неясные силуэты. И один из этих силуэтов показался ему знакомым: словно глядя через запотевшие очки, Воронков разглядел хрупкий силуэт блондинки-альбиноски!

Он пару раз моргнул, торопливо протер глаза и быстро огляделся… Немногочисленная публика самого привычного вида тыкала вилками в батоны, все было вполне обыденно, но сзади громко хлопнула дверь, отскочила, спружинив, и снова хлопнула.

Сашка обернулся — никого. Рванулся назад, выскочил под дождь, и ему показалось, что он успел увидеть скрывающуюся за углом альбиноску. Первым позывом было броситься вдогонку, но холодная вода с неба остудила эмоции.

«Ну, побежал бы, ну догнал… — думал Воронков, возвращаясь в булочную и вновь пристраиваясь к коротенькой очереди, — а дальше что? Девушка, извините, это не вы вчера мне жизнь спасли?».

Представив ситуацию, он попытался весело улыбнуться.

Кассирша, выбивая чек, глянула Сашке в лицо и добавила к сумме два лишних нуля — из этого он заключил, что веселой улыбки не получилось.

Топать наверх пешком не хотелось, но застревать в лифте по-новой не хотелось еще сильнее, несмотря на утреннюю практику. Поэтому Сашка убедил себя, что физические упражнения полезны даже потенциальным душевнобольным, героически преодолел все пять этажей пружинистым полубегом и успел к своей двери, как раз чтобы услышать, как в пустой квартире звонит телефон.

Для разнообразия замок открылся без сопротивления, и Воронков как был, прямо в мокрых кроссовках, подскочил к аппарату и схватил трубку.

— Алло? Алло! — чтобы перекрыть шум в трубке, ему пришлось кричать.

В ответ кто-то что-то заговорил, но треск, жужжание и загадочное бульканье каких-то помех напрочь лишали возможности разобрать слова.

— Чего? Громче говорите! — потребовал Воронков.

Звонящий кто-то собрался с силами и заорал так, что в дополнение к шумам и помехам добавилось дребезжание перегруженной мембраны.

Сашка затаил дыхание и разобрал что-то похожее на: «…Если можете… Уезжайте… Опасно!».

— Громче!!! — заорал выведенный из себя Сашка. — Не слышу ничего!!!

В ответ раздались короткие гудки. Воронков подержал трубку в руке, а затем аккуратно положил рядом с аппаратом. Определитель номеров он себе так и не купил — ну что ж, придется действовать по старинке.

Бабуля-спасительница из соседней квартиры с энтузиазмом приняла участие в поимке мифических телефонных хулиганов: она сама дозвонилась до станции и так внушительно потребовала немедленно установить номер звонивших, что телефонисты даже заикнуться не посмели о том, что с нового года эта услуга считается платной.

Однако результата это не принесло — значительно больше, чем через обещанные пять минут прозвонился механик и сказал, что у них, оказывается, сгорела какая-то стойка, замкнуло какие-то шлейфы и ничего узнать не удастся. Бабуся пригрозила префектурой, мэром и райкомом Трудовой России, бросила трубку и выдала слабо сопротивляющемуся Сашке свой аппарат — с АОНом и автоответчиком.

— Бери, бери. Я все одно не пользуюсь. Это мне сын покупает, хочет, чтоб я современная была. А мне она и не нужна…

Сашка кивнул, хотя краем глаза заметил на полке внушительную стопку кассет с индийскими фильмами — видимо, не так уж и без пользы была бабусе современная техника, — но телефон взял.

Сообразить, как устанавливать и как пользоваться автоответчиком, оказалось делом несложным. Покончив с этим, Воронков глянул на часы и прикинул — до пяти, когда надо будет отправляться на смену, осталось как минимум два часа.

Все время до ухода Сашка промаялся, не зная, за что схватиться и чем отвлечь себя. Взявшись за книгу, он вскоре понял, что не запоминает абсолютно ничего из прочитанного, более того, каждая новая строчка кажется ничем не привязанной к предыдущей. Мелькнувшая по привычке мысль посмотреть, что идет по телевизору, сразу же вызвала в памяти ночной морок и все, что произошло следом. Нет, даже если бы ящик не зиял серо-черной дырой вместо экрана, его Воронков включать бы не стал.

Поесть, что ли? Странно, но он не только голода не чувствовал, — наоборот, мысль о еде вызвала у Сашки активную неприязнь.

Время тянулось медленно и бесцельно — так же медленно и бесцельно, как шлепались в тазик капли, одна за другой собирающиеся на потолке. Неравномерное бульканье в тазу, молчащий телефон, разбитый телевизор, пятно из-под жидкой гадости…

«Ничего себе „мой дом — моя крепость“! В такой крепости можно до ручки дойти!» — злился Воронков.

В конце концов он не выдержал, и засобирался на работу чуть ли не за час до обычного времени, оправдываясь перед собой, что, мол, транспорт в последнее время ходит плохо, да и Олег-сменщик будет рад домой свалить пораньше.

Джой пару раз махнул хвостом, увидев одевающегося хозяина, но следом за портупеей Сашка вытащил из шкафа намордник, и радость пса несколько увяла.

— Нечего, нечего… — сказал он недовольной собаке, вновь пристраивая «Мангуста» под мышкой. — У тебя сбруя и у меня сбруя. Тебя без намордника в троллейбус не пустят. Да и с ним тоже через раз ругань, но это пережить можно. А вот меня без пушки и вовсе чикнут где-нибудь в подворотне, благо чем чикнуть найдется…

Он тряхнул головой, прогоняя видение узкого кинжала со злобным зверем на рукоятке, и направился к двери.

Часть лишнего времени они с Джоем потратили, дойдя до следующей остановки, где к троллейбусу, идущему в сторону «Южной», добавлялся еще и автобус.

Большого удовольствия прогулка не доставила. Казалось, сам воздух в городе окончательно отсырел и водяная пыль не падает сверху, а сама по себе возникает из ничего.

Времени впереди еще много, но, издалека увидев выруливающий из переулка «Икарус» с яркой надписью «Пиво „Волжанин“ — для вас, горожане!», Воронков по привычке перешел на бег. Сначала ленивой трусцой, а потом, сообразив, что так он успеет аккурат к прощальному клубу копоти, рванул всерьез.

«Успеваю вроде бы… Черт!» — что-то мокрое и большое с размаху ударило Сашку по лицу, закрыв глаза.

Он с разгону мотнулся телом вбок, уходя от возможного удара, и в то же время гася набранную в беге скорость. Новый наклон, теперь уже в другую сторону, одну руку выставить вперед, прикрываясь, другой быстро провести по лицу…

Почему Джой молчит?!

Через секунду Воронков обрел возможность видеть, сначала одним глазом, потом вторым.

Никто за это время не нанес ему удара, никто не подставил ногу, и вообще, активных действий враги не предприняли. Сашка отвел руку от лица, посмотрел на нее, посмотрел по сторонам…

«Фу, позорище! Хорошо, что народу мало на улице! Блин, хоть хватило еще ума пушку не вытащить…» — досадовал Сашка, разглядывая остатки мокрого газетного листа со знакомыми заголовками.

Ну да, конечно! Он в скверике перед НИИ оставил такую же газету на лавочке, а эту кто-нибудь на балконе бросил, что ли? Подул ветерок — и вот — пожалуйста. Таинственное нападение.

«Чтобы лишить героя главного удовольствия в жизни — прокатиться на автобусе с церковно-славянской мордой „Волжанина“ на боку, злобные враги подготовили операцию „Коварная макулатура“, которая блестяще удалась!» — поддразнил себя Воронков, хотя в общую череду неудач и неприятностей этот эпизод вполне укладывался.

Он представил себе некоего врага, который, обставив балкон флюгерами с вертушками, всматривается в экран компьютера, анализирующего воздушные потоки. А рядом в автоматизированном держателе — эта злосчастная газета. Сашка даже поднял глаза, но ближайшие три дома балконов не имели вообще, так что флюгер врагам ставить было негде.

А что автобус? Само собой, автобус уже вальяжно отваливал от остановки.

Воронков счистил с себя последний клок расползающейся в руках бумаги и неспешно пошел дальше, решив не слишком-то забивать голову размышлениями еще и об этом эпизоде.

Нельзя же теперь каждую мелочь воспринимать как грозный знак.

Троллейбус пришел после обычных полутора десятков минут ожидания, и никаких проблем с тем, чтобы в него сесть, у Сашки не возникло. Пассажиров было не много, по поводу Джоя никто возмущаться не стал, и, заняв привычное место у заднего окна, Воронков принялся разглядывать дома, машины, людей, куда-то спешащих по мокрым тротуарам, ни на чем специально не задерживая внимания.

Остановка за остановкой: наизусть знакомые улицы да повороты, и ничего нового в их облике. Даже метростроевский козловый кран стоял на все том же краю котлована, что и в позапрошлом месяце (первую очередь метро в городе открыли лет десять назад, и похоже было, что до открытия второй придется ждать еще столько же).

Все знакомо, все привычно. Сашке показалось странным, что всего лишь вчера вон там, за тем перекрестком его, словно в голливудском боевике, выдергивала из-под колес вся из себя прекрасная блондинка. А немногим раньше он где-то здесь же дрался со странными парнями, которые против всякой логики докопались именно к нему…

И черный рыцарь, блин! Как бы было здорово, если б это был всего лишь бред!

Заверещали тормоза, троллейбус дернулся, резко останавливаясь, и у сидящего спиной по ходу Сашки голова мотнулась назад так, что хрустнули позвонки.

Из стоявших пассажиров в проходе образовалась куча-мала, раздалось несколько возгласов. Впереди какая-то женщина заорала благим матом «Не дрова везешь!», видимо обращаясь к водителю.

— Че орете, тут такое… — тут же отозвался водитель в микрофон, и вновь стронул машину с места, но очень медленно и осторожно, выкручивая руль до предела и перегораживая всю улицу.

— Ой, батюшки, что творится! Господи помилуй… — раздался новый крик все той же женщины, и пассажиры сгрудились около окон с правой стороны.

Воронков, не желая терять место, просто привстал и поглядел поверх голов.

Сначала сквозь порядком запотевшие стекла он не увидел ничего, кроме тревожно вспыхивающих отсветов синего проблескового огня, но потом кто-то промахнул окно рукавом.

Картину, заставившую крикливую женщину обратиться к богу, Воронков во всех подробностях не разглядел, но и того, что он увидел, оказалось достаточно: на газоне, на боку лежал зеленый армейский КрАЗ, пропахавший в траве широкую черную полосу. А дальше, окруженный милицейскими машинами и рафиками «Скорой помощи», стоял автобус с огромной, страшной дырой в боку — вся боковина была словно вскрыта огромным консервным ножом, и в скомканном металле угадывались обломки пассажирских кресел. Лишь самая задняя часть автобуса была более или менее цела, и на ней Сашка успел увидеть остатки рекламной надписи: «…горожане!».

Никаких других автобусов по этой улице не ходило, и сомнений быть не могло — в катастрофу попал тот, на который Воронков чуть было не сел.

Троллейбус объехал место трагедии и вновь вернулся к обычному ритму движения, хотя теперь водитель стал притормаживать заметно чаще.

Воронков сидел и продолжал вроде бы смотреть в окно, хотя на самом деле вряд ли бы заметил сейчас на улице даже африканского слона.

«Что же происходит?! Бог с ним с „почему“, понять хотя бы „что“! Спокойно, Вороненок, спокойно. Задачка очень простая. Дано: некий ничем не выделяющийся из прочих человек. Вдруг вокруг него начинают происходить неприятные вещи — значительно больше, чем по теории вероятности положено. Причем не обязательно с ним, но вокруг него. Ничем тривиальным эти события не объясняются. Значит, этот человек… То есть у него… Так ведь черт его знает, что во мне такого особенного!».

Размышления Воронкова прервал Джой — лишенный возможности дернуть хозяина зубами за рукав, пес попросту ткнул его головой, и Сашка сообразил, что они доехали до нужной остановки.

— Спасибо, парень! — поблагодарил он Джоя и вместе с ним выскочил в уже готовую было закрыться дверь.

Стоя на обочине и глядя вслед удаляющемуся троллейбусу, Сашка неожиданно для самого себя поднял голову к низкому серому небу и вызывающе сказал вслух:

— Эй, вы, там! Вот он я, вышел. Рогатого не трогайте! Он больше ни при чем!

Кроме него, на остановке никого не было, но на секунду ему почудилось, будто по лицу мазнул тот самый мерзкий взгляд — словно несомая ветром паутинка скользнула вдоль щеки.

Сашка поморщился и потопал через пустырь по тропинке, ведущей к расположенной в ложбине старого песчаного карьера станции.

Где-то за всхолмьем надсадно взревели турбины — московский самолет только начинал разбег. Вот сменщик-то рад будет…

Напарника в смотрительском домике не оказалось, но вскоре он появился и, увидев раньше времени появившегося Воронкова, действительно обрадовался.

Олег, как и Сашка, тоже оказался здесь после оборонного ящика, гонимый безденежьем, и, само собой, каждая лишняя минута, украденная у неприятной работы, была для него как подарок судьбы.

— Ну, Сань, значит, смотри, — быстро заговорил Олег, — я до прудов только что сгулял, там все чикель-никель. Оператора в ночь сегодня не будет, так что обход каждые три часа пускай директор себе в задницу запихнет. Можешь пилить-строгать свой металлолом хоть до потери пульса.

Считалось, что Сашка в мастерской восстанавливает какие-то автозапчасти. Для поддержания легенды он время от времени действительно вытачивал по просьбам коллег какой-нибудь штуцер для радиатора или вырезал хитрую прокладку.

— В журнале я уже все записал, тебе только закорючку поставить, — продолжал тараторить Олег. — Ну, так пошел я?

— Ну, так пошел ты! — не стал спорить Воронков. Сменщик отправился переодеваться, и через пару-тройку минут его силуэт уже мелькнул у ворот.

«Ну вот… — подумал Сашка, глянув ему вслед, — до утра здесь будем только мы с Джоем — самое время „злобным врагам“ чего-нибудь устроить. В случае чего хрен кто поможет!» Он вспомнил искореженный автобус, врачей, суетящихся вокруг носилок, и добавил уже вслух:

— А может, оно и к лучшему. Мои проблемы — мне и решать. Заодно и антураж подходящий — как раз для финальной схватки…

Воронков подошел к двери и обвел взглядом территорию станции так же, как оглядывал свои будущие владения, попав сюда в первый раз. И так же, как и в первый раз, поразился, насколько неприятным, уродливым можно сделать кусок земли, даже если не стараться специально.

Освобожденный от намордника Джой потерся мордой о ножку стола, демонстрируя все свое собачье отвращение к надеванию на рыло кожаной сбруи. Тоже огляделся, но его, в отличие от хозяина, эстетика местности не интересовала, тем более не возмущала.

Пес радостно залаял и тут же умчался — у него было давнее знакомство с местными собаками, и из-за этого Воронкову приходилось постоянно тратиться на средства от блох.

Сашка коротко вздохнул — вздыхать полной грудью на станции он давно отучился и пошел обратно в комнатушку. Включил лампу-прищепку, заправил в «Башкирию» новый лист бумаги, и принялся неторопливо печатать.

«Когда кто-то пишет книгу или ставит фильм, этот кто-то, с одной стороны, хочет, чтобы все было правдоподобно и близко к реалиям жизни, а с другой — чтобы читательский или зрительский интерес поддерживался не только действием, но и обстановкой. Наверное, поэтому, когда не хватает таланта или денег, а чаще и того и другого, режиссеры переносят действия своих фильмов куда-нибудь на свалку, на развалины или на заброшенный завод. И что интересно — попадая в подобное место в реальной жизни, человек начинает чувствовать себя словно бы персонажем из подобных фильмов. Не самое приятное ощущение. Но ведь есть на свете и заброшенные заводы, и свалки, и руины человеческих поселений, которые бывают мрачнее самых изощренных фантазий. Например, если б я был режиссером, пусть даже с миллионами долларов в кармане, я бы, в лучшем случае, выстроил нечто подобное тому, что за бесплатно вижу вокруг „сутки через двое“, а то и чаще. Геометрически правильные ряды прудов-отстойников с вонючей водой, под тонким слоем которой не менее вонючий ил накапливает в себе все элементы таблицы Менделеева в самых невероятных сочетаниях. Кривоватые мостики над ними, на которые, кажется, кошка ступит — и они развалятся. Покосившиеся решетчатые мачты с прожекторами, из которых горит дай бог один на десяток. Наспех сваренные из бросового металла сарайчики для инвентаря, крытые вперемешку то рубероидом, то линолеумом и подпертые посеревшими от времени досками. Брошенные чушки электромоторов с выпотрошенными и полувыпотрошенными внутренностями. Выпирающие из земли трубы коллекторов и претендующий на современность дизайна полукруглый пандус для самосвалов, бетон которого уже начал крошиться и осыпаться, обнажая арматуру. Тут же сохранившееся со времен развитого социализма выщербленное мозаичное панно с ясноглазым широкоплечим рабочим, до середины заваленное отслужившими покрышками. Гул насосов и завывание вентиляции в уродливой одноэтажной коробке здания управления, наскоро собранной из разномастных панелей…».

Воронков увлекся, пальцы все быстрее летали над клавишами, словно он описывал окружающее кому-то, с рождения окруженному исключительно красивыми вещами, видящему в окне холеной машины только чистенькие пейзажи, встречающемуся с неизменно добрыми и вежливыми людьми. Интересно, сможет ли этот кто-то поверить в реальность описываемого?

«А над всем этим — мрачное, сочащееся моросью небо, без единого просвета, за которым, может быть, где-то и есть солнце, но вот только где оно… Зато ночью в полгоризонта встанет кровавое дрожащее зарево, которое даже сейчас угадывается сквозь висящую в воздухе морось — не дождь, не туман. Почти десяток факелов химического комбината, вознесенные на стометровую высоту, ревут днем и ночью, сжигая те отходы, которые город не решился перерабатывать даже в своем кишечнике…».

Сашка усмехнулся, перевел каретку и закончил сообразно со своими мыслями:

«Может быть, сейчас где-то в обсаженной пальмами Калифорнии или вылизанной Швейцарии сидит какой-нибудь сценарист-оформитель, под его руками рождаются картины моей несчастной „Южной“, и он гордо воображает, что все это придумал».

Ему нравилось печатать на машинке в единственном экземпляре, без всяких копирок. Было в этом что-то от занятий каллиграфией, столь популярных среди самураев, или с монастырским переписыванием житий святых, каковое занятие развивает кротость духа, терпение и смирение. Сашке было далеко до кротости и смирения, но почему же не воспитать в себе столь добродетельные качества.

Было в пишущей машинке, архаичной уже будто каменное, ручное рубило или гусиное перо во времена Марка Твена, какое-то тайное знание. В ней самой — бесхитростной и ручной.

В ней отсутствовал промежуточный накопитель информации, буфер обмена, текстовый редактор. Мозг пишущего давал команду пальцу, тот лупил по клавише, приводившей в движение рычажок, а тот разворачивал на коромысле молоточек, и пробивалась чернильная лента, нанося на бумагу литеру или знак препинания.

Никто не только не помогал, но и не мешал. Не нарушал интимности акта…

Да и печать посредством несмывающихся чернил на простой бумаге была куда лучшим носителем информации, чем асфальт лазерного принтера, который приклеивает страницу к странице, или тонер картриджей струйных принтеров, который смывается напрочь от чиха или непрошеной слезы, упавшей на рукопись.

Про дискеты и CD вообще речи нет. И даже не потому, что одни размагничиваются, а другие подвергаются такому количеству случайных необратимых повреждений, что на них дышать боязно. Их ведь без специального устройства не прочтешь. А это само устройство подвержено влиянию гремлинов, да и не может существовать без всей инфраструктуры человеческой цивилизации…

Нет, что ни говори, а лучше книги, написанной твердой рукой на добротной бумаге, ничего не придумано пока.

Воронков расписался и сделал несколько заметок относительно того, какими однообразными изобразительными средствами пользуются американцы в изображении русских. Ведь не ищут новых путей. Все в одном и том же колорите…

Не иначе фильм этот гадский навеял… Так хоть какой-то прок от просмотра вышел. Возмущение выразилось в кристаллизовавшиеся чеканные формулировки.

Но мысль, описав круг, вернулась к «сценаристу-оформителю» и приняла более общий настрой. Настолько общий, что, не в силах пока его сформулировать, Воронков отодвинул машинку. Он задумался о том, насколько картины, которые мы можем себе представить, будь то идеал красоты или совершенная в своем безобразии мерзость, могут вообще пересекаться с реальными видами реальных мест и где этим местам полагается находиться в пространстве и времени. Так ли уж далеко от фантазера, полагающего их плодом буйного своего воображения.

Воронков не знал, что был почти прав.

Только человек, которого он представлял себе, находился не в Европе или в Штатах, а гораздо дальше — может быть, в миллионе парсеков от Земли, а может быть, и в миллиарде лет или за тысячу слоев одиннадцатимерного пространства.

Наверняка где-нибудь, в одной из бесконечного количества вселенных, населенных людьми, взаимное положение миров Александра Сергеевича Воронкова и «сценариста» сумели бы измерить и оценить, если бы они об этом попросили — правда, просить об этой услуге никому в голову не пришло.

Тот, кого Сашка обозвал «сценаристом-оформителем», на самом деле был представителем особого вида искусства.

Когда-нибудь такое наверняка появится и на Земле, ну а сейчас, пожалуй, наиболее близким словом будет термин «художник» — здесь тоже создавались картины, хотя к рисунку масляными красками на холсте такая картина относилась так же, как «Мона Лиза» Да Винчи относится к листочку комикса про черепашек-ниндзя, лежащему в контейнере для типографского брака.

Эти картины были объемными, обладали запахом, а их детали жили своей собственной жизнью, создавая эффект полнейшей реальности. Благодаря особому таланту мастера такие картины на краткий миг допускали присутствие создателя или зрителя внутри себя — ровно настолько, чтобы успеть ощутить атмосферу изображаемого, чтобы проникнуться чувствами, которые вкладывал в картину художник.

Это считалось утонченным удовольствием — на долю секунды оказаться сопричастным к первому эротическому порыву влюбленных или к черной тоске приговоренного к смертной казни. Великое счастье или великий страх, великая красота или великое уродство — все могло найти своих ценителей. Дело лишь за талантом создателя, хотя и ремесленники от искусства тоже не бедствовали: люди есть люди.

Кому-то вовсе не нужна какая-то там утонченность, достаточно просто пощекотать нервы. Если на Земле находятся желающие купить видеокассету, заливающую экран потоками дешевой краски, изображающей кровь, то почему там, за слоями пространства, должно быть как-то иначе?

Художник, о котором, сам того не подозревая, думал и писал Воронков, считался ценителями, да и считал себя сам, талантливым творцом, но в то же время не чурался и поделок-однодневок. Кроме материальной выгоды, такие работы, как ни странно, иногда давали ему практически готовые идеи для серьезных, сильных произведений — как, например, сейчас.

Показать кусочек страшного, уродливого, жуткого мира, в котором нет ничего красивого, нет ничего доброго и в котором в то же время живут люди — живут, не борясь с этим миром, а пытаясь хоть как-то приспособиться, чуть ли не прислуживая ему.

Такая тема не раз и не два была обыграна ищущими дешевого успеха псевдомастерами, да и сам художник пару раз сляпал на скорую руку нечто подобное. Наверное, именно поэтому взяться за создание подобной «картины» всерьез еще никому из его коллег не приходило в голову. Что ж, тем лучше…

Художник был доволен своей работой. Красное зарево в чернеющем небе уже трепетало над примитивными, и в то же время совершенно непонятными, ввергающими в панику своей алогичностью сооружениями. Запах был уже готов, и практически была готова акустическая подкраска — тяжелая, мрачная нота, постоянно висящая в воздухе, к которой изредка добавлялся накатывающийся и исчезающий в небесах грохот.

Убирать звук художник не стал — это хорошо помогало сохранить необходимое для работы настроение. Теперь нужно сделать так, чтобы чувствовалась угроза, добавить к пейзажу действие…

Пока Воронков стучал по клавишам, за окном стемнело. Заметив это, он с некоторым сожалением оторвался от машинки и направился на улицу, заранее поежившись в ожидании снова ощутить противную морось. Однако там, наверху, наверное, тоже были какие-то понятия об экономии, и по случаю ночи кран прикрыли — правильно, ночь и так время невеселое, и нет необходимости делать ее мрачнее.

Добравшись до щитовой, Сашка включил положенное ночью освещение и направился обратно в дежурку. Несмотря на то что зажегшиеся на решетчатых металлических мачтах прожектора заставили немного отступить тьму, на душе как-то резко стало муторно. Пока шел сюда, пока с напарником трепался, пока умные мысли на бумагу выкладывал — настроение оставалось терпимым.

А теперь — стоило всего-то на десять минут отвлечься, и опять накатило. Небось, так тяжелобольной человек, вроде бы свыкшийся со своим недугом, вдруг заново осознает ужас своего положения.

Воронков бессмысленно-громко хлопнул дверью, пнул ножку стола, а потом уселся — но не за стол, к машинке, а на старый, до черноты засаленный диван. Уселся и только потом сообразил:

«Ведь я же из цивильного не переоделся!».

Спешно подскочив, Сашка продолжил мысль вслух:

— Во-во… Забиты мозги всякой мутью, вот и делаю все наперекосяк!

«И вообще, не худо бы сейчас просто взять и проснуться. Подальше от всяких страхов и предчувствий, а заодно и от среднерусской погоды, которая решила, что мне самое время отсыреть как следует. Лучше всего где-нибудь в Крыму, на пляже…».

Он представил себя на солнечном пляже под Симеизом, вдали от неприятностей, похожих на галлюцинации, — и застонал в голос. Эх, мечты…

Но кстати, это еще вопрос — был бы он в Крыму достаточно далеко от помянутых «неприятностей». А куда еще можно сбежать — на Северный полюс? На Южный?

Воронков чертыхнулся. Сбежать — ага, щас! Случайно сдохший автобус, случайно нетормозящие попутки — похоже, что его из города попросту не выпускают! Хотя, с другой стороны, это радует — раз для них это важно, значит, их возможности не беспредельны…

Но кто не выпускает, чьи возможности?!

Сашка от души врезал по стенке локтем и зашипел от боли.

«Ага, давай, — подбодрил он себя, — еще покалечься сдуру. Будет дополнительная причина запричитать в равнодушные небеса — вай-вай, почему я?! А по уму, так глупее вопроса и не придумать. Какая разница, почему именно ты попал под бульдозер? Попавшему уж точно никакой. А вот как не попасть — вопрос более интересный, но для этого надо знать хотя бы скорость и маршрут этого бульдозера…».

Воронков присел на табуретку, пробежал глазами напечатанное недавно, усмехнулся. Если все вокруг него — гениальная декорация, то сам он со всеми своими передрягами — готовый кандидат в главные персонажи подходит как основа для сценария. Фантастические события требуют фантастических объяснений — разве нет?

Можно взять за основу, к примеру, такой сюжет. Какие-нибудь чужие марсиане натыкаются на человечество, которое ни сном, ни духом не ведает о постигшем его счастье. И начинают марсиане ломать себе головы или что там у них еще есть — чего, мол, от людей стоит ожидать?

Для разрешения сомнений находят максимально усредненную особь, изымают из обращения в свою тарелку и ну куражиться! Особенности поведения изучать, стратегическую информацию требовать… А для чистоты эксперимента берут другую особь и в привычное окружение привносят некий крышесносящий фактор. Само собой, подлая затея коварных марсиан обламывается об человеческую мудрость, хитрость и благородство духа.

И ничего странного, что обламывается — уж больно метод дурацкий. Для начала — что такое средний экземпляр? Представитель нацбольшинства? А мужчина или женщина? Может — середка на половинку?

Во, точно! Китаец-трансвестит средних лет спасает мир — такого еще не было!

Сашка попробовал улыбнуться своим мыслям, но веселее не стало. Дурь это — и только. Если сей кто-то настолько осведомлен о людях, что имеет какие-то критерии выбора, то никакой новой информации ему тесты на агрессивность не дадут. «Ах, что же сделает гр. Воронков Александр Сергеевич, увидев черного рыцаря? Задрожит-убежит или в бой кинется?» Несерьезно, ей-богу!

«К тому же, — продолжал про себя Сашка, — в роли среднестатистического человека я себя представляю с трудом. А точнее — совсем не представляю».

Мокрый собачий нос, ткнувшийся в ладонь, прервал размышления, заставив его словно очнуться.

— Джой? Ты что, уже все, вернулся? — удивился Воронков. Обычно его пес по приходу на станцию исчезал чуть ли не до следующего утра.

Джой еще раз ткнулся носом в ладонь хозяина, затем начал было укладываться на пол, но снова встал на ноги. Подошел к двери, понюхал воздух, ткнулся в щель узкой мордой, вернулся обратно, нервно зевнул, показав клыки…

— Ну что ты, что ты? — пробормотал Сашка, и, подойдя к собаке, взял морду двумя руками. Джой что-то проскулил и тревожно заглянул Воронкову в глаза.

«Вот и встретились две озабоченности… — подумал тот, ощущая, что тело пса мелко дрожит. — Похоже, чует что-то зверюга…

Или ему мое беспокойство просто передалось?».

Так или иначе, но подспудная тревога угнетала и самого Воронкова. Ничего конкретного, ничего логичного — просто неприятно, и все тут. Прямо хоть строй поперек двери баррикаду и отсиживайся всю ночь, боясь высунуть нос наружу. А что — плитка есть, в холодильнике какая-то жрачка с прошлого раза осталась, удобства по коридору и налево…

Старый, добрый здравый смысл идею не лезть на рожон безоговорочно одобрил, но тут же в душе Сашки зашевелилась другая составляющая его личности — чувство противоречия. И зашевелилась достаточно активно.

— Та-ак. — Воронков обвел взглядом помещение, как бы прикидывая, стоят ли эти стены чести его неотлучного присутствия, и звучно обратился частью к ним, частью к самому себе:

— А вот инструкция предписывает по приему дежурства провести обход вверенной территории. Вверенной! Как гордо звучит это слово… Так могу ли я не оправдать доверия Родины и лично Станислава Геннадьевича, который всего лишь три месяца назад подписал приказ о повышении премии персоналу до ошеломляющего уровня в размере ноль целых семьдесят пять сотых минимальной зарплаты?

Нет, товарищи. Не могу не оправдать. Пусть трепещут марсиане и агенты иностранных разведок — обход будет совершен!

Сашка сделал скупой, суровый жест и покосился на мутноватый осколок зеркала у окна. Зеркало его позу проигнорировало, предпочитая отражать стол с машинкой. Ну и ладно. Главное, что настрой теперь деловой, можно даже сказать боевой, хотя и несколько ернический… Но иначе, наверное, разогнать хмарь, собравшуюся на душе, и не получилось бы?

Он повернулся к зеркальцу спиной и скрежетнул ключом, открывая металлический шкафчик. Ключ был, конечно, так, для вида: подобный замок можно без труда открыть согнутым гвоздем и с некоторым трудом — гвоздем распрямленным. Но зато хоть какой-то символ личного пространства, содержащего, вот ведь ценность, спецуху. Прикид, конечно, не карденовский, пахнет тоже отнюдь не «Цветами России»… Да черт с ним пока!

Нагнувшись, Сашка рывком извлек на свет божий стальной ящик, занимавший почти все дно шкафчика, и рывком водрузил его на стол.

Внутри, под защитой куда более надежных запоров, хранилось все мало-мальски ценное, и теперь, предусмотрительно прикрыв входную дверь так, чтобы можно было быстро задвинуть щеколду, он принялся извлекать из ящика его содержимое.

Симпатичный наборчик деликатного инструмента, неприметная картонная коробочка, другая коробочка, изготовленная из щеголеватого серебристого пластика…

Сашка положил на стол рядом с коробками «Мангуста» и, открыв ту коробку, что попроще, снарядил патронами четыре магазина. Как и было задумано еще при конструировании, боеприпасы шли половина на половину: разрывные и высокоскоростные бронебойные.

После магазинов пришло время серебристого контейнера. Воронков открыл его, и, достав оттуда оптический прицел, неторопливо и вдумчиво приладил его к оружию. Грани гладко притерлись, а винт с потайной головкой (вот и инструмент пригодился!) намертво спаял электрическую штучку с задней частью ствольной коробки, заодно поджав контактные поверхности.

Эту заморскую игрушку подарил Сашке Рыжий, сопроводив подарок, по своему обыкновению, разухабистой охотничьей байкой.

Если верить рассказу, некий современный Кузьма Скоробогатый, ошалев от сумасшедших денег, решил сходить на охоту. И пошел на кабана… с гранатометом, навороченным в полный рост. Все перипетии истории уже забылись, но кажется, вместо кабана этот урод промахнулся по медведю, не успел перезарядиться, а в результате — долго улепетывал, спотыкаясь и теряя по дороге снаряжение и предметы туалета.

Рыжий его, конечно же, спас, и во время последовавшей за этим процедуры «лечения нервов» новорус клялся в вечной дружбе, ронял в водку пьяные слезы и в конце концов отдал спасителю остатки охотничьего оборудования. А кроме того, через день Рыжий не поленился пройтись по местам, так сказать, «боевой славы» и пособирать кое-что сверх подаренного.

Байка, она байка и есть, с Рыжим редко поймешь — то ли заведомую чушь он несет, то ли реальный казус живописует. Но тогда он и вправду приволок слегка помятый — «там, знаешь, пенек такой» — прицел системы «Холосайт», добавив, что «еще имеется смятка от лазерного целеуказателя, но его оживить так же просто, как дядю Вову с-под Мавзолея».

Почти сразу поняв, что прицельчик отнюдь не ширпотребовский, Воронков от души постарался реанимировать редкое халявное приобретение. Корпус, к примеру, почти целиком пришлось делать новый, но уже тогда чувствовалось, что получается здорово.

— Предчувствия его не обманули, — немузыкально пропел Сашка и сжал рукоятку пистолета.

Маленькая клавиша автоматического предохранителя попала под средний палец и подалась, замыкая цепь. На миниатюрном подобии прозрачного дисплея загорелся алый кружок с точкой в центре — как на лобовом стекле сверхсовременного истребителя, с удовольствием отметил про себя Воронков. Никаких тебе мушек-перекрестий!

Он вогнал в рукоятку два длинных магазина и передернул подвижную рамку, досылая бронебойный патрон из левого в ствол. Подумал, извлек обедневшую на одну одиннадцатую своей емкости обойму, добавил недостающий патрон и только после этого вернул «Мангуста» в кобуру.

Два других магазина поместились в подсумки на портупее, и теперь в распоряжении Воронкова сорок пять зарядов. Поди, плохо!

«И совсем хорошо будет, если они не понадобятся!» — напомнил здравый смысл.

Сашка аккуратно убрал в ящик инструменты и оставшиеся патроны, но не закрыл его, а достал из другого отделения два объемистых свертка и один пакет.

Надо обход — будет вам обход!

Проигнорировав грубую робу, он развернул отмытый и продезинфицированный гидрокостюм.

Тонкое шерстяное белье, носки, облегающий свитер под горло — и, растягивая тугую резину, Воронков втиснулся в глухие чулки брючин.

«Чем не лосины нового времени? — усмехнулся он, — Хочешь быть красивым — поступай в гусары. Нет вакансий — тогда иди в ассенизаторы!».

Теперь куртка, в которую тоже пришлось влезать со скрипом.

Сашка туго закатал подрезанную до минимума поясную манжету, но надевать закрытый шлем-капюшон не стал, а перчатки просто прихватил резинками к запястьям.

Костюм был надет для того, чтобы можно было устранить не очень серьезную неисправность прямо на месте, не бегая переодеваться, ну и перчатки в таком случае будут нужны.

Но пока что еще и кисти прятать под глухую резину не хотелось.

Старенький «Садко-2» приятно обтянул тело, обжал каждую мышцу, придавая всякому движению скупую точность.

В Сашкином распоряжении имелась еще парочка куда более суровых комбинезонов со скучным именем «ГК СВУ-Б», но это были уже полные презервативы. Резина с головы до ног, секс с гарантией — но их Воронков надевал, только когда не было другого выхода, кроме как по шею лезть в дерьмо.

Потянувшись, окончательно переборовший былую подавленность Сашка неожиданно для самого себя выдал тао «Красная куропатка сопротивляется порывам южного ветра».

За туманно-красочным названием скрывалось маленькое представление для одного актера, показывающее, как можно запинать до потери пульса активного «доброжелателя», не понеся при этом ущерба.

Быстро разрядив напряжение серией резких и размашистых движений, концовку Воронков смазал. Он завершил «танец» не подсечкой с последующим высоким прыжком (красной куропатке надоело бороться с настырным и тупым ветром, и она улетает по своим делам к чертовой матери), а попросту припечатал невидимого противника ударом кулака сверху в лоб.

Ветру такое по фигу, а вот «доброжелатель», пожалуй, будет озадачен минут на десять.

На душе полегчало, даже озорство какое-то появилось.

Ну, раз пошла такая пьянка…

Сашка развернул пакет побольше, и из него с легким шелестом заструилось темно-серое плетение.

Еще во времена работы на заводе некий работяга предложил бартер — за общечеловеческую ценность типа «две поллитры» пообещал притащить два кило титана. Воронков согласился, рассчитывая сделать несколько лопат для знакомых дачевладельцев. На головном московском авиазаводе готовые титановые лопаты те же работяги толкали по двадцать пять рублей.

Но обещанный металл оказался в виде пучка тонких трубочек, ни на что в общем-то не пригодных, и они долго лежали на балконе.

Значительно позже Сашке в руки попался журнал со статьей об устройстве старинных доспехов, и он, порубив трубки на колечки, принялся плести из них кольчугу.

Строго говоря, это произведение стало скорее байданой: каждое колечко он еще и подплющивал до состояния дырчатой чешуйки. Работа нудная и однообразная, но торопиться было некуда — со временем плетение превратилось в некую форму отдыха, когда руки вроде бы при деле, голова тоже чем-то занята, но сильного напряжения ни сил, ни мысли не требуется.

Зайдя с «Мангустом» в очередной тупик, Воронков извлекал кольчугу, принимался без суеты плющить, присоединять, приклепывать, приваривать — и очередной приступ желания пойти и разбить бестолковый лоб об стенку проходил.

Никакого опыта в плетении у Сашки, само собой, не было, и в итоге у него получилось что-то вроде узкого пончо с дыркой-воротом, ремешками на боках и прямоугольными выступами, закрывающими руки до локтей. От пули, конечно, такой не защитит, а вот от какого-нибудь кинжала вполне. Или от гнусного черного копья…

Хотелось бы думать, что так!

Пол холодил пятки через тонкую резину.

Воронков звонко чихнул, шмыгнул носом и вывалил на стол содержимое последнего свертка.

Выхватив из антрацитово поблескивающей кучки наколенники, а потом и налокотники, он быстро надел их и потом, упав на диван, по очереди вогнал ступни в высокие ботинки роликовых коньков.

Старый отцовский подарок — кожаные, еще на шнуровке, тележка на четыре цепких колесика твердой черной резины. Одно слово, классная вещь!

Сашка, притопнул.

Нигде не жмет, ничего не давит сверх положенного. Теперь точно — броня крепка, и ноги наши быстры.

Осталось влезть в сбрую, замкнуть ее понизу широким поясным ремнем, повязать буйну голову банданой и застегнуть на запястьях перчатки без пальцев с приклепанными с тыльной стороны шипами, и все — готов к труду и обороне.

Сейчас бы в таком виде — да к каким-нибудь неформалам в тусовку. На ура ведь примут, да только вроде как уже возраст не тот по тусовкам бегать…

Сознавая это, Сашка, оставаясь в одиночестве, время от времени надевал на себя эти причиндалы, оправдываясь перед собой, что это, конечно, дурная блажь, но никому вроде как не мешает.

Ах, да! — Минуточку, последний штрих.

Остатний сверток, вздернутый за хвостик, живо раскрутился, и в подставленную ладонь увесисто шлепнулась кожаная пластина ножен.

Щелкнула кнопка стопора, и наружу поползла вороненая полоса клинка. Долго ползла. Потому что длинная. Ровно 35 см.

Решив однажды подарить Рыжему на четвертьвековой юбилей уникальный охотничий нож, какого ни у кого нет, он преисполнился энтузиазма, как оказалось, излишнего. Примерно на полпути стало ясно, что он увлекся и, пожалуй, переборщил. Тем, что у него получалось, было не зверя свежевать, а, скорее, врагов с оттягом рубить. Другие охотники Рыжего засмеяли бы.

Пришлось срочно все бросать и производить нечто более приемлемое. Гарику подарок понравился.

Но позже Сашка все-таки вернулся к своему первоначально недоделанному произведению и довел его до ума. Так появился на свет этот нож-переросток. Обоюдоострый в верхней трети клинка, с волнообразной пилкой по обуху, легким ятаганным изгибом лезвия и значком изящно свернувшейся, раздувшей капюшон кобры у самой рукоятки. Его вполне можно было считать родственником достигавших полуметра и более боевых ножей древности. У тех племен и народностей, что любили такое оружие, классический меч долго не находил широкого применения. За ненадобностью. Как говорится, при такой булавке и шпага не нужна…

Сбруя не зря сразу же замышлялась универсальной. Убранный обратно в ножны, дальний потомок кремневого рубила уютно улегся вдоль спины, рукояткой вниз наискосок от левого плеча — только найденные на ощупь фастексы креплений щелкнули. А что, Мангуст и Кобра — чем не комплект. Единство и борьба противоположностей. Диалектика, блин!

Удерживая на лице хмурое выражение предельной решимости, Сашка завершил локальную гонку вооружений тем, что извлек из ящика и привесил спереди на пояс два ребристых яйца размером чуть меньше теннисного мяча — самодельную карманную артиллерию. Вот теперь точно все. Во всех смыслах, включая (тьфу, тьфу, тьфу) нежданный прихват родными органами. Но тут он представил, что вылазит наружу безоружным, и его мигом передернуло ледяным ознобом. Фигушки! С пустыми руками не на бой как на праздник ходить, а только на собственные похороны. А с другой стороны, хорошо, что его никто не видит.

— Ты куда это, парень, такой крутой? На войну?

— Да нет, хочу прогуляться тут промеж отстойников.

— Понятно. А эти штучки заместо бижутерии?

— Полтергейст, понимаешь, шалит. Барабашки злые покоя не дают, сглазил кто-то. Обороняться буду.

А что еще скажешь? И посторонний наблюдатель уверенно подумает: «Ага, приятель, крыша у тебя едет, а в форточку вовсю лезет паранойя. Ну, успехов!».

Самое правильное и, по-видимому, единственное возможное в таком бредовом положении — положить на все это с привесом. Пусть органы, пусть псих, пусть горячка белая — зато живой!

Обогнув стол, из-под которого за ним внимательно следил Джой, Сашка подкатился к выходу.

— Остаешься за главного, — строго сказал он псу. — Никого не впускать, пленных не брать. В случае чего, прошу считать меня пофигистом.

И с соответствующей эпитафией, добавил Воронок про себя: «Хорошему парню, до последнего защищавшему экологически чистый продукт от посягательств нечистой силы». «Эх, и чего это мне так весело? Не к добру», — вздохнул он и, прихватив с полки общий фонарик, распахнул дверь.

За порогом его ждал сумрачный осенний вечер. Дождь вроде бы и в самом деле взял тайм-аут, но воздух и без того уже пропитался влагой до предела. Сашка поморщился и провел по лицу ладонью, стирая с него мгновенно налипшую мокрую пленку. Без толку. Стопроцентная влажность, не иначе. Он глянул на жирно залоснившийся резиновый рукав. Правильно он гидрокостюм надел. Лучше и не придумаешь, чтобы по этому подводному царству в серых тонах гулять.

Закат без особого успеха пытался догореть там, где ему и положено, на западе. Над почти невидимой за густой дымкой, далекой-далекой, толстой, будто проведенной тупым мягким грифелем чертой леса. Слабенькое такое светлое пятно — вот и весь результат, факелы, что немного в стороне, и то ярче. А в целом — великолепное колористическое решение на тему «Безнадега, которая навсегда». Оценка — десять баллов. Из десяти. И пейзаж весёлый.

Оставь надежду, всяк сюда рискнувший… Тьфу!

«Колдун Мганга — сволочь!» — с выражением сказал Сашка, обратив лицо к равнодушным небесам и прислушиваясь к звукам собственного голоса.

Эти самые звуки явно глохли, не успев вырваться на свободу.

Это странно.

По идее, в воде звук должен распространяться просто отлично. Наверное, все дело в границе двух сред — воздуха и жидкости.

«Н-да, — подумал Сашка, — мы с Мухтаром, то есть с Джоем, на границе. Сред, миров, пространств, времен или, может быть, хрен знает чего еще. Нарушитель прет косяком и ненавидит отважного Карацупу. И ведь очень даже может быть, все что угодно может…».

Заперши снаружи дежурку, он после некоторого вызванного отсутствием карманов раздумья сунул скользкий холодный ключ в ботинок и не спеша покатился в сторону главного корпуса.

Маленькие черные катки из твердой резины бесшумно касались темного сырого асфальта, и это рождало привычное, но особенно сильное сегодня ощущение мягкого полета над дорогой.

Ролики вообще — кайф. Кто понимает, конечно. И к тому же куда быстрее и куда менее утомительно, чем на своих двоих. Выше КПД передвижения только у велосипеда, но зато без такой маневренности. Сашка где-то читал, что хуже всего в этом отношении приходится несчастным мышам. Они семенят лапками особенно неэкономично. Он невольно представил мышей на роликах. Ха! Бедные кошки.

Бездумно выбрав путь наименьшего сопротивления, он покатился под горку вдоль забора из заржавелой проволочной сетки, а затем свернул к ряду широких низких барабанов, в которых непрерывно вращались, гнали с негромким липким плеском волну осклизлые миксерные решетки.

Асфальт тут был самым ровным и целым на всей территории. Разогнавшись, можно было и под ноги не смотреть, а закрыть глаза и лететь, закладывая под свист потревоженного воздуха плавные точные виражи.

А ведь, пожалуй, он и впрямь смог бы вслепую проехать этот участок по любой траектории на выбор. Запросто. Попробовать, что ли? Хмыкнув, Сашка подивился своей не слишком понятной лихорадочной веселости. Вот уж вопреки всему настроение. Хотя с ним вообще-то и раньше такое бывало. Перед важным экзаменом, к примеру, или тяжелым разговором с начальством. Накатывало что-то типа: «Эх, была не была! Где наша не пропадала, и однова живем!» Получается, не блажь это, а индивидуальная реакция на осознанный вызов сложной ситуации — во как!

Не удержавшись, Сашка на ходу прогнулся в сторону и ребром ладони срубил ветку с засохшей на корню березки, закрутил себя в крутом пируэте.

Мышцы гудели неслышной, требующей движения дрожью. Вспрыгнув на бордюрный камень, он скользнул вперед, балансируя на одной ноге, оттолкнулся, перелетел, сжавшись в комок, густой куст, мягко приземлился и затормозил.

До него вдруг дошло, зачем он сейчас прыгал, срезая угол запущенного газона. На свет не хотелось выходить, вот что. Да и до этого неосознанно старался придерживаться густеющей с каждой минутой в черноту тени. Как таракан какой, честное слово. Тому тоже под яркой лампой ой как неуютно, видать.

Да какого черта, в самом деле! Это его место. Его личный, сжавшийся на целые сутки до размеров отрады привычный мирок. Будь он хищником, так, наверное, помечал бы его как свою охотничью территорию.

А что, это мысль.

Надо было плакат написать: «Чужаки, убирайтесь! По-хорошему! Вам здесь не светит!».

Или короче: «Потусторонним вход воспрещен!».

И святой водой еще побрызгать. Вдруг поможет.

Он ведь даже не знает, чего ему бояться. И надо ли. По ощущениям, по интуиции — надо. Невидимая великанская рука уже занесла свою гигантскую мухобойку. А здраво рассуждая — горячечный бред с элементами мании преследования.

Канализаторное хозяйство — место решительной схватки с неведомым злом. Два раза ха-ха! Верно, все верно. Вот только применимость здравого смысла отчего-то вызывает серьезные сомнения.

Не работает он, когда творится черт-те что. Иллюзии, игра больного воображения?

А вот фиг вам — иллюзии.

Ободранная морда до сих пор побаливает. Так что зло там или не зло, а веселую жизнь ему кто-то устраивает. И неплохо бы с ним напрямую обсудить вопрос о взаимных претензиях. А то все намеками да через третьи руки. На нервах играют, гады. Здоровье им его не нравится, сволочам!

Ощущение близкой неизвестной опасности взвинчивало нервы, заставляло чаще биться сердце и почти желать встречи с врагом. Каким? А плевать, лишь бы закрыть вопрос раз и навсегда. Сашка попробовал представить что-нибудь особенно гадкое. Ну, вроде массированного парашютного десанта «чужих». Не получилось. Не стыковалось такое в его голове с реальностью.

Никак.

Зато ярко и без спросу вообразился сначала обурелый от безделья ментовской патруль, непонятно зачем забравшийся в эту глушь и случайно накрывший его с той стороны ограды светом фар.

Очумелые морды, один подавился сосиской в тесте, другой не глядя пытается нашарить на заднем сиденье автомат — еще бы, при виде такого-то прикида…

А затем…

А дальше и нечто вовсе противоположное — тормозящий у ворот черный монстровидный джип с братвой, которым взбрела в голову чудная идея спрятать свежего жмурика в отстойнике.

Бритые тугие загривки, кожаны, стылые глаза живодеров, калаши на коленях.

Атас!!!

Дальше воображение совсем разыгралось и, перепутав все в яркий калейдоскоп, живо нарисовало Сашке настоящий боевик с фрагментарно непоследовательным сюжетом.

Все стреляли во всех, а он всем мешал, но был неуловим.

И неуязвим, как полагается супергерою.

Словно идиотский персонаж комикса, какой-нибудь кретинский «ниндзя-роллер», он крался во мраке, ускользая от беспомощных преследователей и в свою очередь метко их расстреливая из засады.

В итоге раздолбанная милицейская ПээМГэшка взорвалась от точного попадания.

Роскошный джип врубился в мачту с прожекторами, но его груз каким-то образом все же попал по назначению.

Оказавшись в отстойнике, труп вдруг очнулся и пьяно заголосил под аккомпанемент красочных взрывов…

Стоп!

Сашка даже головой потряс. Что это с ним?

Бред какой. Прямо глюк наяву.

— Это ты брось! — неизвестно кому сказал он и даже погрозил пальцем.

Хватит с него и реальных приключений, чтобы еще и фантазировать на эту тему. Да к тому же так лихо. Ссориться что с бандитами, что с представителями власти, какими бы придурками они ни были, — дело неблагодарное. Держаться от них по возможности подальше — не худший жизненный принцип.

У именуемого социумом мира людей много более-менее обособленных граней, и ни один разумный человек не будет стремиться без веской причины выходить за привычную грань.

Превратившись из биологической в социальную, эволюция человека создала новые, социальные разновидности ареалов обитания. Этакие параллельные жизненные пространства. И стоящий рядом в автобусе человек может оказаться столь же далеким от тебя, как какой-нибудь гуманоид.

А уж стражи порядка точно всегда были для Сашки чем-то запредельно чужим и небезопасным. Собственная система нравственных императивов вполне его устраивала, и мысль, что кто-то считает себя вправе навязывать ему другую, чужую и мертвую, казалась Сашке, по меньшей мере, дикой. Это все равно что заставить здорового человека пристегивать себе протезы и пользоваться костылями. С какой стати?

Размышляя подобным образом, он потихоньку двигался вперед. Пропустив первый барабан, он начал не спеша объезжать следующий. Тени здесь были густые, надежные, чем дальше, тем лучше.

Сашка проехал почти четверть окружности, и в этот миг, будто подслушав его мысли и опасения, в спину, с той стороны, где никого не могло быть, ударил резкий, полный каркающих начальственных интонаций оклик.

— Стоять! Оружие на землю!

Сашка вздрогнул, как от удара током, и замер. Мысли пресеклись. Вот такие штуки и называются «ментал стоп», мелькнуло где-то на границе сознания.

В глухой ватной, обвально рухнувшей тишине он почувствовал, как кожа на затылке стягивается под чужим пристальным взглядом. Ощущение было премерзким, от него нестерпимо хотелось немедленно избавиться, и, держа руки на всякий случай на отлете, он стал медленно поворачиваться через левое плечо, заставив себя преодолеть нешуточное оцепенение.

К счастью, на роликах для этого и ногами особо не нужно было шевелить. Чуть развернул ступни, спружинил коленями — и кружись хоть до помутнения в глазах. Прокружиться, пока в поле зрения не въехала, наконец, темная фигура, пришлось градусов этак на сто.

И вправду мент, твою мать! Вот ведь непруха.

Сашка испытал сильнейшее желание выматериться в голос, хотя надежда на иной исход умерла еще несколько секунд назад. А точнее, она и не рождалась. Вместо нее в первый же миг родилась отвратительная уверенность — это прихват! Кажется, у древних язычников-славян ругань носила иной, сакральный смысл и служила, в частности, для отпугивания нечистой силы. Да, хорошо им было, а тут ругайся, не ругайся… И неважно, откуда здесь взялась «серая опасность», надо что-то делать. Находчивость, где ты? Ау!

Первой напрашивающейся реакцией было слинять и загаситься в дежурке. Мигом переодеться, сховать пушку и в дальнейшем максимально талантливо разыгрывать репризу «я не я и корова не моя». Тем более темно, лицо хрен разглядишь. Ему, во всяком случае, физиономия под козырьком кепи кажется лишь серым, чуть более светлым пятном. Но это еще смыться надо. А если этот не один? Обычно-то они стаями ходят.

Сашка изо всех сил заставлял себя перебирать варианты, но нежданный визитер напротив его просто гипнотизировал, будь он неладен. Своей странной неподвижностью, непонятным тяжелым молчанием. Возникло вдруг неправильное, какое-то беспомощно детское желание действительно положить пистолет, закрыть глаза и ни о чем не думать. Что, на психику давишь, сволочь? — Сашка попытался разозлиться. Но окончательно вывела его из ступора ярко вспыхнувшая перед мысленным взором картинка — он стоит и пялится, как дурак, а другие ребята в сером обошли его по-тихому и сейчас ка-ак навалятся сзади…

Не раздумывая больше ни секунды, он нажал кнопку фонаря, который все это время крепко держал в левой руке. На прошлом дежурстве он сам заменил батарейки и теперь надеялся, ослепив мента коротким световым залпом, раствориться в темноте. Эффект оказался потрясающим, вполне достойным еще одной остановки внутреннего диалога.

Яркий сноп света в упор обрушился на стража порядка и словно сдул с него характерный узнаваемый силуэт. Четкий абрис кепи, грубые линии негнущейся псевдокожаной форменки, шароварные брюки — все исчезло.

Перед Сашкой тошнотворно колыхался под несуществующим ветром какой-то гнусно нерезкий, бесформенный балахон, отдаленно похожий на рясу с капюшоном, надетую на невидимое Ничто. Из-под «капюшона» на Сашку тяжело смотрела пустота. И уж она-то была очень даже резкой. И гипнотизирующе глубокой, как океанская бездна. Общее впечатление было как от добротного кошмара. Даже не успев ничего подумать, он спазматически, так отбрасывают от себя отвратительное насекомое, швырнул в этот ужас фонарем.

Слабый, сопровождаемый хрустом то ли стекла, то ли пластика звук удара догнал его уже на бегу. Сердце снова екнуло, когда навстречу кинулись еще две размытые тени. Получается, и в самом деле обошли, кто бы они ни были! Сжав зубы, Сашка бешено рванулся вперед и сумел проскочить между ними в самый последний момент. Без роликов бы не успел, точно! Чувство наседающей на пятки опасности несло его вперед как на крыльях. Нет, ребята, такие повороты не для моей лошади! — только и удалось подумать.

Непонятно как, но Сашка знал, что с каждым шагом все больше отрывается, и едва не завопил по этому поводу что-то восторженно-ликующее.

— Что, взяли?!

Шокирующая подмена вооруженных людей с отчетливыми намерениями очередной чертовщиной, конечно, ошеломляла, но и странным образом ободрила.

Хотел врага — получи!

Если выбирать, то, честное слово, лучше уж эти нереально жуткие твари. Не нужно мелко изворачиваться, прогибаться, как последнее чмо. Просто врубай инстинкт самосохранения на полную катушку и — вперед! Смывайся, оторвись, обмани и напади! Надежная первобытная тактика. Гаси гадов, как сумеешь, и никакой тебе лирики. О, эта сладкая свобода выбора тернистой тропы выживания. Рехнуться можно от счастья!

«Мангуст» уже лежал в ладони, и Сашка мимоходом этому подивился. Понятно, конечно, сам вместо кобуры оснастил сбрую особым подпружиненным захватом. Стоит надавить на рукоятку вниз и слегка от себя, и пушка как живая выпрыгивает наружу. Все работало, как часики, но не до такой же степени.

Так или иначе, стоило, пожалуй, умерить первый панический порыв, притормозить и попробовать завязать конкретный разговор с позиции силы. Разве только эти привидения окажутся пылевлагоудароустойчивыми. Вот тогда уж получится полный компресс! Кстати, запросто, вполне возможный вариант. Но об этом лучше было не думать, и Сашка старательно не думал. И без того страшно. Слишком уж сильной угрозой тянуло на него от этих отвратных, как тяжелое похмелье, тварей. Тут и захочешь, не ошибешься.

Перестав разгоняться, он какое-то время позволил инерции нести себя по дуге, ровно огибавшей обширное подножие ближайшего резервуара, прежде чем рискнул на ходу развернуться и попробовать оценить ситуацию.

Взгляд беспомощно зашарил в густом сумраке. Длинный ствол в руке заметно дрожал. Сашка почувствовал, как напряжены плечи.

— Спокойно! — сказал он себе, — это неожиданность, это просто неожиданность. Вот так, вдох-выдох, вдох-выдох… Но где же они? Вот напасть!

Он не так уж далеко укатился.

Прямо хоть потихоньку возвращайся обратно, вытягивая шею и осторожно заглядывая за поворот…

Ага, а твари тем временем обогнут барабан с другой стороны и похлопают сзади по плечу. Не могли они так отстать. Это какая-то хитрость, не иначе. Только не паниковать!

Сашка совсем остановился и постепенно набирался решимости для какого-либо целенаправленного поступка, который при этом не являлся бы просто действием.

Сомнения его разрешились неожиданным и зловещим образом. По глазам хлестнула тусклая вспышка, плюнула в лицо огнистым взблеском. Тонкое, бледно сияющее веретено мелькнуло у самого виска, заставив Сашку инстинктивно пригнуться. Ого, они, еще и стреляют! Совсем весело. Но чем? На трассер не похоже.

Все еще не различая ничего в плотном скоплении теней, он автоматически опустил большим пальцем маленький обтекаемый флажок предохранителя и без колебаний дважды нажал спусковой крючок, целясь по месту вспышки.

— 3-з-занг, з-з-занг! — «Мангуст» увесисто толкнулся в обнимающие рельефную рукоятку ладони, пороховое пламя острыми струями брызнуло вверх и в стороны через прорези компенсатора.

«Вот и пристреляю»… — подумал Сашка, понимая, что, скорее всего, промазал.

Стрельба на роликах явно имела свои особенности, связанные с сохранением устойчивости.

Ничего, нечисть тоже может промахиваться, что утешает.

Держа оружие перед собой наизготовку, он откатывался спиной вперед, когда краем глаза зацепил что-то необычное. Пытаясь смотреть сразу в две стороны, он чуть повернул голову.

Ничего себе!

Сквозь медленно тающие ослепительно-черные пятна засветки от вспышки и своих выстрелов Сашка разглядел в основании гладкого железобетонного цилиндра немного косую и оттого овальную метровую примерно воронку. Он сразу понял, что это такое, и его аж передернуло.

Результат вражьего «промаха». И, кажется, результат промежуточный.

Поражающий фактор «выстрела» в виде синюшно мерцающего луча, похоже, все еще действовал.

Он торчал из самого центра слегка наискосок, словно тонкий прозрачный стержень, и… продолжал вгрызаться в бетон. Тонкие струйки серого песка и пыли срывались с поверхности воронки и, обтекая медленнее истаивающие рыхлыми хлопьями ржавчины огрызки арматуры, с сухим шелестом сыпались вниз. Воронка на глазах увеличивалась.

Вот гадство, прорвет ведь! Объясняйся потом…

Сашка представил, как полтысячи кубометров густой вонючей жижи вырываются на свободу, и скрежетнул зубами.

Ну, стреляют — ладно! Они в него, он в них. Благо есть из чего. Дуэль такая, чтоб ее! Хоть в дворяне себя записывай. Если цел останешься.

До сих пор все слишком абсурдно, но одновременно подчинялось, просто должно было подчиняться каким-то высшим правилам! Словно материализовавшийся наплыв предсонных фантазий, порождений внутреннего хаоса, несущих гибель, однако имеющих пусть сюрреалистическую, логику.

Ну и что? Во сне тоже можно умереть. Но это только твои проблемы. Миру наплевать, что привычно и протеста не вызывает.

Однако реальность обычно всегда на твоей стороне. Стоит найти решение, опомниться, вздрогнуть, и она возьмет верх. Должна быть «кнопка».

Но чтобы так… Сашка содрогнулся, поняв только сейчас вдруг с пронзительной ясностью, что при любом исходе ничего уже не вернется и не будет таким, как прежде.

Зловещая шиза окончательно разъела границу меж нормой и безумием, сместив все понятия о возможном.

А ты думал, парень, что затронуто лишь твое драгоценное спокойствие? Оно здесь, в реальности. Твоя налаженная жизнь торпедирована, пущена под откос и сброшена в пропасть едва не между делом. Весь мир ублюдочно исказился. Прими это.

Сашка заглянул в эту пропасть внутренним взором, постоял на краю и почувствовал, как, не выдержав перегрузки, в нем беззвучно перегорают последние поведенческие предохранители. Трещал по швам и опадал прахом сам порядок вещей. Теперь можно было все. Инстинкт самосохранения забился в угол и мелко дрожал. Кровь и смерть! И неудачник плачет…

В этот миг Джой в далекой дежурке заскулил и заскреб лапой запертую дверь.

Воронок больше не колебался, словно временно разучился это делать. Какие проблемы? У него преимущество в скорости? Вперед!

И пистолет в руке — не просто увесистая железяка. С ним ты берешь на себя ответственность за свою и чужую жизнь, за то, что происходит вокруг. Больше это не пугало. Как говорили предки, когда ни умирать, все одно день терять! Предки были мудры.

Сырая ночь неслась навстречу. Холодный воздух легкой тугой струей врывался в горло, отбрасывал со лба назад волосы, заставлял щуриться. Бессмысленные обрывки мыслей и желаний толпились, мешая друг другу, действуя на и без того взвинченные нервы, но это было неважно. Сашка точно знал, что будет делать.

Почти по прямой он промчался между резервуаров, вылетел на открытую площадку и сразу же, срезая дорогу, принял вправо. Не снижая скорости, сгруппировался, прижал подбородок к груди — над головой прошла вязка мощных, укутанных в серебристую изоляцию труб.

Еще дважды нырял он под трубы, похожие на застывшие щупальца, раскинутые вокруг чудовищным осьминогом. Последнее щупальце осьминог протянул совсем низко, и Сашке пришлось почти распластаться, чтобы проскочить, но зато этот последний бросок сразу вывел его туда, куда нужно.

Трансформаторная подстанция. Вот она. Преубогое сооружение. Но диспозиция — пальчики оближешь.

Резко свернув, он объехал строение слева, прижался ближе к обшарпанной стене, не теряя ни секунды, вогнал пистолет под мышку, с разгона подпрыгнул и повис на третьей перекладине металлической лестницы. По инерции его маятником мотнуло вперед, чувствительно припечатало правым бедром, но Сашка, не обращая внимания, уже рывком подтянулся, перехватился выше, зацепился коленом за нижнюю поперечину и быстро полез вверх. Ролики приглушенно цокали о ржавые прутья…

Сильно пахло мокрым железом. Сашку почему-то всегда удивляло, что металл имеет запах. Хотя стоит начать задумываться, и это перестает казаться странным. Как и многое другое.

А… Ну, вот и крыша. Плоская, залитая смоляным покрытием, давно превратившимся в растрескавшуюся, морщинистую, твердую коросту.

Пригибаясь, словно под обстрелом, он метнулся к дальнему краю и, упав на одно колено возле низкого бордюра, довольно усмехнулся. Обзор, как и ожидалось, был выше всяких похвал!

— А теперь мы будем шутить! От английского слова «Shoot», — прошептал Сашка и потянулся за «Мангустом».

Мягко щелкнул зажим, рукоятка пружинисто толкнулась в руку. Было в прикосновении к ней что-то очень приятное, вселяющее уверенность. Какое-то теплое, живое чувство. Будто встреча со старым хорошим другом или мокрый нос Джоя, ткнувшийся в ладонь, когда после долгого отсутствия возвращаешься домой.

Продолжая невольно улыбаться, Сашка ласково погладил ствол, вдавил шершавую кнопку стопора и откинул узкую титановую штангу приклада. Цевье на ее конце плавно повернулось, превращаясь в затыльник.

Затем снова опустил флажок (когда только успел поставить на предохранитель?), проверил прицел (работает) и подсумки (на месте).

Оставалось ждать.

К счастью, пауза не затянулась.

Первая тварь показалась почти сразу.

Сейчас она выглядела по-другому, еще более расплывчато, но не менее мерзко. Островерхое, расползающееся понизу в стороны облако, в глубине которого прячется какая-то страшная весьма вещественная гадость.

Что, казалось бы, такого? Здоровенный клуб слишком густого дыма, шевелится — подумаешь! А без дрожи не взглянешь.

Может, весь секрет в том, КАК шевелится?

Короче, редкая дрянь, которой самое место на мушке. Всех их отправить туда, откуда вылезли, или еще подальше. Ага, и второй экземпляр не задержался.

Счастье вдвойне… которому лучше бы не быть.

Твари никем больше не прикидывались. Правильно, впредь этот номер у них не выгорит.

Зато неслабо маскировались. В тени или просто на темном фоне растворяются, как сахар в кипятке. Раз — и нету.

Ничего, учтем.

Скользят гладко, не спеша, как на прогулку вышли. Даже обидно. Напрашиваются. Что ж, постараемся не разочаровать.

Сашка окончательно сел на пятку, прислонился боком к парапету и поудобнее пристроил локоть на колене.

Приклад вжался в плечо. Прицел озарился алым колечком.

Готовность номер раз.

Еще чуть-чуть, и станет ясно, есть ему чем воевать или осталось изматывать противника бегом.

Удивительно, но не сомневаться и не нервничать оказалось отчего-то очень легко.

Слившись с «Мангустом», Сашка подождал, когда первого монстрика скрыло от него маленькой будкой, что торчит над входным коллектором, стряхнул большим пальцем влагу с бровей и, прижмурив один глаз, загнал второго в кружок.

Затем, нежно поглаживая спусковой крючок, медленно выдохнул, задержал дыхание, помедлил какую-то секунду.

Прицел выставлен в среднее положение, поправок — ноль.

Если выстрел уйдет в сторону, возиться с юстировочными винтами будет некогда, придется тут же корректировать на глазок.

Хорошо, что подкалиберные стрелки с трассером.

Ну, пора!

Зло рявкнув, «Мангуст» крупно вздрогнул в руках.

Сашка невольно сморгнул, но, тут же открыв глаза, успел увидеть, как стремительная оранжевая искра ударила точно в центр прицельного колечка, прямо в середину расширяющегося книзу темного силуэта…

О как! И без всякой пристрелки…

Еще больше поразил эффект от выстрела. Монстр не осел безжизненной грудой, не завизжал нечеловеческим голосом, не взорвался в ослепительной вспышке, но и не проигнорировал попадание, как того боялся Воронков. Он просто исчез. Совсем. Без следа. Раз — и нету.

«А и хорошо, — подумал Сашка, как-то разом окончательно успокаиваясь, — вот теперь пообщаемся. С позиции понятных, общебиологических ценностей. Кто кого».

Сашка с холодной брезгливостью наблюдал, как вторая тварь выскочила из-за будки и заметалась-заметалась, будто ошпаренная..

— Потерял чего, дружок-пирожок? — прошипел сквозь зубы Сашка.

А тварь металась по-над асфальтом в злобной панике. И хлестала, хлестала, хлестала длинными черными рукавами-лентами, будто взбесившийся плащ. Что-то из историй барона Мюнхгаузена вспомнилось. Хотя… там вроде бы была шуба? Рукавов делалось больше или они метались стремительней…

Забавно, похоже на привидение безумного Пьеро. В трауре…

— А у них, кажется, есть нервы! — сделал открытие Воронков. — И возбудимость выше среднего.

Дождавшись, когда тварь закрутилась на одном месте, Сашка плавно потянул спуск и заклеймил:

— Истерик!

А уж как славно безумное привидение свернулось в точку и перестало быть!

— Ну, вот и отволновался, — ласково сказал Воронков, скалясь не по-доброму.

Третий монстр, появившийся в поле зрения, не стал кружиться в поисках пропавших напарников. Он принялся палить во все стороны скворчащими вспышками, как перепуганные напарники Шварценеггера в фильме «Хищник».

Сашка испытал короткий прилив оптимизма от такого лестного для себя сравнения, но отметил, что все заряды монстра уходили высоко. Значит, как минимум угол стрельбы Воронкова они засекли, учуяли, а направление нет.

И он «свернул» стрелка, не дожидаясь массового скопления противника.

— Вот и чудно! Предупредительный выстрел в голову. Маст дай, гады! Маст дай! Кто с чем к нам зачем, тот от того и того.

Разбушевавшееся внутри злое торжество несколько притушил бесшумно скользнувший над головой бледный луч.

Вспышка справа!

Воронков мигом упал на бок, укрывшись низеньким парапетом и быстро прополз вдоль него на локтях пару метров. Обнаружили-таки, твари!

— Черт! — вырвалось у него, когда рука наткнулась на провернувшийся под локтем металлический прут. — Что еще за?..

Но память тут же подсказала ответ.

На крыше валялись куски арматуры. Когда-то над трансформаторной будкой торчали перила, огораживающие крышу по периметру, от чего она издали на фоне ночного неба напоминала отдаленно не то мостик крейсера, не то башню командирского БТ-5. Потом крановщик, разгружавший что-то поблизости, зацепил этот леер не то стрелой, не то грузом. Да так «удачно» зацепил, что все ограждение приняло чудовищный вид перекореженной, будто взрывом, арматуры.

Склонный к прорывам из бессознательного в сознательное эстетических атавизмов, директор велел срезать все это к е.м. Олег, сменщик, и срезал ацетиленом, а куски этого добра так и оставил на крыше. По крыше ведь никто не ходит…

По крайней мере, до Сашки никто еще не ходил.

Над тем местом, где Сашка был только что, прошел еще один бледный луч. Даже отсюда достало сопровождавшее его морозное дуновение, от которого дыбом вставали волосы на руках.

Вот как? Потеха продолжается. Времени на то, чтобы потирать ушибы, не было. И сколько этих гадов тут еще?

Он резко выдохнул через нос и рывком вскинулся на колени с «Мангустом» наизготовку.

Гадкий, колыхающийся силуэт словно сам собой впрыгнул в кружок прицельной марки.

Получай!

Со злым удовольствием Сашка насадил его как на булавку на тире трассера. Тут же выстрелил по еще одному незнамо кому, но тут же снова пришлось падать.

Сразу несколько бледных вспышек, часть из которых мелькнула на самом краю поля зрения, продемонстрировала не только пугающее количество нападавших, но и их намерение взять Сашкину позицию в кольцо.

«Ну вот, а мне только начинало нравиться, — подумал он, скрываясь под невдохновляющей, прямо скажем, защитой парапета, — сколько же их?».

Синюшные веретена-лучи с едва слышным хриплым шелестом дырявили ночное небо. Наверное, этот звук рождался от того, что они на своем пути сжирают воздух, и он, негодуя, схлопывается за ними.

Но это относилось к лучам, которые были нацелены слишком высоко. Сашка чувствовал, как мелкой ознобной дрожью вибрирует под ним крыша — несколько вражеских выстрелов угодили в будку. И одному дьяволу теперь известно, чем все это обернется и во что выльется.

«Дело швах!» — решил Воронков и, натыкаясь на тут и там валяющиеся куски изувеченной арматуры, пополз в ту сторону, где только грозила замкнуться дуга окружения.

Он отшвырнул в сторону попавшуюся под руку кривую железяку, и тут же его осенило!

Сложив приклад, Сашка убрал «Мангуста»-и зашарил руками, перебирая куски арматуры.

— Не то, опять не то… годится!

Зажав в кулаке криво изогнутый в виде буквы «S» обрезок арматуры, он на четвереньках со всей возможной скоростью, на какую был способен в этой позиции, рванул обратно, к штанге громоотвода, что торчала почти вплотную к будке, раскорячившись на четыре стороны длинными тросами растяжек. Одна из этих растяжек шла как раз над крышей и потому была самой пологой.

На середине крыши Сашка привстал и — «Эх! Была не была!»— метнул себя вверх…

Подпрыгивать на роликах — особое искусство.

С первой же попытки удалось зацепиться ржавой загогулиной за трос.

Теперь только бы выдержал!

Вспышки мелькали и справа, и слева. Сашка, все больше разгоняясь, скользил по пружинившему тросу, едва успев подтянуться и выполнить ногами «уголок», чтобы не зацепиться за край крыши.

— Вот, блин, так и акробатом, на фиг, заделаешься! — сказал он себе не то мысленно, не то вслух.

В другой раз он бы своей лихости порадовался, но тут было не до того.

Поначалу вражины поганые усилили плотность огня, но мазали безбожно, видимо, не ожидая от Сашки такой прыти, какой он и сам от себя не ожидал. А потом, по мере снижения, просто потеряли его из виду.

Это обстоятельство, да еще явно невысокая скорострельность ихних «лучеметов» позволили ему успешно завершить маневр.

Не доскользив до самой земли почти метр, он приземлился в полуприседе и тут же без паузы рванулся вперед, пользуясь уже набранной скоростью.

— А вот он я! — выкрикнул Сашка и прямо с маневра, зайдя во фланг нападающим, почти в упор отправил туда, где прошлогодний снег, еще двоих.

Вот они, кошечки, — билось в висках, а он — большая мышка на роликах. И с острыми зубами!

На этом участке путь был свободен, и, пользуясь преимуществом в скорости, он заложил крутой вираж, размашисто переступая ногами и клонясь к асфальту под углом градусов в сорок.

Обогнув будку, он вышел практически в тыл метнувшимся на выстрелы «рукастым».

Бах! Бах!

— Промазал, черт!

Один из врагов был уничтожен, и один выстрел ушел мимо.

Патрона было жаль, как денежку! И не поправишь — его уже пронесло мимо.

За барабан отстойника, не снижая скорости. Да, глюк и впрямь был в руку — и погоня тебе, и стрельба…

— А ты что, гад, здесь делаешь?! — это Сашка в сердцах бросил призраку, в которого чуть было не въехал.

Видимо, это был монстрик-дезертир, поскольку вместо того, чтобы участвовать в общей схватке, он предпочел прятаться за отстойником. Да еще, похоже, и без оружия, потому что на появление Сашки отреагировал не выстрелом в лоб, а нервным всплескиванием своими руками-рукавами.

И тут же дикое и несимпатичное привидение отшатнулось и, будто встав в стойку, уже целенаправленно стегануло в сторону Сашки несколькими из своих лент.

— А они еще и удлиняются, зараза… — удивился Сашка, подныривая под выпад, и, словно Индиана Джонс в мастера меча, в упор, «щелк»…

— Когда это я успел все расстрелять? — мелькнуло в голове.

Индианы Джонса не получилось.

Теперь отшатываться пришлось уже Сашке. Монстрик активно наседал.

— Достал, блин, сволочь!

Воронков судорожно переключил «Мангуста» на боепитание из другого магазина, передернул рамку и снова нажал на спуск.

Щелк!

Вторая осечка?!

Ну, не может же быть!

Призрак снова взмахнул лентами.

Сашка увернулся едва-едва, особого страха перед ними не испытывая.

Просто очень не хотелось касаться этой твари.

И, как тут же выяснилось, предосторожность не была напрасной.

Две ленты угодили по трехдюймовой трубе, подпиравшей мостки, ведущие наверху от одного резервуара к другому. Косо срезанный, как батон докторской колбасы, кусок трубы вывалился и запрыгал по асфальту, стреляной артиллерийской гильзой.

— О как! — похолодел Сашка, не веря своим глазам.

Назад пути больше не было. А рыпаться вправо или влево, вдоль стенки резервуара — момент упущен. Как раз угодишь под «рукавчик» повышенной режущей способности.

Всех отличий — срез черепушки вряд ли будет таким чистеньким и так красивенько блестеть.

Безоружен — хана!

Безоружен?

Мысль не успела оформиться, а «Мангуста» в руке уже сменил клинок с любовно выгравированным силуэтом рассерженной кобры.

С быстротой и сноровистостью невероятной.

А толку?

Сашка уперся спиной в резервуар и выставил впереди себя нож, без особой надежды. Точнее, без какой бы то ни было надежды, просто отгородившись хоть каким-то оружием от смертельного врага.

В следующий миг Сашка рефлекторно подставил «Кобру» под удар призрака, который мог стать последним.

«Взынь», — пропела сталь, будто перерубала что-то хрящеватое. В то время как рука не ощутила никакого сопротивления. И кусок призрачного рукава отлетел, вращаясь в воздухе как лист ясеня и истаивая на глазах, будто удаляясь.

И через миг отпавший кусок схлопнулся в точку, так же как прежде призраки целиком после меткого выстрела.

— Ага… — сказал Сашка, ничего не понимая, но констатируя факт.

— Ххы-ы! — издал призрак стон или всхлип.

Звук был омерзительный. Так, пожалуй, могла бы всхлипывать болезнетворная амеба размером с человека, отрастившая себе подобие голосовых связок. Невольно вспомнились страшные «воттактаки» Шефнера.

Одновременно тварь, перекособочившись на сторону, попыталась уклониться от взмаха клинка, который Сашка выполнил не задумываясь, потому что после блокирования в нижней левой кварте по самым нормальным правилам фехтования полагается атака по диагонали слева снизу — вверх — вправо.

И клинок отсек еще кусман другого рукава, столь же легко и с таким же эффектом бесшумного схлопывания и бенгальских искорок по линии среза.

Прежде Воронков с большой иронией относился к известному суждению варвара Конана[3] о том, что нет на свете ничего, что не могла бы разрубить холодная сталь. Теперь он частично переменил свое мнение. Это же, видимо, смотря какая сталь!

— Ххы-ы! Ххы-ы! — слышалось Сашке несколько раз все жалобнее, когда он с азартным остервенением пластал монстра на исчезающие куски.

И вот уже от сгустка тьмы осталось так мало, что, видимо, ему не хватило для поддержания жизни критической массы или чего у него там поддерживает жизнь.

Последний неопределенной формы кус призрака схлопнулся сам, не дожидаясь, пока его нашинкуют.

Но время на это было потеряно.

Чтобы задержка не стала фатальной, пришлось с места взвинтить темп движения до максимума. Сашке на миг показалось, что он не себя ускоряет, а разгоняет барабан отстойника, заставляя его бетонную стену все быстрее пролетать назад рядом с плечом.

Он едва набрал скорость, когда по нему опять начали палить. Не оглядываясь, он наддал еще и пригнулся. Из-под обстрела уйти удалось.

— Мазилы!

Но это не могло продолжаться вечно. Больно упорные, гады. Рано или поздно в него попадут, и тогда вся доблесть, никем не оцененная, пойдет прахом.

Прахом…

Взорвать бы их самих в пух и прах!

— А что! — оживился Сашка. — Идея! Займемся пиротехникой!

И на ощупь вкладывая «Кобру» в ножны, вновь резко изменил траекторию движения, да так удачно, что, когда кренился в вираже, несколько зарядов прошли прямо над головой.

Он на ходу сменил оба магазина, недоумевая, что же стряслось с предыдущим боекомплектом.

События неслись по нарастающей…

Мысли тоже.

Заманить врагов, по идее, будет нетрудно. Но это только по идее. Способны ли они разгадать замысел, заглотят ли приманку, вот в чем вопрос…

А замысел был хорош.

Было, было на подответственной ему территории место, «опасное для взрыва», как написали бы в начале века. Оно находилось в дальнем конце двора, где стояла здоровенная бочка соляра.

Стояла эта емкость уже года полтора и была забракована дизелистом как «тухлая». Скрывалось за этой формулировкой то, что дизтопливо расслоилось на фракции. И бочку, реально опасную, давно следовало куда-то подевать, но никто не придумал куда. Выручить за нее какие-нибудь деньги не представлялось возможным, а просто как-то эдак избавиться у начальства рука не подымалась. Вот потому она там и оставалась, дожидаясь удачного случая для самовоспламенения.

Однако изюминка экспромтом придуманного плана заключалась в том, чтобы вызвать исключительно смертоносный взрыв. Такой, чтобы мало не показалось. Чтобы с гарантией. Для этого Сашка решил использовать кислородный баллон, оставленный Олегом на тележке неподалеку от злополучной бочки.

Олег он такой — где варит-режет, там и бросает. И в данном случае — только в данном конкретном — честь ему за это и хвала. И памятник в парке — на коне и с веслом.

А Сашке — шанс.

Сначала хоть чуть-чуть оторваться. Но так, чтобы преследователи сразу разгадали его маневр и, не распыляя силы на поиски, дружно ломанулись следом.

Был способ радикально срезать путь, и грех было им не воспользоваться.

Сашка вцепился руками в железные поручни и в несколько рывков втянул себя наверх, на узкий решетчатый мостик, загрохотал дробно роликами по настилу. На середине обернулся, два раза выстрелил назад и сразу же кинулся дальше, на ту сторону каскада резервуаров.

— Попал! — внутри ликовало.

Теперь уж его точно засекли, и есть надежда, поняли, куда он нацелился. Давайте, давайте!

Он едва не кубарем скатился по лесенке. Жгучее желание уничтожить врага, стереть в порошок, сокрушить тащило его вперед.

Сашка так раздухарился, что с размаху въехал прямо в рога тележки с баллоном, так что чуть не отшиб себе всякое разное.

Но всякое разное уцелело, а тележка стронулась с места и покатилась, ловя небольшой уклон.

Сашка налег на рукоятки.

Направить тележку на велосипедных колесах, совершенно непригодную к буксировке, при движении на роликах было сложно. Однако оказалось, возможно, и этого достаточно.

Гранат как раз две.

«Вот уж не думал, что пригодятся! — радовался и удивлялся себе Сашка, — ну, кольчуга, ну, снаряга… Но гранаты-то уж перебор!».

Именно в минуту опасности, когда гранаты, прихваченные с собой, пригодились остро и неизбежно, Сашка осознал, что брать их было с собой не просто ребячеством, а параноидным максимализмом. Неужели он приобрел дар предвидения? Предвидения плохого и худшего…

Он, даже делая их — эти гранаты с терочными запалами, — посмеивался над собой: «Революционер, бомбист хренов!».

Ничего такого он при этом не планировал.

Просто хотел что-нибудь из этой области сотворить. Будоражила воображение сама возможность сконцентрировать в маленьком предмете столько одноразовой разрушительной мощи.

А ведь понадобились!

Только бы сработало.

Вот и бочка.

В каком-то мышечном запале Сашка вздыбил тележку и утвердил баллон вплотную к бочке вертикально.

— Ого! — вырвалось у него при взгляде на манометр.

То, что надо!

Немного, видать, тут Олег наварил. А то и вовсе взял новый баллон, а работать с ним так и не начал.

В этот момент призраки, выстроившись полукольцом, уже надежно наступали единым фронтом.

Возможно, до тех бы он пор и жил, но они, видимо, имея установку от своего командования брать Сашку живьем, прекратили огонь и просто надвигались, медленно смыкая ряды.

Сашка мог бы еще пострелять, но опасался ответного плотного огня, да и понимал, что покончить с ними может только одним махом, согласно своему плану, или же никак.

Он отцепил от сбруи одну из своих гранат — фугаску и тут же повернул против часовой стрелки контровочное предохранительное колечко, освобождая запальный шток.

Вообще-то взрыватель — самая сложная и ответственная часть любого боеприпаса. Трезво оценивая свои возможности и, главное, соизмеряя их с нежеланием слишком уж выкладываться в решении этой проблемы, Сашка не стал возиться с тонкой и точной механикой. Ну, там с парой ступеней предохранения, инерционным подрывом… Он сделал пусть и архаичный, но зато простой и вполне себе надежный терочный запал. Хотя и без ноу-хау не обошелся. Им стало переменное время замедления.

Он наскоро примотал гранату к вентилю кислородного баллона ветошью, здесь же на ручке тележки висевшей. Присел и выглянул из-за бочки.

Они уже были здесь. Наступали единым надежным фронтом. Не проскользнуть…

Вроде бы того и хотел, но страшно до жути.

До сих пор было как-то не так… А тут ну прямо психическая атака какая-то.

Нет, если бы у теней были жуткие светящиеся глазки, то было бы куда проще их воспринимать.

Они плотно отрезали этот угол двора. Надвигались, медленно смыкая ряды. «Ну, настрелял я их, как уток по осени, — с горечью подумал Сашка, — а их вон, до фига еще».

Вспомнились, вот уж к месту, шутовские, как тема нашествия у Шостаковича, строки Строчкова:

Сейчас я погибну, гранатою хлопнув, как дверью. А я только раз целовал, да и то партбилет. Не хочется думать о смерти, орлуша, поверь мне. В семнадцать мальчишеских, так же как в семьдесят лет. Послушай, орленок, быть может, идут эшелоны, И может быть, даже победа борьбой решена. Но хрен ли мне толку! Их прется до трех эскадронов На сопку. А я не железный. Граната одна.

Стихи были ернические, но в этот момент была в них кровеледенящая правда про загнанного в угол бойца, выбор которого не велик. И внезапное чувство единения с персонажем этих стихов напугало, ей-богу, напугало больше, чем вид полчища черных безликих клоунов.

Возникло нелогичное, гибельное желание стрелять в них. Но бочка и баллон в случае ответного огня представлялись совершенно невыгодным укрытием.

Нет, покончить с ними нужно одним махом, согласно плану. Это ясно!

Так, здесь они такими темпами будут секунд через двадцать.

Вторая граната была осколочной, с «рубашкой» из пятиграммовых стальных шариков.

Сашка на одном дыхании сорвал ее со сбруи, снял с предохранителя, повернул верхнюю половинку яйца по часовой стрелке, устанавливая почти максимальное время горения замедлителя.

Приподнялся, крутанул так же почти до упора верхнее полушарие фугаски, ухитрившись не размотать ветошь.

Потом выдернул один за другим оба штока.

Вторую гранату — просто кинул на крышку бочки.

И абзац — ноги делать.

Сейчас будет большой бум, фейерверк и бабах. Событие, находиться в центре которого в планы Воронкова не входило.

Главное коварство плана и особый цинизм задуманного заключались в том, что со стороны наступавших угол двора казался глухим из-за части старого забора, стоявшего на территории. Три бетонные покосившиеся плиты не удалось демонтировать при расширении территории — так их знатно установили когда-то. И теперь они на фоне нового забора сливались с ним. Но за ними можно было проскочить и оказаться за ближайшим — крайним резервуаром — самым новым из всех.

Запалы заискрили. Время пошло!

— За мной, братцы кролики! — выкрикнул Сашка и со всех ног рванул к покосившимся, но стойким плитам старого забора.

Первая граната должна была взорваться на кислородном баллоне, а другая следом, с гарантией высвободив энергию «тухлой» соляры. Только бы монстры не дали слабину в своем наступательном порыве. Только бы не разделились!

Раз, два, три… Тьфу! Три, два, один…

Шарахнуло, сдвоено так, что не поддававшиеся никаким усилиям строителей бетонные плиты положило на асфальт. И в полыхнувшем и подтолкнувшем в спину жаре Сашка увидел театр теней. На округлой стене отстойника, на асфальте, да будто бы на самом темном небе отразились на просвет корчащиеся тени сгорающих в адском пламени монстров.

Сашка потом, анализируя ситуацию, не мог ответить, на что он рассчитывал, затевая этот безумный взрыв.

Но получилось.

И получилось именно то, что надо.

Ослепительный свет и жар пожрал призраков. Ударная волна и осколки тоже, видимо, без дела не остались.

Сашка благодарил судьбу за то, что не видел самой гибели монстров. Да и не мог бы. Наверное, он бы просто ослеп. Но и отразившихся, будто в фотовспышке, жутких несусветно теней на боках резервуара ему хватило. С запасом.

В корчащихся силуэтах было что-то настолько нелепое, нечеловечески чуждое, что голливудских монстров типа Чужого, исходящих слюной и клацающих бутафорскими челюстями, впору было приласкать и потетешкать, как родных, привычных и любимых.

Повидай Сашка подлинные лики призраков до схватки, неизвестно, хватило бы ему духу вступать с ними в противоборство.

Очень может быть, что и нет.

Но именно эта мысль заставила его снова взять в руки «Мангуст». Он просто обязан был проверить, не уцелело ли хоть одно из этих гнусных созданий. А если уцелело, исправить это противоестественное положение вещей. И немедленно.

Почему-то казалось, что если хоть один подранок из этих безумных пьеро оклемается, то всю зачистку территории придется начинать сначала. А там… только ли территорию придется зачищать от нездешней нечисти?

Сашка повернулся и, отгоняя прочь апокалиптические картины, двинулся обратно, прямо в опадающую на глазах стену пламени.

Нервы звенели.

Стараясь лавировать между огненными лужами, он миновал опрокинутые плиты.

Въехал на площадку локального катаклизма.

В ноздри бил запах напалма.

Не уместившиеся под бандану волосы потрескивали от жара.

Держа пистолет наготове, огляделся.

Тотальный оверкилл, лучше не придумаешь.

Медленно выдохнув сквозь сжатые зубы, он распрямился.

И тут прямо перед ним Что-то шевельнулось, и это была не одна из порожденных сполохами пламени теней. Какая-то светлая, совершенно так же окрашенная огненными отсветами и до того незаметная на фоне бетонной стены фигура.

Сашка мгновенно вскинул оружие.

Но не выстрелил.

Дрогнула рука.

Не походила эта фигура на недобитого монстра.

Это бросилось в глаза сразу.

Нет, стрелять Сашка не стал, а стал, не опуская ствола, медленно приближаться к новому потенциальному источнику угрозы.

Но чем ближе, тем меньше хотелось надавить на спуск. Скорчившаяся маленькая фигурка вжималась в стену.

«Да оно меня дико боится!» — понял вдруг Сашка.

И словно в подтверждение его догадки, на груди у существа раскрылся и испуганно заморгал огромный фосфоресцирующий глаз.

И было в этом моргании, да и во всей этой фигурке что-то настолько жалкое и беспомощное, что Сашка невольно опустил ствол.

Да что это такое, откуда взялось?

И почему так меня боится.

Я же вроде хороший…

Художник творил.

Он никому ничего не хотел доказать, его не волновали проблемы, которые мучают людей искусства в несовершенном обществе: «Я не востребован, кому я нужен?..».

Признание уже пришло к нему.

И самоутверждаться давно не требовалось.

Требовалось самовыражаться.

Впрочем, как и раньше.

Он никому не хотел угодить. В этом тоже не было нужды.

Он просто хотел добиться Совершенства. С большой буквы. И сейчас он был абсолютно свободен в своем творчестве.

При этом, вовсе не гоня от себя сладкое предвкушение грядущего общего признания нового шедевра. Обоснованного предвкушения.

Причем ему не пришлось прогрызать дорогу к своему нынешнему статусу зубами. Он бы даже выражения такого не понял.

Вместо этого ему в свое время пришлось иметь дело с некими… приходится воспользоваться противным иностранным словом «промоутеры», потому что нет у нас такой профессии. Это некий хитросплетенный гибрид издателя, галериста, арт-агента и критика в одной персоне.

Их задача — освещать творения художников публично, обращать на них внимание, нести творения молодых мастеров зрителям. А также не в последнюю очередь подсказывать и направлять. По возможности бережно и со вкусом.

Хорошо быть творцом в совершенном обществе. Если такие вообще бывают.

Сейчас, оставив этот этап в прошлом, Художник порой так и не мог понять, чем некоторые его ранние работы были нехороши.

По его мнению, они были даже свежее и искреннее некоторых нынешних.

Однако теперь это казалось несущественным.

Ныне Художник творил! Творил что хотел и как хотел, чего не могут себе позволить многие во многих мирах. И мессианства был при том вовсе чужд. Его творчество не было призвано «Поведать Миру».

Все помыслы и устремления его сводились к тому, чтобы точно и полно выразить в акте творчества нечто, взволновавшее его до глубины души. Передать грубыми (в его представлении) средствами ремесла тонкое дыхание таланта.

Художник, которого Воронков считал порождением своей фантазии, долго бился над тем, чтобы в созданном им шедевре чувствовалась угроза. Над тем, чтобы добавить к пейзажу действие…

Но что должно было происходить в таком месте? Он подумал о веренице людей в странных одеждах, покорно бредущих куда-то.

Это было тонко и с неочевидным смыслом. Но, увы, тут же отбрасывало его шедевр назад, в разряд дешевых, хотя и впечатляющих поделок.

Да и зачем эти люди куда-то шли бы? Он мог вообразить себе их до мельчайших деталей, но он не видел их. Их не было. А в том угрюмом безотрадном месте, прочувствованный образ которого он создавал, не должно быть натяжек и несуразностей.

Но в какой-то момент все совпало, сошлось, сложилось. И образ мира, не вызывающий никаких чувств, кроме мрачной тоски, сделался живым и окончательным.

Художник работал легко. Он творил чудеса наудачу. Он отдался захватившему его ощущению иной реальности, оседлал волну вдохновения, и все вопросы отпали сами собой.

Он создал тени. Движущиеся и метущиеся призраки. Страшнее, чем сам ужас, и чернее, чем сама тьма. И страх предшествовал им.

И таинственная, непонятная до конца, но прямая и явная угроза была в их появлении. Это было как раз то, что нужно.

И Художник понял, что творение завершено. Завершено и докончено! И впору было отдаться ощущению хорошо сделанной работы, полюбоваться творением в его нюансах и оттенках настроений, но случилось нечто, чего художник никак не ожидал.

Созданный им мир окружил вдруг его со всех сторон и сомкнулся за спиной и подступил вплотную, словно комок к горлу.

Сначала не было страха.

Он не до конца понимал, что случилось с ним.

Не самое приятное ощущение.

Рев в небе!

Реальный рев в реальном небе был еще более напряженным и еще более отвратительным, чем он это представлял себе.

Мир, окруживший его, уже не был его произведением. Его границы расширились. Они отшагнули за горизонт, пронеслись в мгновение ока по бесконечным просторам целой планеты и вернулись к нему, замыкая круг, обдав его горячей волной страха и безысходности.

Он понял, что находится в самом настоящем мире. Осознал это. И по-настоящему испугался.

Не только оттого, что оказался невесть где, вдали от комфортного привычного родного дома, из которого редко выходил, довольствуясь своим внутренним миром, плодами цивилизации и дистанционным общением с коллегами и поклонниками.

Нет!

Он испугался потому, что оказался в НАСТОЯЩЕМ мире, точь-в-точь таком, который создавал и в котором МЕНЬШЕ ВСЕГО ХОТЕЛ БЫ оказаться. Или даже БОЛЬШЕ ВСЕГО НЕ ХОТЕЛ!

Но был здесь.

И все здесь было таким, как он представлял, но и не таким одновременно!

Нет, он не начал чувствовать себя персонажем этого мира! Он чувствовал себя самим собой, наказанным жестоко и коварно за мнимую вину. Причем наказанным таким способом, какой сам подсказал коварному палачу. Исключительная жестокость и особый цинизм палача заставили колени Художника подломиться. Безысходность этого мира обрушилась на него.

И он сел на грязную и твердую поверхность.

Кривоватые мостики. Нелепые и уродливые.

Покосившиеся решетчатые мачты с болезненно режущими глаз, источниками света…

Брошенные грубые механизмы с полу выпотрошенными внутренностями.

Выпирающие из земли трубы…

Кладбище цивилизации!

Неопрятная смерть всего святого. И грешного, и какого угодно…

А над всем этим — мрачное, сочащееся моросью небо, без единого просвета, за которым не может быть солнца…

В полгоризонта встает кровавое дрожащее зарево…

Все было так… И не так. Страшнее…

Все детали «полотна» жили своей собственной жизнью, которая была хуже смерти.

Кусочек страшного, уродливого, жуткого мира, в котором нет ничего красивого, нет ничего доброго и в котором, тем не менее, живут люди, предстал перед ним — своим создателем на удивление а цельным и законченным, потому что это был уже не кусочек, а полноразмерный мир.

И ясно было до смертной тоски, что нельзя к этому миру хоть как-то приспособиться. Как нельзя притерпеться к зубной боли.

Впрочем, что такое зубная боль Художник не знал…

Панику подхлестывал запах. Ужасающий. Куда омерзительнее того, как показалось, на воздействие которого уповал творец, создавая свой шедевр.

Да и можно ли было здесь дышать?

Возможно ли выжить?

Очевидно — НЕТ!

И вдруг! Сполох. И в небе пронесся бледный светящийся жгут, пожиравший, казалось, самую суть времени и пространства и алчущий пожрать самую суть жизни.

Этого не было заложено в картине. Как же так?

С трудом поднявшись, Художник поковылял туда, где вновь и вновь замерцали сполохи.

И звуки битвы резкими, раскатистыми ударами били по натянутым как струны обнаженным нервам, заставляя замирать маленькое сердце.

И с гибельным восторгом приговоренного он чувствовал, что приближается к самой смерти — СМЕРТИ как она есть.

Он уже видел тени.

Он узнавал их, чувствовал их.

Он их такими и создавал.

Они преследовали кого-то. Он не видел кого. Но эти тени, созданные им НЕУНИЧТОЖИМЫМИ, гибли одна за другой под могучими ответными ударами преследуемого ими.

И этот кто-то был, наоборот, нов и неузнаваем. О! Это — очевидно — чудовище куда более сильное и страшное, чем могло вместить воображение несчастного творца.

То был финал какой-то титанической постоянной и невероятно жестокой битвы, осознал Художник. Он чувствовал, что борьба эта не закончена и у нее есть еще продолжение. А также, что эта борьба не ясна до конца самим ее участникам. Но от этого не менее непримирима и беспощадна.

Но мир безысходности не предполагал борьбы! Да еще такого накала! Нет! Этот мир вмещал тоску, страх, смутную разлитую угрозу, но борьбы не вмещал, по представлению творца.

Что же не так?

Что не понял в этом мире Художник?

Он был в смятении.

И непослушные подгибающиеся ноги несли его к разгадке страшной тайны.

И тут он увидел, как тени, смыкающие строй, закрыли от него того страшного смертоносного монстра, за которым охотились. И полыхнул взрыв, ударивший в тощую грудь как молотом. И тени испарились…

Это было последнее, что он увидел, перед тем как его подбросило и повалило.

Он тут же вскочил, как ему показалось.

На самом деле он всего лишь вяло и неуклюже поднялся.

Никогда раньше рядом с Художником ничего не взрывалось, никогда его не опалял столь яростный жар. Никогда его не швыряла наземь такая неумолимая и безжалостная сила.

Даже сумев встать на ноги, он был уверен, что погиб. Едва поняв, что все-таки жив, он тут же снова понял, что гибель неминуема. Выхода не было. Весь мир был в огне. Горела сама земля!

Проковыляв назад пару шагов, он наткнулся на стену и съежился в ожидании неизбежного конца.

Но словно этих потрясений было мало, его ждало нечто худшее. Прямо сквозь стену огня, из пламени, разлитого вокруг, на него выплыло нечто совершенно и окончательно ужасное, грозное и несообразное ни с чем.

Это могучее существо, облитое тугим маслянистым сиянием, лишь отдаленно напоминало человека. Пламя бессильно было причинить ему вред.

Кровавым металлом поблескивала на груди и боках жесткая чешуя.

Высокая темная фигура в сполохах отраженного пламени медленно поводила головой, выискивая новые жертвы. В каждом гибком движении чувствовалась жестокая, первобытная мощь и беспредельная уверенность.

Отточенное восприятие Художника судорожно впитывало каждую подробность.

Стершее с лица земли, смахнувшее со своего победительного пути как пыль неуничтожимых по определению врагов, чудовище перемещалось каким-то таинственным, странным, невиданным образом… Оно легко и вкрадчиво скользило, будто не касаясь земли.

Одна из его конечностей была удлинена смертоносным, страшной разрушительной силы оружием.

Это был монстр, которого Художник никак не предвидел.

И он приближался! Монстр двигался в его сторону.

Сначала он собирался убивать.

Он собирался УБИТЬ ВСЕХ.

Художник почувствовал его мысли.

Они были злы и беспощадны.

Чудовище жаждало уничтожить все и вся, что мешало ему.

Но тут внезапно произошла перемена.

Монстр передумал убивать.

Наоборот.

Ему стало весело. Впрочем, даже веселье его было диким, необузданным и пугающим.

Отчего бы это?

Монстр опустил странное, хищное оружие в руке, которым только что убивал, убивал и убивал, и обратился Художнику.

Он говорил хрипло и грозно. С величественным великодушием победителя в СТРАШНОЙ БИТВЕ, на грубом, отрывистом, но богато модулированном языке, которого Художник не понимал.

Но странное дело — монстр дублировал сказанное на своем варварском наречии ментально — тем способом, которым Художник привык общаться с соотечественниками. И хотя ментальное обращение было слабым, невнятным, как бормотание младенцев или идиотов, а также полным непонятных логических связок, Художник смог разобрать его.

— Ты, тот, кто не имеет определенного постоянного места для жизни, что ты делаешь здесь? Почему мешаешь мне заниматься моим жестоким делом? Здесь место как раз для таких занятий! И никто не смеет появляться здесь без моего дозволения. Правда, знаю я вас, тех, кто не имеет постоянного и определенного места жительства, низкорожденных или волею жизни самой оказавшихся в униженном положении… Вы можете проникать куда угодно. Но что тебе понадобилось в моем смрадном обиталище? Ты ищешь смерти? — вот что сказал могучий монстр, как показалось художнику.

В действительности Воронков выразился гораздо проще:

— Ты откуда, бомжиная душа? Только, едрена мать, мне тебя не хватало. А ведь режимный объект, между прочим, — усмехнулся от жалкости вида незнакомца и продолжил:

— Бомж он везде пролезет. Понятно. Но здесь-то воняет! Чего тут ловить?

При этом Сашка чувствовал себя престранно.

Поначалу он думал, что замигавший испуганно глаз на животе этого странного растрепанного, с детским выражением лица человечка пригрезился ему. Но потом понял, значительно позже, что хламида, в которую тот был облачен, меняет цвет и рисует картинки, очевидно отражая настроение хозяина.

Но это позже.

А в тот момент, когда одежда внезапно стала серой, Сашка подумал, что это БОМЖ, внезапно забредший на огонек, и потому-то так к нему и обратился.

Ну и еще от незнакомца исходили мощные флюиды страха и непонимания.

Это тоже смягчило дух Воронкова и охладило боевой запал.

В следующий миг, когда одежда Художника сменила цвет с серого на нежно-лиловый и по ней заскользили цветовые волны, Сашка чертыхнулся, вновь вскинув оружие.

— Ах ты, гад! — скрежетнув зубами, прорычал он, — чуть не подловил! — но, видя, что Художник заслонился рукой с тонкими пальчиками, добавил с сомнением:

— Шлангом прикидываешься?!

Рукав хламиды откатился и обнажил повыше локтя хрупкую белую ручонку.

— Ты! Враг! — как перевел его слова-посыл Художник для себя, — еси тварь ползучая и вероломная! Хотел ли ты вступить в схватку со мной или напасть со спины, усыпив невинным видом? Я принесу тебе смерть, прежде чем посмеешь ты исполнить злые намерения свои. Ибо нет от меня спасения!

— Пощады! — пискнул в ответ Художник.

Воронков вздрогнул от того, что короткое мелодичное слово отозвалось в его мозгу фразой:

— Мой сломлен дух! Не воин я. В беде. В несчастии пребываю! Взываю к великодушию и состраданию великого воителя.

И паника, паника, паника, которую Сашка отчетливо уловил, сопровождала эти слова-образы.

И снова заморгал отчетливо объемный глаз на колыхающейся хламиде.

— Час от часу не легче… — пробормотал Сашка, — ты кто такое? Откуда свалился?

Художник понял как:

— Со времени течением неумолимым приходят тяготы сильнее прочих бед. И враг изобретательней стократ убитого в бою еще недавно. Кто ты, незваный гость? Зачем тревожишь ратный подвиг мой? Поведай, жалкий, мне о том, откуда ты проник. И я решу судьбу твою.

Оружия Сашка из рук не выпускал, но чувствовал, что опасности это существо, откуда бы оно ни явилось, не представляет:

— Судьба моя в твоих руках, — воспринял Воронков странную телепатию Художника, — я ищущий. Я заблудился в поисках. Нуждаюсь в помощи и милосердии.

Заметно было, что незнакомец в мимикрирующей одежде старается в своих мысленных посылах быть как можно проще и понятнее.

Но сам факт общения оставался непонятен Воронкову.

Путь незнакомец телепат. Бывает, хотя наукой и не доказано.

— Произошла ошибка! Чудовищная ошибка! — продолжал нудеть телепат.

Воронков смерил взглядом «ищущего», убирая оружие.

Кажется, ему нужна была помощь… Какого рода помощь? При всей беззащитности выглядел бедолага все же донельзя подозрительно.

— Чем могу?.. — поинтересовался Воронков, не найдя для окончания фразы достойного продолжения: «помочь» — прозвучало бы слишком прямолинейно, а «быть полезен» — как-то избыточно, тем более что помогать или нет, он еще не решил.

В результате получилось старорежимно и с привкусом высокомерия, что соответствовало настроению.

— Поведай мне, ничтожество, о какой помощи осмеливаешься ты просить у меня, вторгнувшись незвано в мои владения? — перевел для себя Художник.

Ответ вопросом обнадежил его.

Показалось, что если он будет просить еще более униженно, то, возможно, его пощадят и даже действительно помогут.

С одной стороны умолять было как-то неловко. Он все же был представителем высокоразвитой цивилизации, исполненной гуманизма и культуры. И гордость не позволяла унижаться, теперь, когда он чуточку пришел в себя от потрясения, обнаружив, что сразу без разговоров его убивать не собираются. Однако Художник отчетливо понимал, что здесь нужно существовать по тем правилам, к которым здесь привыкли. Знать бы по каким!

С другой стороны, он не очень знал, о какой помощи просить.

Тем временем демон огня и разрушения снова заговорил.

— Прежде чем просить у меня то, чего ты ничем не заслужил, тебе сначала следует ответить на мои вопросы, — отрывисто, все так же снабжая речь таранным эмоциональным зарядом, говорил монстр. — И ты без утайки расскажешь все о себе, о том, в чем цель твоя, зачем ты потревожил порядок моей жизни, зачем строишь злые козни и напускаешь мороки. Только если будешь честен, если поведаешь мне все без утайки, я позволю тебе быть здесь и обращаться ко мне.

Художник вынужден был признать, что демон суров, но справедлив. И утвердился в мысли, что если позволит себе лгать, то хозяин жуткого места поймет это тут же. И не простит лжи.

— Я сам не могу, не в силах, понять как очутился здесь, — ответил незнакомец на простой вопрос Воронкова, но трястись перестал, — могу лишь строить домыслы о природе несчастья, постигшего меня. Но я не повинен ни в чем. Ни в каких бедах и напастях, постигших этот мир, я не замешан. Я творец. И творение мое дурную шутку сыграло со мною.

— Ну ладно, что ли, — кивнул Воронков, выслушав мяуканье, сопровожденное информационно-эмоциональным блоком, — ступай вон к дежурке-то.

При этом чувствовал себя не иначе, как конвоир декабриста на дороге в Сибирь. Причем ощущение было, будто не свое собственное, а исходящее от бедолаги, безошибочно выбравшего направление.

Сделав всего пару шагов, тот заговорил. Воронков не все понимал, потому что на этот раз мысли парня путались. Но смысл был примерно такой, что бедолага не может здесь оставаться, но и уйти не может. Потому что не может уйти из этого места, так как уйти он может только из этого места.

Сашка подумал, что в кино обычно говорят в таких случаях нечто в духе «что ни день — хеллуин» или «в психушке день открытых дверей». Ему же никакой крылатой фразы на ум не пришло. Он неожиданно для самого себя посочувствовал бедняге.

Дело складывалось так, что тот был собратом по несчастью. Возможно, только менее стойким, чем сам Воронков. Какая-то шизня, возможно та же самая, накрыла этого странного типа, так же как и Воронкова. Вот только нервов не хватило ему, и крыша сковырнулась.

Возможно, что этот несчастный и раньше был немного того, типа ребят, которые ловят зеленых человечков и летающую посуду высматривают. А вот, воочию столкнувшись с непонятным, он не сдюжил.

А тот, вторя рассуждениям Воронкова, трещал про что-то типа того, что действительно столкнулся с явлением, о котором только слышал прежде, но не верил, что только подозревал о его возможности, но всерьез не мог его рассматривать. Однако вот теперь-то, кажется, вляпался именно в то, чему нет объяснения, но что он может попытаться исправить.

Сумбур, короче.

— Свои, Джой! — предупредил Сашка через дверь, когда пес брехнул несколько раз из дежурки.

Джой очень волновался, но к гостю отнесся хорошо. Не рычал, шерсть на холке не дыбил и уши не прижимал. Просто обнюхал и отошел в сторону.

Пришелец же повел себя так, словно впервые в жизни увидел собаку, перед тем никого страшнее хомячка не встречая. Весь мелко затрясся и держал руки на уровне груди, растопырив дрожащие пальцы.

Только когда убедился, что псу до него дела нет, успокоился немного.

— Проходи, не стой в дверях, — ворчливо сказал Воронков, Художника занимали странные мысли. Он чувствовал, что это жестокий урок. Он был наказан самой жизнью. Наказан за гордыню и снобизм.

Он понял вдруг, четко и доподлинно, что столкнулся не с чудовищем. Нет. Это был не демон разрушения.

Герой!

Он полагал, что вводить в мир, создаваемый им, героя, который в одиночку противостоит кошмару, который его окружает, низко с художественной точки зрения. Это было бы уступкой жанру, который он презирал, жанру, прославляющему вечного любимца публики, героя — заведомого победителя. И пусть даже герой погибнет в конце, это уже будет дешевка, в угоду упрощенным вкусам толпы.

Базовая установка замысла в том, что обитатели жуткого мира смирились с ним и даже не замечают уже всей его жути.

И вот перед ним был герой, который активно противостоит… Да еще как! Знать бы чему. Но знать, если честно, не хотелось.

Больше всего хотелось домой. В мастерскую. В привычную среду, к сонмам поклонников, капризной публике и привередливым критикам.

Воронкова же занимал язык, на котором изъясняется телепат.

Язык служил как бы несущей частотой для ментальных посылов.

Но звучал не похоже ни на что. Ну, может быть, какой-нибудь датский: «куоколе молеколе»? Но в лингвистике Сашка был точно не силен.

Известны случаи, когда человек, которому на голову упал кирпич, вместо того чтобы умереть, как положено, начинает говорить на языках, которых никогда не изучал и знать не мог. Вот это уже не так-то просто объяснить.

Сашка читал, буквально недавно, правда, в желтой до неприличия газетенке, не вызывающей доверия, о чем-то подобном.

Существует гипотеза, которая объясняет это явление генетической памятью. Дескать, в закоулках нашего мозга хранятся языки, на которых говорили все наши предки.

Именно генетической памятью объясняют и другое явление — когда человек начинает вдруг говорить на неизвестном языке, да еще и не своим голосом, а затем выясняется и то, что это голос далекого прошлого.

Однако гипотеза о генетической памяти тоже может выглядеть забавно — что если дебилы, которые угыкают, как груднички, вспомнили язык первобытных предков наших? И что если натужная невнятица, слетающая с их слюнявых уст, переводится как: «Не пастырь Я брату своему»?

Усмехнувшись сам себе, Воронков подумал, что, будь он персонажем Булгакова, списал бы все происходящее на гипноз. А персонаж Уильяма Блетти или Клайва Льюиса — воспринял бы все как происки нечистого. А о чем помыслил бы персонаж Лавкрафта — лучше и не поминать. Хорошо им — персонажам. За них автор думает. А тут поди ж ты разберись сам-то!

Невнятица же, которой изъяснялся гость, имела информационное наполнение, которое Сашка улавливал. И факту взаимопонимания Вороненок удивлялся тем больше, чем больше отходил от напряга схватки с монстрами.

Может быть, все же гость как-то с ними связан? Может, его затянуло оттуда же, откуда и чудищ натащило на его — Воронкова — голову? И откуда это — ОТТУДА? Вот в чем вопрос.

Из потока сознания гостя Сашка выяснил, что тот именует себя чем-то вроде Художника. Он так себе перевел образ, который тот вызывал у себя применительно к своему роду занятий и собственно социальной самоидентификации.

Художник отказывался уходить отсюда куда-либо. Вроде как надеялся вернуться именно отсюда к себе, и в этом был некий резон.

Его хламида могла бы украсить представление Вячеслава Полунина…

При ближайшем рассмотрении она являла собой высокотехнологичный образчик совершенного в своем беспорядке костюмчика в стиле «подгулявший дервиш». Мода такая, видать. Ну что же, у нас никто не удивлялся тому, как лисьи шапки сменились вязаными лыжными, а шарфы до пола — штанами «бананы», сапоги на манной каше — шпильками, а галстуки «Shire Hari» — шнурками на шею. Потом и вовсе — пирсинг и голые пупки, красные пиджаки и кожаные куртки, готика опять же… А у них — вот такая вот мода.

Сашка решил устроить его в мастерской. А что делать, если человеку действительно некуда идти? Вот только человеку ли? В нашем понимании, так сказать.

Действительно — вопрос о том, кто этот так называемый Художник, оставался без ответа. Подсадная утка?

Ну нет, решил Вороненок, паранойе не поддадимся.

И все же ему очень хотелось выйти куда-нибудь на холм и возопить, обращаясь к небу:

— ЧТО ПРОИСХОДИТ?!

Он бы и закричал, если бы не знал, что никакой крик не сможет ему ничем помочь.

Это как при зубной боли: можно горстями жрать анальгин, биться головой об стену, метаться по дому, но помочь-то сможет только врач-зубодер. И лучше уж затаиться со своей болью до утра понедельника (зубная боль, как известно, начинается всегда в ночь на субботу) и не дразнить лихо, потому что, что бы ты ни сделал, будет только хуже.

Сказать, что Сашка был раздражен, мало. Он был в ярости. В священной светлой ярости борца за правое дело.

И законная радость победы не радовала.

Так бывает, когда радость не радует. Потому что в гробу он видал такую победу! Чего и кого победил? Да и победил ли?

Что это вообще было?

Злость на непонятное — сильна. Она кипела. И где-то Воронков даже был благодарен нелепому Художнику за его появление. Он сам был непоняткой. Но какой-то мирной, отвлекавшей от тяжких и, по всему, неразрешимых вопросов.

Художник сам был неразрешимым вопросом, но как-то так правильно сформулированным, что за ним чувствовались ответы на другие.

И этот призрачный шанс разобраться Сашка решил использовать.

Устроить Художника оказалось не так просто. Взглянув на обстановку в мастерской, Сашка увидел ее как бы новыми глазами. И стало непонятно, как это он вообще мог работать в эдаком вот гадюшнике.

— Придется наскоро прибрать… — пробормотал он.

Художника между тем заинтересовал токарный станочек. Бедолага осторожно дотронулся пальчиком до шершавой чугунной станины.

— Это инструмент! — догадался он.

— Ну… — кивнул Сашка.

— А вот мой инструмент! — радостно поведал Художник, извлекая откуда-то из-под хламиды маленькую волшебную палочку — эдакое, если присмотреться, стило изящных форм и очертаний, привычно и сноровисто сидящее в длинных тонких пальцах. — Я создаю картины МИРА.

— Чего? — не понял Воронков и оперся на швабру, которой уже начал было валтузить пол.

— Картины! — радостно возгласил Художник и помахал палочкой в воздухе.

Тут же возник некий полупрозрачный сгусток цвета и света, в котором можно было рассмотреть смутные силуэты и манящие дали.

Сгусток колыхнулся и развеялся. Но даже после этого, дали манили, сфотографировавшись глазом, а силуэты… Они требовали разгадки, их очень хотелось рассмотреть.

«Картины мира, значит… — не без удивления констатировал мысленно Вороненок, — ну-ну…».

— Мне нужно создать картину! — затрясся Художник от какого-то одному ему понятного озарения. — Я должен воплотить дверь.

— Дверь?

— Дверь…

— Какую дверь?

— Простую дверь! — разошелся Художник. — Самую простую. Не отягченную декоративными элементами. Аскетически совершенную. Исполненную единого смысла и содержания. Односоставную. Моноаксиологичную.

— Где? — тупо спросил Сашка, наткнувшись мыслью на последний термин, который выплыл со всей очевидностью из собственных его пучин и дебрей эрудиции, но оставался туманным для понимания, как Шустрик не ясен для Мямлика.

— Вот здесь! — охотно пояснил Художник.

И он указал на стену своим «инструментом». Там немедленно возник образ призрачной двери. Не какой-то конкретной двери.

А двери вообще — как она есть — двери в чистом виде.

— Проход из ЗДЕСЬ в ТАМ!

И Воронков вдруг увидел, не глазами, а прямо разумом как-то, что Художнику нужны изобразительные средства, как-то: кисти и краски. Потому что здесь ему не хватает каких-то важных компонентов, какой-то опоры для КАРТИНЫ. Поэтому его устроили бы простые дедовские средства.

Краски так краски…

Сашка задумался. Краски были. И малярные, и даже художественные, оставшиеся в дежурке от одного алкаша-оформителя, подрядившегося еще в допрежние времена замазать одну из стен главного здания с целью воплощения высокохудожественного агитацитонного панно-оживляжа, да запившего еще при Андропове на полученный аванс и так ничего и не сделавшего.

С перестройкой нужда в панно с изображением героического труженика очистки сточных вод отпала сама собой, а ничего другого алкаш-оформитель рисовать на стенах не умел. Но краски в жестяных банках, похожих на противотанковые мины, остались.

Другое дело, что Воронков сомневался, можно ли давать блаженному эти краски. Чем сие, так сказать, чревато?

Ну, скажем, нарисовал он дверь, так? А дверь, между нами, это такая штука… Это ого-го! Через нее же не только выйти можно, но и войти. И тут уж Сашка был уверен, что если кто через эту дверь и войдет, то будет он, сто пудов, хуже татарина!

Под аккомпанемент таких растрепанных и несуразных раздумий Сашка бодро проводил уборку.

Проводил, оставаясь в полной боевой экипировке, ибо никакой уверенности в прочности мирной передышки не испытывал.

Пылесоса тут никогда не водилось, да странен он был бы в такой обстановке, как хирургический скальпель в руке мясника.

А посему приходилось обходиться старыми и проверенными методами. Путь Веника и Швабра-Дзюцу — чем не боевые искусства? Тем более что еще по советским временам Сашка воспринимал уборщиц в их синих халатах и косынках на седых, как правило, волосах как неких ниндзя. Они шныряли повсюду, словно воины-тени. Громыхали внезапно за спиной ведром. Совали мокрые тряпки под ноги. Веником пускали пыль в глаза. И всякого, кто не приглянулся, невзирая на чины и привилегии, могли и словом приласкать, так что мало не покажется, и шваброй уконтрапупить.

В каком-то старом кунгфушном фильме Воронок видел, как главный герой с успехом превращал в тренировку все: от мытья посуды или стирки подштанников учителя Борода-Из-Ваты до трудовой деятельности по возведению масштабных сложносочиненных конструкций неясного назначения из бамбука.

И с тех пор Сашка всякую малоприятную работу стремился превратить в способ поупражнять что-нибудь. Растяжку там, гибкость или хотя бы — терпение.

Художник, возможно, тоже тренировал терпение, присутствуя при этом. А может быть, располагал запасом оного терпения в переизбытке.

И уже настроившись на волну Героя, осуществлявшего странные, ритуальные действия, улавливал некоторые логические связки его мыслей, хотя тот и не обращался к нему. И легче от такого познания ближнего Художнику явно не становилось.

«Какая поразительная мощь энергетических трансляторных способностей!» — удивлялся он и думал, что в жестоком мире нельзя быть Героем, не обладая подобными феноменальными отклонениями. Когда массы забиты и сломлены, с унылой готовностью согласны влачить самое жалкое существование, тогда Герой должен обладать недюжинными задатками, которые разовьет в борьбе. Да, очевидно, только так, а не иначе!

Теперь встреча с Героем окрыляла Художника и поселяла в его душе сладостную оторопь перед новыми грандиозными свершениями на ниве искусства. Но ДВЕРЬ — вот что было сейчас главным.

Символика ритуала, который осуществлял Герой, заинтересовала Художника. Верхний пласт был прозрачен — символическое очищение среды обитания после схватки. Достойно и благородно. Однако подтекст был зловещим! Даже в этом ритуале Героя не оставляли мысли о борьбе и победе в грядущих боях. Он все подчинял взращиванию силы.

Джою было проще. Он воспринимал уборку как забавную игру, а швабру как развлекательный снаряд, прекрасный симулятор отбившейся от отары настоящей овцы, которой в жизни своей никогда не встречал.

Наскочить и облаять, отскочить и зарычать! Наскочить и попытаться тяпнуть не больно, в воспитательных целях. Отскочить и подпрыгнуть от избытка здоровой энергии.

— Опять память предков взыграла? — укоризненно сказал Сашка, когда пес вновь заливисто облаял швабру и попытался зубами прихватить черенок. — Нашел время.

Джой припал на передние лапы и притворно грозно заворчал, вовсю мотая хвостом.

— Ведь не щенок уже! — урезонивал Сашка.

Колли в ответ весело тявкнул, и было более чем понятно, что пес при этом имеет в виду.

— Хозяин! Все путем! Мы живы! Давай играть дальше!

— Занят я, не видишь? — ответил он. — Вон с гостем поиграй, если не терпится.

Джой, повернув голову, с интересом посмотрел на Художника.

Тот отчего-то заметно побледнел и, прижимаясь к стене, потихоньку, потихоньку сместился к выходу, да и выскочил наружу.

Колли с готовностью выскочил следом, оценив бегство как приглашение порезвиться на воздухе.

Сашка вздохнул с облегчением.

Кроме того, что ему теперь не мешали, в голове сразу прояснилось. Бессмысленное и невнятное присутствие Художника в сознании отдалилось. И стало свободнее в черепе, как ногам, когда стащишь тесные ботинки.

Как говорил Рыжий: «Когда кто-то мешает заниматься обязательным, но нелюбимым делом — это вдвойне раздражает».

Воистину.

Сегодня Воронкову казалось, что он упражняет исключительно собственную некомпетентность как уборщика на роликах.

Но так или иначе, он управился и со словами: «Кто хочет, пусть сделает лучше!» выволок два доверху набитых всяким мусором синих пластиковых «пятиведерника» наружу.

Навел порядок.

Небо светлело потихонечку.

Не отходя далеко, Сашка вывалил мусор прямо на землю. Бросил сверху попавшийся на глаза в подсобке рулон старых, заляпанных известкой обоев и приготовился использовать прихваченную из дежурки верную газовую зажигалку-горелку. Старый подарок Кози. Тысяча двести градусов по Цельсию — это тебе не хвост собачий.

Ну, одним костром больше, одним меньше…

Он нагнулся было к куче. Собрался поджечь. Но вспомнил про Художника и огляделся. Где он?

Тот обнаружился перед облупившимся мозаичным панно.

Маленький мастер иллюзий стоял неподвижно, запрокинув голову, широко раскрыв рот, распахнув глаза, и, кажется, даже не дышал.

По хламиде его бродили психоделические огненные змеи.

Походило на ступор.

Разочаровавшийся в нем как в партнере по своим собачьим забавам, Джой даже вроде бы пристроился к неподвижной фигуре, как к столбику…

— А ну, фу! — прикрикнул Сашка на распоясавшуюся псину.

Художник вздрогнул и оглянулся.

Вид у него был действительно потрясенный!

— Какой жестокой силы воплощенье! — зачирикал он, — сколь обнажен и отшлифован образ! Из прошлого несет могучей силы отблеск. Пусть примитивен он, но тем мощнее. Кто создал это?

Сашка не без удивления окинул взглядом выщербленную мозаику. На ней в худшем понимании лучших традиций советского плакатного жанра был изображен классический строитель коммунизма с лицом доброго идиота, тяжелым подбородком, непомерными, но анатомически неубедительными мускулами, кувалдой в одной руке и конституцией СССР в другой. Дебиловатое лицо и надвинутая на глаза строительная каска, под которой, если верить пропорциям, заложенным художником, не мог уместиться и минимальный лоб, делали «строителя» похожим на Челентано в фильме «Блеф». Могучий образ, блин!

— А хрен его знает кто!

Но эта простая вроде бы идиома в сознании Художника отозвалась уродливым и смущающим образом. Дело в том, что Воронков, даже не осознав этого, представил себе того, кто мог бы это наваять, и мысленно, тоже безотчетно, пересыпал свои соображения в сердцах определениями, среди которых «мудозвон» было самым невинным. А досадливый эмоциональный всплеск послужил надежным транслятором полученного коктейля собеседнику.

Сказать, что Художник был озадачен, получив такую характеристику творца, создавшего столь потрясший его образ, значит ничего не сказать.

Отшатнувшись от мощного ментального посыла, Художник философски рассудил, что протест героя против реалий враждебного мира принимает крайние до уродливости формы. И дал себе слово быть осторожнее.

— Апартаменты готовы, — сказал между тем Сашка, по-своему определив реакцию Художника.

Полюбовавшись грубым, но безусловно великим творением неизвестного гения со странной анатомией, тот счел за благо уйти в мастерскую, проскользнув в дверь так, чтобы Джой остался снаружи.

Сашка удовлетворенно кивнул и запалил горелку. Но заметил в куче мусора какую-то мятую бумажку с нарисованной отвратительной рожей. Что это за бумажка и кто мог бы нарисовать, он сообразить не сумел. Но что-то его удержало от немедленного поджигательства.

Харя была мерзкая и пугающая. И пугающая больше, чем мерзкая. И угрозу она излучала такую, какую ни одна хоть трижды мерзкая физиономия излучать не могла, будь она даже не нарисованной на листочке в клеточку, а вполне живой.

Сашка увернул газ в горелке. Запаливать кучу расхотелось.

— Ну что за блинтвейн! — пробормотал он.

Неизвестно почему, но именно эта бумажка остановила его.

Чувствовалась сфокусированная опасность. В первый раз он ощутил это теперь отчетливо. Если раньше подобные ощущения смешивались с другими и могли допускать вольную интерпретацию, то теперь ничто не нарушало чистого, как неразведенный спирт, обжигающего голоса угрозы.

Рука с зажигалкой опустилась.

Сплюнув от непонятки, он откатился в сторону.

Кожа, обильно пропотевшая под гидрокостюмом, саднила теперь. Скинуть бы все же эту облатку да душ принять поскорее. Главное, чтобы «Мангуст» был под рукой.

И то…

А мусор. Мусор и так полежит. Вместе с рожей этой дурной.

Сашка оглянулся на окошко. Оттуда смотрел Художник, как-то обострив лицо вниманием. Чуткий он, как крыса. Не иначе тоже учуял что-то.

И пока Вороненок смотрел не на кучу мусора, взгляд нарисованных глаз с бумажки просто сверлил затылок.

— Вот черт! — ругнулся он и пнул колесиком роллеров в сердцах камень.

Тот полетел в сторону кучи, ударился, отскочил, высек искру об железку и…

Ффу-х! Полыхнуло. Немедленно образовался клубящийся огненный шар. Горячая волна опалила уж и без того пострадавшие от огня сегодня брови.

Обернулся на окно дежурки.

Художник не просто смотрел в окошко. Он держался за стекло. Как тритон за стену. Сашка никогда раньше не видел, как можно держаться за стекло.

Сашку охватил неудержимый, как понос, приступ нервного смеха. Хорош бы он был, запалив эту пакость собственноручно.

А огненно-дымный шар взлетал вверх на тонкой дымной струйке, как на ниточке…

Разговор случился вдруг, будто нарыв прорвало. И таких разговоров у Сашки никогда в жизни не случалось. И не только потому, что каждый говорил на своем языке, но понимал другого, тоже весьма по-своему, но и по обстановке, и по теме…

После взрыва кучи мусора, со стороны напоминавшего миниатюрный атомный грибок — такую бледную смертоносную поганочку, Воронков докатился на роликах до главного корпуса и отпер кладовку. Он был почти уверен, что о красках никто не вспомнит. Освободил одну из подмоченных коробок от банок — самую крепкую.

Уложил в нее в два слоя: грунтовку и по банке каждого цвета. Присовокупил пару ребристых бутылей растворителя. Получилось тяжело, но подъемно.

Кисти были и здесь, и в подсобке. Из художественных кистей выбрал четыре разных номеров. Почему-то был уверен при этом, что для такого художника, как этот, номер кисти малосущественен.

Поднял коробку и, балансируя, покатил обратно к своей дежурке.

— Годится? — спросил, водружая ношу на верстак в мастерской.

Художник уставился на милитаристского вида банки.

— Разберешься?

Художник взял банку цинковых белил, видно было, что даже одна она тяжеловата для его тонкой руки, и как-то прямо пальцами, цепко, по-паучьи, подцепил крышечку и отколупал. Сунул нос в банку и понюхал. И… «аж заколдобился»! Сморщил нос, глаза чуть ли не закатил. Торкнуло его, похоже, от химии!

— Вот растворитель, — сказал Сашка. — Фирштейн?

В ответ послышалось что-то созвучное типа: «Нахнагель!».

А в голове сложился ответ:

— Опасных средств таких, подверженных воспламенению и ядовитых, я не встречал, но применить сумею. Тем вызов мне, как мастеру, серьезней и тем работа больше мне доставит радости!

— Ну, валяй, торчок! — напутствовал Сашка и пошел разоблачаться.

— Сколь славен путь творца, снискавшего признанье, — неслось ему вслед на фоне щебетания Художника, — и как горька стезя в неведении томимого умельца. Кого взволнует результат труда, невидимый для тех, кому он предназначен?

Сашка подумал было, уже стягивая вслед за сбруей и кольчугой гидрокостюм, что бедолага волнуется о двери, которую собирается малевать. Что некому, вот видишь ты, ее оценить. По поклонникам соскучился.

Но в ответ на незаданный вопрос до него донеслось, что Художник скорбит не об этом. Что его беспокоит некая идеальная картина МИРА. Какое-то гипотетическое воплощение некоего сверхзамысла, к которому он подошел вплотную и через что угодил, свалился к Сашке.

Заморочка со сверхзамыслом была ох как непроста даже для самого Художника, а Воронков и вовсе понял весьма приблизительно…

— Как у них все запущено-то, — пробормотал Сашка.

И тут же в голове, прямо через стену соседней комнаты, донесся ментальный ответ.

Художник выдал могучий эмоциональный всплеск, за которым последовало разъяснение, что дело, с одной стороны, в том, что он угадал подлинное существование мира, который отображал. Угадал конкретное место в этом мире, но не учел того, насколько сам поверил в реальность своего воплощения. И вера, судя по всему, эта самая моноаксиологичность творения, сыграли с ним злую шутку.

Одного он только не мог понять. И тут сам изъяснялся непонятно. Реальный мир должен быть в основном идентичен его картине. Но тогда откуда столько нестыковок?

От нестыковок мастера иллюзорных миров колбасило не по-детски. Его мысли путались. Эмоции захлестывали. Радость открытия перекрывалась страхом пережитым, страхом переживаемым и множественными беспокойствами за будущие страхи.

Он не мог понять, откуда взялся Герой.

Под Героем Сашка с удивлением опознал свой образ. Это польстило, но и напрягло. Ибо известно, что жизнь у героев, хоть и содержательная, но недолгая. Как у снайпера, попавшего в плен.

Дальше Художник распинался о неувязках и неутыках по порядку и со всеми, как говорится, остановками.

Неуязвимость монстров, придуманных Художником, должна быть как-то… нет, не «как-то», а прямым образом связана с аналогичной способностью монстров реальных, живущих здесь.

— Э, брат! — притормозил Сашка. — Монстры эти не местные. Наука о них ничего не знает.

Художник на это ответил неожиданной горячностью, что sub specie aeternitatis[4] это полная ерунда! Местные или не местные, а должны быть неубойными, и баста. И это есть per se![5].

Сашка возразил, что «перси не перси», а монстров он прикончил, уконтрапупил, отправил туда, где прошлогодний снег, и ему плевать на то, как оно это будет sub specie aeternitatis.

Художник, остервенело размешивая тонкой ручонкой загустевшую краску с растворителем, возражал, что так не может быть, потому что не может быть никогда. Ибо всякое средство уничтожения, любое оружие должно было спасовать перед ними, утратив в одночасье все свои смертоносные свойства.

— Ну, так что же вы меня не предупредили? — усмехнулся Сашка, — может, я бы и не рыпался.

Художник опешил и заметил на это, что не мог никак предупредить, потому что и о существовании Героя ничего не знал. И все же этого не могло быть, добавил он упрямо.

— Но оно так есть! — резонно заметил Воронков, не без торжества, хотя и понимал, что это не аргумент.

Аргументом получше могла бы быть «Кобра». Вот, пожалуйста, клинок ее хоть и оказался весь в ржавом налете, своих качеств вовсе не утратил.

Сашка несколько раз провел тряпочкой, перед тем как убрать, и хмыкнул про себя. Под ржавчиной клинок покрывали радужные, похожие на цвета побежалости разводы.

Нет, все равно.

Хотя…

Давал же непонятную осечку «Магнуст»…

Непонятную, потому что вот те самые обоймы. Вовсе они не пустые. Вот патроны. И в одном, и в другом магазине…

Вообще кто сказал, что монстры были им уничтожены или даже ранены? Может, их просто снесло туда, откуда они прибыли, но в полном здравии. Если, конечно, призракам полагается здоровье.

Художник, однако, воспринял концепцию серьезно.

Задумался.

А потом выдал порцию невнятицы, о том, что путь творца сопряжен с ярким следом, который тот оставляет после себя, и на каждой точке этого пунктира есть отчетливый отпечаток таланта. Но если след короток, то отпечаток ярче и сильнее. А если настоящее, что-то НАСТОЛЬКО НАСТОЯЩЕЕ, что обо всем другом, созданном Художником, нечего и говорить, только одно, то весь свет силы сфокусирован на одном этом объекте.

Такой объект может вступать в сложное взаимодействие с самой реальностью. Но творцу, буде таковой еще жив по готовности оного объекта, радости от взаимодействия его творения с реальностью никакой. Одни расстройства.

Сашка готов был задать тот самый идиотский вопрос из анекдота: «Ты сейчас с кем разговаривал?», но именно в этот момент Художник перешел к делу.

Начав с того, что именно с ним такое, как ему, без ложной скромности представляется, творение сыграло пакостную шутку, он пустился в разглагольствования по поводу мироустройства, как он его понимает. А понимает он его, по всему, хорошо, ибо для того чтобы сочинять и воплощать непротиворечивые картины того сорта, над которыми он работает, ему нужно знать все это дело доподлинно и проникать в самые сути сутей всего что ни есть сущего.

После долгого монолога Сашка вынес только одну полезную информацию. Он догадался, о чем идет речь. Параллельные миры. Вот что! Но как там все это пересекалось, уразуметь никак не мог. В некоторых понятиях Художник, невзирая на самоуверенность, и сам был слаб, а некоторые упомянутые им не входили в круг Сашкиных понятий.

Выходило так, в самом грубом приближении, что система параллельных миров описывается сразу четырьмя взаимодополняющими моделями. Самая общая — сеть. Эдакая n-мерная кристаллическая решетка, местами регулярной структуры, а местами попросту спутанная, что в данном конкретном случае малосущественно.

Что есть в этой сети миры и что, собственно, считать мирами, автономные вселенные, различающиеся физическими законами, или что-то иное, он не понял. Понял только, что есть «узлы» — связки миров с аналогичными свойствами, сюжетами развития и судьбами.

Впрочем, Художник подчеркивал, что данная концепция сугубо философски-творческая, да и Сашка воспринимал ее именно так. То есть не готов был к тому, чтобы проникать мыслью в это как в подлинную картину мира. А поболтать-то как раз очень даже можно на умные темы.

Но дальше… Кристаллическая теория. Смысл ее в том, что каждый узел миров — некий сросток кристаллов внутри уже этой решетки, что вообще понять не так уж и просто. И кристаллические сростки имеют кроме поверхностей — кои есть сами миры — сиречь вселенные, еще и внешнюю межмировую сторону — ничто, которое более ничто, чем сам вакуум конкретной Вселенной. А есть еще и «тело» кристалла с самой низкой подвижностью. Под ПОДВИЖНОСТЬЮ Художник понимал что-то совсем уж невнятное, что-то вроде тибетской способности-неспособности к медитации.

Иными словами — все проникнуто изначальным смыслом и сверхидеей. А миры и их связи есть только элементы некоего макромегасуперпупермозгапроцессора, который что-то себе думает… И всякая самая малейшая идея, которая рождается внутри конкретного мира, находит в мышлении этого суперпупермедитирующего монстра отражение, внося коррективы в реальность. Но только некоторые идеи имеют реальный вес.

Когда же Сашка задал резонный вопрос о том, к чему весь этот культпросвет, то Художник вытаращился на него, совершенно обалдевший.

— Но только нечто освещенное мыслью и силой творца могло противостоять монстрам, неуязвимым по определению! — ответил он, удивляясь, как же можно так вот не понимать простого…

В этом месте невольный скиталец по чужим краям вдруг резко пригорюнился и, вовсю транслируя шибко депрессивный эмоциональный фон, захныкал что-то совсем Маловразумительное и неинформативное.

Что-то о том, что он, де, не виноват и не хотел, что светлое стремление к совершенству оказалось предательской ловушкой, а чистый пьянящий, головокружительный творческий порыв сыграл с ним злую шутку. Сыграл, хотя он и в мыслях не держал замахиваться на манящее и запретное.

И как ему, бедному, теперь обрести веру в пошатнувшиеся идеалы?!

И осмелиться хотя бы на самый крохотный акт созидания?

Что тот имел в виду под запретным, невольно заинтересовавшийся Воронков уразуметь так и не сумел.

Какой-то Грааль тамошний. Не только святой, но и враз заодно проклятый.

Некий абстракт, вроде абсолютно черного тела.

И при этом вполне реальный, что ли?

И сразу же вдобавок и легендарный.

Картина, инсталляция, перформанс, артобъект… короче предмет искусства. Какой-то такой особенный и со всех сторон окончательный, что мама не горюй.

Подробности были полным бредом.

Даже предельно напрягшись, Воронков вычленил из потока сугубой невнятицы присущее этому загадочному объекту абсолютное отсутствие всякого содержания. Но порождающее при этом у подвергнутого его воздействию зрителя (слушателя? обонятеля?) запредельное, бесконечно сильное впечатление...

Сашка плюнул в сердцах.

Художник же, словно придя в себя, выразил нетерпеливое пожелание, чтобы его оставили в покое и дали-таки поработать над заветной дверью «из здесь в там».

Раздраженный Воронков посоветовал ему не забыть про золотой ключик и холст с очагом для занавески, но понят не был.

Да и сам он мало что понимал.

Информация — вещь полезная. Любая информация. Вопрос, как к ней относиться.

Вот если, к примеру, сказать, что Луна состоит из зеленого сыра, то поверит разве что англичанин в возрасте до шести лет. А если сказать, что она состоит из песка и камней, — поверит почти всякий. И что изумительно, поверив, будет полагать, что ЗНАЕТ. Но это же не есть знание. Как не может считаться знанием информация, почерпнутая из самой умной книги. Только теория, поверенная практикой и помноженная на сомнение есть путь к истине и подлинному знанию.

Все на свете ерунда, кроме пчел. А если вдуматься, то и пчелы — фигня.

Вот «Мангуст» под мышкой был истиной, выросшей из теории, поверенной практикой и помноженной на сомнение. А все остальное — полная фигня!

На том Воронков и покинул Художника. Были у него дела и поважнее кристаллического мироздания и картин, освещенных светом и напитанных силой таланта.

Утро не порадовало веселыми солнечными лучами. Просто грязная вата низких облаков за пару рассветных часов превратилась из беспросветно-черной в беспросветно-серую.

Зарево факелов с химзавода поблекло, добавляя теперь лишь немного красно-рыжего тона в тусклые цвета западной части неба.

В очередной раз выйдя из дежурки и глянув вверх, Воронков отметил про себя факт наступления «светлого времени суток», согласно должностной инструкции выключил прожектора и обесточил осветительный щит.

Эти привычные действия заставили его наконец-то вспомнить о начальстве, о своих обязанностях и вообще о том, что он на работе.

В слабеньком свете занимающегося дня следы ночных событий стали еще более заметными, и никакая уборка не смогла бы их скрыть — да и чем убираться-то, бульдозером? Или сбегать до аэропорта и одолжить там «Ураган» со списанным реактивным двигателем, который полосу чистит?

Делать было нечего, Сашка пошел к подъезду управления и вытащил из-под карниза второго справа окна ключ.

Внутри здания было пусто, тихо и спокойно. Салатовые стены и канцелярский запах, неистребимый даже исключительным амбре отстойников, вся конторская обстановка будили генетически присущее русскому человеку безотчетное чувство вины перед начальством в присутственном месте.

Воронков зашел в предбанник к директору, сел на секретарское место (на самом деле должность секретаря сократили уже два года назад), вытащив из стола лист бумаги, написал слова «Объяснительная записка…», вздохнул и задумался.

Ну что он сможет объяснить? Да и вообще, так ли это нужно — объяснить? Главное, чтобы бумажка была написана и подшита, а что в ней написано — дело шестнадцатое.

И вскоре под его пером родился дайджест производственного романа о полезности соблюдения техники безопасности и вреде несоблюдения оной.

Скупым и суровым слогом описывалось, как в процессе сварочно-ремонтных работ произошло возгорание (отрицательный пример), каковое было ликвидировано собственными силами при помощи штатного песка и огнетушителя (положительный пример). В заключение Сашка признавал свою вину и брал на себя обязательство добровольно возместить стоимость погибшего топлива, а также испорченной тары (бочка железная БЖ-300 б/у) по балансовой стоимости.

Особой статьей Воронков, поддавшись канцелярской стилистике, в каком-то бюрократическом запале вменил себе в особую личную заслугу снос бетонных плит старого забора.

Перечитав бумажку, Сашка удовлетворенно кивнул, положил ее в папку с тисненной золотом надписью «к докладу», а потом взялся за телефон. Сначала он набрал телефон Рыжего, и его жена с подозрительным энтузиазмом сообщила, что «Игорька еще долго не будет. Радиограмма пришла: у них какой-то мост размыло, а на вертолет денег нет. Еще неделю будут лесовоза ждать…». Не дослушав, Сашка положил трубку и позвонил напарнику.

Насколько Олег обрадовался Воронкову вчера вечером, настолько же недовольным он оказался сегодня с утра, и Сашка его вполне понимал. Самому случалось идти навстречу сменщикам и выходить на работу два, а то и три дня подряд. И хотя это давало возможность подольше повозиться в мастерской, да и деньги дополнительные лишними не были, но все равно — энтузиазма такие просьбы не вызвали.

Однако Олег еще с прошлого месяца был должен Воронкову трое суток. Поэтому ругань руганью, но когда Сашка пообещал ему зачесть за «посидеть до вечера» целую смену, прийти он все же пообещал, и действительно явился даже раньше, чем появился на работе кто-нибудь еще из работающих днем. Сашка по-быстрому обрисовал ему события ночи, не слишком уклоняясь от версии, изложенной в «записке», а присутствие Художника объяснил просто:

— Двоюродный племянник, сын дяди Сени — ну, я тебе рассказывал, есть у меня такой родственник.

— А, тот алкаш из Прибрежного?

— Ага. В общем, из интерната парнишка сбежал, я его пока приютил. У него какие-то нарушения в развитии: с одной стороны, талант художественный, а с другой…

— Дурачок, что ли?

— Ну, не то чтобы совсем, но иногда его понять трудно. Да ты парнишку, главное, не дергай и не показывай никому, а сам он к тебе лезть не будет. Пусть себе сидит, рисует, а я его скоро сплавлю куда-нибудь. И Джой пока пусть с ним побудет.

— Очень нужно мне его дергать, — пожал плечами Олег, и Сашка почти бегом бросился переодеваться. Ему очень не хотелось встретиться в воротах с директорским «жигуленком» и полчаса стоять в кабинете, виновато кивая головою в такт нравоучительной речи.

Сбруя с «Мангустом» привычно устроилась под плечом, и прижатый к стенке троллейбуса Воронков то и дело ерзал, пытаясь сдвинуть ее поудобнее и вызывая недовольство окружающих.

«Небось, скоро на ребрах профессиональный синяк будет… Хоть прямо сейчас вылезай!» — подумал он, когда щуплая на вид женщина так энергично стала пробиваться к выходу, что оружие в буквальном смысле впечатало в бок.

«А действительно! — вдруг сообразил Сашка, — надо же предупредить Козю, что я приеду, а то опять куда-нибудь ускачет. Только рассказывать по телефону ничего не буду. И так все выглядит бредом сивой кобылы, а по телефону так и вовсе на дурацкую шутку потянет, не более того!».

Решив так, Воронков двинулся вслед за энергичной дамой и вывалился из троллейбуса на первой же попавшейся остановке. Этот район, застроенный казенного вида сталинскими домами, Сашка знал не очень хорошо, но телефонную будку долго искать не пришлось. Она сама попалась на глаза, словно нарочно для Воронкова, поставленная у глухого участка стены первого этажа, которая метров через двадцать переходила в витрину булочной. К входу в магазин от остановки шла прямо через газон натоптанная тропинка, зато мимо будки была проложена явно непопулярная в народе асфальтовая дорожка.

Сашка бросился к телефону, но вдруг остановился и нервно огляделся. Уж больно удачно эта будочка ему попалась, и сама она чистая такая вся, стекла целые, трубка не оборвана… Хотя нет, вроде все нормально! Целые стекла, конечно, случай нетипичный, зато сделанная аэрозольной краской разлапистая надпись «Коля — шит, я фак ю!» подтверждала реальность объекта. Интересно, почему секунду назад будка показалась такой чистенькой?

Дверца открылась с громким натужным скрипом и тут же захлопнулась. Воронков привалился спиной к боковому стеклу, полез в карман за записной книжкой, и тут раздался телефонный звонок. Звук его был один к одному похож на звук звонка телефона у Сашки дома, поэтому он сначала машинально снял трубку и лишь затем, уже поднеся ее к уху, с изумлением уставился на автомат.

В трубке что-то трещало и завывало, словно в плохо настроенном приемнике. Как и в прошлый раз дома, Сашка смог разобрать лишь отдельные слова: «…Уничтожить… Не сможем помочь… Обязательно…».

— Какого черта!!! — рявкнул взбешенный Воронков так, что отразившееся от стекол эхо крика чуть не оглушило его самого, — Мать-перемать, чего вам от меня нужно, так вас и эдак?!!

Трубка на мгновение замолкла, а потом оттуда донеслось протяжное «Береги-и-и-сь-щ-ш-ш…» — И голос, словно под рукой опытного звукооператора, превратился в «улетающее» шипение.

В этом предупреждении необходимости не было — Сашка шестым чувством ощутил надвигающуюся со спины опасность и, отшвырнув трубку, рванулся назад, одновременно поворачиваясь. Он хотел ударом плеча распахнуть дверь и выскочить наружу, но дверь осталась неподвижной, словно приваренная. Сила собственного толчка отбросила Воронкова обратно к автомату, только теперь он оказался к нему спиной, а лицом к улице. И по этой улице бешено летела большая, черная, распластанная по дороге машина, с тонированными до полной непрозрачности стеклами — всеми, включая и лобовое. Все было так же, как вчера — только теперь некому было его вытащить из-под колес…

Понимая, что счет идет на секунды, он плотнее оперся спиной на телефон и резко ударил в дверь ногой — сначала по хлипкому на вид алюминиевому переплету, а затем по стеклу. Тщетно! Чертова будка была словно сделана из легированной стали и бронестекла…

На краткое мгновение Сашка смертельно испугался, и тут же испуг сменила собой знакомая холодная ярость. Может быть, «они» и задумали показательную казнь, но вот беззащитной жертвы у них не будет! Его рука нырнула за отворот куртки, пальцы ухватили рукоять «Мангуста» — жаль только, патронов остается все меньше…

Прищуренный, словно он уже заранее начал целиться, взгляд Воронкова был устремлен на стремительно приближающуюся машину, и поэтому то, что случилось дальше он, увидел во всех подробностях.

Черный автомобиль, приближаясь, несся по середине улицы, плюя на все правила, и какой-то импозантно выглядящий джип, давая дорогу «крутым», услужливо шарахнулся вправо — прямо под колеса груженному кирпичом «КАМАЗу» с прицепом. Водитель грузовика ударил по тормозам, и «КАМАЗ» с жалобным воем остановился, косо развернувшись поперек дороги. Но тяжелая «баржа» замедляться и не подумала — прицеп сорвало и с прежней скоростью понесло дальше, одновременно закручивая по оси. Кирпичи полетели во все стороны, черная машина отчаянно вильнула, выскакивая на тротуар, но крутящийся, словно на льду, прицеп принял ее в борт, зацепил, протащил через встречную полосу, и, не долетев полутора десятков метров до телефонной будки, они ударились в стену.

Медленно, как показалось Воронкову, очень-очень медленно гофрированный борт прицепа начал вминать машину в каменную стену. Черный кузов перекосило, переднюю часть повело вверх, расплющивающийся бампер отогнулся книзу, и вдруг вместо машины Сашке увиделся огромный черный ящер, встающий на дыбы и раскрывающий пасть в крике боли…

Полыхнула вспышка взорвавшегося топлива, и время пошло в своем обычном темпе. За первым взрывом последовали еще два, и по стеклам телефонной будки простучал град осколков. Именно простучал — ни один из них не пробил окна, даже царапин не осталось, но не успел Воронков осознать это, как еще один обломок кирпича, практически на излете, с дребезгом разнес одно из стекол и смачно шмякнул по болтающейся на проводе трубке.

Посыпалась пластмасса, смешиваясь со стеклянным крошевом. Сашка инстинктивно отдернул ногу, задел дверь — и та распахнулась с такой легкостью, словно никогда и не была намертво заклинена.

У стены дома разгорался пожар, языки желтого пламени лизали искореженную кучу металлолома, в которую превратились прицеп и черная машина, в небо валили едкие клубы химически вонючего дыма. Откуда-то взялась милицейская машина, бьющая по глазам синими и красными вспышками огней, около места аварии уже собиралась толпа зевак, в основном состоящая из покупателей магазина — они громко гомонили, и до Воронкова несколько раз донеслось слово «Повезло!»..

«Еще бы! — мысленно согласился с ними Сашка. — возьми прицеп немного с недолетом и войди он в булочную через витрину… Жуть. И на крематорий тратиться не пришлось бы. Да и мне тоже повезло, будка эта противоударная… Да какое к черту везение, это же очередной ход в дурацкой игре, которая вокруг меня крутится! Да я им… А что я им? Да и кому — им?».

Сашка отошел в сторонку и, устало прислонившись к стене, стоял, почти не обращая внимания на нарастающую суматоху вокруг, хотя посмотреть было на что.

Завывая сиреной, подкатил красный «ЗИЛ», пожарные и милиция начали отгонять любопытную толпу. Злосчастный (или счастливый?) «КАМАЗ» перегораживал проезжую часть — образовалась пробка, и самые нетерпеливые бросались объезжать ее по тротуару, дико сигналя и мешая друг другу.

В другой раз Воронков, как и любой средний человек, с интересом поглазел бы на все это безобразие, но сейчас он просто стоял, подпирая спиной темно-серую бетонную стену. Схлынувшее напряжение оставило после себя почти ко всему равнодушную слабость, и от этого равнодушия Сашка получал сейчас даже какое-то удовольствие — стоишь себе и стоишь, живой, невредимый, опасность миновала, на всех вокруг плевать… Стоп! А вот и не на всех!

Он оттолкнулся от стены и, забыв все свое равнодушие, рванулся вперед: там, в толпе зевак, мелькнул белый брючный костюм и белесо-бесцветные волосы девицы-альбиноски. Теперь Сашка не сомневался: это не бред и не наваждение, он видел ее вполне ясно и отчетливо. Девушка стояла, окруженная людьми, но в то же время, словно отгороженная от них невидимой стеной — может, дело было в том, что она разительно отличалась от них.

В общем-то каждая отдельная черта ее лица, каждая отдельная деталь одежды или оттенок цвета лица, волос и ткани — все по отдельности укладывалось в рамки «допустимой необычности». Но вместе они создавали такое сильное впечатление «нездешности», что было просто поразительно, как это люди вокруг не обращают внимания на эту девицу.

«Да и пусть не обращают, лишь бы мне ее сейчас поймать и потребовать, наконец, ответа…» — лихорадочно думал Воронков, врезаясь в толпу и грубо расталкивая всех подряд.

— Ты куда прешь? — раздался густой бас, и Сашке показалось, что он наткнулся на бетонную стенку. Поперек дороги стоял здоровенный — не толстый, а именно здоровенный мужчина с широким, спокойным лицом. Его рука уперлась Воронкову в грудь и шутя остановила его движение.

— Не видишь, люди кругом? — увещевающе продолжил тот. — Надо куда — иди спокойно…

Сашка вспыхнул, готовый одним ударом в шоковую точку свалить здоровяка наземь, и тут же овладел собой. Дядька в общем-то говорил верно, а он был не прав.

— Извините… — выдохнул он. — Пропустите, пожалуйста, мне срочно надо тут…

Здоровяк не торопясь, опустил руку, чуть-чуть подвинулся, давая возможность протиснуться мимо себя, и Сашка возобновил движение, теперь уже стараясь быть повежливее. Однако когда он все же добрался до того места, где от стены приметил альбиноску, той уже и след простыл — наверное, заминка со здоровяком сыграла свою роль.

— Вот сволочь! — в сердцах бросил Воронков вслух, и стоящий рядом мужик в испятнанной маслом спецовке так же мрачно и раздосадованно ответил, скорее себе, чем ему:

— Да уж точно, блин! Я ж, твою мать, не чайник, пятнадцать лет за баранкой — а иди теперь доказывай, что тормоза с утра чин-чинарем проверил! Козлы на лимузине, чтоб их, глаза залили, а у меня в прицепе пять тонн, и джипа поперек дороги встала! Ну и фигли было делать? Я ж говорил этим долбакам в гараже — не ставьте китайские шланги, ищите наши, а они все: подожди, подожди. Дождался, мать…

Сашка понял, что это и есть водитель того самого «КАМАЗа», сочувственно кивнул и пошел к остановке, решив поехать домой. Искать следующую телефонную будку ему почему-то совершенно расхотелось.

Торопливо поднимаясь по лестнице и заранее вытаскивая ключи, Воронков соображал: у Кози скоро начнется обеденное время, и можно попробовать уговорить его пересечься на полдороге.

«Пусть хоть как смеется, но рассказать про черную машину ему нужно прямо сейчас. Не поверит ведь… А надо, чтоб поверил! Не хватало, чтобы через мои беды еще и друзья попадали в переплет! Блин, но какая у нас длинная лестница… Сейчас еще с замком возиться!».

Но трудностей с замком не возникло. Когда Воронков по привычке попытался с напором вставить ключ в скважину, дверь неожиданно подалась, и он неловко ввалился в прихожую.

«Урод, забыл закрыть…» — было первой мыслью, но одного взгляда на комнату хватило, чтобы понять: незапертую дверь за собой оставил кто-то другой. И в общем-то логично, потому что после визита этого «кого-то» ворам в Сашкином доме делать стало абсолютно нечего.

Громили квартиру основательно и с душой. Дверцы стенного шкафа валялись сорванными, несчастный телевизор добили, скинув на пол, а в углу диванные подушки, взрезанные крест-накрест, демонстрировали свою поролоновую начинку. С кухней обошлись так же круто, а в дополнение к общему бедламу в ней содрали с пола линолеум и отшвырнули в прихожую.

На этот ком линолеума Воронков и уселся, подперши голову рукой. А что еще было делать? Кричать, плакать, посыпать голову пеплом, звонить в милицию? Можно еще напиться до бесчувствия — а толку?

Сашка продолжал тихо сидеть, а в голове надоедливо крутилась невесть где подхваченная строчка: «Здравствуй, жопа, я узнал тебя в лицо…» — ситуация вызвала аналогии именно с этой малопочтенной частью тела. Впрочем, собственное лицо, отражаемое зеркалом в прихожей, тоже не казалось слишком симпатичным.

— Ну что? — наконец спросил Воронков у отражения, — получил подарок из Африки?

Отражение спорить не стало, получил так получил. Сашка вздохнул, поднялся, и побрел подсчитывать убытки, заодно отмечая уцелевшее. Вот, например, то же самое зеркало: как висело, так и висит себе. Ничем погромщиков не возмутило, так что запишем в плюсик. Рядом опрокинутая телефонная тумбочка, а под ней…

Он даже радостно присвистнул — совсем забыл про него! Экая нечаянная радость: соседкин навороченный телефон, свалившийся под тумбочку, цел, и красненький огонек по-прежнему сигнализировал о его работоспособности.

Сашка аккуратно перевернул аппарат, поднял трубку — гудок был. Вспомнив инструкцию, пару раз нажал на кнопку, и в узеньком окошке высветилось: было два звонка. Ну и кто чего хотел?

Первое сообщение тонуло в уже знакомых помехах. Сначала через бульканье и свист неизвестный доброжелатель пытался что-то объяснить про какой-то барьер, но по-прежнему разобрать можно было лишь отдельные слова, да и то с трудом.

А потом, совсем заглушив доброжелателя, ненадолго прорезался вдруг какой-то неприятно резкий, с визгливым акцентом голос, злобно твердивший что-то о гайдзинах, побежденных, которые не смеют без разрешения первыми заговаривать с теми, кто собрал восемь углов мира под одной крышей.

Сашка только плечами пожал.

Вместо номера абонента в окошке АОНа горело «error (252», так что вся затея с определителем оказалась бесполезной. Второй звонок прошел сегодняшним утром со служебного телефона Сереги, и запись на кассете звучала так:

— Вороненок, что за розыгрыши? Так порядочные люди не поступа… А это еще что?! — голос обрывался, и пленка некоторое время крутилась молча, пока автоматика не остановила запись.

Сердце сжало дурное предчувствие, и Сашка начал лихорадочно набирать номер, в спешке промахиваясь пальцами мимо кнопок.

Гудок, еще гудок, еще один… Там что, уже разбежались все? До обеда же полчаса! Нет, вроде трубку подняли…

— Алло?

— Сергея будьте добры! — попросил Сашка.

— Какого Сергея? — недружелюбно спросили в трубке.

— Обычного. Он у вас один и есть… — удивился Сашка. Коллектив лаборатории насчитывал шесть человек, все они прекрасно знали голос Воронкова, да и никаких других Сергеев, кроме Кози, там не было.

«Практикант какой, что ли? Вряд ли, голос взрослого человека, причем явно привыкшего, что на его вопросы отвечают без пререканий».

Тем временем на другом конце линии послышались неразборчивые звуки — похоже, что трубку прикрыли рукой и о чем-то совещаются. Потом незнакомый голос послышался снова:

— Он сейчас не может подойти к телефону. Что вы хотите?

— Это из канцелярии. Он ведомость на отпуска еще не принес. — Сам не зная зачем, соврал Воронков и повесил трубку. Так ему и поверили — из канцелярии. По городскому-то телефону!

Он немного поколебался, а затем набрал другой номер, похожий на первый. Благодаря Козе он перезнакомился с половиной девушек отделения «Э», с некоторыми даже подружился и сейчас звонил одной из них. На этот раз трубку взяли сразу.

— Марина? — заторопился Сашка, — это Вороненок. Что у вас там, в шестой происходит? Я звоню — там вместо Сереги кто-то незнакомый, да въедливый такой, как иприт!

— Ой… Сашенька, тут беда. Сережку… — девушка всхлипнула, — убили его. Прямо там, в лаборатории, нашли!

— Как? — остолбенел Воронков.

— Я не знаю! Там все куда-то ушли, а пришли, он уже… все. Милиция приехала, следователь, собаку привели — только она как остановилась перед дверью, так дальше ни в какую. Химии, наверное, не любит… Ой, да что я говорю! Тут такое, а я про собаку… — Марина снова всхлипнула, и в трубке запищали короткие гудки.

— Извини, — тихо сказал Воронков, обращаясь то ли к Марине, то ли к Сергею, и машинально опустил трубку на рычаг.

«Я вроде бы куда-то шел… — подумал он безо всякого интереса, — Ах, да, подсчитать убытки…».

Сашка вспомнил вчерашнее утро и Козю, уходящего за дверь с баночкой в руках. Всего лишь, маленькая такая баночка с жидкой дрянью в ней, такой дряни в каждом отстойнике кубометры — и вот: милиция, следователь, собака… Свидетели, экспертиза, отпечатки пальцев — деловито, отработанно, обыденно. А как теперь жить человеку, твердо уверенному в том, что именно он, и никто другой, стал причиной смерти друга?! И мало ли что этот человек сам уже раза три чудом уходил от опасности — чудом или не чудом, но ведь уходил! А Серега не ушел. Наверное, даже не успел понять, что вот она, опасность…

Сашка медленно поднял с пола чудом уцелевшую чайную чашку, повертел в руках и с размаху швырнул ее об стену, вложив в бросок такую силу, что в стороны полетели даже не осколки, а мелкая пыль. Убытки, значит? Он вытащил «Мангуста», снял пистолет с предохранителя и вернул под плечо. Ладно, посчитаемся!

Идя по улице быстрым пружинистым шагом, Воронков едва сдерживался, чтобы не заорать во весь голос «Вот-он я, сволочи, здесь!». Специально свернул в памятный переулок к поликлинике — сейчас он даже хотел, чтобы черный «рейтар страха» вновь поджидал его где-нибудь за углом, неважно в каком обличье: всадника ли, мотоциклиста…

Но ни в переулке, ни в глухих дворах, ни на оживленных улицах, ни на территории ТЭЦ, куда он, наконец, забрел — нигде Сашка не встретил никого из тех, с кем хотелось встретиться и потолковать тет-а-тет. Прохожие, по случайности взглядывавшие ему в лицо, сразу же прятали глаза и делали вид, что совершенно не интересуются этим крепким парнем в дешевой куртке, напротив, у них сразу же появлялось срочно дело где-нибудь в стороне от его пути.

Несколько раз он вызывающе неторопливо пересекал улицы, по которым шел плотный поток машин. Визжали тормоза, мигали фары, из-за стекол доносилась матерщина, но ни разу среди них не возник распластанный черный силуэт — в том, что такая машина у «них» не одна, Сашка не сомневался. Не обращая внимания на возмущения водителей, он шел в следующий проходной двор, а после него снова подставлял себя под колеса, оставаясь готовым в любую секунду начать схватку.

Но ничего не происходило, и через некоторое время Сашка понял, что уже сам не очень-то и хочет в очередной раз лезть под машину.

Человек не может находиться в каком-то одном состоянии вечно. Потрясение, гнев, отстраненное желание разом со всем покончить — примерно через час эти чувства покинули Воронкова, сменившись усталостью и тоской. Никто не хотел выходить на смертный бой, никто не хотел принимать вызов, и та решительность, с которой он вышел из дома, казалась теперь нелепой.

«Герой, блин… — мрачно думал Сашка, возвращаясь. — Кому ты, на фиг, нужен, красавец? Думал — будет мортал комбат по заказу? Как же! Да плевали на тебя — сиди, жди своей очереди… Знают сволочи, что хуже этого нету — сидеть и ждать неизвестно чего!».

Тем не менее некоторую пользу этот час на сырых улицах принес — Воронков вновь обрел способность рассуждать более или менее спокойно и трезво. Серегу, конечно не вернуть… А вот что делать теперь ему? Может быть, стоит пойти в милицию и рассказать обо всем?

Нет, «обо всем» — это перебор. Лучше почти обо всем. А вот насколько «почти»? Можно, конечно, объяснить, что с испугу раздолбал телевизор гостевой пепельницей. Так ведь остатки несчастного «Рекорда» наверняка повезут на экспертизу — следы жидкости искать. А найдут для начала следы пороха!

Значит, про телевизор нужно будет молчать. И про веселенькую ночь на станции тоже. Зато можно долго и красиво рассказывать про рыцаря. И заодно добавить классическое «Гражданин Щин провертел в моей стене дырку и пущает скрозь нее отравляющих газов». С точно таким же успехом.

А с другой стороны мало ли что? В милиции ведь не одни хапуги сидят, вдруг попадется умный человек, который поверит и что-то такое профессиональное предпримет, отчего сразу всем станет хорошо. Кроме Сереги, конечно…

Дверь квартиры вновь распахнулась легко и без сопротивления — на этот раз ее забыл закрыть точно сам Воронков.

«В порыве, так сказать, праведного гнева, мститель, блин…» — я оценил он свой поступок. Для большей язвительности Сашка повернулся к зеркалу, оскалил зубы, скорчил рожу — и вдруг заметил, как на разгромленной кухне что-то мелькнуло.

«Так, значит, они все-таки решились кренделей с доставкой на дом выдать. Ну вот, Вороненочек, а ты волновался!».

Он быстро глянул сквозь дверной проем вперед.

«Как у нас в комнате? В комнате пусто. Значит, гость на кухне, стоит около раковины, иначе был бы виден прямо отсюда. Ладно, добро пожаловать!».

Продолжая двигаться спокойно, словно ничего не заметив, он снял кроссовки и поставил на пол. Потом повернулся, и пробормотал как бы под нос, но достаточно громко:

— Хорошо, хоть унитаз целый. А то к соседям бы бегал… — и брякнул после этих слов дверью туалета. Извлек «Мангуста» и, осторожно ступая ногами в носках по полу, пододвинулся к углу, за которым начиналась собственно кухонька. Чуть присел, набрал полную грудь воздуха…

— На пол! — заорал он. Одновременно с этим ноги распрямились, толкая тело вперед и вверх. Сашка в прыжке перелетел через поваленный холодильник и, вывернувшись, как кошка, приземлился спиной к окну, держа пистолет в полусогнутых руках. А ответом ему была лишь ослепительная улыбка — белые зубы между тонких ярко-красных губ. И хотя губы сразу же сжались, Сашка сначала вспомнил именно эту улыбку и лишь потом обратил внимание на все остальное — белый брючный костюм, бесцветные волосы, как те, что бывают у альбиносов… Вот только глаза у девушки были совсем не красные, а вполне нормального светло-серого цвета.

Альбиноска, поняв, что ее узнали, сделала улыбку еще шире.

— Так все-таки на пол? Или можно постоять? — спросила она неожиданно низким и сильным голосом. Тон вопроса подсказывал, что в ответе она ничуть не сомневается.

— Ладно, оставайся так, — не стал спорить Воронков и поерзал спиной, устраиваясь поудобнее, а заодно опирая один локоть на подоконник. Он не хотел, чтобы в случае долгого разговора у него устали руки. Только вот как с ней говорить? Не с банального же «Кто с тобой работает? Кто тебя послал?» начинать?

Повисло долгое молчание, и первой не выдержала альбиноска.

— Ты разве не хочешь у меня что-нибудь спросить? Например, кто я такая и что мне нужно?

— Хочу. Только думаю, ты сейчас сама мне расскажешь. Все-все расскажешь.

— Ого! Ну и аппетиты у тебя! Все — это как? Начиная от Большого Взрыва?

— Слушай, красавица, не дури, а? Я ведь сейчас не в том настроении, чтоб шутки понимать. — И для внушительности Сашка качнул пистолетом.

— Да уж вижу! — фыркнула девушка. Даже если она и испугалась, то виду не подала, и продолжила:

— Ладно, если ты такой нервный, я специально предупреждаю — я попить хочу. Не будешь стрелять?

Не дожидаясь ответа, она повернулась спиной и наклонилась к крану, предоставив Воронкову оценивать форму обтянутого белой джинсой зада. Форма была неплоха, хотя «объект» и был излишне сухощав. В принципе женщина должна быть все же пошире, хотя и в тощих есть свой шарм…

Сашка вдруг понял, что разглядывает альбиноску с откровенным плотским интересом, и очень этому удивился. И не время ведь, и не место, а смотри-ка куда вдруг мысли поскакали!

Она наконец-то выпрямилась (Сашка подумал, что он бы напился за половину того времени, что она простояла, нагнувшись) и сообщила:

— Среди того, что я тебе сейчас расскажу, будет мысль, что я тебе не враг, а скорее друг. Ты в это поверишь сейчас, авансом?

— Допустим.

— Тогда, пожалуйста, перестань держать меня под прицелом. А то мне очень неуютно.

Сашка кивнул и пистолет опустил в зажим, тем не менее не убирая. Она продолжала:

— И вообще, пойдем в комнату, что ли? Там хоть на что присесть найдется.

Воронков сомневался, что это так, но тем не менее кивнул и полез обратно через холодильник, который только что так браво перемахнул.

Под сидение девушка приспособила себе одну из порванных подушек, а Сашка устроился на тумбочке из-под телевизора — у нее теперь была обломана одна из коротких ножек, и сидеть приходилось с опаской. Пистолет он не убрал, продолжая держать его в правой руке, потому что авансы авансами, а мало ли что.

Альбиноска явно обратила внимание на этот нюанс, но вслух комментировать не стала и перешла к объяснениям.

— Итак, что я могу тебе рассказать… Мне довольно сложно будет сделать это, потому что я не очень хорошо представляю себе, до какой степени ты способен поверить в мои слова. Они будут тебе наверняка казаться странными и нелепыми, но поверь, это не уловка. Дело в том, что мир, где живешь ты, — это еще не весь мир.

— Я так и знал. Ты — марсианка, — буркнул Воронков.

— Нет, ты не понял! Вернее, понял слишком упрощенно. Вам известны измерения «далеко-близко», «давно-недавно», но возможны и другие способы совместить или отвести друг от друга части одной и той же Вселенной. Да, Марс от тебя далеко. А моя земля, на которой родилась я, она… нет такого слова у вас, словом, тоже далеко, но не так. Вы, люди Земли, учитесь преодолевать пространственную удаленность, а вот со временем такое делать уже не можете, хотя и имеете о нем представление. Про остальное же, про что у вас и представления-то нет, даже говорить нечего. Я понятно говорю?

— Понятно, понятно. Пока ничего нового… — Сашка вспомнил Художника, его объяснения и свои догадки.

Он чувствовал, что девушка не врет, и в то, что она действительно с какого-нибудь параллельного Марса, вполне верилось. Верилось хотя бы потому, что никакому обычному объяснению события последних двух дней не поддавались, а бредовая версия про «пришельцев ниоткуда» логично ставила все на места. Вернее, позволяла не заботиться о какой-то логике. Пришельцы, и все тут. Что с них взять…

Альбиноска продолжала говорить. Потратив еще с десяток минут на объяснения, дескать, все миры, несмотря на всю свою разделенность, есть части одного целого, она наконец перешла к своей персоне.

— И получается, что обитатели разных миров имеют разные взгляды. Есть такие, кто исповедует великое зло и активно использует черные силы, для того чтобы склонить все вокруг к своей власти. Есть и те, кто им противостоит, кто служит свету и добру…

«Я что, все-таки сплю?! — поразился про себя Воронков, продолжая вслушиваться в высокопарные слова, про темные и светлые силы, которые извечно противоборствуют во Вселенной. — Может, эта подруга не из параллельного мира родом, а сбежала из какого-нибудь дурного фильма для подростков? Или на самом деле все так и должно быть, а дурак как раз я, который в подобное не верит?!».

Нет и еще раз нет. Невозможно, чтобы все было так просто. Либо альбиноска держит его за «малахольного адиета» (ох уж этот Рыжий со своими как бы одесскими словечками!), не способного понять высшие мотивы, либо… Либо что? Она заморачивает ему мозги, чтобы в какой-то момент воспользоваться этим? Так или иначе, но фальшь в словах девушки Сашка ощущал вполне.

— …И таким образом мы противостоим друг другу. Случайно в: поле зрения врагов оказался ты. Но поскольку мы, исповедующие Путь Света, не можем допустить, чтобы пострадали невинные, я послана тебя охранять и оберегать. И пока что мне это удавалось! — закончила альбиноска свою речь с победоносной улыбкой.

Воронков кивнул. За то короткое время, пока она договаривала, он принял решение свои сомнения не выказывать, но и не забывать о них. Если это игра, то пусть эта белоснежная красавица думает себе, что он ее принял. А потом ведь, чем черт не шутит, вдруг она говорит совершенно искренне? Как ни крути, а из-под колес в первый раз вытащила его именно она, да и с телефонной будкой история — тоже наверняка без нее не обошлось.

Вслух же он сказал:

— Спасибо, конечно. А вообще что этим, как их там — темным? Что им от меня нужно?

— Мы пока что этого не знаем, — с готовностью ответила девушка, — но что-то нужно… Может быть ты, как раз и поможешь разобраться что. Хотя, надо заметить, ты и сам парень не промах! И в переносном, и в прямом смысле слова…

Глаза альбиноски чуть прищурились, и она чуть искоса смерила Воронкова взглядом, словно оценивая, достоин ли он внимания большего, чем положено ей по обязанностям. И похоже, решила, что достоин — по крайней мере так показалось Сашке.

«Черт возьми, марсианка она или нет, но девчонка вполне приятная, и если я ей нравлюсь, то может получиться интересно…».

— …Да и стыдно из такой пушки промахиваться. Дашь глянуть? — закончила альбиноска и протянула руку. Сделала она этот жест с такой же небрежной уверенностью в том, что ей не откажут, с какой вела себя до сих пор. Но что-то в этом проскользнуло не то — может быть, она протягивала руку слишком быстро или изменился прищур ее глаз, став чуть более пристальным, чем требовалось? Воронков не смог бы сказать, что конкретно его насторожило, но неприятное ощущение, сродни ощущению, испытанному под взглядом куклы-с-чайника, вдруг вновь заставило его вздрогнуть.

— Нет, не дам! — довольно-таки резко ответил Сашка и, желая загладить неловкость, попытался перевести все в шутку:

— Цвет этой железки не пойдет к вашей сумочке.

По лицу девушки проскользнула легкая тень досады — или Воронкову показалось, что проскользнула, — но она тут же вновь тонко улыбнулась, раздвинув губы лишь чуть-чуть.

— Я вас разочарую — у меня нет сумочки!

— Вот, вот, поэтому и не подходит, — не уступил Сашка и решил переменить тему:

— Слушай, а может, поедим? Я-то уже давно голодный, ну и ты за компанию пристраивайся. Правда, разносолов не обещаю, но макарон с тушенкой сварю… Если только эти скоты банки тоже не повскрывали. Слушай, а что они искали, ну хоть примерно подскажи?

— Не знаю! — отмахнулась альбиноска и предложила: — Поскольку я твоя защитница, от язвы желудка я тебя тоже защищать должна. Да и тушенки твоей мне не хочется. Поэтому сегодня обед обеспечиваю я.

— А у меня все равно готовить больше не из чего.

— Глупый, я совсем не собираюсь стоять у плиты. Как тебе идея пообедать в «Апеннинах»?

Воронков даже присвистнул.

— У меня денег ровно столько, чтоб туда войти. А за столик сесть уже не по карману.

— Я же сказала — обеспечиваю. Вот уж о чем не беспокойся, так это о деньгах.

Сашка задумался, а потом согласно махнул рукой. Отобедать в приличном месте с привлекательной спутницей — почему бы и нет? В конце концов, этот обед можно рассматривать как некую компенсацию за злоключения. Должна же быть на свете справедливость!

На улице Сашка сначала порадовался наконец-то проглянувшему в облаках солнцу, а потом вновь вернулся к финансовому вопросу:

— А деньги вы, небось, на каком-нибудь кварковом дубликаторе делаете? А то ведь на бумажках там номера разные, можно и нагореть!

— Ох, милый, ну и начитался же ты всякого! Деньги у меня вполне настоящие, я бы даже сказала, заработанные честным трудом. Каждый мирок, до которого мы доходим, перво-наперво исследуется, и в нем закладывается что-то вроде базы. Чтобы в случае чего не испытывать нужды в чем-то. Ваша система основана на деньгах — так мы их и зарабатываем, причем вполне законно. У нас есть пара фирм, которые выполняют заказы… Ну, словом, такие заказы, на которые у вас надо затратить уйму времени и средств, а нам это ничего не стоит. А цены ставятся среднеместные. Вот и доход, понимаешь?

— Понимаю, чего тут не понять, — кивнул Воронков. Альбиноска искоса взглянула на него и сообщила ободряюще:

— Так что, если надо, можем и тебе подбросить. Кстати, а действительно — ведь все время быть рядом с тобой у меня не получится. А с деньгами ты и самостоятельно сможешь продержаться на плаву гораздо доль… лучше. К тому же макароны с тушенкой из рациона исчезнут. Как тебе идея?

— Идея хорошая, я подумаю, — без энтузиазма ответил Сашка.

— А что тут думать?! — удивилась девушка.

— Ну… Я так сразу не могу. Это все так неожиданно… — начал мяться он, и альбиноска не стала настаивать, лишь заметив, что размышлять стоит побыстрее, ибо «дают — бери».

«Да, дают — бери, а бьют — беги, — согласился про себя с ней Сашка. — Только бывает — для того и дают, чтобы не убегали, когда начнут бить».

Он усмехнулся про себя:

«Странное какое-то у меня отношение к этой красавице: с одной стороны, она мне безумно нравится и меня к ней совершенно откровенно тянет на самом что ни на есть физиологическом уровне. Хотя чисто внешне она и не в моем вкусе. А с другой — я на сто пудов уверен, что она чего-то крутит. Не договаривает, просто врет или осуществляет какой-то план — хрен знает. Но крутит, ой крутит…».

Идти с альбиноской по городу было приятно, и в то же время как-то странно. Приятно — потому что она прямо у подъезда так доверчиво приникла к Сашке, что ему ничего не оставалось сделать, кроме как обнять ее за плечи. Она в ответ положила руку на пояс ему, и дальше они шли в положении «любовь до гроба еще с прошлой пятницы».

А странно потому, что путь до «Апеннин» занял гораздо меньше времени, чем ожидал Сашка. Несмотря на то что он считал себя знатоком всех окрестных переулков и дворов, несколько раз альбиноска заворачивала в совершенно незнакомые места, которых — он мог бы поклясться! — в округе просто не могло быть. Совершенно точно не было, например, большого здания в стиле «стекло-бетон-металл» с внушительным табуном иномарок на стоянке, но девушка уверенно провела его вдоль ограды этой стоянки. Сашка как бы невзначай отломил сухую ветку с деревца на газоне и по-мальчишески провел ею по прутьям — ограда оказалась совершенно реальной.

Вновь участок знакомой улицы, и вновь никогда не виденный раньше двор, мощенный булыжником, с высокой травой, торчащей из щелей. Курица бродит, два гуся полощутся в луже — да господи, тот ли это город?!

Однако вскоре сомнения Воронкова рассеялись: после очередного поворота он увидел знакомый проспект и чуть поодаль — желтенькие шары на чугунных столбах и плакат на разделительной полосе, извещающий «уважаемых дам и господ» о существовании ресторана.

Вопрос с материальной помощью остался открытым, и поэтому платить предстояло девушке. Перед дверями «Апеннин» она мило пошутила на эту тему и откуда-то из внутреннего кармана достала кошелек. Сколько там было, Сашка не стремился разглядеть, но, судя по реакции швейцара (сначала у того вытянулось лицо, а затем он и весь вытянулся в струнку), сумму на карманные расходы альбиноска прихватила внушительную.

В культурных заведениях подобного класса Воронкову бывать не приходилось, но какие-то представления о том, как все должно выглядеть, он имел. Они оказались в общем-то верными: мягкий свет, удобная мебель, приглушенная музыка, со вкусом расставленные цветы. Спокойная, даже уютная обстановка настраивала на благодушный лад, и ему показалось, что альбиноска волшебным образом перенесла его куда-нибудь в чистую, работящую Европу. Негромко разговаривали немногочисленные посетители, одетые кто со вкусом, кто без, но все одинаково дорого…

Впрочем, нет — за одним из столов сидели трое коротко стриженных мужчин лет под сорок — пятьдесят в потертых пиджаках и подлатанных брюках. Поверх белоснежной скатерти на их столе была расстелена газета, на ней лежали несколько вареных картофелин, недоеденная селедка, а сбоку возвышалась бутылка водки. Один из них улыбался, оскалив зубы, половина из которых были золотыми, а его сосед сосредоточенно резал буханку черного хлеба финкой с наборной рукояткой.

Эта деталь сразу разрушила все очарование «культурного европейского заведения», и Сашке вдруг подумалось, что в заплеванной «Ромашке» ему было бы гораздо уютнее, чем тут, рядом с «откинувшимися» уголовниками. Здесь он был чужой, гораздо более чужой, чем та, которая привела его сюда. Интересно, она таким об разом надеялась доставить ему удовольствие? В таком случае она просчиталась…

Блюда тоже выбирала альбиноска. Официант бросил удивленный взгляд на Воронкова, облик которого очень не вязался с окружающим, но слишком заметно демонстрировать презрение к «шляпе» не стал и холодные закуски принес практически без задержки.

— Вот почему я не ходил в рестораны даже в лучшие времена, — признался Сашка, с удовольствием уплетая что-то рыбное, — Уж больно откровенно дают понять, что если ты не способен каждый день одаривать «человеков», то нечего было и вообще здесь появляться.

— Ну так в чем проблема? Мое предложение в силе! А то хочешь, можно устроить, чтоб тебя всегда принимали, как принца египетского. Так сказать, по безналичному расчету?

— Нет, пожалуй.

— Ну, как знаешь! — усмехнулась его спутница и точным движением подцепила на вилочку тонкий пласт ветчины — розовый, с красивыми красными прожилками. Дожевав его, она спросила:

— Слушай, а ты в курсе, что джентльмен должен ухаживать за дамой?

Спохватившись, Сашка разлил по бокалам белое вино из бутылки с малопонятной надписью.

— За знакомство! — альбиноска улыбнулась, показав свои ослепительно белые мелкие зубы.

Сашка машинально чокнулся, и так же машинально выпил, не чувствуя вкуса. Эта улыбка… Он опять не смог бы сказать наверняка, что в ней было такого неправильного, но было оно совершенно точно! Иначе не скользнула бы по лицу знакомая липкая паутинка.

— Что с тобой? — удивилась девушка. — Не нравится? Неужели ты так привык к своим ликерам а-ля «карамелька в самогоне»?

— Нет, нет… Что-то мне вдруг нехорошо стало… Не ел давно, наверное. — пробормотал Сашка.

— А, ну это ничего. Сейчас горячее принесут, и будет лучше.

Лучше Воронкову не стало. Он по-прежнему ел, не обращая внимания на вкус и последовательность блюд, а под конец хлопнул коньяк из широкого бокала двумя глотками, словно водку. Два совершенно разных чувства владели им одновременно: сидя рядом со своей спасительницей и защитницей, он все сильнее и сильнее ее боялся. Боялся — и в то же время страстно желал обнять ее, прямо здесь, в зале, а потом, придя домой…

«Что-то здесь не так, что-то здесь не так, — повторял Сашка про себя как заклинание, — мне она не нужна, она некрасивая, она, в конце концов, марсианка! Да что же это… А ведь она уже не раз и не два дала мне понять, что стоит мне только захотеть… Видит ведь, зараза, что уже хочу, но ждет, чтобы я сам начал. Правильно, психологически верно — мужчина должен гордиться, думая, что это он завоевал женщину. И что теперь мне делать — воспользоваться ситуацией? Нет, Вороненок, нет. Ты же нюхом чуешь, что тут ловушка — так какого рожна в нее лезть?!».

Воронков икнул и сообщил нетвердым голосом:

— Вот теперь лучше. Знаешь, меня со всей этой к… культурной выпивки немного развезло.

— Меня тоже… — с готовностью подхихикнула альбиноска и многозначительно посмотрела на Сашку.

Выждав некоторое время, он вновь заговорил, как бы не в силах противиться жажде душевного общения, обычно сопутствующей опьянению.

— Слушай… А тебя как зовут? А то ведь и не познакомились даже.

— Вот так… — девушка проговорила-пропела короткое слово и великодушно добавила: — У тебя все равно не получится. Поэтому придумай имя — и называй.

— М-м-м… А давай я тебя назову Альбина? Ласкательно будет Альба. Альбочка… — и Сашка глупо засмеялся.

Она снисходительно кивнула, а он доверительно продолжал:

— С таким именем у меня знакомых нет. Зато Ирка есть, Маринка есть… А особенно Ленка! Вот это классная подруга, ноги — во, грудь третий размер, умная девка, все понимает. Я ведь ее в гости зазвать хотел на прошлый вечер, до сих пор жалею, что не получилось… Ой, Альбина, ты извини, я чего-то не то. Ты тоже очень красивая.

Сашка на секунду замолчал, а потом, как бы не удержавшись, добавил:

— Особенно в длину.

«Что, съела? Раскручивала парня, раскручивала, а он об какой-то Ленке думает, а тебя в лицо хает. Впрочем ты, Вороненок, тоже — съел. Теперь вряд ли тебе с ней что светит, даже если все твои подозрения окажутся полной туфтой».

Появившийся неизвестно откуда официант оценивающе поглядел на гостей и пришел к выводу, что секьюрити (по-старому — вышибала) здесь не потребуется. Сделал гостеприимное лицо — Сашку чуть по-настоящему не стошнило от его выражения — и подал счет. Альбиноска, теперь официально окрещенная Альбой, не вникая в цифры, сунула «человеку» пару бумажек и, повернувшись к Сашке, сказала голосом еще более низким и грудным, чем говорила до сих пор:

— Ну так мы пойдем?

— А, да, да конечно. Пойдем. Да, ты знаешь, ведь я с Ленкой познакомился…

И Сашка принялся в подробностях рассказывать историю своего знакомства с Ленкой.

На улице Воронков, как и полагалось, несколько «протрезвел», и принялся извиняться. Альбиноска уверяла, что совсем не обиделась, потому что личная жизнь есть личная жизнь. Они вновь шли в обнимку, но теперь девушка уже не так активно прижималась к нему, и Сашка понял, что ее планы изменились. Только вот в какую сторону?

Теперь Альба вела его исключительно знакомыми улицами, и как Воронков ни крутил головой, он так и не смог найти выход из того, мощенного булыжником, двора. Наверное, девушке надоело, что кавалер все время старается что-то разглядеть по сторонам, и она мягким движением высвободилась из его руки, отодвинувшись на пионерскую дистанцию.

— Сашка! Привет! — раздалось вдруг откуда-то от ларька с сигаретами. Он резко повернулся, и увидел ту самую Ленку, стати которой недавно расписывал.

— А меня тут девчонки в общаге вдруг за сигаретами послали! Смотри-ка, как удачно встретились! У нас там день рождения, а парней нет ни одного. Я им про тебя, кстати, уже рассказала! — Ленка подмигнула, давая понять, что рассказ был достаточно откровенным. — Так что они теперь хотят с тобою познакомиться поближе.

Ну как, зайдешь?

И Ленка подмигнула еще раз. Сашка прекрасно знал, что обозначают ее подмигивания, и в другой раз, конечно же, не преминул бы заглянуть на огонек. Но только не сейчас.

— Знаешь, Лен, — извиняющимся тоном протянул он, — я вообще-то на работе, просто сбежал ненадолго. Ты ж знаешь, я б зашел, но никак не получается…

— Ну и работай себе, ударник! — сразу сменила милость на гнев Ленка. — Смотри, чтоб фуфайка не завернулась. И без тебя найдем, кем компанию разбавить.

С этими словами она обиженно повернулась и вскоре затерялась среди прохожих.

— Что случилось? — поинтересовалась Альбина, словно возникнув из воздуха рядом с Воронковым, и он только теперь осознал, что во время разговора с Ленкой ее рядом не было.

— Да так. Знакомую встретил, — осторожно ответил он, — А что?

— Нет, ничего. Просто я не могу понять — тебе что, вообще ничего от жизни не нужно? Денег «сухими» не надо, платные услуги за бесплатно — тоже отказываешься. На меня глазел-глазел, а потом вдруг застеснялся. Ленку расхваливал — так вот она, уже готовая, да еще не одна, и вновь у тебя какие-то завихрения. Ты учти, у меня возможности большие, но не беспредельные!

— Так Ленка тут не случайно оказалась… — процедил Сашка.

— Конечно, случайно! — фыркнула Альба. — Только случайностями тоже можно управлять, хотя и не всегда. Поэтому я спрашиваю впрямую: чего бы ты хотел? А то пока я буду наугад тыкаться — все ресурсы истощу!

— Так-так-так… Отойдем-ка в сторонку, чтоб на проходе не стоять! — И Воронков попятился к установленной у газончика скамейке. Поворачиваться к альбиноске спиной очень не хотелось.

— Так, — серьезно повторил он, усевшись. — Не знаю, как там в ваших четвертых измерениях, а в нашей лапотной провинции бесплатный сыр бывает только одного сорта — со стрихнином. Ты можешь хоть еще три дня подряд рассказывать о противоборстве светлых и темных сил, но я все равно не поверю, что все твои попытки меня ублаготворить объясняются исключительно альтруизмом и бла-а-ародством.

— И ты так говоришь после всего, что я для тебя сделала!

Воронков вскочил и почти выкрикнул:

— Да!!! Я именно так говорю!!!

Голуби, топтавшиеся перед лавочкой в надежде на подачку, шарахнулись в стороны, а прохожие заинтересованно повернули головы, но Воронков уже говорил нарочито тихо:

— Конечно — ты опекаешь меня, ты дважды или трижды спасала меня неизвестно от кого. А почему тогда у Сереги рядом не оказалось никого, кто его бы спас один-единственный раз?!

Девушка медленно улыбнулась, сначала просто искривив губы, а затем обнажив все тридцать два ослепительных зуба… Нет, не тридцать два! И Сашка наконец-то понял, что до сих пор его так пугало в улыбке альбиноски — и верхние, и нижние клыки у нее были сдвоенными.

Так же медленно Альба вернула лицу спокойное выражение — только теперь это спокойствие было не доброжелательным, как раньше, а жестким и холодным.

— Ладно, Александр Сергеевич, давай по-твоему. Да, действительно, сыр для тебя у нас не бесплатный. Но пока что ничего особенного взамен не требуется. Так, мелочи. Для начала — как можно дольше оставаться в живых и не идти на контакт с нашими врагами. Впрочем, второе не так важно, потому что на переговоры с тобой они пойдут в последнюю очередь.

— Для начала, — произнес Воронков, как бы пробуя слова на вкус, — а ближе к концу? И почему Сергей…

— Не спорю, с ним получилось нехорошо, но если все называть своими именами — ты нам гораздо нужнее. А до него у нас просто руки не дошли. Да и вообще — дался же тебе этот бедолага!

На секунду Сашке показалось, что он не сдержится и ударит альбиноску с той же ненавистью, с какой бил бандитообразного «пацана». Его мускулы напряглись — сначала готовясь к удару, а потом — подавляя чуть было не начавшееся движение.

— Ты… — дыхание Воронкова перехватило, и он говорил сипло, — ты лучше так о Сереге не говори больше, да? А то ведь я могу не посмотреть, что женщина…

Девушка кивнула и почти виновато произнесла:

— Извини. Я ощутила.

Она помолчала, потом добавила с оттенком уважения:

— От тебя сейчас такой эмоциональный выброс прошел… Ты ведь, если потренируешься, сможешь безо всякого ушу обходиться. Даже сейчас, когда ты со мной разговаривал, я могла бы тебя понимать, даже языка не зная. Ты даже сам не замечаешь, как на энергетическом уровне все дублируешь.

— Хм, и ты туда же. — Сашка уже досадовал на свой чуть было не случившийся взрыв и решил переменить тему, — Прямо вот как ни пришелец, так сразу и хвалит — мол, способности да энергетика. Или вы все из одной бочки налиты?

— То есть как — мы все? Есть еще кто-то?! — ее глаза впились в лицо Воронкова.

— Есть, есть. У нас этих пришлецов как грязи… — при этих словах зрачки Альбины сузились, лицо окаменело, а сама она чуть ссутулилась и подалась вперед.

«Прямо как кошка птичку увидала! Не иначе думает, что я успел с ее врагами стакнуться!» — с мстительным удовольствием подумал Сашка, но все-таки снизошел до пояснения:

— Да сидит уже один у меня на «Южной». Правда, денег, в отличие от тебя, не предлагает, а только и знает, что ныть, мол, домой надо. Так что не стоит так нервничать. Уж он-то чистой воды случайность!

Но девушка не успокоилась и заставила не слишком сопротивлявшегося Воронкова подробно рассказать историю появления Художника. И хотя по ходу рассказа она заметно успокоилась, но под конец все равно сказала не допускающим возражений тоном:

— Мне надо его увидеть. Обязательно. Так что сейчас мы пойдем к тебе на станцию.

Сашка пожал плечами, но спорить не стал — он и сам уже начинал подумывать о том, что пора бы вернуться на рабочее место.

Вместо того чтобы двинуться к остановке троллейбуса, альбиноска взяла противоположный курс. Воронков попытался объяснить, что так они, конечно, дойдут до станции, но часа через два, и получил в ответ на это лишь короткую усмешку, означавшую «Все порядке, я знаю, что делаю».

Сашка настаивать на своем не стал, и они вновь свернули в незнакомый двор, только на этот раз в нем не оказалось ни сверкающих автомобилей, ни гуляющей домашней птицы, а был только потресканный ноздреватый асфальт, которым была залита вся площадь двора. Неожиданно синее небо перечеркивала мохнатая дымная полоса, а с асфальта пускали зайчики в глаза крошечные осколки стекла.

И опять Воронков не смог вспомнить такого места в городе, хотя подобные дворы с таким же темно-синим небом над головой видал — но видал он их десять лет назад, когда с институтским стройотрядом попал в Норильск.

«Интересно, это тоже „управляемая случайность“ — шли по одному городу, дальше идем по другому, за три тысячи километров от первого? И какой в этом смысл?».

Смысл стал понятен достаточно быстро: перейдя двор по диагонали, Альба поднялась по железной лесенке к узенькой щели между корпусами, а когда в ту же щель протиснулся и Воронков, то он увидел знакомый силуэт козлового крана. Получилось, что, пройдя максимум метров сто, они сократили свой путь по городским улицам километра на два.

«Ох, и ни фига ж себе!» — восхитился Сашка и уже без колебаний двинулся за девушкой в следующую подворотню, гадая, а через какой город они двинутся теперь? Может, через Рио-де-Жанейро?

Однако пробежаться по городу мечты Остапа Бендера Воронкову оказалось не суждено. Рывками сокращая расстояния, Альба так и не провела его больше ни по одному знакомому месту. Более того, одна из незнакомых улиц оказалась вообще не земной — если только это была не декорация в каком-нибудь Голливуде во время съемок — вдоль ровной шеренги коттеджей по синеватому асфальту топала шестиногая чешуйчатая уродина, впряженная в тележку с молочными бидонами, а маленький мальчик понукал уродину игрушечного вида кнутом.

Но такая экзотика мелькнула лишь один раз, а в остальном пятнадцатиминутная прогулка не отличалась ничем особенным: дворы-улицы, улицы-дворы — вполне укладывающиеся в рамки обыденного. Последний переход по узкой щели между двумя бетонными заборами вывел их к дороге на химзавод, чуть дальше от остановки троллейбуса, и Сашка поразился: насколько естественно выглядели эти казенного вида заборы в пейзаже городской окраины, хотя их до сего дня явно тут не было.

«И скорее всего не будет, — добавил он про себя, вспоминая попытки отыскать дорогу, которой альбиноска вывела его к ресторану. — Интересно, как это выглядит со стороны — на ровном месте появляется забор, в нем железная калитка, из нее выходят двое, а потом забор тает в воздухе?».

— Альба? — позвал он. Девушка, не замедляя шага, мельком обернулась с вопросительным выражением на лице.

— Скажи, а как получается, что твои фокусы с пространством ничьего внимания не привлекают?

— А, ты все же заметил? — слегка удивилась она. — Хотя с тобой как раз понятно: во-первых, со мной идешь, а во-вторых, и своих сил у тебя хватает. С остальными же просто: так получается, что ничего необычного они не замечают. Кто в другую сторону отвлекся, у кого соринка в глаз попала.

— А если не отвлекся?

— Ну, значит, все произойдет, когда отвлечется. Наш возврат на исходный пласт тоже ведь достаточно произвольное событие. Я же тебе говорила, в управлении случайностями наша сильная сторона.

Причем в некоторых случаях чем невероятнее событие, тем легче ему случиться.

— Инверсия вероятности… — пробурчал про себя Сашка.

— Типа того. Только, Саша, извини, институтского образования тебе здесь не хватит. Да и академического, пожалуй, тоже.

— Спасибо, утешила, — язвительно поблагодарил Воронков, и дальше они шли по знакомой дорожке молча.

«Так сказать, по дороге знакомой, за любимой наркомой… Кстати, а ведь дорога для нее действительно знакомая! Топает, словно каждый поворот знает. Хотя, если я „белым“ на что-то нужен, то они вполне могли за мной уже давно и слежку держать, и все мои привычки зафиксировать… Блин, мне когда-нибудь кто-нибудь скажет, зачем это все?!» И тут же без всякой связи Сашка подумал совсем о другом:

«Рановато идем. Директор увидит и таки проскипидарит мозги! Хоть бы его вызвали куда, что ли…».

Мечты осуществились: знакомого «жигуленка» у ворот станции не оказалось. Вполне возможно, что это тоже было работой альбиноски, хотя директор и без всякой посторонней помощи старался исчезнуть с подчиненного объекта при любом удобном случае.

Под лучами клонящегося к закату солнца, пробивающимися сквозь разрывы в облаках, «пейзаж с отстойниками» жизнерадостнее не стал, приобретя лишь дополнительную контрастность. Альбиноска на секунду замерла, сморщила носик… Сашка уже ждал, что она сейчас пройдется по поводу царящего в округе запаха, но девушка промолчала и решительно направилась к дежурке.

Ярко-рыжее пятно метнулось наперерез идущим — стосковавшийся Джой стремглав летел засвидетельствовать свое почтение хозяину. Воронков заранее заулыбался, представив себе, как пес будет пытаться прыгать и пытаться лизнуть в лицо.

И тут же улыбка с его лица слетела: Джой, только что бежавший к нему так, что задние лапы чудом не цеплялись за передние, вдруг остановился как вкопанный, а вместо радостного лая раздалось предупреждающее рычание.

Альбиноска тоже разом остановилась, чуть-чуть развела руки в стороны и, неестественно вобрав живот, немного выгнула спину. Глаза сощурились, а поддернутые кожей на напрягшемся лице уши заметно сдвинулись с места, прижавшись к голове. Сашке вдруг показалось, что рядом с ним стоит та самая кошка, с которой все началось… Нет, та была все же домашняя и пушистая, а эта — поджарый, натасканный боевой зверь!

Воронков мотнул головой. Экие сравнения в голову лезут! Не он ли полчаса назад был готов завалить этого боевого зверя на спину? И тогда она кошкой вовсе не казалась, а казалась самкой своего вида!

Джой, видя, что с хозяином ничего плохого не происходит, сбавил тон, но рычать продолжал. Воронков пошел к нему, успокаивающе приговаривая:

— Ничего, ничего, это со мной, мы с ней друзья, она своя. Понимаешь: свои!

Команду «свои» Джой прекрасно знал, но подчиняться ей или нет, обычно выбирал по своему настроению. В данном случае пес рычать перестал, но хвостом не вильнул ни разу и ухватить себя за ошейник не дал.

— Все нормально, Альбина! Пойдем, он не тронет, — бросил Сашка и пошел дальше к дежурке, оказавшись теперь впереди девушки. Та, немного расслабившись и, почти утратив сходство с изготовившейся к бою кошкой, двинулась следом. Джой неторопливо и настороженно пошел сбоку, почти не сводя с нее внимательного взгляда. Всем своим поведением он как бы говорил:

«Насчет того, что все нормально — это пусть хозяин так думает. На самом деле в случае чего я тебя очень даже трону! Ты это знаешь, и я это знаю».

— Где Олег? — спросил Воронков, когда до двери оставалось десятка полтора метров. Спросил в основном для того, чтобы проверить — действительно ли его «энергетические посылы», идущие одновременно со словами, так сильны? По идее, если так, то Художник вполне может его услышать и отсюда, вернее сказать, не услышать, а как он это называл… И вообще называл ли как-то?

«Второй человек сейчас в другом здании. Он сказал, что там будет что-то делать, но я не понял что. Очень слабая энергия смысла, я почти ничего не понимал, когда он говорил».

Было странно понимать смысл слов Художника, вслушиваясь в незнакомую речь, но еще страннее оказалось ощущать рождение его фразы, не слыша вообще ничего. Альбина поинтересовалась:

— Ты уже с ним разговариваешь?

«Кто это? Кто это с тобой?!» — заволновался Художник.

— Сейчас сам увидишь, — сообщил Воронков и толкнул дверь.

Пройдя через темную комнатушку собственно дежурного помещения, Воронков вошел в мастерскую.

Художник, окруженный раскрытыми банками с краской, сидел на полу, превращенном им в гигантскую палитру — пятна самых разных оттенков покрывали некогда однообразно-коричневый линолеум.

Не ограничившись полом, гость пробовал кисть и на стенах, и на верстаках, а станки, видимо разошедшись, специально раскрасил в различные веселые цвета. Четыре трубки ламп дневного света горели вроде бы так же ярко, как и всегда, но из-за многочисленных мазков ярких красок, добавившихся к интерьеру, мастерская теперь выглядела словно освещенной десятком театральных прожекторов с различными светофильтрами. Она стала… Красивой? Пожалуй, да, хотя одного этого слова для описания изменений в некогда строгом и утилитарном помещении было мало.

Пораженный Сашка раскрыл рот и лишь через некоторое время спохватился и закрыл его. Почесал затылок и сказал совсем не то, что думал:

— И кто же это все будет оттирать?

«Тебе не нравится?! — удивился Художник. — Да нет, я же вижу — нравится! А вот у меня дело идет не так уж хорошо».

Воронков проследил за жестом его руки — на дальней глухой стене красовалась старательно выписанная дверь. Вернее — Дверь с большой буквы. Массивная, крепкая, окованная двумя металлическими полосами, с резной рукояткой и почему-то с длинной ржавой пружиной.

— Пружина-то зачем? — поинтересовался Сашка.

«Чтобы дверь за мной закрылась. А то так и останется стоять».

— Ну и что тебе здесь не нравится? Отличный рисунок!

«Вот именно. Как я ни старался, это всего лишь рисунок… Но все же — кто с тобой? Кого ты оставил за дверью?».

— Экий ты настырный. Там тоже пришелец, вроде тебя. Все познакомиться рвалась, а теперь застряла… Альба, где ты там?

Воронков стоял спиною к двери и хорошо видел Художника. И вновь, как и в первый момент встречи, из забавного узорчатого месива, неторопливо ползущих по хламиде пятен, образовался испуганный глаз: зрачок в ужасе расширился, а сам глаз раскрылся — круглее некуда.

— Я знаю, кто это… Я знаю, кто это… — Художник лепетал свою тарабарщину тихо-тихо, но его «слова» в мозгу Воронкова отдавались оглушительным эхом.

— Белый демон белого мира… Я ее уже видел, я ее видел в произведении классика, — так оно и называлось «Белый мир» — и я, глупец, думал, что она существует лишь в воображении знаменитого мастера! Берегись, она может быть очень опасной! Я точно знаю.

— Приятно слышать, — учтиво заметила альбиноска, — что хоть кто-то может меня оценить по достоинству. А ты… До твоего мирка мы ведь еще не добирались, так что — кто-то действительно меня придумал?

«— Не знаю. Если это и так, какая разница — ты есть. Точно такая, как на картине, и даже твои запаховые железы выдают такие же феромоны, какие автор, я знаю, почти год программировал на самом дорогом из генераторов. Только у него не совсем получилось. Созданные им запахи не смогли бы вступить в контакт с гормональной системой человека местной расы, у нас — и то не все поддавались их власти…».

— Хватит обо мне! — резко оборвала Художника альбиноска.

— А может, нет? — с нехорошим интересом спросил Воронков, для которого стала ясна по крайней мере одна из загадок этой женщины. Запахи, феромоны, гормоны… Какая, однако, пошлость!

— Я сказала — довольно… — голос Альбины завибрировал на низкой ноте. Художник отшатнулся, Джой зарычал — и Сашкина рука молниеносным движением выхватила «Мангуста» из-под плеча. Рукоятка пистолета словно сама ввинтилась в ладонь, уютно там расположившись.

— Продолжаем разговор? — предложил Воронков, отходя в сторону, чтобы видеть одновременно обоих.

Но Художник с альбиноской в приглашениях не нуждались. Он что-то спросил, она ответила — но поскольку разговаривали они между собой, Сашка теперь слышал лишь звуки их голосов. Отрывистые лающие звуки перемежались с мелодично пропеваемыми фразами… Нет, что-то понять все же было можно! Вот Альба что-то предлагает Художнику, он не верит, она убеждает… Воронков напрягся, пытаясь вникнуть в смысл разговора, — но в этот момент Художник обратился к нему сам.

«Тебе здесь опасно. Вообще, здесь, в твоем мире. Я смогу тебя спрятать на время у себя, пока Белый Демон не уберет опасность».

— Неплохо. А собаку можно с собою взять?

«Конечно. Я бы еще долго искал нужный компонент для ввода моей Двери в реальность, а она может сделать это прямо сейчас».

Альбиноска, безусловно понимавшая, о чем идет речь, усмехнулась и, почти не глядя, опустила одну из кистей Художника в банку белой нитроэмали.

«Правильно, уж кто-кто, а эта должна в белом цвете разбираться…» — мелькнула у Сашки мысль.

А она тем временем подошла к картине и короткими точными движениями наложила три аккуратных мазка.

Лишь теперь Воронков понял, чем отличаются «картины» Художника от просто картин. Дверь оживала на глазах, приобретая объемность, вещественность. Как на убыстренной киноленте стебель вырастает из зерна, реальность словно бы вырастала из своего образа, созданного из самых обыкновенных красок. Этот неуловимый и в то же время явственный процесс занял меньше секунды, и вот — в доселе глухой стене красуется настоящая дверь, уже безо всяких больших букв в названии. Самая обычная, немного старомодная дверь, через которую Сашка Вороненок с собакой Джоем сейчас уйдут и укроются от неведомой опасности.

Художник повернулся, сделал несколько шагов и потянул ручку на себя. Ржавая пружина натянулась, и маленький человечек в нелепой хламиде уверенно шагнул в темноту, открывшуюся за ней. Шагнул, призывно махнул рукой и пропал из виду.

Пружина заскрипела, и дверь, соединяющая два мира, хлопнула примерно с тем же звуком, с каким хлопала дверь в знакомой булочной.

— Ну что, Джой, пойдем, что ли?

Сашка на мгновение перевел взгляд на собаку, и этого мгновения альбиноске хватило. Воронков успел лишь вновь повернуть голову — и увидел, как нечто, отдаленно напоминающее оружие, в руках у альбиноски извергло из себя знакомый, слишком знакомый голубой луч. Этот луч издевательски неторопливо пролетел через всю мастерскую и воткнулся в дверь, оставшись торчать там, словно стрела или копье. От места его удара по ярким краскам двери побежала волна серой бледности, словно этот голубой осколок стекла жадно выпивал краски из всего, до чего мог дотянуться.

Круг, в котором все цвета превращались в едва различимые оттенки серого, быстро ширился, и наконец эта серость сомкнулась на противоположной стене, погасив по дороге все четыре лампы. Все стало таким, как было, никаких следов яркой росписи на станках или пятен краски на полу не осталось — лишь поблекший силуэт двери продолжал держаться на стене.

Пес, напрягшийся было для атаки, так и не прыгнул. Оружие альбиноски не принесло вреда хозяину, и само это существо, недавно объявленное как «свои», тоже приближаться к нему не собиралось. Поэтому Джой ограничился тем, что оставил губы чуть поддернутыми, чтобы были видны клыки, и никаких действий предпринимать не стал.

А Сашка, словно зачарованный, следил за тем, как альбиноска подошла к стене, легко выломала голубую стекляшку из нее — и вслед за этим та часть стены, где была нарисована дверь, беззвучно осыпалась, словно сделанная из когда-то сырого, а теперь высохшего песка. В образовавшемся проеме стал виден дальний край лощины, несколько прудов, и один из факелов химзавода в темном небе.

— Зачем… Зачем?! — сначала прошептал, а потом выкрикнул Воронков.

Альбиноска ответила, не оборачиваясь.

— Затем, что ты должен оставаться именно здесь. И никуда не уходить.

— Ну что ж… Тогда я…

— Чего ты? — презрительно бросила она, остановившись в проеме. — Куда ты направишься? В Академию наук? В милицию, прости господи?

— Для начала можно и в милицию. Попросту припишу тебе налет на квартиру — а ты у нас дама приметная.

— Хм… Я думаю, ты умнее. А чтоб с ума своего глупостей не наделал, имей в виду: твой дружок душевный, который Козя, убит не очень стандартной пулькой. Прямо совсем нестандартной. Но ежели тебе ее следователь покажет — ты ее узнаешь. Нечего было по телевизорам стрелять, понял?

Ничего не отвечая, Сашка медленно начал поднимать пистолет.

Альбиноска стояла на месте, и, несмотря на то, что ее силуэт должен был быть черным, фигура ее продолжала сиять ослепительной белизной.

Одним волнистым движением она сбросила с себя свой костюм, обнажив такую же ярко-белую, словно подсвеченную изнутри кожу, и бросила через плечо:

— Ты? Женщине? В спину? Не верю.

Тело ее, действительно очень похожее на женское, легонько подалось вперед.

Стройные ноги сделали шаг.

Оказавшись за пределами помещения, альбиноска взмахнула руками, за ее спиной распластались два белесых кожистых крыла, и с первым же их взмахом она пропала из виду.

Сколько времени Воронков простоял неподвижно, глядя сквозь проем в сгущающуюся темноту, он сам сказать бы не смог. Наверное, не так уж и долго — минуты три.

Из оцепенения его вывел Джой: освободившись от необходимости демонстрировать врагу зубы, он, осторожно прихватив ими полу куртки на хозяине, легонько ее подергал.

— Спасибо, парень, спасибо… — Сашка с благодарностью потрепал псу гриву, а тот высунул язык и глянул с укоризной:

«Тебя же, хозяин, предупреждали, а ты — свои, свои. Я, конечно, всего лишь собака и не понимаю, что у вас тут произошло, но я вижу одно: ты расстроен и огорчен. У тебя что-то не так, а виновата эта белокожая тварь, похожая на человека. Еще раз встречу — не взыщи, буду грызть!».

— Погоди, погоди… — озадаченный Воронков произнес это вслух. — Выходит, я теперь тебя понимаю? Натренировался тут со всякими — и собачий язык понимаю?!

Джой завилял хвостом, а в мозгу возникло совершенно четкое представление о том, что это обозначает:

«Но ты видишь, что я с тобой, ты обращаешь на меня внимание, и это очень здорово. И вообще, жизнь хороша уже тем, что она есть! Кстати, как у нас насчет пожрать?».

— А ты меня, значит, по-прежнему понимаешь не очень… — вздохнул Сашка, подошел к дыре в стене и шагнул через нее наружу.

С запада на небо накатывалась волна хмари, которая некоторое время сохраняла лиловые оттенки, подсвеченная из-за горизонта уходящим солнцем, а потом как-то разом посерела и потемнела. — Улетевшая альбиноска словно утащила за собой все проблески в облаках и все солнечные лучи, которые в этот день нет-нет да и пробивались сквозь них.

Сашка окинул взглядом небосвод и поежился: небось опять до жди будут, даром что лужи от предыдущих еще не высохли. Вот погодка-то… Или это у «них» метод психологического давления такой? Вполне возможно. Пряников ему сегодня пытались подсунуть весьма немало, теперь должна наступить очередь кнута — и плохой погодой тут дело вряд ли ограничится.

«А Олег небось сидит себе в директорском кабинете, смотрит телевизор и в ус не дует. Вот уж кто Альбине подошел бы идеально: хоть припугни, хоть подкупи — станцует под любую дудку. Какого хрена „белым“ сдался именно я? А ведь еще и „черные“ должны быть! Альбочка, душка, со мной хоть разговоры разговаривала, глазки строила… — Сашка вспомнил свои ощущения и даже сплюнул с досады, — а „черные“, похоже, работают попроще. Но кое в чем с белокожей красавицей я согласен: мне тоже хочется продержаться как можно дольше».

В соответствии с этой мыслью он извлек из кобуры «Мангуста» и вытащил, а потом загнал обратно сначала один магазин, потом второй. Надо будет еще раз зайти домой и вскрыть последний оставшийся там тайник — еще два десятка патронов россыпью в пакете, вдавленном в трубчатую перекладину лестницы на чердак. Забрать запас и таскать его с собой. Опасно, конечно, но, снявши голову, по волосам не плачут.

Воронков нахмурился, и с беспокойством обвел глазами территорию станции — пока он стоял, размышляя, вокруг что-то изменилось. Исчезло что-то очень привычное, без следа сгинула какая-то естественная часть окружающей среды — причем настолько естественная, что даже сразу и не понять какая.

Джой тоже заметил изменение и коротко, подозрительно гавкнул:

«Тихо стало».

Сашка кивнул головой. Действительно, смолкла вентиляция в главном здании и замерли моторы насосов. Электричество отключили, что ли? Но фонари — те, которые целы — продолжают гореть… Олег, что ли, безобразит? Или команда из Горэнерго пришла, такое тоже ведь бывает!

Кстати, с Олегом надо все-таки пообщаться — объяснить, предупредить мало-мало. Ему тут еще почти сутки куковать, бедняга, оказывается, махнулся вдобавок своей сменой, а он как раз во всех этих переплетах совершенно ни при чем.

Сашка спрятал пистолет обратно и направился к главному зданию. Джой ленивой трусцой бежал впереди, и было странно и непривычно слышать цоканье его когтей по растресканному бетону дорожки. Внешняя ленца пса обмануть его не могла: он чувствовал, что собака напряжена и готова к любым неожиданностям. Но первым опасность заметил все же он сам.

Свет единственного прожектора на мачте падал косо, ложась широким желтоватым пятном на дорожку и дальше — на широкую площадку, закатанную асфальтом. Когда-то водители здесь ставили самосвалы, перед тем как идти подписывать путевые листы, а сейчас на ней стоял только скелет бесхозного грузовика (до того, как с него сняли все, что можно и что нельзя, он был армейским «Уралом»).

Сначала Сашка просто скользнул глазами по площадке, отметив отсутствие каких-либо новых деталей в пейзаже. Скользнул, перевел взгляд дальше, и тут же вновь повернулся к широкому асфальтовому прямоугольнику. Опять подсознание зацепилось за какую-то несуразность в увиденном, но сообщать сознанию, что конкретно не так, не спешило.

Он еще раз внимательно оглядел площадку. Никого и ничего, груда металлолома, сохраняющая подобие машины, тоже абсолютно такая же, как всегда… Но что же тогда заставило его обернуться?

Почти ровный асфальт, лужи и лужицы на нем, свет прожектора, в нем пар, поднимающийся от воды… Пар от воды?!

Не сводя взгляда с площадки, Сашка сделал несколько осторожных шагов назад, а Джой, только теперь сообразивший, что неожиданности уже начались, пододвинулся к нему поближе, не видя пока что, кому и как давать отпор.

— Спокойно, парень, спокойно… — предупреждающе проговорил Воронков, обращаясь скорее к себе, чем к собаке, и нервно по гладил ладонью свободной руки ствол пистолета…

«Опа! Когда ж я его вытащить успел? Можно подумать, „Мангуст“ сам ко мне в руку лезет, как припрет. Однако забавную зверушку я сострогал!».

Дальнейшие размышления на отвлеченные темы прервал тихий треск: по асфальту площадки пробежала трещина — тонкая, с коротенькими веточками-отростками. Она прихотливо извивалась и наконец замкнулась, образовав криволинейный контур. И в центре этого контура асфальт беззвучно начал подниматься горбом, а отсеченный трещиной край пополз к центру — словно кто-то вырезал фигурку из бумаги, чиркнув по ней бритвенным лезвием, а теперь с другой стороны медленно выдавливал ее, придавая объем.

Вот асфальтовый горб поднялся до уровня Сашкиного лица, вот он уже выше — с одного боку горба образовался выступ, напоминающий маленькую голову на короткой шее, а складки внизу не торопясь начали превращаться в подобие ног…

Рука с «Мангустом» поднялась на уровень лица Воронкова, и на этот раз о собственной воле пистолета он размышлять не стал — а хоть бы оно и так. На этот раз их намерения вполне совпадали.

Алый кружок, символизирующий точку прицеливания, твердо установился там, где у формирующегося на глазах у изумленной публики монстра образовывалась голова, и Сашка движением большого пальца перевел задатчик боепитания на огонь проверенными уже в бою стрелками с трассером из левого магазина.

А тем временем вырастающее из асфальта нечто приобретало все более и более четкие очертания, превращаясь в подобие очень большого и очень неумело сделанного медведя с непропорционально длинными и толстыми ногами. И голова «медведя» была слишком уж маленькая — вряд ли выстрел по ней даст какой-то эффект… «А куда ему еще палить? По ногам, по суставам — а есть ли у него суставы?».

Вопрос, заданный себе Воронковым, был чисто риторическим — «асфальтовый медведь» исходил паром, и сквозь него ничего не было видно. Но вскоре пар сошел на нет, лишь редкие струйки поднимались вверх, а потом и они иссякли, словно там у него внутри медленно, но верно разгорелась некая печка.

«Или ядерный реактор — вот смеху-то будет… А, была не была!» — и Сашка нажал на спуск.

Грохот выстрела отозвался сдвоенным ударом по барабанным перепонкам: звук отразился от близкой стены, создав иллюзию дуплета из охотничьей двустволки. Черное создание дернуло головой, в которую попала пуля, и, неуклюже отрывая ноги от земли, начало на месте разворачиваться в Сашкину сторону. При его движениях в асфальте, из которого оно состояло, образовывались трещины, сквозь которые виднелось что-то раскаленное до красного свечения.

Воронков выстрелил еще раз и еще. Видимого вреда «медведю» это не принесло — коротко вспыхивая при ударе, пули выбивали из него фонтаны серого крошева, образуя в его «шкуре» пробоины величиной с ладонь каждая, но асфальт вокруг них сразу расплавлялся и тут же оплывал, затягивая рану.

Сам «медведь» на выстрелы не реагировал никак, а все топтался на месте, постепенно наводя свою голову на Сашку. Джой зарычал на высокой ноте, готовый броситься вперед, чего бы ему это ни стоило, и Воронков быстро прикрикнул на него:

— Стоять, назад! Назад, я сказал! — с этими словами он и сам сделал несколько шагов, отступая.

«Асфальтовый медведь» покачнулся, а потом сделал шаг в его сторону. Разворачивался он, может быть, и неуклюже, но вот двигаться по прямой у него вполне получалось — за один шаг он приблизился к Воронкову настолько, что тот кожей лица ощутил пышущий от «медведя» жар, даром что их разделяло метров двадцать.

И вновь, как и тогда в темном переулке, сознание Воронкова раздвоилось. Инстинкт самосохранения властно скомандовал телу — «Удирай во все лопатки!», а здравый смысл… На этот раз здравый смысл не отказывался верить в происходящее, а занялся своим прямым делом, быстро анализируя увиденное.

«Медведь» подал туловище вперед и двинулся на Сашку снова. У того был выбор — бежать от него по прямой или уклониться в сторону. Игнорируя инстинктивный порыв броситься наутек очертя голову, Воронков отпрянул в сторону и оказался прав: горячий ветер чуть не опалил ему волосы, когда «медведь» с совершенно невероятной скоростью пронесся мимо, оставляя в асфальте глубокие вмятины, из которых поднимался пар, и завоняло горелым. Звук его бега был на удивление тихим и мягким — словно огромные лапы заканчивались ватными подушками.

«Ага… — Воронков остановился, наблюдая, как существо, кое-как затормозив, опять начало разворачиваться к нему. — Значит, бегаем мы быстро, а поворачиваем медленно. А на выстрелы нам наплевать… Ну что же, тогда побегаем, пока ничего другого не сообразится. Интересно, почему я не так уж и боюсь эту скотину?».

Страх, конечно, был — но это был страх правильный, так сказать конструктивный. Отнюдь не то ослепляющее и парализующее чувство, из-за которого люди умирают в море на спасательных плотах, даже не притронувшись к аварийному пайку, и из-за которого тысяча здоровых мужиков-пленных подчиняются командам конвоя в составе двух автоматчиков и одной собаки.

Воронков вполне ощущал угрозу, исходящую от неуклюжего «медведя», но он, видимо, уже прошел ту стадию, когда все непонятное и угрожающее способно убить в человеке волю к сознательному сопротивлению. Здравый смысл наконец-то взял бразды правления в свои руки, а голос инстинктов вновь, как и прежде, стал исключительно совещательным.

«Медведь» уже затормозил и вновь топтался, медленно разворачиваясь. Эти несколько секунд Сашка использовал, чтобы обратиться к Джою. Говорить он старался четко и раздельно, чтобы и сопровождающие слова невербальные посылы были простыми и дошли до сознания собаки.

— Джой, уйди. Ты мне не поможешь. Ты мне сейчас мешаешь. Эта гадость тебе не по зубам, я буду только отвлекаться, беспокоясь за тебя. Уйди в сторону, понял? Это приказ!

Пес жалобно гавкнул в ответ: «Понятно, что приказ. Я его, конечно, выполню, но мне будет очень нехорошо — я ведь с тобой хочу рядом быть!».

— Перетерпишь, дурень. Для своей же пользы. И для моей тоже…

И Воронков, заставив себя забыть о собаке, вновь все свое внимание обратил на «медведя». Тот все еще переминался с ноги на ногу, нацеливаясь на жертву.

Для эксперимента Сашка перебежал еще правее. Существо без задержки начало разворот в новом направлении. Когда этот поворот был завершен, Воронков вновь сместился с курса, и оно с равнодушием механизма начало опять все сначала.

Ситуация, похоже, становилась патовой.

«И что теперь, всю жизнь туда-сюда бегать?» — пока что такой вариант действий оставался единственно возможным. Хотя…

Воронков в очередной раз сместился вбок, совершив этот маневр уже как нечто рутинное, результат чего заранее известен. «Медведь», на шкуре которого полыхающие красным трещинки при каждом движении образовывали новый узор, вновь начал разворот. Но теперь Сашка почти с нетерпением ждал, когда асфальтовый монстр этот процесс закончит.

Вот, вот, еще немного… Есть! «Голова» четко направлена на человека. Наверное, если б на ней были глаза, его взгляд и взгляд Воронкова бы сейчас встретились.

Похоже было, что интеллект «медведя» был либо попросту нулевым, либо слишком уж отличался от привычных человеку понятий. Любой зверь в такой ситуации задумался бы, ожидая подвоха — только что намеченная жертва ускользала в сторону и вдруг безо всяких видимых причин подставляется — на, мол, бери.

«Медведь» раздумывать не стал. Точно так же, как и в первый раз, он сначала сделал один шаг, а потом вдруг ринулся вперед так, что в общем-то готовый к этому Сашка еле-еле успел отскочить в сторону, дав монстру возможность пролететь вперед — и врезаться в остатки «Урала».

Воронков не надеялся, что существо разобьется насмерть, но он рассчитывал, что удар хотя бы ошеломит врага. Однако получилось совсем не так: скелет грузовика с грохотом отлетел вперед и вверх, рухнув наземь метрах в двадцати от прежнего места. Мелкие обломки деревянных бортов брызнули в стороны, а те, которые оказались размазаны по шкуре «медведя», через мгновение вспыхнули ярким пламенем и тут же превратились в раскаленные уголья, осыпающиеся вниз при каждом движении.

Самому же монстру столкновение не повредило. Несколько широких трещин, появившихся на его теле и ногах, быстро затянулись, а поведение и вовсе осталось абсолютно тем же самым: он вновь покачивался то вправо, то влево, топчась на месте, — теперь ему нужно было повернуться почти на сто восемьдесят градусов.

Сашка, зная, что у него есть небольшая пауза перед новым раундом этого странного состязания, пытался сообразить:

«Пушку бы сюда противотанковую… Само собой, неоткуда, а чем ее заменить? Бочки с горючим больше нету, да и по фигу этому зверюге огонь — сам горяч как сволочь! Об здание его, что ли, шарахнуть? Стенку вынесет… Черт, да там же до сих пор Олег сидит!».

Сашка перебежал еще левее, выигрывая несколько дополнительных секунд.

«Топчется, гадина, весь асфальт промял до щебенки. Ясен перец — жар-то от него какой, вон сквозь щели светится. Огнетушителем бы его, да где такой огнетушитель найдешь, я и нормальный-то прошлой ночью выпустил… Не ведрами же из прудов таскать?! Стоп, стоп, стоп — а вот и она, хорошая мысля. Будем надеяться, что она, против пословицы, пришла вовремя!».

Теперь Воронков не стал ждать, когда после первого шага «медведь» кинется в разбег. Он сразу же сместился в сторону, но не намного — нужное направление было как раз тут. И вот теперь он бросился бежать по прямой, каждую секунду оглядываясь назад, не началось ли преследование.

«Медведь» довернул и снова: шагнул вперед, сделал маленькую паузу, побежал на Сашку…

«Хватит или не хватит?» — только и успел подумать Воронков, выполняя что-то вроде тройного прыжка вбок.

Серое с красным чудовище пронеслось мимо, мягко топоча по бетону, снесло, не заметив этого, мачту освещения, начало замедляться — и не успело. Так же легко, без усилий, «медведь» пробил решетчатый заборчик, и всей своей массой рухнул в пруд-отстойник.

Звук удара о дно, оглушительное шипение, всплеск и бурление воды, скрежет падающей туда же в пруд мачты с погасшими прожекторами — все слилось в один слитный, неописуемый аккорд. Над прудом взметнулась мутная стена пара, который бурлил, улетая вверх, но снизу вспухали все новые и новые клубы.

Сашка, прислонившись спиною к другой, уцелевшей мачте, напряженно пытался разглядеть что-нибудь в этом кипении и бурлении, но ничего не получалось: зрение ничего не могло разобрать в белесой мешанине. Зато обоняние прекрасно восприняло запаховую картину происшедшего, и даже ко многому привыкший Воронков зажал нос, не выдержав.

На проводах мачты затрещало, от проводов посыпались снопы искр, и остальные прожектора погасли. Теперь горели лишь фонарь перед воротами и две лампочки над подъездом операторского здания.

«Пакетник осветительной цепи выбило, оценил Воронков, — Если эта дрянь уцелела, то в темноте бегать от нее будет трудновато… Тогда чего я стою, как баран?!».

И Сашка бросился к мастерской — среди всего прочего штатного и сверхштатного снаряжения там у него где-то лежал хороший фонарь в водонепроницаемом исполнении.

Кроме него, Сашка прихватил с собой еще и противогаз и, на ходу отвинтив шланг от маски, засунул его в рот. Теперь, по край ней мере, можно было не дышать носом, и запах кипяченых помоев хотя ощущаться и продолжал, но все-таки заметно слабее.

Вода в пруду продолжала бурлить, но уже не так активно. Больше никакого движения заметно не было, и, по-прежнему держа «Мангуста» наготове, он рискнул включить фонарь. Луч света скользнул по заметно ушедшей вниз против обычного уровня воде и уперся в громоздящуюся у края пруда темно-серую бесформенную массу, вокруг которой продолжали всплывать и лопаться пузырьки. Сама же масса лежала неподвижно и больше всего напоминала старую и давно затвердевшую кучу асфальта. Такие кучи появляются на обочинах проселочных дорог, когда водители грузовиков, для экономии бензина не желают везти свой груз «на объект». Никакого сходства с живым существом теперь в ней не было и в помине — до такой степени не было, что Сашка даже усомнился: «А был ли мишка-то? А может, мишки и не было?».

«Ага, не было, — тут же ответил он сам себе и глянул на остатки грузовика, лежащие на изрядном расстоянии от привычного места. — В гробе я видал такую небывальщину! Беда с этими темными. Как чего затевают, так всякий раз взрывы и разрушения. Просматривается склонность к дешевым эффектам и огненным забавам. Посланцы ада, блин, липовые. К душе не прицениваются, только и норовят побольней обидеть. Грубо работаете, ребята! Я, кстати, уже обиделся… Впрочем, судя по всему, пока что тайм-аут, как раз доделать свои дела. Я ведь куда-то шел? Да, я шел предупредить Олега… Черт возьми, а почему он не вышел на шум?!».

Воронков, выключив фонарь, быстро направился к главному зданию. Дверь на ключ Олег, конечно же, не запер, так что Сашка просто толкнул ее и вошел.

Как обычно в нерабочее время, внутри было тихо, пусто и чисто. Равнодушный свет белых трубок на потолке отражался на новом линолеуме и масляной краске стен коридора, специфический запах станции здесь почти не чувствовался, несмотря на выключенную вентиляцию, и вообще казалось, что разнокалиберные панели стен отрезали Воронкова от всего внешнего мира с его проблемами и страхами.

Оставляя на полу грязные следы, Сашка дошел до двери директорского кабинета, услышал непонятные звуки и, пройдя через приемную, заглянул внутрь.

Телевизор, старомодно поставленный на длинные ножки, был настроен на ночной канал, и на экране крашеная блондинка неталантливо, но старательно изображала, что трахается с бритым мужиком поперек себя шире — поскольку в кадре они оба были только до плеч, в реальность сцены не очень верилось.

Перед телевизором стояло директорское кресло, рядом в пепельнице дымилась начатая сигарета, а на полу стояли пивные бутылки — две пустые, и одна полная.

— Олег… — позвал вполголоса Сашка, потом повторил громче: — Олег, где ты?!

Ответом была тишина, лишь блондинка продолжала ахать. Да где же он?

— Олег, твою мать!!!

Бритый мужик на экране одной рукой отлепил от себя женщину, которая сразу умолкла, словно поставленный на паузу магнитофон, и, не меняя позы, бросил в сторону Сашки:

— В очке утопился твой Олег. А матом ругаться не надо — тебе вот может ни хрена, а другим и стыдно. Ты лучше садись, мы тебе тут шоу дальше будем крутить. А надоест — так и за жизнь поговорить можно.

И, перестав обращать внимание на Сашку, бритый навалился на свою даму, которая тут же вновь начала стонать.

«Так, значит. Опять телевизором играем? Ну, как прикажете-с!» — и с этой мыслью Воронков крутанулся на левой ноге, а пяткой правой ударил в экран.

«Не порезаться бы…» — но опасения были напрасны. Ни дождя осколков, ни звона стекла, ни даже грохота опрокинувшегося аппарата не последовало. Телевизор, словно ванька-встанька, качнулся на неожиданно гибких ножках и тут же вернулся в прежнее положение. Сашка схватил с пола ту бутылку «Волжанина», которую Олег не успел открыть, и с размаху швырнул ее в стекло — но раздался лишь глухой стук, и невредимая бутылка, отскочив от невредимого экрана, закувыркалась по полу и остановилась точно на прежнем месте, только уже не стоя, а лежа.

— Ну ладно… — прошипел Воронков и вскинул пистолет. Вскинул — и застыл, потому что в мозгу отчетливо прозвучали недавние слова альбиноски: «Козя убит нестандартной пулькой… Нечего было по телевизорам стрелять!».

Чувствуя, как мускулы чуть дрожат от напряжения, он медленно опустил «Мангуста» и, пятясь задом, вышел обратно в приемную.

— О-о-оле-е-ег!!! — позвал он еще раз, скорее для очистки совести, не надеясь услышать ответ.

Тишина — если не считать охов блондинки за дверью. Сашка отошел к тупиковой стенке коридора и медленно пошел по нему, методично открывая все двери, которые удавалось открыть. Кабинет главного инженера, комната отдыха операторов, запертая бухгалтерия, запертая касса, туалет… На всякий случай он заглянул туда и даже щелкнул выключателем, но свидетельств гибели Олега в унитазе найти не удалось. Что ж, и на том спасибо.

Дойдя до конца коридорчика, Воронков в нерешительности застыл — выходить из этих стен не хотелось совершенно. Может, и вправду здесь остаться? Олег небось сбежал, как только увидел асфальтового медведя, в мастерской делать больше нечего, дома тоже. А тут можно поспать, а то и действительно посидеть перед телевизором, с мужиком побеседовать… Обязательно надо поговорить, да! Прямо-таки необходимо — именно этот мужик наконец-то объяснит, что случилось и зачем случилось. Как же это сразу-то ясно не стало?!

Воронков опустил поднятую к двери руку и уже был готов повернуть обратно к директорскому кабинету, как из-за двери раздался обиженный лай.

«Хозяин, ну ты что? Я тебя послушался, а ты, значит, спрятаться решил?! Выходи давай, а то я сам сюда залезу!».

Живая, напористая «речь» пса словно разбудила Сашку. Он плечом толкнул створку двери, вывалился на улицу, и тут же на плечи ему легли две мохнатые лапы, а перед глазами оказалась поскуливающая морда.

«Ну вот, наконец-то! Друг называется… Мне тут так плохо было, а ты еще и вонь здесь развел — втрое против обычной. Тебе б мое чутье, так ведь взбесился бы!».

— Ладно, хватит, хватит!

Пес опустился обратно на четыре лапы, и — сторонний наблюдатель это счел бы щелчком челюстей — тревожно заметил:

«Однако, что-то, хозяин, ты не в себе немного… Словно только что проснувшийся?».

— Вроде того… — без удовольствия признал Сашка. — Наваждение какое-то напало, хорошо, ты меня позвал, а то ведь так и утянуло бы. Серьезно, спасибо, Джой. Молодец.

И он благодарно потрепал собаку по гриве.

На этот раз, чтобы понять ответ, никакими сверхъестественными способностями обладать было не надо: пес подпрыгнул, завилял хвостом и залился радостным лаем.

Воронков включил фонарь и направился к дежурке, настороженно оглядывая мало-мальски подозрительные места на земле. На месте неведомых врагов он не стал бы повторять опыта с «медведем» — скотина оказалась уж больно тупой при всей ее силе и страхолюдности, но впечатления были еще слишком свежи, и взгляд непроизвольно выискивал на земле новые струйки пара. Но похоже, «они» были того же мнения, и признаков новой угрозы из-под асфальта заметить не удалось.

За то время, которое Сашка провел в здании, серая куча в отстойнике уже успела остыть, вода булькать перестала, и поэтому противогаз не понадобился.

«Что ж, и на том спасибо — по крайней мере отсиживаться в дежурке будет не так противно. Хм, а почему я считаю, что прятаться надо именно там? Белые, черные… Прямо как в песне — красные, зеленые, золотопогонные… Если они из асфальта такое чудо-юдо сотворили, так что им стоит, скажем, мой фрезерный станок взбесить?».

Сашка представил себе эту картину и усмехнулся — нет, это вряд ли. В конце концов, именно он этот станок за свои деньги перевез со свалки, починил, настроил… С кем — с кем, а с фрезерным можно будет договориться.

Огибать дежурку было неохота, и поэтому он вошел туда через мастерскую, вновь воспользовавшись проемом, образовавшимся на месте Двери. Нащупав выключатель, Воронков повернул его, лампы дневного света неуверенно замерцали, а потом зажглись вполне нормальным светом, словно стеклянный луч и не гасил их совсем недавно.

Станки и инструменты находились все на своих местах, ничто не проявляло враждебной оживленности, и Сашка с облегченным; вздохом уселся на табурет — все-таки, заходя сюда, он побаивался какой-нибудь очередной пакости.

Странно… Прошло всего лишь два дня… Или уже три? Воронков подсчитал внимательно: да, трое суток с тех пор, когда он, стоя посреди этой мастерской, заканчивал сборку «Мангуста» и был счастлив, словно Господь Бог на пятый день творения. И как расплата за это, с тех пор потянулись нелепые и пугающие события…

Он с сомнением глянул на «Мангуста» и сказал вслух:

— А может, и правда, все из-за тебя, а, железяка? Например, созданием такого оружия я превысил барьер, положенный мирозданием человеку, и теперь его силы ополчились на меня… М-да, интересно, я могу хоть что-нибудь сам придумать, не вспоминая книжные сюжеты? Да и глупости это все, конечно.

— Отнюдь не глупости. Но в данном случае действительно неверно, — неожиданно раздался за спиной Воронкова низкий голос альбиноски.

Не думая, что он делает, Сашка с места прыгнул вперед — к тому самому притащенному со свалки фрезерному станку. Приземляясь, он свободной рукой ухватился за один из штурвальчиков, и его развернуло спиной к станине, а лицом к остальной мастерской.

Взгляд лихорадочно метнулся от одной стены к другой. Да где же она, черт возьми?!

Прошлогодний календарь, висящий над верстаком, сохранил свои размеры, но цвета его изменились — именно это в первый момент привлекло к себе внимание, и лишь мгновение спустя Сашка понял, что изображение тоже новое. Вместо розовотелой, пышногрудой красотки с алой розой в волосах на плакате теперь красовалась Альба, стоящая на диком утесе, а фоном была уходящая вдаль сине-зеленая равнина. Изображение — если это только было изображение — казалось на диво тонко выполненным и объемным, как будто на месте календаря в стене появилось окно без стекла.

— Ты, сука… — начал было Сашка, и запнулся, не зная, что бы такого и сказать-то.

— Ну так, я, сука?.. — голос Альбины приглашал собеседника высказываться дальше.

Но Воронков молчал, уже вполне сознательно. Если этой… Ладно, будем сдержанны и корректны: если этой доброй женщине чего-то нужно, пусть выкладывает. А ему говорить с ней не о чем.

Повисло недружелюбное молчание, которое прервала альбиноска:

— Вообще можно бы и повежливее, ты все-таки с дамой говоришь!

— Не уверен, — вызывающе ухмыльнулся Сашка. — Может, вы там все гермафродиты.

Альбина улыбнулась в своей уже успевшей стать знакомой манере — медленно и холодно:

— Я тебе дам проверить… Если мне это понадобится.

— Вот только мне это не понадобится точно! — в свой голос Воронков вложил всю возможную презрительность. На альбиноску это впечатления нё произвело:

— Ай, брось, сам ведь знаешь, что выпендриваешься попусту. Кто тебя спрашивать-то будет? И вообще сейчас речь пойдет совсем о другом. Слушай и не перебивай.

Она убрала с лица улыбку и заговорила деловым тоном:

— Обстоятельства складываются так, что я не могу продолжать поддерживать тебя непосредственно. Даже сейчас, на дистанции в три пласта, мой некалибруемый риск выше допустимого на… Впрочем, тебе это неважно. Важно, что на некоторое время ты останешься один — один против сил темного мира.

Альбиноска сделала паузу, а Сашка почесал в затылке. Выражение «темный мир», произнесенное без благоговейного придыхания, на этот раз звучало не как нечто долженствующее наводить ужас на простодушного потребителя дешевых комиксов, а как обозначение чего-то вполне реального, и при этом достаточно неприятного.

А она продолжила:

— В какой-то мере тебе повезло: для того чтобы ты мог хоть как-то противостоять этим силам, мне придется многое объяснить — ты вроде очень хотел этого? Хотя изначально предполагалась работа втемную. И, между нами говоря, очень жаль, что ты не принял нашу игру сразу. Самому же было бы гораздо проще!

В голосе альбиноски появилось было озлобление, но она его с заметным трудом погасила.

«А как же иначе? Ведется беседа с клиентом, а клиента раздражать нельзя… Все по правилам серьезного бизнеса!» — оценил усилия альбиноски Воронков и пообещал:

— Спасибо за рекомендации, в следующий раз обязательно учту. Однако ты грозилась про что-то рассказать?

— Да, конечно.

Она на секунду замолчала, собираясь с мыслями, и заговорила вновь:

— Итак, догадку ты высказал правильную: твои неприятности завязаны вокруг твоего пистолета. И если б только твои… А вот относительно протестующего мироздания — это уже из области беллетристики. Хотя штучку ты сделал действительно неординарную, хотя и не задумывал такого, просто не зная, на что способен. Беда не в том, что ты сам не ощущаешь своей силы — это в вашем мире сплошь и рядом. Но ты, сам того не сознавая, еще и сконцентрировал ее, вложив в свое изделие. Ведь у тебя три года не было почти никаких других интересов — только пушка, пушка, пушка… Так?

— Ну, так… — согласился Сашка.

— Одним словом, ты создал нечто большее, чем задумал сам. Ты создал…

— Р-Р-Р-ГАВ!

Словно рыжее пламя рванулось к стене из-за верстака.

Джой целил точно — в горло альбиноски, и вцепился бы в него, если б только она действительно стояла за настоящим оконным проемом.

Но вместо этого пес попросту звучно хлопнулся об стену, а потом ополз вниз.

Опешивший от удара Джой тем не менее успел что-то сообразить и в последний момент, уже падая, зацепил когтями за край календаря.

Послышался треск, и, обрываясь наискось, календарь полетел следом, покрыв голову псу чем-то вроде большой панамы.

— Джой? — испуганно воскликнул Сашка, но тот если и был оглушен ударом, то не так уж и сильно.

Пес зашевелился, встал на лапы и тряхнул головой.

Кусок календаря упал на пол, и Воронков увидел, что с него вновь улыбается давно надоевшая девица. Хотя вернее было бы сказать, что она наполовину улыбается. Вторая половина улыбки вместе с волосами и розочкой осталась на стене.

Воронков вздохнул и опустил взгляд на собаку. Джой с победным, хотя и несколько ошарашенным видом гавкнул:

«Во как я! Здорово, правда? Но ты тоже ничего, хорошо ее отвлекал, пока я за столами полз. Не всякая кошка так сможет! Э, хозяин, ты чего, не рад?».

— Да получается, что не рад. Она мне довольно важные вещи говорила, понимаешь?

«Ничего я не понимаю. И понимать не хочу. Я — собака, ты в курсе, да? Мое дело — защищать хозяина от врагов. Она — твой враг, и я ее прогнал. Снова придет, так еще получит. А разговоры — это ваше, человеческое развлечение. Дурацкое, кстати. Только время тратится, а толку никакого. Вот ты, хозяин, как-нибудь попробуй на лай перейти — увидишь, до чего удобнее жить станет!».

Хозяин лаять не стал, а вздохнул и потрепал Джоя по гриве. По своей, собачьей, логике, пес поступил правильно, и ругать его смысла не имело — он будет только недоумевать и в конце концов спишет все на людскую необъяснимость.

Джой принял ласку с достоинством и гордо прошествовал на улицу. Оставшись один, Сашка убрал наконец «Мангуста» в зажим, но почти тут же вытащил снова, положил на раскрытую ладонь левой руки и задумчиво посмотрел на него.

Пистолет лежал спокойно, не демонстрируя никаких сверхъестественных свойств, и голубой энергетической ауры вокруг него тоже не наблюдалось. Грамотно сконструированная и хорошо сделанная машинка, и только… Интересно, чем большим, нежели изначально задуманная пушка, может быть «Мангуст»?

Воронков нахмурился: а вдруг альбиноска на этот раз сказала правду? Он вспомнил бормочущего бомжа: «Продай… Отдай…» — Я может это тоже относилось к пистолету? Да и сама Альбочка, красота неотразимая, тоже к пушке лапки тянула, аж подрагивали. Что-то, в этом всем есть, что-то есть… Только вот что?

«Ладно. Допустим, я — великий и могучий Сашка Вороненок сделал оружие, способное… м-м-м… ну, скажем, способное уложить-какого-нибудь Бармаглота. Это самая простая и понятная версия. — Тогда понятно желание всяких уродов завладеть моим творением.

Но тогда как в эту схему укладывается альбиноска с ее миссией защиты? И почему ей или тем же „темным“ мне прямо не сказать, что им нужно и зачем?

Выходит, простая версия неверна. А сложные — можно хоть до утра сидеть придумывать, авось наугад да попаду. Только как я определю, что угадал?».

Чего-чего, а гадать до утра не хотелось совершенно — это время можно было попробовать потратить с большей пользой. До сих пор Воронкову было не до своих ощущений, но сейчас, предоставленный самому себе, он понял, насколько устал за эти дни. Да и вечерок нынче выдался тоже не слишком освежающим — что в переносном, что в прямом смысле.

Он вернул пистолет на его привычное место и поежился: на улице заметно похолодало, и неприятный сквозняк проникал в мастерскую через дыру в стене. Немного подумав, Сашка заставил себя приняться за дело — для начала зашел в соседний отсек мастерской, вытянул оттуда сварочный трансформатор на колесиках и подключил его к сети.

После этого, снова старательно просматривая свой путь в луче фонаря, он сходил с тележкой к соседнему сарайчику, перетащил к мастерской пару железных листов и принялся за работу. Аккуратность исполнения Сашку не волновала, и поэтому закончил он работу достаточно быстро — с внешней стороны стены дежурки появилась рыжеватая металлическая заплата, последние швы на которой еще светились малиновым. Само собой, мало-мальски серьезной нагрузки этот шедевр инженерно-архитектурного творчества не выдержал бы, но все-таки теперь в стене не было сквозной дыры.

Воронков критически окинул взглядом результаты трудов, махнул рукой — дескать, сойдет, взялся сматывать провод с электродом — и язвительно произнес, обращаясь к самому себе:

— А теперь — иди и подумай, не дурак ли ты?

Ответ на этот вопрос был очевиден: чтобы заваривать стенку, он перекинул провод через проем, и теперь толстенькая серая змейка уходила под свежеприделанный лист железа. Исправить ошибку, конечно, было можно — но для этого пришлось бы сейчас: отрезать кусок, втаскивать провод, перетаскивать трансформатор, выводить провод через дверь, снова приваривать кусок листа… Воронков, уже предвкушавший отдых, разозлился, сплюнул и со словами «Да пошло оно все в задницу!» пошел обратно, так ничего за собой и не прибрав, будто и не сам был виноват.

У дверей в дежурку он остановился и минуты три подзывал Джоя. Когда пес явился, то получил распоряжение:

— Значит, так, парень. Я пойду, упаду дрыхнуть, а ты сиди тут.

Охраняй! Самое что ни на есть собачье дело. Охраняй!

Джой отвечать не стал, а лишь улегся рядом с порогом. Воронков выключил весь свет в дежурке, оставив только лампочку под козырьком у входа, добрел до топчана и в чем был повалился на него.

Последним, что он ощутил, было неудобство от того, что ручка «Мангуста» воткнулась в ребра, а последней мыслью — что это вполне приемлемая цена спокойствия, которое давало оружие под боком.

Как бы Джой ни прибеднялся, напирая на то, что он всего лишь собака, мозги у него работали неплохо. Сашка сначала спросонья не понял, что происходит, и только после того, как пару раз брыкнул ногой воздух, пришел в себя и догадался: Джой его будит, стараясь — не делать шума. Для этого пес просто взял его зубами за пояс и интенсивно дергал, словно стараясь этот пояс разорвать.

— Что такое? Что случилось? — прошептал Сашка, сообразив, что если его поднимают не громким лаем, а вот таким тихим способом, значит, на то есть серьезная причина.

Джой еле слышно проскулил: «Там, снаружи кто-то есть. Они Я похожи на людей, но не люди, и я их боюсь! Может, сбежим, пока не поздно?».

Воронков ничего не ответил, а тихо соскользнул с топчана и, пригнувшись, подобрался к окну…

«Сколько раз помыть собирался, лентяй фигов!» — выругал он себя, когда понял, что сквозь запыленное стекло практически ничего не может разглядеть.

Электрические часы на столе показывали полшестого утра, и скоро должно было начать рассветать. Впрочем, на «Южной», видимо из-за рельефа местности, почти каждое утро от прудов поднимался плотный туман, который расходился очень неохотно. Но пока что ночь доживала последние минуты, и тумана не было, а была темнота. Лишь лампочка у двери бросала желтоватые отсветы на землю, а еще — на само окно, создавая дополнительные помехи обзору.

Сашка попробовал утешить себя тем, что снаружи через пыльное стекло его тоже хрен кто разглядит, но и сам понимал, что утешение это весьма сомнительно.

«Ладно… Как говорил один почти что земляк — мы пойдем другим путем!» — решил он и, двигаясь как можно тише, перебрался в мастерскую.

Здесь окно было еще грязнее, но на него не падали лучи света, а вот пространство перед стеной было подсвечено довольно неплохо. Воронков оперся на сварочный трансформатор и залез с ногами на верстак, чтобы лучше было видно.

Вдоль стены неуверенными движениями передвигались две фигуры. Насколько их можно было разглядеть через слой пыли на стекле, фигуры походили на человеческие, но их движения…

Они только на первый взгляд казались неуверенными, исключительно из-за своей непривычности. Чем-то поведение этих человекоподобных существ напоминало перемещение ленивца по кроне дерева: медлительное и вроде бы неуклюжее, но вполне рациональное и целеустремленное. Целью этих двух явно была дежурка.

Воронков дотронулся до Джоя, глянул ему в глаза и постарался всю свою неведомую великую силу, или как там его — энергетический посыл? — вложить в молчаливый вопрос:

«Только эти двое? Или еще есть?».

«Не ори ты так, хозяин! Двое тут, один у входа, он не двигается, а просто так стоит», — тоже взглядом ответил Джой.

Воронков кивнул и прикинул расстояние: попасть он уже сможет… Прямо сейчас начинать пальбу он не собирался, но сознание, что ситуация вроде бы контролем, успокаивало. Так же, как и рукоятка пистолета в ладони — Сашка уже не удивлялся тому, что «Мангуст» по собственной инициативе занял привычное место в правой руке.

Медлительные фигуры приближались и наконец остановились около свежезаделанной дыры в стене, почти уйдя из поля зрения. Один из «людей» нагнулся, странно скособочившись, и не торопясь поднял обрезок металла, оставшийся после Сашкиных трудов. Внимательно осмотрел его, понюхал, а потом…

Воронков чуть не подпрыгнул: понюхав металл, «человек» без усилия, словно кусок плохого картона, разорвал кусок металлического листа пополам и сонно передал одну из частей товарищу. Тот тоже понюхал, надкусил, покачал головой, словно ему предложили недожаренный коржик, и небрежно отшвырнул железку как раз в сторону Сашкиного окна. Силы этого небрежного броска хватило, чтобы вращающийся наподобие бумеранга кусок металлического листа снес поперечный переплет оконной рамы и после этого, просвистев через мастерскую, со смачным хрустом воткнулся в штукатурку стены — да так и остался в ней торчать.

Звон осыпающихся стекол раздался немного погодя — железяка летела настолько быстро, что достигла стенки раньше, чем стекла — пола. О как! Ни фига себе.

Сквозь погибшее окно сразу потянуло вонюченьким сквозняком — за время, пока Сашка спал, насосы накачали в пруды новые порции ночных стоков. Однако одновременно с этим значительно улучшился обзор, и дальнейшие действия «людей» можно было рассматривать в подробностях. Радости по этому поводу Воронков не ощутил, а лишь отметил, что и его самого теперь увидеть будет проще.

А «люди» тем временем сместились еще ближе, оказавшись уже почти на уровне заплаты в стене. Тот, кто оказался к ней ближе, протянул руку и, легко проткнув прямыми пальцами металл, сжал кулак и неожиданно резко дернул руку на себя. В заплате образовалась неправильной формы дыра, а двое вновь начали нюхать трофей и пробовать его на зуб.

Воронков быстро прикинул: поначалу он надеялся, что эти существа не способны на быстрые амплитудные движения, однако увиденный резкий рывок руки заставил его эту надежду окончательно похоронить. А на то, что это всего лишь мирные собиратели металлолома, не имеющие к нему никакого отношения, Сашка не рассчитывал с самого начала. Почему-то он был уверен, что стоит себя обозначить — и «отношение к» проявится вполне конкретно.

Тем временем тот из двоих, который стоял чуть сзади, вновь нагнулся и поднял что-то странное — длинное и гибкое. Сашка напряг зрение и понял: они нашли брошенный сварочный провод. Несмотря на напряженность момента, он усмехнулся: интересно, как им на вкус придется медь с алюминием?

Оказалось, что цветные металлы гости любят — второй тоже подхватил провод и с видимым удовольствием хрустнул, размалывая зубами держатель с остатком электрода. Теперь «человеки» стояли, словно два цыпленка, ухватившие одного и того же червяка. Ну дожуют они провод, а дальше за что возьмутся?

«Да что это я? — удивился вдруг Сашка, — ведь все так просто!».

С этой мыслью он ногой — чтобы не терять времени — толкнул вперед кривую рукоятку на трансформаторе. Тот загудел на высокой ноте, звук становился все громче, громче, запахло горящей изоляцией… Но Воронков не смотрел на него. Его взгляд был прикован в двум «людям», по телам которых сначала забегали голубые искорки, их становилось все больше и больше, наконец искорки слились в яркое сияние и…

Трансформатор задребезжал и затрясся так, словно внутри у него стоял высокооборотный электродвигатель, раздалось несколько хлопков — громких, почти что взрывов, и гудение прервалось, а из щелей на корпусе повалил едкий, противный дым. Воронков закашлялся, спрыгнул с верстака, обесточил трансформатор и осторожно вылез в выбитое окно.

Где-то далеко-далеко, там, где все просто и понятно, где не бродят по ночам мотоциклисты с рыцарскими копьями и чуваки, жующие железо, вставало солнце. Для Сашки же рассвет обернулся всего лишь превращением черноты ночи в сырую и туманную серость утра, и это превращение произошло как раз за то время, пока он прятался в мастерской.

Две человекоподобные фигуры все так же стояли у стенки, с зажатым в зубах проводом, а струйки тумана текли у них между ногами, грозя вскоре залить их с головой. Фигуры стояли — и только.

Он опасливо подошел поближе, готовый в любую секунду отпрянуть, и всмотрелся. «Люди» не двигались, и от них тянуло такой же пластмассово-резиновой гарью, как и от погибшего трансформатора. Воронков подобрал с земли какую-то деревяшку, осторожно ткнул одного из них, потом с силой нажал. «Человек», не меняя позы, тяжело повалился на землю, словно плохо закрепленная гипсовая статуя — только для гипсовой статуи он оказался очень уж тяжел.

Валить второго Сашка не стал — зачем? К тому же где-то на той стороне дома бродит и третий — а трансформатор уже сгорел! Как бы его сюда не принесло — вновь вспомнив об осторожности, он резко обернулся, и тут же понял, что сделал это слишком поздно.

«Третий» стоял буквально в двух шагах от него, и его глаза, похожие на стальные шарики, смотрели прямо Воронкову в лицо. Ладонь, сжимающая рукоять «Мангуста», противно вспотела, но мысль работала четко:

«Один выстрел. У меня один выстрел, но для него надо выбрать момент — чтобы поднять руку, нужно время. Этого времени он мне может не дать…».

— Ишш… Ишш… — издал вдруг шипение «человек», со свистом втянул воздух и зашипел вновь, но теперь это сложилось в почти членораздельную фразу:

— Ишкажите… Што ш билетами на кгас-шс-строли на-найтс-сев-ф??

— Че… чего?

— Исшж-ж-вините, каш-ш-шется, я ош-ж-шибшя…

С этими словами «человек» повернулся к Воронкову спиной и неуверенными движениями побрел в туман. Сашка сделал пару шагов назад, обессиленно прислонился спиной к стене и захохотал.

Наверное, это было истерикой — длительное напряжение психики не могло пройти даром, и подсознание выбрало подходящий момент, чтобы это напряжение сбросить, выплеснуть в окружающий мир во взрывах дурацкого смеха. Тело Воронкова сотрясалось, он сгибался пополам и держался за живот, казалось, вот еще чуть-чуть, и он попросту умрет — не сможет вздохнуть, и все, конец.

Но до этого дело не дошло. В очередной раз он со всхлипом втянул в себя воздух для нового приступа, и вдруг неожиданно понял, что не видит в событиях ничего смешного. Ну просто абсолютно ничего, чем можно было объяснить только что обуревавшее его веселье.

Сашка поднялся на ноги и смахнул с глаз навернувшиеся слезы.

— Ну дурдом! — бросил он в сторону ушедшего «человека», потом представил, как выглядел со стороны сам, идиотски хохочущий, и добавил:

— А я, похоже, в его клиента превращаюсь, медленно, но верно. В полном соответствии с планом командования — так, что ли?

«А действительно, чем плоха гипотеза? — продолжала мысль работать в том же направлении. — Не взяв насквозь героического и непобедимого меня силой, неведомый враг решил обработать меня психически».

Он вспомнил воткнувшуюся в стену железяку и запоздало поежился.

«Какая уж тут к черту психология, такой бросок черепушку как топором снесет! Только и надежды, что на „Мангуста“… Конечно, если я Альбу понял правильно, и моя пушка действительно обладает какими-то сверхъестественными боевыми качествами. Хотя вот „медведю“ от моих выстрелов было ни жарко, ни холодно — так, может, дело в чем-то другом? Блин, ребус на мою голову… Сейчас как возьму да как выкину свою железяку на фиг, прямо в этот отстойник, и гребись оно все конем!».

Сашка представил себе, как «Мангуст» плюхается в зловонную жижу, уходит куда-то на дно — а вместе с ним уходят на дно три года работы, три года удач и разочарований, ошибок и находок. Представил и понял, что сделает это, только если… Да вообще ни при каких обстоятельствах не сделает!

Он еще раз глянул на пистолет в своей руке, удивляясь, какая фигня способна прийти на ум в минуту слабости, и пристроил «Мангуста» на место, под плечо.

Люди говорят, что время течет, а время говорит, что люди проходят, вспомнилась Сашке глубокомысленная шутка тантрических буддистов из одной тибетской страны с названием, похожим на марку автомобиля. Ничего тут не попишешь. Время течет. А люди приходят к занятому человечеству, делают, как умеют, свою жизнь и уходят.

Воронков не имел ничего против такого подхода к сути вещей. Он всегда был исполнен решимости сделать свою жизнь сам, не навязывая себя занятому человечеству, и уйти с миром туда, откуда никто не возвращался, когда придет его срок. Хотелось бы попозже, конечно, но уж как выйдет.

А тут сразу два положения были вероломно нарушены! Одни собираются сделать жизнь Воронкова за него по их, а не его усмотрению, другие же попросту недвусмысленно выпихивают из жизни прочь. И те и другие действуют беспардонно с упорством, достойным лучшего приложения.

Раскатистый гул оторвал Воронкова от размышлений. Он машинально взглянул в небо со словами: «Низко пошел, должно, к дождю…».

Но самолета в небе не увидел. И тут же понял, что гул действительно очень низко — будто из-под земли. А в следующий миг понял, что это не самолет. Что действительно гудит земля и приближается могучий рев моторов, от которого натужно натянутым парусом вибрирует воздух.

— Опять? — сквозь зубы выдавил Сашка. — Черт! Опять! Да что за!..

И, матерясь на чем свет стоит и спотыкаясь, понесся к воротам. Туда, где десятки снопов мощных фар вспарывали суконную серость плотнеющего тумана, туда, где ревели все ближе и ближе моторы машин, тянущих на себе нечто тяжкое.

Что за напасть? Ясно — это был очередной этап вторжения в его — Сашкину — жизнь. Очередная попытка покушения на его место под солнцем. И тут же сомнение — опять — чертово сомнение: кого принесла нелегкая? Что за транспорт? Машины явно тяжелые. Так привезли чего? Он был бы в курсе. Должен был быть, если какая доставка планировалась. Но никто ни гу-гу… Или опять колонна карьерных самосвалов заблудилась?

Был в его дежурство года полтора назад такой случай. Шесть «КАМАЗов»-двадцатитонников с грунтом и торфом шли куда-то на элитные дачи, подсыпать некоему нуворишу участок. Да не туда свернули. И к воротам, значит. Разбудили среди ночи. Шороху нагнали. Вынь да положь им какого-то Рябошапку или как его там, какого-то прораба ихнего. Смешная фамилия была, вот и отпечаталась в памяти. Сашка и сейчас воображал себе какого-то толстенького полумультяшного полуенота-полупрораба по фамилии Рябошапка. Ну, да бог с ним…

И еле вразумил, еле объяснил тогда, что нету здесь никаких Рябошапок. Ни рябых, никаких. И вообще ничего здесь нет, кроме него — Воронкова — и говна. А они давай пытать, как им проехать к дачному товариществу не то «Ромашкин пень», не то «Шишкина хрень» — похлеще Рябошапки было название. И смех и грех. Больше, конечно, смех.

Вот только случись такой визит теперь, Сашка едва ли поверил бы, что оно без подвоха. Он уже видел, как полноразмерный, объемный, стопроцентный мент превращается в черт его знает что и нападает. И, всплескивая смертоносными хлыстами «рукавов», жалит обжигающе ледяными лучами. Видал! И ни на секунду не готов теперь верить, что какие-нибудь землевозы сбились с дороги на «Поганкин пень».

Машины были рядом — вот они уже — качаются, задираясь в небо и падая обратно к земле, снопы дальнего света могучих фар. Успел подумать, что за машина такая идет в голове колонны — скачет, как козел — дорога же ровная вроде перед воротами? Но добежать до ворот не успел. И это его спасло!

Сначала увидел, как подскочила вверх, описывая лучом причудливые фигуры, бочка прожектора, прикрепленного для освещения дороги к столбу ворот. И оглушительный грохот ударил в уши. Ворота проломились внутрь, ломаясь, будто картон, и скрежеща… потом лопнула связывающая их цепь, но смятые створки уже не смогли распахнуться и легли с пушечным хлопком на бетон, взбив облака пыли вперемешку с туманом. А над поверженными воротами вздыбился, будто гигантская тупая лыжа, киль БТРа. Узкие гусеницы юзили, оскальзываясь о бетон, и морщили железный лист под собой.

Пятнистый, как тритон, бронированный утюг влетел во двор, сразу входя в вираж и срывая с бетонных плит ошметки асфальта, рубя сверху вниз, сверху вниз лучами фар, как цепами, пространство впереди себя. Будто приговаривая этим жестом все и вся к измельчению, сокрушению и поруганию.

БТР взял вправо и сразу влево, входя в циркуляцию развертывания, освобождая место для въезда остальных машин колонны, уже входящих во двор, без объявления войны и предупреждения. Один, второй — могучие многоколесные тягачи с тяжкими счетверенными тубами ракетных установок на спинах.

И еще один, такой же громадный «МАЗ», но без ракет, а со здоровенным сдвоенным контейнером, от передней части которого уже встопорщивалась, как гребень на спине ящера, пластина фазированной антенны.

За ними «ЗИЛ» с радиобудкой в камуфляжных пятнах и заклепках с хлопающими по борту откинутыми лючками-заглушками маленьких окошек.

А сорванный со столба прожектор еще вертелся в воздухе, чиркая лучом по машинам, постройкам, верхушкам деревьев, как милицейская мигалка… Высверкивали осколки разбитого его стекла… пока кабель не лопнул и черная бочка не исчезла за забором.

Машины разом встали… И! И будто взорвались открывшимися единовременно дверцами, люками, из которых посыпались, как горох из мешочков, солдатики…

«МАЗы» сразу выставили в стороны упорные лапы и начали отрывать дутые колеса от бетона на домкратах.

Малая РЛС подняла лопоухую решетку горизонтального радиусника и ритмично закачала ею из стороны в сторону. Вторая антенна часто-часто начала клевать воздух в поисках цели: «Где-то, где-то, где-то, где-то!» — будто приговаривала она, простреливая незримым, но зрячим лучом угол от горизонта вверх.

А тубы транспортно-пусковых контейнеров уже задирали страхолюдные хоботы в небеса, в зенит. И суетились, суетились люди вокруг этих пятнистых, дышащих жаром и горячим маслом, страшных зверей. Разбегались по территории, тянули экранированные кабели.

Ревели газотурбинные энергоустановки.

Над «ЗИЛком» на глазах вознеслась метров на сорок решетчатая ферма антенны дальней связи.

«Это с каким же удаленным КП они собираются контакт устанавливать? — подумал Сашка. — С округом или с Москвой? А кабели для телеметрии? Коварный враг грозит радиопротиводействием в эфире? Весело!».

На Воронкова, залегшего, прямо где стоял, без намека на укрытие, никто внимания не обращал. Даже обидно! Он-то, увидев снос ворот, уже уверился, что сейчас по нему откроют огонь из ДШК, как минимум. Ан нет! И это отрезвило.

Помедлив секунду-другую, он поднялся.

Сердце екнуло: «Встал, стою на голом мете, как хрен в чистом поле! Стреляй не хочу…», но никому он на этот раз не был нужен. Ни живой, ни мертвый, никакой.

Никто даже голову в его сторону не повернул.

В следующий миг он присел от того, что громыхнуло за спиной.

Обернулся: еще один МТЛБ ввалился на территорию, проломив брешь в заборе.

— Охренели?! — крикнул Воронков с искренним возмущением, но и тут его никто не услышал.

«Щас найду командира и возьму у него расписку для начальства!» — подумал Воронков, отдавая себе полный отчет, что более идиотских идей у него вообще никогда в жизни еще не возникало.

По характерным счетверенным тубам, да и множеству других признаков Сашка сразу узнал этот мобильный ракетный комплекс. И отметил, что развернулись служивые, едва ли не перекрывая отпущенный им пятиминутный норматив.

Но почему на его — Воронкова — объекте? И вдруг подумал, правда вовсе без облегчения, что дежурство-то как раз не его…

— Все, блин! — решился Воронков и двинул к ракетчикам с грозными словами: — Что там у вас за ерш вашу мать?!

Но прямо перед ним, как суслики из норки, как чертики из коробочки, возникли два дюжих молодца с автоматами и тяжелыми подбородками, поддерживаемыми ремешками сфер.

«Что-то не слишком эти тянут на срочников-ракетчиков,» — подумал Сашка, разглядывая навороченные разгрузки. Контрабасы-ВеВешники? К тому же оружие у них…

Ни слова не говоря, они синхронно передернули затворы «Никоновых» и сделали слитный шаг навстречу.

Что они имели в виду, было ясно без слов.

— Мужики! — предупредительно демонстрируя раскрытые ладони, примирительно начал Сашка, — мне нужно к вашему командиру. Это режимный объект! А я здесь главный. Понятно? Здесь нельзя… Не то место вы выбрали для учений! Если что, город говном захлебнется! К командиру, говорю, ведите.

— Это не учения, — сказал кто-то.

— Чего? Война началась? — язвительно начал было Сашка, полуоборачиваясь на источник голоса.

— Это не учения, — повторил ласково майор в камуфляже и берете непонятного цвета, стоявший за его левым плечом чуть не вплотную.

Майор был ярким представителем азиатских кочевых народов.

Майор улыбался, как Будда Майтрейя. Его антрацитовые глазки-щелки поблескивали.

— Как это, на фиг, не учения?

Сашка подумал, что этот азиатский майор Майтрейя и есть командир, но увидел за спинами автоматчиков, как старшие по машинам бежали к некоему квадратному, как комод, офицеру, на ходу отдавая честь и вытягиваясь во фрунт еще в процессе остановки перед лицом начальствующим, и начинали лаять ему в лицо доклады.

Комод, а не Будда был командиром!

— Я требую объяснений! — рявкнул Сашка, будто шериф заштатного городка Коровья Лепешка заезжему фэбээровцу, млея от собственной борзости, но заранее зная, что объяснений не будет никаких, кроме дежурного: «Это войсковая операция!» или: «Интересы национальной безопасности!».

Но это у них. Да и то в кино. У нас обычно просто посылают на… или в… Да так непринужденно и бесстрастно, что и не обидишься.

Но азиат повел себя иначе.

— Извольте, — сказал он.

С чем развернулся через левое плечо, по-уставному, и двинулся, задавая направление.

А чтобы Сашка не терялся и следовал в кильватере майора, его подтолкнули в спину автоматами.

«Щас, блин, „руки в гору, ноги шире“, обыщут и писец!» — с обреченностью понял гражданин Воронков, лейтенант запаса.

А краем глаза отметил, что личный состав комплекса рванул врассыпную, во главе со скрывшимся в кабине боевого управления Комодом.

Но едва кунг КаШээМки заслонил пусковые от глаз Воронкова, как тубы с могучим, каким-то неприличным звуком выплюнули ракеты… Сначала две, потом еще и еще…

Сколько?

Похоже, все!

Еще через мгновение с ревом и надсадным грохотом возопили первые ракетные двигатели, в небе зажглись кометообразные факелы, обдало волной жара, и огненные хвосты, рыская из собственного ракетного, непонятного людям форса, устремились вперед к невидимой, но явно конкретной цели.

Так вот он зачем меня сюда завел, дошло до Сашки. В укрытие как бы, а вовсе не объяснения давать.

Воронков окончательно растерялся. То есть он думал, что вот приехали раздолбай военные, развернулись, сейчас свернутся и укатят. А вся беда в том, что приперли они не туда. Развернулись не там. И не желая того и не подозревая о последствиях, чуть было не похерили стратегический, хоть и дерьмовый объект. И потом им навставляют пистонов по нисходящей со звездопадом в анамнезе.

Не думал, не гадал он, что они будут палить в небо, да еще так лихо! Тут же и химзавод, и аэропорт, и город вон, и завод мусоросжигательный, и еще чего-то там, и дачи те самые элитные, которые «Пенкин шиш»… Короче, не могло этого быть как бы еще больше, чем всей чертовщины, что уже нанизалась на непрочную нить Сашкиной судьбы.

Он просто не знал, как может и как не может вести себя чертовщина. А потому готов был принять ее такой, какова она есть. Без перехода на личности. Принять и дать отпор. Но Сашка точно знал, как не могут вести себя в мирное время даже самые отпетые военные.

А эти еще и не отпетые даже, а вообще непонятно какие.

Чтобы в нынешней российской армии отыскать даже не ракетный дивизион, а таких вот старательных, умелых козыряющих офицерам солдатиков для одного только расчета… это, знаете ли…

Это куда труднее для восприятия, чем асфальтовый «мишка-топтыжка» и клешнерукие поклонники На-На-йцев!

Азиат показал пальцем в небо и спросил, улыбаясь:

— Еще объяснения нужны?

В небе что-то гикнулось и пошло со склонением в сторону горизонта, судорожно истекая, будто кровью, радужными вспышками.

Почему-то вспомнился Тунгусский метеорит, после которого вроде как долго над всем миром белые ночи с северными сияниями трепыхались.

«Попали!» — обалдело догадался Сашка и приготовился к ударной волне, которая обойдет три раза весь земной шар.

— Говном, говорите, захлебнется? — перекрикивая рев моторов, но все так же улыбаясь, переспросил азиат. — Сюжет для фильма катастрофы, а? Не находите? Пенная волна нечистот заливает город… Не тушуйтесь. Этого не случится. Но по мне чуть больше говна или чуть меньше. Город не заметит. Вы не согласны?

— Ты чего несешь, майор!? — заорал Воронков, чувствуя, как яростная волна заливает его до бровей.

— Мир.

— Чего!?

— Мир и покой. И чистое небо. Уж лучше в говне здесь, чем с крылышками там, но раньше времени. Скажете, не так? Подумайте об этом…

Сашка сжимал и разжимал кулаки, так и не зная, что сказать, и думая только, чем грозит попытка врезать со всей дури по этой круглой узкоглазой харе.

— Вам не встречались Саду? — поинтересовался майор, открывая дверцу в кургузую кабину штабной «шишиги», под аккомпанемент лязга и рева выкатывающейся прочь техники, словно в резонном опасении ответного удара.

— В каком, гля, саду?

— Саду… — блаженно лыбился Будда, — Саду — полудух, получеловек. Общаться с ним сумеет только Махаситхи… А вы готовы? Нет? Ну, честь имею. Желаю здравствовать…

Он вскочил в кабину, сделал ручкой и, ГАЗ-66-й рванул, чуть не снеся Сашке голову кузовом.

Вслед за РЛСкой, оседлавшей восьмиколесную вездеходину, буквально на ходу складывая фазированную воротину антенны.

Майтрейя сделал ручкой и был таков.

— Дурдом… — пробормотал Воронков, оставшись на разоренном поле боя. — Дауны с ракетами! Кого же они, на хрен, сбили?

Огляделся…

Валить отсюда! Валить ко всем чертям!

— Джой! Джой!

Спустя три минуты Воронков быстрым шагом двигался по тропинке к дороге, а Джой бежал где-то рядом — может быть, даже совсем близко, но плотная серая пелена не давала разглядеть ничего дальше полутора-двух десятков метров.

По логике, которую здравый смысл всячески поддерживал, покидать станцию никакой необходимости не было. До сих пор «они» вполне успешно проделывали свои фокусы с Сашкой вне зависимости, где он находился — в хорошо знакомой «им» квартире, или брел по городу, даже сам не зная, куда в следующий момент повернет. Но иррациональное, хотя от этого не менее явственное ощущение того, что паноптикум на «Южной» будет продолжаться чем дальше, тем веселее, гнало Воронкова прочь, и в конце концов он поддался, оправдавшись сам перед собой тем, что надо забрать из дома оставшиеся патроны.

Вроде бы ничем конкретным ощущение не подтверждалось: «человекообразные» оставались в тех же позах, серая груда в отстойнике лежала тихо и мирно, загадочных звуков и прочих грозных знамений тоже не наблюдалось. Неправильные военные свернулись и уехали прочь, оставив разрушения и неприятный осадок на душе.

Но с каждой минутой на Сашку все сильнее и сильнее давило предчувствие: вот, вот, сейчас произойдет еще что-то, с чем справиться будет уже невозможно…

И поэтому он, если называть вещи своими именами, попросту сбежал. На этот раз никаких объясниловок, оправдывающих творящийся на станции разгром, Сашка писать не стал: при всем желании ничего логичного он сочинить сейчас бы не смог. Кроме того, перспектива снова заходить в директорский кабинет, где телевизор демонстрирует такие интересные передачи, не казалась слишком уж соблазнительной…

Троллейбусная остановка за ночь не претерпела никаких изменений. По растворяющейся в тумане дороге время от времени проезжали машины, и вроде бы было все, как обычно.

Вот только ни одного троллейбуса Воронков пока не увидел — а ведь примерно в это время, время смены на химзаводе, транспорт должен ходить чуть ли не каждые три минуты.

Джой, появившись словно ниоткуда, молча уселся на землю, а его хозяин сначала, нервничая, стоял, покачиваясь с пятки на носок, а потом начал мерить шагами маленькую асфальтовую площадку остановки. Могло, конечно, быть так, что по какой-то причине на линии отрубили электричество, но тогда…

Что тогда, Сашка придумать не успел: сначала издали послышался страдальческий вой электродвигателя, а потом из тумана реализовался и сам троллейбус, который, не останавливаясь, прокатил мимо.

Воронков успел разглядеть плотную массу людей, спрессованных так, что двери можно теперь открыть разве что монтировкой, и понял, что в ближайшее время уехать ему вряд ли удастся.

«Да уж, — решил Сашка, оценивая продолжающий сгущаться туман, — и этот-то водила небось уже не рад, что выехал. А остальные будут ждать, пока не развиднеется! Давненько такой хмари не было — пожар, что ли, где-то поблизости?».

Разочарованный, он сунул руки в карманы куртки, и снова неторопливо двинулся вдоль павильончика, пнул ногой алюминиевую банку из-под «джин-тоника», плюнул в основание полосатой металлической трубы, на которой когда-то висел знак «Пешеходный переход»…

И вдруг остановился: там, дальше, в тумане, неясно что-то белело. Сашка сделал несколько шагов вперед и сообразил — да ведь это тот самый белый бетонный забор! Вернее, два забора, между которыми есть тропинка, ведущая в город коротким путем!

Он покрутил головой: что направо, что налево, забор скрывался в серой дымке, становясь каким-то нереальным. Но прямо перед Сашкой все было видно четко: вот подсыпанные землей снизу бетонные плиты, вставленные выступами в бетонные пирамидки опор, вот щель между ними с уходящей туда тропинкой, вот лопухи, наросшие по бокам тропинки, — ничего сверхъестественного! Вот только позавчера здесь этого забора не было…

Воронков пожал плечами и направился обратно к дороге, ориентируясь на звук неторопливо ползущей по ней машины.

«Троллейбус — это наше, местное, — думал он. — Надо быть патриотом и пользовать свое — а во всякие там игры с мирами-пластами пусть играют те, кому это надо».

За стеной тумана скрипнули тормоза, и машина-ориентир остановилась примерно где-то в районе остановки, продолжая ровно урчать двигателем на холостых оборотах. Неужто директора принесло? Или объявившийся Олег тачку отловил? Хм-м, в такую-то рань…

Сашка остановился и поймал себя на том, что даже дышать старается тише. А от остановки донесся негромкий, но грубый и самоуверенный голос:

— Витек, там тропиночка такая… Встань побоку.

Потом раздался характерно-неразборчивый звук — грубого что-то спросили по рации. Тот ответил:

— Да, мы на остановке. Сам тормозни у знака, а Серый пусть, наоборот, дальше проедет. Тут туман, не видно ни бельмеса, как бы не разминуться.

Другой голос, помоложе и позвонче, но такой же уверенный в себе, воскликнул:

— Эй, ты куда?!

— Да хер с ним, — бросил грубый, — пусть бежит. Раз собака здесь, значит скоро и сам придет, падла.

«Джой, наверное? В таком случае, похоже, что „падла“ — это я…» — Сашка жестом, ставшим уже привычным, извлек «Мангуста» на свет божий.

Хотя какой там свет — серовато-белая размазня продолжала висеть в воздухе, не проявляя ни малейшего намека на просветление.

Воронков начал осторожно сдвигаться назад, к забору, и тут же все его попытки остаться незамеченным полетели к черту — из тумана появился Джой и, увидев его, громко залаял:

«Хозяин, хозяин, вот я тебя и нашел! Знаешь, там на остановке, люди ходят, у них тоже оружие есть, и ружья, как на охоте, и пистолеты вроде твоего!».

Сашка попытался заставить пса замолчать, но было поздно.

Со стороны тропинки прозвучал гулкий выстрел из помпового ружья, потом донеслось характерное клацание затвора, и Витек — так вроде назвали парня, посланного на тропинку? — бабахнул второй раз, в белый свет, как в копеечку.

«Пали, пали… — злорадно подумал Сашка, — Играй в ковбоя… Щас, пойду я к тебе, жди. По ту сторону дороги до аэропорта пустыри да свалки, и туман к тому же. Вспотеете искать!».

О том, кто это такие, он задумываться даже не собирался, а просто, стараясь не производить никакого шума, осторожно двинулся в сторону от тропинки, решив перескочить через дорогу подальше от i остановки.

Джой уже понял, что дело серьезное, молча двигался вслед за хо-зяином и на ходу, судя по выражению морды, переживал свою ошибку.

Где-то поодаль раздался еще выстрел, потом еще два.

Сашка удивился такой дрянной дисциплине, царящей среди охотников, но все-таки взял левее, подальше от того стрелка — напороться на шальную пулю ему вовсе не хотелось.

Вот кювет, потом насыпь, это значит дошли до дороги…

Очередь из «Калашникова» распорола ватную тишину. Стрелявший был где-то недалеко, и бил он явно не наугад — первые трассеры мелькнули рядом с левой рукой Воронкова.

Спасло его то, что стрелок скорее всего не часто пользовался автоматом и поэтому не удержал линию стрельбы, когда отдача повела ствол вверх.

Сашка как подкошенный упал на поднимающийся к дороге склон и с трудом сдержал желание выпустить весь остаток зарядов в магазине в окончательно посветлевший, но не ставший более прозрачным туман.

Машина, стоявшая где-то у остановки, медленно приблизилась к месту стрельбы, но метрах в тридцати от лежащего Сашки остановилась.

— Серый! — властно позвал грубый, — ты его достал?

— Похоже, да, — ответил тот, кто, видимо, был этим Серым.

Приятный голос, парень с таким голосом должен быть и внешне симпатичным.

«Ай-ай-ай, такой хороший мальчик — и врет… — впрочем, Сашка был далек от осуждения. — Теперь главное, чтобы врал умело!».

Но «хороший мальчик» продолжил:

— Я видел, когда он на дорогу вылезал, а потом слетел обратно и больше не поднимался. Лежит в кювете, наверное.

— Сейчас его видишь?

— Сейчас нет, я же говорю — кювет. Но на пустыре никто не появлялся.

— Да может, это собака была? — не унимался грубый.

— Нет, для собаки слишком высокий силуэт.

«Тепловой прицел! — сообразил наконец Сашка. — А остальные, получается, не просто так палили, а меня на симпатичного мальчика загоняли… Значит, если я вылезу на пустырь или на дорогу, он меня снова засечет. Но лежать здесь тоже не стоит. Остается одно».

Воронков, тщательно контролируя каждое свое движение, пристроил «Мангуста» под мышкой и, все так же распластавшись по склону насыпи, боком, по-крабьи, пополз в ту сторону, откуда доносились голоса и звук мотора.

Расчет был на то, что киллеры, а как их еще назвать, если живьем он им был явно не нужен, так или иначе должны двинуться к месту, где, по утверждению симпатяги Серого, клиент лежит в кювете.

Сашка, таким образом, останется у них в тылу, а глядеть себе за спину, тем более через электронику, они вряд ли будут.

В принципе, так и получилось: мотор машины снова взял нотой выше, и вскоре в тумане стала различимой неторопливо передвигающаяся темная масса.

Чуть впереди двигалась пара фигур поменьше — это шли охотники.

Сашка вжался в рано начавшую жухнуть придорожную траву, вдохнув полную грудь ее прелого запаха, и опустил глаза, непроизвольно опасаясь, что те, на дороге, почувствуют его взгляд. Возможность обнаружить себя таким способом сейчас казалась Воронкову вполне реальной — а ведь еще недавно он сам бы первым посмеялся над подобной мыслью!

А машина тем временем остановилась, продолжая маячить в колыхающейся пелене силуэтом неясных очертаний — только красные фонари на задке выделялись на общем размытом фоне своей яркостью.

Снова затрещала рация, и грубый — похоже было, что это он руководит здесь всем, раздраженно ответил:

— Да хоть на ощупь, твою мать! Пять секунд, чтобы здесь были! Прожектор прогрей, с ним работать будем.

Рация коротко квакнула что-то вроде «понял» и замолчала. Грубый тоже молчал, а остальные — Серый, и как его там, Витек — были явно не в тех чинах, чтобы самим подавать голос.

Прибытие машины с тепловым прожектором на борту, а главное — с подкреплением в планы Воронкова никак не входило, и он решил рискнуть.

Осторожно оторвав тело от земли, но все еще оставаясь практически в горизонтальном положении, он осторожно придвинулся вплотную к асфальту. На тренировках такое упражнение называлось «крокодильчик», несмотря на всю свою техническую несложность, оно требовало напряжения почти всех мышц тела и к числу любимых у занимающихся не относилось.

Вдалеке уже был слышен звук еще одной машины. Времени на колебания не оставалось, и Сашка, словно распластанный по земле паук, перемахнул через дорогу…

…И практически лицом к лицу налетел еще на двоих бандитов, которые до сих пор ухитрились никак не обозначить свое присутствие.

Два хорошо раскачанных парня в коротких кожанках, у каждого из которых в руке было по короткому десантному «Калашу», тоже не ожидали такой встречи — причем они не ожидали ее в большей степени, чем Воронков.

Скользя вниз по дорожной насыпи, Сашка так разогнался, что не успел ни затормозить, ни даже ругнуться про себя на такую непруху. Вместо этого он, не раздумывая совсем, откинулся назад и с ходу в фронтальном подкате буквально снес ближайшего качка.

Если такая туша, под центнер весом, рушится, не успев как следует сгруппироваться, то ускорение свободного падения работает на все сто. Качок даже не ойкнул, разве что всхрапнул задавленно, когда со всего маху налетел причинным местом на Сашкино колено, а горлом напоролся на его сомкнутые в копье пальцы.

Выбрасывая вперед напряженную правую руку, Воронков одновременно ухитрился левой поймать и дернуть в сторону автоматный ствол. К счастью, поверженный бугай держал автомат не по-боевому, рефлекторно нажать на спуск не успел и вообще расстался с оружием неожиданно легко.

«Глубокое интимное переживание…» — мелькнул где-то в глубине Сашкиного сознания язвительный комментарий. Мелькнул и тут же забылся: второй шустро вскинул одной рукой, по-пистолетному свою волыну и, продолжая движение, навел на завалившуюся парочку.

Счет шел на доли секунды. Ни времени, ни возможности перехватить трофейную пушку как следует у Сашки не оставалось, и он сделал единственное, что смог. В почти безнадежном запале он попросту швырнул в неприятеля автоматом, словно случайно попавшим под руку дрыном.

Летящая кувырком железка ударила по железке стреляющей, и очередь стегнула в сторону, а поправить прицел… Теперь времени не осталось уже у стрелка.

Вывернувшись из-под чуть слышно скулящего жлоба, Сашка крутанулся на живот и, прямо с земли, распластался в отчаянном прыжке.

Врезавшись в автоматчика, он постарался с налета рубануть по внутренней стороне его локтя, а своим локтем одновременно угодить в диафрагму противника и одновременно плечом — под могучий подбородок. Проще было, конечно, боднуть его в живот, но спину с затылком подставлять не стоило — свои, не дядины. Тем более что, судя по ощущениям в локте, клиент оказался в бронежилете.

В целом результат броска оказался не совсем удачным: выронив оружие, противник, покачнувшись, завалился на спину, но, уже падая, сумел овладеть собой и сильным движением рук помог Сашке порхнуть через себя. Тому пришлось сгруппироваться, чтобы кубарем прокатиться по мокрой земле.

«Ах, так? Ладно!» — вскакивая и разворачиваясь, Воронков сунул руку за отворот куртки и одним быстрым, слитным движением вытянул уже изрядно натрудившийся за сегодня «Мангуст»…

Но еще быстрее перед лицом мелькнул каблук огромного ботинка. Удар по пальцам отозвался по всей руке нервным звоном, словно от импульса электрошока, и пистолет, на секунду сверкнув отполированной гранью, улетел в туман.

Сашка спружинил на полусогнутых вниз, и чугунный кулак, прилетевший вслед за каблуком, лишь погладил его по волосам.

Не успев ничего подумать, чисто рефлекторно, Сашка воспользовался промахом и воткнул недругу прямой проникающий в пах, а коротким тычком правой вверх (околоподмышечный нервный узел) отсушил ему атакующую конечность. Теперь они были в почти равном положении: у Воронкова рука хотя и слушалась, но никаких ответных сигналов от нее не поступало, хоть ампутируй без наркоза.

Развить успех не удалось: зарычав, автоматчик резко пригнулся и ударил его всем телом. Сашку отбросило. Стараясь удержаться на ногах, он видел, как враг на диво быстро разгибается, преодолевая боль и даже не глянув в сторону выбитого автомата, ищет и находит налитыми кровью глазами его, Воронкова.

«Похоже, абзац…» — все так же в дальнем уголке сознания сформулировал ситуацию здравый смысл.

Теперь против Сашки стояла не дурная шпана — стоял профессионал с мышцами гориллы, подвижностью взбешенного быка и болевой чувствительностью зомби. Ну и конечно, с навыками единоборца…

Причем даже стиль можно узнать. Манера ударов качка живо напомнила Сашке ухватки знакомых славяно-горцев. Достаточно пропустить одну хлестко-размашистую оплеуху, и хватит с гарантией.

Несколько секунд враги смотрели друг на друга, замерши.

Для Сашки каждая из них показалась длинней минуты.

Он внутренне сжался, в ожидании сокрушительной атаки.

И тут до него донеслось: «Держись, хозяин! Сейчас, сейчас я его… Разорву на части, падлу!».

В мысленном посыле Джоя слышалась нешуточная ярость, трансформировавшаяся в почти ненормативную лексику.

И эта ярость передалась Сашке, смывая куда-то нахлынувшую было неуверенность.

«Вовремя», — отметил он про себя и, продолжая глядеть в глаза качку, мысленно обратился уже к нему.

Мысль была проста: «Я тебя изувечу!!!».

С новой злостью он буквально взорвался навстречу вражескому носорожьему рывку.

Он упруго сместился чуть вперед и вбок.

Голенью отбил ногу, летевшую в живот.

Защитное действие превратилось в скользящий шаг, разворачивающий тело влево.

Рывком перенося вес на переднюю ступню, Сашка добавил к нему идущий от бедра скрут корпуса и все это вложил в секущий взмах левой рукой.

Снося на сторону и вниз чужую зубодробительную атаку, он заодно хлестнул гада ладонью по глазам и тут же, повернувшись на пятке, накрыл его сзади сверху вторым «крылом куропатки», рубанув правым предплечьем по мощному загривку.

Но тот, вместо того, чтобы ошеломленно встать на карачки, лишь дернулся, моментально втянул голову в плечи, вслепую лягнул ногой и тут же попытался поднять Сашку на чудовищный апперкот.

«Да что он, железный?!» — Воронков едва сумел уйти вправо и прилип к амбалу сбоку сзади, вцепившись в его левую руку и пытаясь найти большим пальцем локтевой нерв, чтобы окончательно вывести ее из строя.

Одновременно он коленом, в темпе хорошего отбойного молотка, обрабатывал тому болевую зону на бедре. Ту, куда так любят лупить бойцы таиландского муай-тай. И ведь получается у них…

Сашка даже не заметил, с какой стороны подскочил и повис на монументальном противнике Джой. Теперь враг напоминал вставшего на дыбки медведя, на которого насела пара настырных охотничьих собак.

Подсознание Сашки или что там еще отвечало за «мысленные посылы», сумело на долю секунды «поймать» чувства и мысли врага.

Боль он все-таки испытывал. И эта боль лишь усиливала желание загнать верткого лоха под мясорубку своих обманчиво косолапых ударов. Загнать и уработать, стоптать! Но сначала будет псина…

Качок хекнул, и Джой, жалобно взвизгнув, отлетел метра на три.

Боль собаки отдалась во всем существе Воронкова, и он ощутил: все его чувства, вся его сила и вся его злость сливаются в одну слепяще-белую волну бешенства. Волну, захлестывающую изнутри, бьющую в глаза и в кончики пальцев.

Джой еще не успел подняться на подгибающиеся лапы, когда Сашкина рука превратилась в раскаленные клещи и наконец нашла нужную ямку на локте.

Взревев, амбал резко крутнулся, выбрасывая наотмашь свободную ручищу.

Но в Сашке бурлила сила — горячая, жидкая, тяжелая, как раскаленная ртуть.

Все намерения этого неповоротливого, тупого урода были у него как на ладони.

Легко уклонившись, он поднырнул под убийственную отмашку, экономно проводил ее над собой ладонью и слегка подтолкнул тугой бицепс. Теперь главным оппонентом промахнувшегося костолома стала его же инерция.

В один миг его развернуло и поставило в неустойчивую и невыгодную позицию.

Сашкин кулак, сам собравшийся в нужную форму, метнулся вперед и корневой костяшкой большого пальца, ужалил бугая в висок. А твердый мысок кроссовки на том же вздохе, без паузы, вошел ему в пах.

Не давая врагу переломиться пополам, Воронков с подскока, коленом другой ноги врезал по злобно перекошенной морде.

Хрясь! Похожая на помятое чугунное ядро с ушами голова резко мотнулась на хрустнувших позвонках и запрокинулась.

Руки безвольно и расслабленно обвисли — верный знак нокаута.

Но Сашка, не опуская ногу, уже упруго распрямлял ее, вонзая ребро стопы в открывшееся горло.

Останавливать удар было поздно…

Впрочем, Воронков останавливать его и не собирался.

Волна, на гребне которой плясала жажда убийства, схлынула так же быстро, как и накатила. Сашка вновь обрел способность думать, связно выстраивая мысли.

Поглядев на дело своих рук и ног, он с удовлетворением заключил: «Стены бы делать из этих людей! Крепче бы не было в мире… стеней? Но расчет у таких ломовых ребят только на штурм унд дранг. А с защитой не так уж и здорово!».

Глядеть на результаты работы было приятно — вот только некогда. Здравый смысл предложил держать пари на то, что сюда, на звук очереди уже спешат… И кто бы ни спешил — этот кто-то явно лишний.

Но тут сознание пронзила еще одна мысль, затмив все остальные: «Где „Мангуст“?! Где?!!».

Туман вокруг колыхался густыми волнами. Проклятье! Искать? И подставлять себя под пули? Но ведь и без оружия нельзя! Может быть, Джой сможет помочь — как он там?

Пес пошатывающейся щенячьей походкой подковылял к поверженному врагу, потряс головой, потер лапой ушибленную морду и тихонько зарычал.

«Здорово мы его, а, хозяин?» — услышал Сашка.

— Да, ты молодец, — подтвердил он, одновременно поняв: в поисках «Мангуста» Джой явно не помощник. Лапы бы унести обоим.

Ориентируясь на угадываемые перекликания типа «Туда!.. Быстрей!.. Обходи!..», Сашка огляделся.

Автомат раз.

Автомат два. К нему, стоя на четвереньках и держась рукой за шею, тянется первый жлоб… Ну, это поправимо.

Одним прыжком Сашка оказался рядом, и одним пинком в голову «восстановил статус-кво». Так, кажется, Остап Бендер выразился? А «Мангуста»-то все равно нет…

Голоса подмоги слышались уже явственнее, и Воронков решился. Он схватил короткий «Калаш», метнулся к другому, выдрал из него магазин и на секунду заколебался: пристрелить этих двоих для, гарантии?

«У тебя патронов не ящик… — холодно и расчетливо напомнил здравый смысл, — а вот дополнительный ствол не помешает!».

Здравый смысл был прав. Ладно, кто выживет, пусть живет. Короче, кому должен, всем прощаю.

Наклонившись над амбалом, Сашка рванул липучку — задравшаяся брючина обнаружила на лодыжке бесчувственного врага маленькую кобуру с несерьезным пистолетиком.

«Тоже мне, ствол… — подумал он, мысленно крикнул: — Джой, за мной!» — и рванул в сторону дороги.

Ходу, ходу! Странно тяжелые пряди тумана липли к лицу, забивали легкие. Сзади, стараясь не отстать, прихрамывал и поскуливал Джой.

«На пустыри меня не пропустят, это ясно! — быстро работала мысль, — значит, остался один путь — в тот коридор между заборами… если он еще тут есть. Главное, успеть перескочить через дорогу!».

И они успели. Всего за несколько секунд до того, как по ней, глухо урча мотором, прокатился угрюмый, громадный джип с тонироваными стеклами. Хромированный кенгурятник, непривычная фигурка орла на капоте и двухсложная надпись «Руссо-Балт» поперек решетки радиатора отпечатались в мозгу Сашки, хотя увидеть их он успел, уже исчезая в тумане. Наверное, стоило удивиться, но ноги несли тело в неведомое, и некогда было обдумывать увиденное. Некогда было вообще думать о чем-то, кроме бегства, и даже глухая боль в душе, которой отозвалась потеря «Мангуста» пока что воспринималась как нечто второстепенное. Пока что…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. По чужую сторону ночи.

Ух, и странная же штука этот туман! Голоса в нем разносятся далеко. Капельки воды сталкиваются и резонируют, резонируют, резонируют… Кажется, так. А иначе отчего бы?

Но как бы то ни было, а звуки возни на дороге и шум мотора или моторов слышались отчетливо, будто прямо за спиной. Но вдруг как отрезало.

Воронков даже и не знал, попал ли в тот коридор между заборами… Туман поглотил все. Окутал и спрятал.

Оставалось только надеяться, что выбрано правильное направление и его вынесет кривая хоть куда-то.

И она таки вынесла. Поначалу туман начал светлеть, наливаясь молоком. Молочный туман и кисельная дорога. Под ногами был, конечно, не кисель, но какая-то вязкая, непонятная пыль, превращающая обычную ходьбу в упражнение по выработке цыплячьей походки.

И вот впереди прояснело, туман разошелся языками и вдруг враз перестал быть.

За мгновение до этого воздух будто уплотнился и стал не то упругим, будто навалился ветер, не то вязким. Но тут же отпустил, одновременно с исчезновением тумана. И послевкусие осталось от этого премерзкое. Как бывает в старых лифтах, которые трогаются вниз, будто норовят провалиться с воем и грохотом. Но не проваливаются, а едут…

Воронков оглянулся. Тумана не было и позади. Кончился, как выключили. Он даже посмотрел вверх. Не остался ли туман наверху. Потому что ощущение спуска на ступеньку вниз оставалось. Наверху тумана тоже не наблюдалось.

Небо было прозрачное, высокое, темно-бирюзовое в зените и переходящее через лиловый в красный у горизонта. А под ногами была пыльная сухая равнина, плоская, как блин на сковородке. Ни кустика, ни веточки.

Вдалеке, на фоне плоского ландшафта имелись невысокие, срезанные сверху возвышения. Кратеры, что ли? Вот не кстати бы…

— Получилось! — то ли обрадовался, то ли удивился Сашка, сам не понимая, что чувствует.

То есть он вроде как действительно вышел в иной мир, попал на эту самую «лестницу в небо» или как ее там, «тропу»? А с другой стороны никаких ведь ориентиров на предмет возвращения и выхода.

Но по наитию он чувствовал, что нужно просто двигаться вперед, не тормозить. И пошел, взяв за ориентир высокие термитники впереди. Скорее всего это были термитники. И весьма крупные.

— Заодно посмотрим… — сказал он наигранно спокойным голосом, не отдавая себе отчет в том, что пытается таким образом себя успокоить.

«Я здесь, хозяин!» — тявкнул Джой.

— Ты откуда взялся? — Воронков мог бы поручиться, что Джоя только что не было.

Он уже собирался огорчиться не по-детски от внезапной разлуки, но вот он пес, нашелся. Радость, и немалая.

И выглядел он куда лучше, чем сразу после драки. Азартной прежней бодрости он еще недобирал, но и не прихрамывал.

Джой транслировал какие-то лавинообразные, быстро сменяющие друг друга, как горячечный бред, образы победоносных сражений с чем-то непонятным. Это было похоже на: «А они тогда… А я их ка-а-ак! А потом… А они… И тут эта штука!» Но только все в виде картин-вспышек.

Но главным в этих невнятно-восторженных восхваляющих его подвиги «клипах» было стремление найти и догнать хозяина. Или догнать и найти, что в результате ему и удалось.

Получалось, что Джой действительно отстал и, прорываясь через какие-то дебри, преграды и препоны, догнал-таки хозяина.

Воронков был далек от мысли, что у собаки есть абстрактное мышление и фантазия. Приходилось смириться, что, видимо, навсегда останется загадкой, с кем воевал, что повидал Джой в те короткие секунды. И пережил ли что-либо на самом деле…

Начав общаться с Джоем на новом уровне, Сашка быстро уразумел, что мышление собаки состоит из оценок впечатлений. Как в детстве жизнь состоит из впечатлений и ощущений. Ощущения бывают плохие и хорошие, но все они — новые впечатления. Это важно, потому что даже плохие новые впечатления — в конечном итоге — хорошо.

Так что если гипотеза верна, то по собачьей шкале Джой был счастлив.

О себе того же Воронков сказать никак не мог. Больше всего беспокоило даже не то, что он научился если не ходить по мирам, то выпадать из своего в другой. Беспокоила утрата «Мангуста»…

«Мангуст», потерянный в бою, будто не до конца вылетел из руки, а оставил в отбитых пальцах какой-то свой мистический след. Рука норовила сомкнуться на несуществующей рукояти и, не находя ее, тосковала, передавая боль всему организму. Говорят, что у людей с ампутированными конечностями бывают фантомные боли, когда ноет несуществующая эта конечность, болит к перемене погоды и вообще ведет себя, как будто есть на месте. Дает знать, так сказать. Но чтобы фантомные боли вызывал потерянный пистолет — такого диагноза в медицине покуда еще не описано.

От «Мангуста» к Воронкову тянулся некий упругий натянутый нерв и ныл, как больной зуб.

«Получается, что я подсел на свое детище, как на наркотик, — удивлялся Сашка, — а теперь у меня ломка… Так?!».

Выходило, что не совсем так, но что-то вроде. Было и разумное — человеческое понимание, что в результате всего пережитого Воронков сроднился с пистолетом, столько раз выручавшим его за эти дни. Служили два товарища, короче… И вот судьба их развела при сомнительных и загадочных обстоятельствах.

И если амбалы на жутковатом внедорожнике «Руссо-Балт» найдут «Мангуста», то, значит, они свое дело сделали, а Сашка проиграл. Вне зависимости от того, какие цели они преследовали.

В любом случае судьба «Мангуста» больше не была в Сашкиных руках (во всех смыслах), и от этого делалось скверно.

Пень был совершенно изумительный. Наверное, на таких деревьях могли бы помещаться города лесных эльфов. Но в том-то и дело, что лесных, а здесь одинокий пень, посреди равнины. И чем-то гладко так спилено… Ровно, горизонтально на полметра над землей.

Сашка вспрыгнул на пенек и не поленился померить шагами диаметр. Получилось около восьми метров. Притопнул, изображая некое подобие чечетки, искусством которой совершенно не владел.

— Какой чудесный пень… — пробормотал он. — Вот про день того же не скажешь. Да и день ли?

Похоже было, что действительно не день. Похоже, был предрассветный час. Небо светлело. Алая полоса у горизонта сделалась нежно-розовой…

Джой бегал вокруг пня и вынюхивал что-то меж исполинских корней.

Сам по себе пень говорил о том, что здесь имеет место цивилизация, которая преобразует окружающую среду. Ведь никакой супербобр так пень не обработает.

Значит, не кратеры… Значит, пни. Однако расстояния между ними преизрядные. Лес одиноких деревьев? А где же серый кролик в очках и в кепочке? Ушел?

До «термитников» было еще далеко, хотя и выросли они изрядно по мере приближения. Видимо, там жили очень крупные термиты. Размером с большую крысу.

— Да и нужно ли мне туда? — риторически вопросил Воронков. — Надо передохнуть. Уже актуально.

Впечатления от зрелища нового мира взбодрили и подвигли на приличный пеший переход. Но все приедается. Мир, что ни говори, был скучноват. И усталость начала брать свое. Да и побаливало местами помятое тело.

— А скажи, знатная была потасовка? — подмигнул он Джою.

«А то!» — согласился с радостью Джой.

Онемение руки давно прошло, и теперь боль пульсировала в кисти, поднимаясь вверх и отдавая в плечо. Придется полечить, пройтись по точкам. Руки-ноги могут понадобиться в любой момент и выдать должны максимум того, на что способны.

Воронков присел на край невероятного пня и принялся за инвентаризацию снаряжения, а также осмотр и оказание первой помощи себе, любимому.

— Какой чудесный я и песенка моя, — мрачно приговаривал он при этом.

Особым богатством инвентаризация не порадовала. Как говорится, нырнул в чем был. Рубаха, джинсы с ремнем, бандана, куртка, кроссовки. Ключи от разгромленной квартиры, с брелоком-компасом, паспорт. Вот нужнейшая вещь! Предъявлять кому на межмировой таможне, к примеру.

523 рубля бумажками и мелочью.

Носовой платок в кармане нашелся. В другом — свернутый вчетверо полиэтиленовый пакет-сумка с изображением Саманты Фокс — квинтессенции внушительного отсутствия добродетели.

Зажигалка-горелка. Двухпредметный складной ножик. Второе лезвие — пилка для дерева. Опустевшая сбруя — снова укол боли.

Хорошо хоть совсем без оружия не остался. С автоматом все ясно — АКСУ. Калибр, ясное дело, 5,45. Два магазина — один полный, другой начатый. «Калашников» он и есть «Калашников», даже если на нем красуется занятное клеймо: «Тульский Императорский имени Петра Великого оружейный завод».

Зато смешной, похожий на игрушечный пистолетик оказался гораздо интереснее. Настолько, что Сашка на короткое время даже забыл, где находится.

Несерьезная пукалка заинтересовала его не на шутку.

«Это у нас, значит, что? — бормотал он себе под нос, взвешивая трофей в руке. — Это у нас, значит, ни разу не металл. Керамика али пластик. ЦэРэУшная штучка типа „Глассгана“? А еще больше похоже на пушку из киношки с Иствудом. Эк ее там? „На линии огня“?

Потому как ствола тоже два. Только расположенных вертикально».

И на части эта штуковина, чтобы удобней прятать было, не разбирается. Похоже, она вообще не разбирается. Кажется, этот пистолетик отлили в форме одним куском. Что получается, он дульнозарядный? Странно, а с виду хай-тек.

Простенько и где-то даже со вкусом. Маленькая на два с половиной пальца, но вся модерново измятая рукоятка из какой-то шершавой синтетики. Над ней крохотный щиток эмблемки с двумя иероглифами. Кажется, единственная металлическая деталь. Или металлизированный пластик. Больше никаких обозначений.

— Иероглифы — это хорошо, — сказал Сашка. — Иероглифы — это просто замечательно. В иероглифах мы ни бум-бум…

Он попробовал осторожно вдавить клавишу спуска. Констатировал: не идет.

На предохранителе? Тогда где оный?

Повертев игрушку в руках, Воронков обнаружил только одну, кроме спусковой клавиши, потенциально подвижную деталь. Какой-то сдвоенный язычок под ствольным блоком. А если потянуть?

Обе половинки язычка вытянулись вниз на удивление легко, неожиданно образовав некое подобие спусковой скобы, до того отсутствовавшей. Логично, рассудил Воронков, к чему предохранительная скоба при блокированном-то спуске. А теперь как? Теперь спуск «дышал». Ну вот и разобрались.

Пистолетик в карман куртки, автомат на шею. Остальное тоже по карманам.

Лучше бы не пригодилось…

Вот и все. Ни аптечки, ни провианта, ни палатки.

Ну, двинулись?

До «термитников» он дошел, когда налитый кровью глаз какого-то усталого, нежаркого солнца выкатился из-за горизонта и завис в раздумье, глядя на бесплодный пейзаж: вставать дальше или завалиться опять туда, откуда вылез.

«Термитники» оказались действительно очень большими. Похоже, здесь все было крупненькое.

Было их шесть, разбросанных на расстоянии от пяти до пятнадцати метров. У основания метров в семь-восемь и высоты, на вскидку хорошо за десять. Почти правильной формы конусы, с наростами и срезанными верхушками, из которых поднимались жидкие дымы.

«Индейская национальная изба — фигвам, только замазанная глиной», — постановил Воронков.

— Джой, назад! — но пес юркнул в трещину входа в «фигвам-термитник», проигнорировав окрик.

Пахло копченым мясом. Ну, тогда понятно…

Почти в ту же секунду пес выскочил обратно с большим шматом сырокопченого мяса в зубах.

«Термиты коптят мясо?» — удивился Воронков.

Из щели-входа вдруг вылез преследовавший пса абориген. Против ожидания никакой не термит, а натуральный гуманоид.

Джой тем временем занял позицию позади Воронкова, так чтобы последний оказался на полпути между ним и аборигеном, и принялся уминать трофей, вскидывая голову и стараясь не уронить кусок в пыль.

Хряпал так, что за ушами трещало на всю округу.

От пса исходил мощный эмоциональный фон победительного удовольствия.

Но все внимание Воронкова было поглощено туземцем. Тот был длинен, тощ и как-то в связи с этим паукообразен. Но человек — точно, только странной породы. Темная, выдубленная, морщинистая кожа обтягивала почти не обремененный мускулами скелет.

Скелет же был пролонгированный какой-то. Длинные руки и ноги.

Узкий вытянутый череп. Уши, совершенно диковинные, растянутые по бокам головы, чуть не от подбородка до гладкого лысого свода. Из-за ушей на плечи свисали черные с проседью волосья.

На подбородке имелась козлиная бородка, так редевшая к скулам, что длинные, прямые, жирные волосы можно было пересчитать.

Глаза на этом лице были какие-то мутные, угарные. И преследовал пса абориген словно в рапиде. Выйдя, он распрямился в почти двухметровый рост. Подумал. Сделал шаг. Увидел Воронкова. Приставил ногу и встал, опираясь на копье.

Копье было полутораметровой тонкой, прямой, но узловатой палкой, с наконечником из длинной — сантиметров сорок, расщепленной кости, насаженной на палку как перо при помощи двух стянутых какой-то жилой костяных же пластин. Воронков догадался, что наконечник был сменным. Он, видимо, оставался в теле врага или добычи, выскальзывая из-под прижимных пластин, и возвращался на место уже после разделки тушки или заменялся новым.

Короткое, рахитично раздутое в области пузика туловище с узкими плечами и такими же узкими бедрами было обмотано в разных направлениях грязной полоской ткани с обмахрившимися краями. Другой одежды на туземце не было.

Тормознутый абориген Подумал, потом взял копье наперевес, не скрывая своих намерений и не торопясь, после чего вяло, анемично ткнул наконечником в сторону Сашки.

Убить его можно было в течение всех этих манипуляций раз десять. Но чего же его убивать? Все-таки у себя дома человек, в своем праве. Нет, нехорошо было его убивать. Даже бить и то душа не лежала.

Воронков просто перехватил пику под наконечником и дернул на себя с вывертом. Оказалось, что держался за палку абориген довольно крепко, но, пошатнувшись, выпустил ее без особого сопротивления. Взмахнул своими руками-плетьми, восстановил равновесие и посмотрел на предательские кисти с длинными пальцами. В них ничего не было, и это, казалось, немало удивило туземца.

Он оскалил желтые неровные зубы и, вылепливая губами преувеличенную артикуляцию, медленно трубно произнес:

— Э-у-ва-у-у!

Похоже, это был не боевой клич и не приветствие, а просто возглас удивления.

«А здорово он угорел в своей коптильне! — констатировал Сашка. — Как бы дуба не дал».

Джой закончил трескать мясо и подбежал, радостно виляя хвостом, что приводило в движение всю заднюю часть тела.

«Там есть еще! — передал он. — Там много!».

«А что? — возникла шкодливая мысль, — может, запастись провизией?».

Тем более что пахло весьма аппетитно.

Без труда отстранив стоящего все так же аборигена, Воронков наклонился и вошел в темноту коптильни. Что при этом думал туземец? Как он воспринимал происходящее?

Наверное, он впервые в жизни столкнулся со стремительной атакой человека-молнии. Ведь копье только что было в руках и вдруг исчезло. А тут опять! Он никак не мог прийти в себя.

Когда его оттолкнули, туземец снова потерял равновесие и медленно затоптался, всплескивая руками, в попытках его, равновесие, поймать. За сим занятием Воронков его и оставил.

Незваный гость — хуже татарина. Воронков ощущал даже не флюиды, а миазмы неудовольствия от тех, кто в темноте «термитника» встречал его. И этих кого-то, вероятно, таких же анемичных аборигенов, было много. Но даже их неоформленное неудовольствие воспринималось вялотекущим, тягучим, как смола.

В коптильне было темно, жарко и душно. Теперь уже нестерпимо пахло копченым мясом, так что запах даже утратил аппетитную составляющую. Пахло еще и пряным дымом.

Посреди коптильни мерцал накрытый каким-то дырчатым куполом костер, дававший неверный свет. Над ним было что-то вроде противня с тлеющими головешками, от которых поднимался дым к отверстию в верхней части конического сооружения. А в струе дыма подвешены на крючьях из расщепленных костей длинные широкие ломти мяса, закопченные уже до чрезмерной сухости.

В сумраке на стене Воронков заметил шевеление. Обернувшись, он увидел, что вся стена покрыта торчащими из нее брусьями, меж которых натянуты во много-много ярусов гамаки. Из плетеных гамаков торчали тощие колени, косматые головы с поблескивающими глазами, свешивались кисти костлявых рук. Стены, таким образом, были покрыты ровным слоем «паукообразных» аборигенов. И все эти стены шевелились в темноте.

Ощущение — премерзкое.

Воронков решительно подошел к гирляндам мяса.

Полосы были широкие — в полторы ладони и толщиной около двух сантиметров.

Ну, по крайней мере, предположение о каннибализме аборигенов можно было отмести с негодованием, ибо даже в самой толстой части любого из них не нашлось бы такого шмата мяса. Даже окорок туземца в копченом виде походил бы на высушенное цыплячье крылышко. Разве что кость потолще.

На кого же они тут охотятся? Видимо, зверюга, которую они в силах добыть, должна проявлять еще большую медлительность. Это уже и не тормоз, а ручник — стопанкер, выражаясь по-флотски!

Сашка снял с крюка один из ломтей.

«Ешь, хозяин! Вкусно!» — передал Джой.

Воронков осмотрел мясо не без сомнения. Какой еще у этих рахитичных метаболизм? Не отравиться бы. И как бы не стать вдруг таким же.

Но провизии в дорогу стоило припасти, так или иначе.

Воронков прикусил немного. Снаружи мясо было сухое, со сморщенными крупными волокнами, загнувшимися на срезе и отвердевшими. Но внутри оказалось довольно сочным, сладковатым и пряным. Только вовсе без соли.

Тем — временем один из аборигенов выпростался из гамака, рухнул вниз, на четвереньки, и сложился, растопырив острые суставы. Потом медленно поднялся и взял приставленное к стене такое же, как у Воронкова в руках, копье.

— А посолить не пробовали? — заметил ему Воронков.

Туземец стоял и смотрел мутным глазом.

— Сольцы, говорю, нету? — повторил свой вопрос Воронков, понимая, что пора уходить. — Натрий-хлор, белая смерть, андестенд?

Вялые они, конечно, до непотребства. Но как же их неожиданно много. А косить из автомата туземные орды вовсе не дело.

От атмосферы этой жилой коптильни разъедало глаза, и долго дышать дымом просто невозможно. Как они в этом угаре живут, бедолаги?

В этот момент из какой-то норы под ногами появилась голова еще одного аборигена. Он начал выкарабкиваться наружу, и за ним лез еще один. Нор в полу оказалось неожиданно много. Ими испещрен пол всей дальней части коптильни.

Дыры диаметром с ведро. Но тощие аборигены не боялись темноты и тесноты. Они выползали наружу как… как термиты?

— В следующий раз, при закладке следующей партии, я имею в виду, обязательно попробуйте мясо присолить. Солью. Можно не йодированной. Вкус будет куда лучше, да и перевяливать его не понадобится. Ну, пока… Спасибо за гостеприимство. Спасибо этому, как говорится, дому… — и с этими словами Воронков двинул на выход.

Здесь он столкнулся с давешним туземцем и вновь чуть не сбил его с ног. Похоже, находясь снаружи, тот еще больше одурел от свежего воздуха.

А там Сашку ждал сюрприз.

От всех «термитников» к нему приближались такие же, все на одно лицо, тощие, покачивающиеся медлительные фигуры.

Они вылезали и вылезали. Сплачивались в толпу и надвигались, опираясь на копья. Мутные глаза помаргивали и смотрели тупо и недобро.

— Всем привет! — с бесшабашностью кролика Бани сказал Сашка. — Пошли, Джой.

Обогнув коптильню, он столкнулся с еще одной группой туземцев, совершавших скрытный обход с тыла. Но для них, похоже, внезапное появление Воронкова стало большей неожиданностью, чем для него. Они медленно отшатнулись, сминая тесные ряды. Сашка не удержался и сделал им «козу».

— Пока, ребята! Больше гуляйте на воздухе. Освежает.

— О-о-гу-гу! — грозно провыло несколько голосов.

И колыхающаяся толпа двинулась следом, но вскоре отстала.

Воронков сам поначалу не заметил, что двинул в противоположную сторону той, откуда пришел. То есть, миновав «термитники», он продолжил свой меланхолический марш-бросок строго в первоначально выбранном направлении.

Джой забежал вперед и оглядывался, стараясь держаться так, чтобы Сашка был между ним и туземцами.

Воронков не осуждал его за эту тактику. Он и сам бы не отказался от того, чтобы его отделял от туземцев кто-то надежный.

Едва не поскользнувшись на чем-то попавшем под ногу, он увидел вдруг выложенную на манер брусчатки чешую… По-другому не скажешь. Это именно чешуя, разложенная, как для просушки. Каждая пятиугольная чешуйка размером с совковую лопату.

— Рыбка… — опешил Воронков, — была…

Однако пахло от чешуи хоть и отвратно, но никак не рыбой.

Пришлось обогнуть это преизрядное поле, зачем-то вымощенное столь замысловатым образом.

— Значит, мы охотимся на больших, чешуйчатых, тормознутых не пойми кого… — сделал Сашка глубокомысленный вывод.

Представился почему-то гигантский панголин, который, как и полагается муравьеду, приходит к псевдотермитникам полакомиться аборигенами. Засовывает туда свой язык, а местные тык, тык, тык в язык своими копьями. И панголин подыхает от горя.

Тоже версия. Не хуже и не лучше любой другой. Дурковатая, правда. Но так ведь и аборигены, как бы это помягче выразиться, явно не Архимеды.

Сашка оглянулся.

Толпа сгрудилась у своих термитников и колыхалась, колыхалась, колыхалась…

Подняв облачко пыли, Воронков воткнул копье в землю.

Шмат мяса он сунул в пакет с недобродетельной дивой и прикрутил к поясу. Не хотелось занимать руки.

Аборигены смотрели вслед, вяло покачиваясь.

— Надеюсь, я их не обидел, — сказал Воронков.

Ну их на фиг! Погонятся еще…

С этой мыслью Сашка прибавил ходу.

Джой трусил рядом, всем своим видом выражая солидарность с такой постановкой вопроса. Ему тут тоже не нравилось.

Но сюда (понять бы куда!!!) они, в буквальном смысле, из тумана вышли, что твой месяц, а отсюда-то как?

Ассоциация с месяцем, вышедшим из тумана, зацепилась за какую-то извилину мозга: «Буду резать! Буду бить! Все равно…».

Шут его знает, что именно «все равно». Все «все равно»! Надо будет, буду резать, решил Сашка.

И все же… Если туман сработал, как некий занавес при входе, то как определить, что будет знаком при выходе? С туманом вокруг напряженка! Разве что пыль на замену сгодится, которая вылетает из под ног при каждом шаге, да так и остается висеть в воздухе плотными белесыми клубами. Вот только она в основном за спиной остается.

А что! Интересный ход! Чтобы окончательно сделать ручкой здешним дурковатым туземцам, обернуться и двинуть им навстречу. В классической литературе такой рецепт описан!

А если не сработает?

Сашка — обернулся на вялое, но тем более зловещее групповое шевеление у «термитников», споткнулся и едва не пропахал носом пыльную землю. Через несколько судорожно поспешных шагов он восстановил равновесие, распрямился и замер…

Их с Джоем обступал лес.

И был он не вековой даже, а, пожалуй, тысячелетний. Даже многотысячелетний. Что там реликтовые секвойи в Елоустоунском национальном парке американском!? Мелкий, молоденький подлесок!

Причем лес этот, если бы он не производил впечатления бесконечно древней естественности, можно было бы принять за слегка подзапущенный, но все же парк. Подроста мало. Ни бурелома, ни сухостоя. Под ногами пружинит, как батут, сплошная подушка из опавшей хвои. И каждая хвоинка длиной в ладонь, не меньше!

А вокруг просторно! Не мешая друг другу, стоят исполинские деревья. Похожи на янтарную сосну. В два, в три обхвата. Высо-че-е-енные. Красота!

Сашка задрал голову. Там высоко-высоко, в широких просветах разлапистых крон, по ультрамариновому небу плыли пушечные ярко-белые облака.

Интересно, какие же тут должны быть шишки?

— Идешь направо — просто лес, идешь налево — тоже лес, но если ты в дупло пролез — перед тобой волшебный лес! — продекламировал Воронков вполголоса.

Было четкое и острое ощущение, что свалился он сюда через некое мнемоническое дупло между мирами. И сам факт проникновения прозевал. Хотя когда споткнулся и был поглощен только восстановлением равновесия, кольнуло какое-то непривычное ощущение. Будто протискиваешься в толпе людей с мешками, а в мешках кирпичи. Но кирпичи какие-то такие, бутафорские, какими клоуны в зал швыряются. Долю секунды, на границе чувств, схватила эта неудобная, недобрая теснота с привкусом фальши и отпустила.

Он попытался было припомнить, испытывал ли подобное ощущение, когда он шел вслед за Альбой. Но там хватало других ощущений. Так что вполне мог и не заметить ничего. Скорее, и не заметил.

Он с удовольствием вдохнул жаркий, но очень чистый, пахнущий хвоей и разогретой смолой, а не душным навозом и пылью воздух.

Джой почти синхронно чихнул, избавляясь от набившейся в нос пыли, и шумно принюхался.

«Вода-река!» — радостно транслировал пес.

Сашка и сам почувствовал, что откуда-то слева явственно тянет струйкой свежести. Действительно вода и, скорее всего река, согласился он, доверяясь своей обретенной чуткости. Вода прохладная, проточная. В струйке не было ни малейшей нотки болотной затхлости или застойного привкуса тины.

Джой в ответ на невысказанный вопрос утвердительно гавкнул и радостно умчался на разведку. В горле першило и в носу чесалось от пыли, и Сашка решительно повернул налево.

Слишком далеко идти не пришлось.

Каких-то десять минут неспешной, не лишенной приятности прогулки, да еще по большей части под горку, и вот она — речка.

Открывшийся вид его немного удивил. В голове сложилась уже картина холмистой, покрытой светлым гигантским сосняком равнины, и на тебе: высокий яр, речка внизу…

Сама речка такая, как он и думал: небольшая, прозрачная, не слишком быстрая. Вот только течет в каменном ложе. И скалы! Если прямо здесь — еще так себе — валуны, то там вон какой утес — соснам впору. Хорошо еще спуск к реке есть, и не слишком крутой. Вроде даже тропа.

А на другом берегу — лес стеной, чащоба. И не равнина это. Сопки — вот что.

И насколько видно глазу — сопки высокие поднимаются, чем дальше, тем выше, и зубцы леса обозначают их кромки. Красивый, величественный, но при этом зловещий в своей дремучести пейзаж. Робинзонить в таких краях как-то не очень хотелось.

Хмыкнув неопределенно, Сашка закинул за спину странный трофейный «Калашников» и принялся спускаться к воде.

Ровный галечный участок берега ограничивали справа и слева здоровенные глыбы. Еще несколько крутых каменных лбов торчало из похожего на зеленоватое бутылочное стекло чистого потока.

Воронков осмотрелся повнимательнее. Тишь да гладь. И красота без причуд и нарочитости. Здесь бы кино снимать. А то что ни фильм, то одни и те же красоты и виды. Американцы снимают в Гранд каньоне — вестерны, на Новой Зеландии — сказки, в Майями — пляжные дурки, а Техас почему-то в Израиле под Хайфой… Дешевле, наверное? И кочуют из фильма в фильм одни и те же пейзажи. Да и наши тоже раньше: все под Ялтой. Одна скала, один утес и один и тот же пляж с разных точек снятые, во всех фильмах. Сейчас, правда, все больше на Невском… Но тоже новизны мало.

И болезненно сжалось сердце при мысли о том, как далеко от всех родных нелепостей своего мира он находится. Нет, не приедут сюда киношники и не загадят банками из-под колы этот пейзаж. Одному Воронкову посчастливилось отметиться здесь. Да и посчастливилось ли.

«В гробе я видал такое счастье!» — проворчал он.

Воронок уверенно вспрыгнул на спину ближайшей к берегу каменюке, присел и зачерпнул прохладу ладонью. На всякий случай понюхал. Вода как вода. Будто бы родниковая!

Речка была просто очевидно чистой. Никакой народно-хозяйственной деятельностью ее, уж точно, не загадили. Мысленно махнув рукой, тем более, что Джой уже был здесь и вовсю лакал живительную влагу, пришелец из другого мира сначала плеснул себе в лицо, фыркнул, а затем с наслаждением сделал первый, невероятно вкусный глоток.

Есть такой зверек, со смешным названием — выхухоль… Один из самых древних грызунов, с очень суженным ареалом обитания.

Похож на маленькую меховую подушечку с лапками по углам, с головой, которая вертится на 180 градусов, и, что особенно забавно, с подвижным носом-хоботком. Так вот, это единственный из грызунов, который запасает на зиму, что бы вы думали?.. Двустворчатого речного моллюска. И эта самая выхухоль, как аристократ, питается в зимнее время исключительно этими самыми устрицами. Каково?!

Воронкова всегда восхищал этот изыск эволюции. Не зерно, как хомяк запасает, не двадцать кубометров дров, как бобровая семья, а живых устриц! Чтоб я так зимовал!

Про эту зверушку и вспомнил Воронков, когда разглядел на дне, среди темных голышей, огромную, сантиметров в тридцать длиной ракушку. Ракушка, высунув ногу-язык лилового «прикушенного», цвета, деловито отталкиваясь от песчаного меж камнями дна, методично толкала себя вперед, против течения. Видимо, дела у нее там были, в верховьях.

Почему-то подумалось, что там внутри непременно должна быть жемчужина соответствующих размеров. С кулак где-то.

Воронков потянулся за моллюском, рискуя потерять равновесие, но, как и следовало ожидать, глубина была реально больше, чем казалась на взгляд, и не дотянулся.

Чувство опасности было внезапным, острым и до крайности определенным…

Если бы не обретенное недавно чутье, Сашка, вернее всего, тут и погиб на радость вражинам поганым, знакомым и неизвестным.

Однако он еще не вполне освоился со способностью переживать чужие эмоции, воспринимать опасность физически.

Поэтому пережил шок, к великой удаче не вогнавший его в ступор, а напротив — побудивший к действию.

Кожу на спине и затылке мгновенно стянуло от ледяного ощущения стремительно приближающейся прямой и явной угрозы.

Сашку буквально обдало волной чужого кровожадного предвкушения.

— Хозяин, берегись! — отчаянно залился лаем Джой.

Воронок резко дернул головой, бросил взгляд через плечо. Оттуда, сзади и сверху на него неслось, съедая небесную синь, что-то черное, хищное и смертельно опасное.

Сашка сделал единственное, на что у него еще оставалось время, вперед головой нырнул в реку.

Бултых!

Куртка, вздувшись пузырем на спине, замедлила погружение.

Но, по счастью, нефатально.

Возможно, благодаря этому Сашка не врезался головой в гигантскую ракушку, немедленно, как он успел заметить, спрятавшую свой лиловый язык и закрывшую створки до лучших, более спокойных времен.

Вода показалась обжигающе ледяной, что никак не могло соответствовать действительности. А немедленно набухшая одежда сделалась свинцовой и сковывающей движения.

В спину ему ударил злобный визг, с которым крупная сильная тварь, чиркнув по опустевшему камню, в густом облаке брызг обрушилась в воду. В воде крик твари отдавался как стрекот высокооборотного лодочного мотора.

Она не собиралась так быстро отпускать добычу. Отскочивший в сторону Джой ее не интересовал.

Уйти в глубину Воронок не пытался. Не было ее тут — глубины. Он просто сделал несколько бешеных гребков, пережигая в мышцах зашкаливший адреналин и чувствуя сзади крайнее недовольство и раздражение промахнувшегося, но не отказавшегося от своих намерений хищника.

Кажется, тому и в воде было совсем неплохо. Про себя бы Сашка такого не сказал. Он сейчас испытывал настоятельную потребность обрести почву под ногами и, конечно, видеть эту сволочную тварь. Нормально видеть — глазами.

Еще несколько заполненных отчаянными усилиями мгновений, и Воронок зацепил кроссовкой что-то твердое, рванулся вперед и, утвердив себя по пояс в воде, развернулся лицом к преследователю.

Вовремя!

Взбивая пену толстым чешуйчатым хвостом, тварь неслась на него как глиссер, вздымая над водой мощное щетинистое тело с какими-то кожистыми складками по бокам.

Ее ярко оранжевые, с вертикальным зрачком глаза горели лютым огнем. Кроме этих глаз Сашка в тот краткий миг сумел с поразительной ясностью разглядеть и запомнить две длинные, выброшенные вперед в хищном порыве дотянуться и рвать, рвать мягкую добычу жилистые лапы, на четыре пятисантиметровых когтя каждая…

Та часть внутреннего «Я» Сашки, что отвечала за вечно скептический внутренний голос, прекрасно понимала в этот миг, что убежать не удастся, и готова была запаниковать. Но другая его часть, окрепшая в столкновениях с непонятными и требующими немедленных, активных действий опасностями, собрала воедино всю волю, решимость загнанного в угол биться до последнего и неожиданно вспыхнувшую ярость и швырнула все это твари прямо в морду.

В треугольную, бронированную, забранную от голого загривка, через лоб до костяного рыла крупными пластинками панциря… В это рыло, больше похожее на нацеленный на жертву бивень.

И время будто бы растянулось. И этот клюв-бивень, неожиданно украшенный клыками в большой палец, неотвратимый и грозящий смертью в следующий миг, запечатлелся, как на стоп-кадре в сознании.

Уже потом чудом уцелевший Воронков домыслил, что это не клыки, а два мощных костяных или роговых выроста, составлявшие с рылом единое целое, как у какой-нибудь хищной черепахи. Есть такие. Впрочем, с клыками разницы никакой. Как бы не хуже…

Но монстру не было дела до ярости жертвы. До воли бороться до конца. Его добыча всегда боролась до конца. Пыталась бороться. И конец наступал быстро.

И Воронкову зверь — заведомый победитель — отпустил какие-то секунды, но неизбежность мрачного исхода поломал Джой. Воду верный пес всегда недолюбливал, но сейчас, без малейших колебаний с остервенелым лаем бросился в поток и схватил мерзкую тварь за хвост. Вцепился изо всех молодых собачьих сил, не давая врагу добраться до любимого хозяина.

Тварь от неожиданности зарылась в воду. Ее еще не хватали за хвост в момент решительной атаки! Но тут же вынырнула и с оглушительным свистящим шипением развернулась. Для этого она с поразительной стремительностью, как-то по-рептильному сложилась пополам через правую сторону.

Однако совсем еще недавняя схватка в тумане кое-чему научила Джоя. Рванув противника клыками, он не повис на нем мертвой хваткой, а сразу отпустил и отпрянул, чем счастливо избежал жестокого удара когтистой лапы. Реши зверюга его достать, это бы ему не помогло, но…

Хищник продемонстрировал упорство и сфокусированность на одной цели. Не дотянувшись сразу, он не стал гнаться за колли, а, подняв еще один веер брызг, сложился снова и опять рванулся вперед.

Но Сашка за время этой столь малой и столь спасительной паузы успел сделать полтора шага назад и уцепить в кармане несерьезный двуствольный пистолетик.

Доверять незнакомому оружию свою жизнь — не что иное, как преступный по отношению к этой самой жизни авантюризм, чреватый леденящими кровь последствиями. Вплоть до фатальных.

Но выбора-то у Сашки не было.

Он заставил себя замереть на месте, выбросил вперед руку и дважды нажал на спуск…

Он нажал бы и больше, вот только обоснованно догадывался насколько это бесполезно.

Два выстрела прозвучали как два хлопка в ладоши.

Не слишком серьезно и совсем не обнадеживающе.

Сашка ясно видел, как первая пуля, или чем там стреляла эта пукалка, попала твари в центр лба и бесполезно рикошетировала от мощной костяной пластины. Зато второй выстрел угодил хищнику в район левого глаза.

Зверь завизжал и завалился на бок.

Но его атакующий порыв при этом не иссяк. Лишь замедлился.

Отбросив бесполезный, разряженный пистолетик, Сашка едва успел отшатнуться.

Острейший коготь едва не распорол ему щеку.

Джой, заходясь истошным лаем, снова наскочил на зверюгу сзади.

Та шипела, молотила лапами и била хвостом.

Воронок, рыча не хуже Джоя, пятился и тянул из-за спины автомат.

От нового броска монстра Сашку спасло то, что он споткнулся и завалился назад. Уже на самом мелководье.

Хищник, в очередной раз, огрызнувшись, отогнал от себя настырного пса и, готовясь к решительной атаке, поджал под себя упругий хвост.

Но короткий «Калашников» был у Сашки уже в руках.

Предохранитель — вниз на щелчок. Палец на спусковом крючке.

Так, лежа на спине, он и встретил зверя, разрубив его длинной очередью, прямо в прыжке.

И все кончилось.

Сашка сидел на берегу, гладил дрожащего, мокрого Джоя и дрожал сам.

Течение без особой спешки проволокло издырявленную тушу по камням, вынесло на стремнину и утащило за поворот.

Последним из виду скрылась кожистая складка, развернувшаяся во что-то вроде крыла по поверхности воды.

— Абзац… — выдавил Сашка. — Уж лучше туземцы. Джой, дружище, ты не слыхал вообще как-нибудь стороной… Крокодилы-летяги бывают?

Отходя от пережитого, он подумал, что ведь охотящийся хищник не должен излучать агрессию. Наверное, не должен. Он может чувствовать голод. Может чувствовать предвкушение удовольствия от предстоящего лакомства свежатинкой. Ну на крайний случай, хищник может переживать охотничий азарт, вроде того, что чувствовал Джой, когда успешно стырил мясо у туземцев или когда несется проверять, что там зашуршало в траве. Но не ненависть же к жертве. Не такую лютую и отчаянную злобу, как излучал зверь. Неужто его промах так жестоко расстроил? Типа Акела промахнулся и в отместку зачморил всю стаю.

Очень странные зверушки здесь встречаются… проигрывать не только не любят. Кто ж это дело любит. Но и не умеют!

Вот уж действительно — угроза, прямая и явная.

Вместо ответа на не требующий такового риторический вопрос о крокодилах Джой четко передал образ, красноречиво и без обиняков символизировавший, что он с удовольствием съел бы чего-нибудь для подкрепления сил, снятия стресса и вообще… Но только не дохлого врага. Его он есть не будет. Он противный, холодный и скользкий и вообще…

— Все тебе только бы пожрать, — с деланной укоризной сказал Сашка, понемногу приходя в себя. Все же знакомство с местной фауной произвело на него незабываемое впечатление.

У самого Воронкова не было психологических привязок еды к стрессу или удовольствию. Дескать: понервничал, закушу, полегчает, радость привалила — нужно поесть, чудом уцелел при нападении неизвестной земной науке твари — перекуси. Ничего такого. Он чаще всего ел, когда был голоден. Вот перебить аппетит ему могло какое-нибудь событие или зрелище. Это да.

У Джоя же любой повод был поводом подкрепиться. Яма желудка, так сказать. Больших трудов стоило приучить псину к тому, что питается тот два раза в день, чужого не берет, по крайней мере без разрешения хозяина, и т. п. Но одна отдушина была у Джоя. Он четко и ясно знал, что если заслужил — получи свой вкусный приз.

Одна отдушина и еще одна уловка, о которой Воронков только догадывался. Джой искренне проникся тем, что если чужой человек дает ему, Джою, что-то, то этого брать нельзя, пока хозяин недвусмысленно не снимет запрет. А если этот человек плохой, по собачьим меркам, то тем более нельзя, даже если хозяин разрешает. Вообще, если чужой что-то дает, значит, оно либо просто плохое, что ему самому не по нутру, либо со злым умыслом. Иначе с чего бы ему с Джоем делиться? Он же не хозяин. Но вот стащить у чужого то, что он сам собирается слопать, это можно. Это даже где-то почетно. Охотничья хитрость и военная доблесть по-собачьи.

От этого Сашка, сколько ни бился, не мог псину отучить. Да и трудно. Ведь за провинность наказывать пса полагается немедленно по ее совершении. А узнаешь о его тайных кознях обычно потом. Когда уже и ругать поздно. Таких очевидных случаев, как у туземцев, почти не случалось. И всякий раз ситуация была такова, что наказывать Джоя за покражу было так или иначе неудобно. Ну не будешь ведь воспитывать собаку при угоревшем аборигене с копьем.

Теперь же был первый случай. Джой вполне заслужил угощение. Кроме того, начав понимать своего боевого друга на уровне образов и эмоций, Воронков, что естественно, и относиться к нему стал иначе. Беззаветного и самоотверженного товарища как-то западло было дрессировать. Впрочем, в тот момент ни о чем таком Воронков не думал. Были темы поинтереснее.

Он вытащил из пакета мясо, которое даже и не намокло почти. При виде лакомства Джой отчаянно замотал хвостом, сделал самые трогательные глаза, на которые был способен, и, облизнувшись, задрожал пуще прежнего, уже не от холода и стресса, а от вожделения жратвы.

— Как голодный, честное слово, — искренне удивился его хозяин.

Ветер прокатился по кронам. И будто сразу захолодало.

Нужно было бы развести огонь, подсушиться.

Воронков достал складной нож и оттяпал от куска мяса призовой ломоть для Джоя.

— Лопай, герой! Молодец.

Джой был рад стараться, но еще больше был бы он рад второму куску. И заискивающе смотрел и облизывался, мотая хвостом вместе с задницей.

— Это что, блин, за попрошайка?! — строгим голосом осведомился Воронков. — Мы что, не в курсе, когда время кормежки?

Джой сразу сел, стуча тем не менее по гладким камням хвостом, при том посматривая искоса, дескать: «А я чего? Я ничего…».

— Весь режим поломали, гуляем целый день! Вольница началась! Не сметь выпрашивать, пока сам паек не выдам! — грозно наставлял Воронков, соскабливая копоть с мяса.

А сам подумал между тем, что день и ночь поменялись местами, никакого режима теперь ни у собаки, ни у него. И что самое обидное, он, похоже, застрял на «тропе»…

Декорации менялись не так быстро, как он ожидал.

Вместо скорой прогулки напрямки, он, похоже, теперь вынужден блуждать наоборот — глухими окольными тропами.

И это было скверно.

Но как бы то ни было, а мокрым он дальше не двинется! Мало ли что там впереди. Нет уж, увольте. Сначала костер и просушка, хоть до какого-то приличного состояния.

Вот только о месте для костра надо подумать. А то кто знает, как часто здесь встречаются всякие крокодилы-летяги-ниндзи!

Потревоженная гигантская ракушка наконец решила, что шухер миновал, снова выставила свою «прикушенную» ногу и бодро двинула дальше вверх по течению.

Место для открытого бивуака было выбрано удачно, со всей тактической сметкой, на которую продрогший Воронков был только способен в краткое время и в незнакомой местности. Он нашел пятачок над обрывом, с трех сторон защищенный от нападения непреодолимым для подъема отвесом, а от постороннего взгляда с той стороны реки, например, плотным полутораметровым кустарником, обрамлявшим обрыв, как борода подбородок шотландца.

— Мимо, весело гремя карабинами, пронеслась связка альпинистов, — кровожадно пошутил Воронков, убеждаясь в том, что незаметно без спецснаряжения никто к нему сюда не поднимется.

Четвертая вроде бы незащищенная сторона бивуака представляла собой пологий склон под прозрачную, хорошо просматривающуюся колоннаду исполинских сосен, переходящую дальше в сумрачный гигантский ельник.

Здесь был приставлен к сторожевой службе Джой, а под рукой — автомат. Воронков уверился, что сумеет разглядеть незваного гостя на расстоянии прицельного выстрела.

— А нет, что ли? — подмигнул он псу.

«Как скажешь, хозяин!» — охотно ответил тот.

Лиственно-хвойный подлесок, обрамлявший каменистые берега, был богат сушняком, хворостом, горевшим в меру быстро, жарко и бездымно.

Что же касается сухой хвои, покрывавшей подножие леса, то она, будучи брошена в костер, вспыхивала, но тут же переходила в то состояние, которое так ценят шашлычники, — подернутые сединой жаркие угли.

Бог знает на кого походил Воронков, разгуливая голым и с автоматом на шее, на манер германского солдата из старых советских фильмов, вокруг костра. Развешенные на воткнутых в землю палках предметы одежды парили и выдавали какой-то вопиюще нездешний, казарменный запах, едва ли соблазнительный для хищников, как хотелось верить Сашке. По крайней мере, сам бы он на этот запах не купился.

— Вот и поробинзонить пришлось, — заметил он себе, — так что нечего было зарекаться. А климат здесь ничего…

В какой-то момент подумалось, что, судя по всему, сейчас здесь разгар лета. А как было бы тут робинзонить зимой?

Почему-то казалось, просто окидывая взглядом просторы, что зимой здесь бывает много-много снега.

…Так много снега, что звездам не видать с вершин, Как посреди огней печальных и гудков машин Мчится тихий огонек моей души…[6]

Если бы он мчался, этот огонек! Если бы. Похоже было, что Воронков застрял. Может быть, какие-то из сил, взявших его в оборот, выпихнули добра молодца из родного мира в эту таежную глушь, и все. И отмучились наезжать, козни строить, монстров посылать, увещевать и умасливать. Перепробовали все. И применили самый радикальный способ из серии: «Да пошел ты…».

И ведь пошел!

От сознания этого факта так гадостно стало на душе, так мерзко, что взвыть хотелось от бессилия.

И в то же время какой-то уголок сознания «тихим огоньком» сигналил, что все не так. Что по своей воле он выбрал этот путь и идет по нему своим умишком и своим открывшимся даром пользуется.

Только неумело еще и потому не так скоро, как хотелось.

Сознание захватил на какое-то время поток паранойи, которая неизбежно затронет всякого человека, который узнает вдруг, что его преследуют.

Воронков проверил на предмет сухости трусы, счел их готовыми к употреблению и напялил, стряхивая с пяток приставшие хвоинки. Одна все же коварно прокралась внутрь и кольнула в задницу. Извлек и начал прокачивать происшедшие события от последних к предыдущим.

Охотящийся хищник не должен излучать агрессию. Это закон природы или нет?

Наверное, не должен. Сашка вновь прокрутил в голове аргументы, на основе собственных представлений о том, что может действительно чувствовать хищник. Вынужден был прокрутить, чтобы сделать безрадостный вывод:

Он может чувствовать голод…

Предвкушение удовольствия…

Охотничий азарт…

Но ненависть к жертве — это как-то не по-нашему. Может, по-местному, а? Но все же не такую лютую и отчаянную ненависть, как излучал зверь.

Тут напрашивается обычный аргумент: «Может, показалось?» С собаками люди тоже если и разговаривают, то не так, как Сашка с Джоем. Но про «может показалось» придется забыть. Не то придется поверять сомнением все, что угодно. Нет, это «Ж-Ж-Ж!» неспроста.

В свете обычных человеческих представлений, которых еще недавно придерживался и Воронков: дверь в другой мир бывает, только если это окно на 18-м этаже. И другой мир бывает только один. Ан нет. Оказалось, дело посложнее будет. Позаковыристее.

Так что не хотел ли ему кто-то что-то сообщить эту тварь насылая. Возможно, сообщить только один приказ: «Умри!» Тоже информация, не хуже и не лучше любой другой. Яснее даже как-то.

Если так, то постановим, что адресат временно выбыл. Информация не принята. «А если сообщить хотели что-то другое, — думал Воронков, — то, Значит, написали неразборчиво и я понять не в силах. Пишите письма крупным почерком. И символизма с околичностями поменьше», без шибко тонких намеков.

Проще жить, если сие было заурядное нападение безмозглого местного пожирателя травоядных у водопоя. Но какого хрена эта сволочь нападает на существо, которое в первый раз видит? Или не в первый?

Одеваясь в «условно просохшую» одежду Воронков понял, что закапывается в ворох вопросов, на которые никакая дедукция и никакая интуиция не может дать ответ.

Из всей одежи только куртка осталась влажноватой. Но медлить не хотелось. Хотелось двигаться дальше. Бог знает, когда здесь наступает ночь и какие твари скрываются в ней. И когда здесь наступает зима и «много снега» — может, к ночи. Ни в чем нельзя быть уверенным и надо быть начеку.

— Идем, Джой, — скомандовал Сашка, по-пионерски затушив прогоревший костер, и добавил, с раздражением от непоняток, старую, неизвестно к чему вспомнившуюся шутку: — Домашние животные украшают нашу жизнь, а в трудную минуту — стол.

Джой, к счастью, этой пошлости не воспринял и смотрел преданным глазом. Он был рад идти. Чего-чего, а бездействия пес не любил.

— Куда двинем? Вверх по течению? Вниз? Вглубь? Или снова будем форсировать? — поинтересовался Воронков.

Насчет «форсировать» был перебор, но тоже вариант, который полагалось огласить.

— Двигай, зверюга! — чуть успокоившись от вида пса, сказал Сашка и сделал шаг.

Лес окрест стал другой. Великаны сменились гигантами. Титанические деревья походили очертаниями на хвощи. Наверное так выглядел лес во времена юных динозавров?

Небо — закатно-предгрозовое. Пряный ветер тянулся над внезапно открывшейся перед Воронковым просторной поляной и колыхал траву, тонкую и острую, как щетина на холке кабана.

Пахло перечной мятой и чем-то еще неуловимым, аптекарским.

Оглянувшись в поисках пса и не увидев его, Сашка обнаружил, что стоит почти ровно посреди поляны, на кочке какой-то, поэтому и трава не по пояс.

Здесь было тревожно.

— Джой! — позвал Сашка севшим голосом.

Пес отозвался на краю ментальной слышимости.

Нет, не тревожно! Страшно было здесь! Очень страшно. А отчего, собственно?

Ни черных туч на небе, ни… Ничего, что ассоциируется со страхом. Но некое неуловимое нарушение пропорций, непривычное освещение и какое-то пронзительно-ядовитое сочетание зелени, сумерек, контрастных стволов деревьев вдали выводило из себя, вызывало обжигающее желание затаиться, скрыться, забиться в уголок, в щелку…

Трава зашевелилась супротив ветра, и снизу выглянул Джой, тоже напуганный, поджавший хвост.

Сашка осторожно спустился с кочки в траву, даже не по пояс, а по плечи. Спокойнее не стало.

Но мозг работал четко. Он вдруг представил себя со стороны: два существа посреди чужого мира. Отрадно было только то, что представителей местного населения не наблюдалось окрест, не визжали женщины, никто не кричал: «Убейте их немедленно!».

Какие женщины, почему крики? Что это такое пригрезилось?

«Ну, что же, я возжелал ускорить смену декораций и получил», — совсем без удовлетворения заметил Сашка, бредя в траве вслед за шуршащим впереди псом, потому что другого направления не изобрел.

Эта декорации ему нравилась куда меньше, чем предыдущие.

Вернее, она ему совсем не нравилась. И не объяснишь почему. Просто трудно вообразить более неуютное место.

Значительное пространство, отделявшее его от леса, оказалось куда больше. Хотя предыдущий лес, казалось бы, демонстрировал крайнюю степень гигантизма. И вот наглядный пример относительности.

И это пространство по всему окоему окружено непонятными деревьями, поначалу показавшимися первобытными древовидными хвощами и плаунами. Но теперь — расстояние не позволяло рассмотреть в точности — они больше напоминали хвойные, но только «ненормально хвойные».

Этакие чешуйчатые и весьма вытянутые по вертикали лиственницы с зелеными помидорами вместо шишек. Но в невероятном каком-то масштабе! Таком, что оторопь берет.

Он прикинул, что по горизонтальной ветке можно было бы маршировать в колонну по четыре, а «в помидоре» оборудовать однокомнатную квартирку, прорезать окошки и жить.

Может, кстати, и живут?

Но интуиция подсказывала, что никто здесь не живет. Величественный, как мемориал, чуждый чему бы то ни было человеческому, продуваемый гулким, холодными струями несущимся ветром, этот жуткий лес никому не подходил для жизни.

Нет, не по-людски тут.

Войдя под его своды, Сашка только уверился в этом. Он поминутно задирал голову. Зеленые с темными пятнами громадные шары таинственных плодов висели как гири. Деревья отвечали рокочущими голосами и покачиванием ветвей на удары ветра.

Да как же такие небоскребы земля-то держит? Это какая должна быть корневая система? Прочность древесины какая? Немыслимо.

— Вот, блин! — внезапно и предательски прорезавшимся голосом сказал Воронков.

— ИН! ИН! ИН! ИН! ИН! — немедленно отозвалось какое-то истерическое кислотное эхо.

И с воем и грохотом упал метрах в двадцати исполинский помидор, так что земля содрогнулась и осколки взорвавшегося плода просвистели над головой и тяжело с хрустом упали где-то далеко позади, с деревянным стуком ударились о стволы.

Джой лег, прыгнул, шарахнулся…

Как же неуютно было и ему в этом чудесном новом мире.

Сашка поднял один из осколков, встреченных на пути, — толстый и тяжелый кусок скорлупы. Очень тяжелый, будто сделанный из стали.

— Орешки, значит, — пробормотал он, — ну, ладно… Только уж, пожалуйста, без белок с бурундучками!

Ветви деревьев начинались приблизительно на одной высоте. Где-то на уровне пятиэтажного дома. Что бы это могло означать? Такое Сашка видел однажды в заливных лугах. Там ветви деревьев тоже начинались на одном горизонте, так, словно были выровнены по уровню вне зависимости от рельефа местности. Была ли какая-то связь? Верна ли аналогия? Откуда здесь такой эффект?

Его охватило какое-то отупение. Отупение и острое болезненное ощущение ирреальности всего, что с ним происходило и происходит последнее время. В таком состоянии люди начинают метаться и кричать: «За что мне, Господи?!» Или делать другие бессмысленные вещи, которые не приносят облегчения, но стимулируют приступы острой жалости к себе, припадки паники и депрессию.

Ничего подобного Воронков не делал. Просто тупо и размеренно шагал через лес. Оглядываясь на Джоя, который то и дело отставал, отвлекаясь на незнакомые запахи.

— За мной, Джой! — окрикивал он собаку, чего не требовалось.

Джой и так не собирался больше терять хозяина из виду.

Джой по-своему переживал за него. Еще бы! Места, где они гуляли, были ОЧЕНЬ ПЛОХИМИ МЕСТАМИ. И по собственной воле пес никогда в такие места не пошел бы. Ни один пес не пошел бы в такие места сам и не всякий пошел бы даже по приказу хозяина.

Кроме того, что эти места были ОЧЕНЬ ПЛОХИМИ МЕСТАМИ сами по себе, у них была еще одна плохая черта: здесь не было ни дома, где жил Джой с хозяином, ни пути домой.

Люди опрометчиво полагают, что это кошки привыкают к месту, а не к хозяину. Что именно кошки умеют находить дорогу домой, куда бы их ни завезли. А собаки привыкают именно к хозяину и для них дом там, где хозяин. Это не совсем верно. Кошка тоже может потеряться, как собака. А собака, лишь когда она вынуждена выбирать между домом и хозяином — делает выбор в пользу последнего.

Потому как если жизнь кошки связана с ее охотничьей территорией, куда она всеми силами стремится вернуться, то жизнь собаки целиком и полностью связана с хозяином — вожаком их маленькой стаи. Ведь такая жизнь, если честно, куда интереснее, чем охота на мышей и гуляние по крышам в рамках довольно скромной территории. Но это в том случае, если на вас не нападают монстры и вы не совершаете меланхолическую прогулку по местам, откуда НЕТ ДОРОГИ ДОМОЙ.

К счастью, хозяин вспомнил о мясе, поел сам и поделился. Это было хорошо. А плохо было попутно то, что на этом всякая еда кончилась. Джой, сколько ни внюхивался, слышал лишь тающий отголосок этого испорченного дымом мяса.

Решив с горя на ходу перекусить, Воронков даже и не заметил, как неаппетитный и на первый взгляд приличный кусок мяса неожиданно съелся. Так или иначе, но сил он не придал, по крайней мере по ощущениям. И порадовал, похоже, только Джоя. Ну, и то хорошо.

Унылые сумерки призрачного леса не менялись. Вот только впереди и чуть по левую руку, знать бы в какой стороне света, обозначился несколько больший просвет, чем обычно.

Любое изменение реальности было отрадно среди этого подавляющего уныния, и Воронков взял левее.

Через некоторое время в просвете начали читаться контуры какого-то непонятного высокого сооружения.

Воронков тревожно вглядывался в этот некий сумрачный темный массив, маячивший позади деревьев, и ожидал от него самого плохого, что только можно себе вообразить: признаков иной жизни.

Сооружение было, и это естественно в таком лесу, деревянным и на первый взгляд — неладно скроенным, но крепко сшитым… Причем насколько крепко сшитым, настолько же и неладно скроенным.

Оно напоминало несколько рыночных каруселей, поставленных одна на другую. Только вместо лошадок и утят по ярусам были расставлены предметы, в которых угадывалась мебель. Или многоэтажную вазочку для фруктов или конфет.

Основой его — центральной осью — служил особенно титанический, монументальный ствол одного из местных деревьев, стоявшего на неясного происхождения, естественном или искусственном островке посреди небольшого пруда.

Хотя куда уж, казалось бы, монументальней?

Вернее всего, островок был как раз естественной невысокой возвышенностью, а вот пруд или ров вокруг был отрыт специально и заполнился грунтовыми водами. С внешним миром островок соединялся единственным дощатым мостиком.

Пять ярусов-этажей, нависавших громадами, были, помимо центрального ствола, поддерживаемы массивными бревнами-подпорками и соединены лестницами.

Выглядело это нелепо и угрожающе. Будто какие-нибудь сказочно противные гоблины обзавидовались сказочно прекрасным эльфам и в меру собственных представлений и умения попытались перейти на их древесно-лесной образ жизни, начав с возведения соответствующего жилища.

И вот, извольте видеть, — результат!

— Ну, что, Джой? Подойдем поближе? Как думаешь, нас там кто-нибудь встретит?

Джой не без оснований полагал, что не встретит никто.

Отчего-то решительно захотелось обследовать все вокруг. Понюхать, пощупать.

Джой этого устремления хозяина решительно не разделял.

Воронков же опасности не видел. Кругом было пусто и гулко. Так пусто и одиноко, что выть хотелось. И рукотворное нечто, пусть и не по-человечески построенное, какой-то не нашей логикой измышленное, рождало иллюзию родства с теми, кто обитал здесь когда-то, кто бы они ни были.

Странное, темного от времени дерева сооружение выглядело окончательно и бесповоротно заброшенным. Никаких признаков жизни вокруг. Гоблины, не закончив строительства, похоже, попередохли от расстройства. Наваждение схлынуло, и больше никаких чувств оно не вызывало, кроме одного — чувства неприятия…

Сооружение и в самой своей массе, и в деталях, различимых с этого расстояния, было чуждо человеческому разумению. И это диктовалось не логикой, а чувством сродни фобии. Возможно, это и была Фобия. Некая основополагающая Фобия, которую вынужден преодолевать всякий оказавшийся в чужом мире.

«На досуге подумаю об этом», — решил Воронков.

Он только теперь выделил интересную, немного напрягавшую деталь в поведении Белого Демона. Альба ко всему в общении с Сашкой, да и к нему самому, относилась с плохо скрываемой брезгливостью. Которой стеснялась, что ли?

Если раньше это было не главным, то теперь он готов был понять демонессу. Возможно, фобия к иному миру не такая уж безобидная вещь. Возможно, она окрашивает самые благородные устремления в специфический цвет. Сбивает прицел и приводит к поступкам несколько иным, чем хотелось бы совершить.

Вот сам Воронков как повел себя по отношению к аборигенам красной пустыни, страдающим анемией от обезвоживания организма и неадекватностью от хронического угара? Ну, не как благородный рыцарь. Наехал, малость рэкетнул и глумливо казал превосходство. А если бы они проявили больше агрессии, то и пострелял бы, не особо смущаясь. Разве нет?

А ведь они, болезные, не враги. Жили-поживали себе, никого не трогали. И тут — на тебе — гость незваный, турист с автоматом.

А если ситуацию перевернуть? Если в наш родной мир провалится такой вот человек-молния — супермен-самоучка? И будет вести себя подобным образом. То картина получается сродни той, что испытал Воронков на собственной шкуре. Так что монстры и прочие гады, которые на него нападали, возможно, не монстры даже, а вполне милые, где-то белые и местами пушистые (среди своих, разумеется!) существа. И ничего персонально плохого, по существу, они ни самому Воронкову, ни миру нашему не хотели. Просто у них свои дела, свои интересы, а если кто мешает — отлезь или умри! Ох вряд ли. А если и так, то разницы все одно никакой.

— Хорошо же, пойдем, посмотрим… — сказал Воронков и направил стопы к мостику через ров.

Но внезапное желание «пощупать» наталкивалось на не менее острое нежелание прикасаться к чему бы то ни было. Однако…

Совершенно невозможно было понять, какое теперь здесь время суток, да и какое время года… Вот разве что не зима — и только… Да и то без гарантий.

Едва он вышел из-под сени лесной на воздух, то будто попал в полосу иного света. И цветовосприятие изменилось. Вместо сумерек мрачных и унылых сделался вновь предгрозовой, яростный колер.

В этом красноватом, контрастном освещении мрачное сооружение уже не казалось безопасным! Джой тоже разделял изменения в настроении хозяина. Правда сложными, они не были — от плохого к худшему. А это предсказуемо.

Но если пес чувствовал то же самое, значит, есть объективная причина. Страх, уныние, дискомфорт, напряженное ожидание чего-то худшего, чувство отторжения их — человека и пса — этим столь странным миром… Откуда эти последовательно возникающие, складывающиеся и умножающие друг друга эмоции? Они субъективны или рождены чем-то извне? Это объективный отклик на реальность или результат воздействия на субъект?

Может, излучение какое? Простейший инфразвук? Что, если сверхтитанические деревья излучают что-то вроде сверхнизкой частоты, не слышимой ухом, но создающей настолько дискомфортное состояние, что это порой приводит к безумию или даже самоубийству.

Мысль о том, что деревья могут выступать в роли органной трубы, испускающей инфразвук, вроде той, с помощью которой один американский физик ненароком выгнал публику из театра, как ни странно, принесла облегчение.

Причина мистического воздействия места могла быть вполне естественно-научной и, значит, возможно, не несла прямой угрозы, а просто инициировала это чувство. Когда это понимаешь, жить легче.

Немного воспрянув-таки духом, Сашка, и не представлявший себе, какие пучины скверных и чреватых безумием переживаний его еще ожидают, сделал то, что следовало сделать давно — поменял магазин автомата на новый. Прежний Сашка опорожнил «до железки», как говорится, стреляя по крокодилу-летяге-ниндзя.

Магия оружия описана многократно. Что-то с человеком происходит после того, как он берет в руки… Лучше бы, конечно, «Мангуст». Воспоминание об утрате вновь кольнуло болезненно и скверно. Вот, кстати, еще одна причина дискомфорта. Нерв, незримо связывавший Сашку с пистолетом, превратился в проволоку, которая вспарывала реальность, волочась за ним, куда бы он ни последовал. И, похоже, избавиться от нее он был не в силах, да и не хотел.

По дощатому мостику над рвом идти было неприятно. Открытое место. До наготы. В прозрачном лесу одиноких деревьев вроде бы и негде было спрятаться, но, с другой стороны, там мог скрываться и наблюдать кто угодно.

А на мостике спрятаться было негде не просто, а вопиюще. Разве что в ров сигануть… И шел Сашка, как на расстрел. И можно было сколько влезет твердить о высокой вероятности инфразвука, подмене интуиции наведенными эмоциями, а страшно, как на карнизе небоскреба при ураганном ветре.

Ощущение взгляда в затылок усиливало ощущение дискомфорта, вызываемого и светом; и всеобщей какой-то жутью окружающего. Этот мир не принимал чужаков. Отторгал их как инородное тело. Хотя почему как?..

Джой осторожно двигался вслед за хозяином. Сашка остановился оглядеться… Они стояли аккурат на середине опасного мостика.

И тут впервые померещились тени… На периферии зрения будто мелькнуло что-то. Сашка резко обернулся и даже присел, вскидывая автомат. Патрон в патроннике, переводчик на непрерывный автоматический.

Показалось… Теней действительно не наблюдалось. Нет как нет.

— Чуешь что-то, Джой?

Но пес был, похоже, в ступоре. От него ничего не исходило.

И снова неясное движение где-то с краю поля зрения. Темный силуэт промелькнул и скрылся за не самыми ближними стволами деревьев.

И кроны вновь зашумели под порывом гулкого ветра. Крикнуть что-либо типа: «Выходи! Мы тебя видели!» Но ведь нет никого. Показалось. Такие здесь, видать, весельчаки лешие. Морок наводят и потешаются над чужаком.

И замерещилось вновь, будто в подтверждение, что тень мелькнула уже не в лесу, а на верхнем ярусе пирамиды. Ствол оружия опять дернулся, но до выстрела не дошло. Воронков точно знал, что стрелять не в кого. Просто чужое место было напитано опасностью.

Как бывают намолены храмы, так места битв и умертвий бывают исполнены ужаса неминуемой гибели.

И не к месту, а может, к месту вспомнился старый анекдот. Про то, как мужик открыл дверь на звонок. А за дверью стоит смерть. Но только странная: в рубище, с синяком под глазом, в одном башмаке и со сломанной косой. И говорит тогда мужик: «Какая нелепая смерть».

Собрав в кулак — в руки, сжимавшие автомат, волю к жизни и к движению вперед и вперед, Воронков сделал следующий шаг. И миновал мостик…

В ближайшем рассмотрении «вазочка» — детище неведомого зодчего, не только подтвердила оценку своих размеров, но и обнаружила еще одну странность. Сооружение было выполнено из бревен, брусьев, досок, но решительно не так, как можно было ожидать.

Образцы деревянного зодчества приучили нас к мысли о том, что мастер всегда идет за спецификой материала: бревенчатые срубы, брусовые колодцы, дощатые настилы…

Здесь же автор всеми силами эту специфику стремился преодолеть, побороть и обмануть. Он строил галереи, которые виделись ему невесомыми, но мощными и прочными. Так, словно он увидел их во сне или подсмотрел сделанными из иного материала…

Теперь же с маниакальным упорством архитектор пытался воспроизвести образы сна из дерева, не зная особенностей этого материала и не желая им потакать!

Это трудно поддается объяснению… Взяв за основу ствол исполинского дерева, мастер насверлил в нем опоясывающих отверстий и воткнул в них двадцатиметровые бревна, которые не удосужился очистить от коры, висящей теперь снизу лохмотьями. По периметру — окружности — он связал бревна брусом, на котором соорудил балюстрады.

Однако некоторые из бревен основы не захотели торчать горизонтально и провисли. Тогда мастер, ничуть не смутившись, подпер их колоннами и упорами, которым впоследствии придал некоторое условно-функциональное значение: вокруг колонн устроил нечто вроде беседок и глухих дощатых барабанов с узкими входами без дверей, что-то вроде кабинок…

Каждый следующий ярус, начиная со второго, был все более неказистым, все более небрежно сооруженным. И в результате это все, первое впечатление было верным, похоже, бросили, так и не доделав.

— Это неправильные пчелы, и они делают неправильный мед! — вдруг сказал Воронков, поднявшись на первый ярус по винтовой лестнице вокруг исполинского ствола.

По трухлявой лестнице, даже и не скрипящей, а проминающейся со вздохом под ногой.

Уже на первом уровне возникло ощущение серого, серого, серого дождя, навевающего мысли о тщете всего сущего.

Восхождение же на следующий уровень вызвало ощущение медленного, но неотвратимого нисхождения в ад. Без видимых причин. Вне логических объяснений.

И опять, вот напасть, чудилось, что на периферии зрения мелькнула какая-то крадущаяся тень. Нет, никого! Новый мир был совсем не прост. Что-то заставляло проецировать свои эмоции на этот мир, а потом вступало с ними в резонанс — отражая и усиливая.

Под ногой чуть скрипнула совершенно новая, недавно поставленная, еще беленькая ступенька.

Он совершенно не думал о возможности ловушки. Да и нелогично было бы об этом думать. Для того чтобы предполагать столь специфическое коварство аборигенов, нужно было самому обладать параноидной подозрительностью, ведь, как известно, ловушку ставят на того, кого ожидают отловить, а на гостя из чужого мира…

Все равно Воронков не пошел выше… С него хватило острых ощущений.

По над рвом идти обратно было так же неприятно, но уже проще и, хотелось верить, в последний раз… И вновь… Ощущение взгляда в затылок… Странное сооружение прощалось неохотно.

Словно молило: «Обернись!» Но Сашка не обернулся. Так и ушел, втянув голову в плечи.

Диковинный лес принял человека и собаку под свою сень равнодушно. Он был все такой же — НЕПРАВИЛЬНЫЙ, но это уже было неважно.

Нужно двигаться дальше. Нужно было вернуться домой и непременно найти «Мангуста». И тогда…

Утрата «Мангуста» начала превращаться в навязчивую идею. Воронков только об этом теперь и думал. Думал так, как преступник, вспомнивший, что оставил важнейшую улику на месте преступления, и понимающий, что ничего уже ни поправить, ни изменить нельзя.

— Тебя зациклило, парень! — сказал наконец внутренний голос, — ну не об этом надо думать! Ты завяз в этом мире, и нет выхода. Соберись. Ищи точку перехода.

Сашка даже остановился.

Джой, забежавший вперед, остановился и обернулся на хозяина.

— Да где же ее искать-то? — взмолился Сашка, — где я ее найду? Я даже направления наметить не могу. Может, мы кружим давно…

«Туда идти, хозяин, надо!» — отчетливо передал Джой и тявкнул, указывая мордой вперед.

— Ты уверен? А что там?

«Туда!» — настаивал Джой.

Он был уверен в направлении, и Сашка почувствовал, что пес-то как раз, в отличие от него, как-то ориентируется здесь. Лес для него никак не однообразен, а, напротив, многолик и занимателен, в том смысле, что для него каждое отдельно взятое дерево обладает «лица не общим выражением», неким портретом признаков, по которым их перепутать нельзя.

Воронков чувствовал отчетливо, что в собачьем восприятии фон окружающего имел много дорог и троп, бесчисленное количество ориентиров и примет. И среди этих дорог Джой выбрал какую-то, подходившую, по его мнению, больше других.

— И что там? — сомневаясь тем не менее в компетенции собаки, снова спросил он.

Действительно, о чем может думать Джой в выборе пути? Об пожрать!

Прислушиваясь к эмоциональному посылу пса, Сашка понял: несмотря на то что «об пожрать» Джой не забывает, в данном случае это не было определяющим.

Джой вел его по принципу уменьшения опасности. Из более опасного, как ему казалось, места в менее опасное.

Тоже метод! Не хуже любого другого.

Там, где пасует избалованный избытком разжеванной информации интеллект, на выручку спешат старые добрые инстинкты.

— Ну, ладно, — пожал плечами Сашка, — веди.

И попутно подумал, что если бы не Джой, то можно было бы уже свихнуться. Как же неуютно было и ему в этом гулком и пустом месте! Как пакостно на душе!

Если недавно его охватило отупение, то теперь какое-то апатичное отвращение, если только такое возможно. Не антипатия, а именно апатия с брезгливостью впополаме. Таких эмоций в нормальной жизни люди, наверное, не переживают никогда. Да и где взяться сочетаниям несочетаемых эмоций в привычном мире, пусть даже и в ситуациях критических и чреватых последствиями.

Острое ощущение ирреальности всего, что с ним происходило и происходит, сменилось довольно быстро чем-то вроде навыка не удивляться удивительному. Вероятно, эмоциональный арсенал нашей психики настроен все же на обычный мир и обычный диапазон переживаний. Вся эмоциональная партитура, которая может разыгрываться в человеческой душе, ограничена «слышимым диапазоном» переживаний, свойственным среде обитания.

Сашка задумался, на ходу мысленно печатая на воображаемой машинке воображаемый текст:

«Тот, кто вознамерился по своей ли воле, по вине ли обстоятельств неодолимых путешествовать в иных мирах, кому „посчастливилось“ оказаться неизвестно где и когда, должен быть готов к увеличению спектра переживаний на порядок и более. А инструментарий эмоций на такой диапазон не настроен… Вот нервная система и начинает смешивать краски, которые даже в бреду не сочетаются никогда. Черт его знает, что при этом может получиться. Жуткий пейзаж, ставший „восхитительно угнетающим“, — это еще самое простое, что можно вообразить…».

Сашка привык систематизировать мысли, приводить их в порядок именно в процессе печатания. А теперь даже воображаемый процесс отвлекал от неприятных мыслей и ощущений, заменяясь бодрящим чувством какого-то открытия. Понимания чего-то важного.

«Конечно, — продолжал он, — современный человек несколько подготовлен к этому реалистичными картинами фантастических миров, порожденных воображением фантастов, голливудскими спецэффектами и виртуальными мирами компьютерных игр. И это, вероятно, естественный ход психической эволюции человека. Самый просвещенный представитель земной цивилизации восемнадцатого века, оказавшись в этом лесу, вернее всего воскликнул бы: „Так вот как выглядит ад!“ Или, может быть, в зависимости от оптимистичности своей природы: „А в раю скучновато!“ В махровую мистику впал бы, короче…».

Сашка отвлекся вновь и попытался прикинуть, не впадает ли он сам в махровую… если не мистику, то схоластику, и, не обнаружив видимых симптомов, продолжал пробираться к открытию:

«Но если поразмыслить, подготовленность и современного человека вызывает сомнения. Все миры и события, которые может вообразить человек, может воспринять и вообразить другой человек. А НАСТОЯЩИЕ иные миры, созданные природой вне зависимости от человека, могут быть воистину КАКИМИ УГОДНО и совершенно не приспособленными к тому, чтобы их мог оценить представитель мира иного. Вот тут и засомневаешься, что же ты видел в действительности. И таковы ли НА САМОМ ДЕЛЕ картины, прошедшие перед твоим взором? Ведь даже в нашем мире у людей существует огромная ОБЛАСТЬ ИГНОРИРОВАНИЯ — способность не замечать массу вещей, которые могут повредить целостности восприятия мира, ощущению его стабильности и удобства. Мы великие МИРОТВОРЦЫ — творим для себя тот мир и миропорядок, который удобен для нашей психики. По Кастанеде мир таков, каким мы все по негласной договоренности решили его считать. А в действительности все иначе, сложнее и совсем НЕ ТАК, как мы раз и навсегда научились воспринимать. У человека, оказавшегося внезапно в ином мире, должна резко увеличиться эта самая область игнорирования. Он немедленно должен начать адаптировать то, что видит, к привычным стандартам. Иначе тронется умом. В итоге в памяти останется сугубо персональная иллюзия, бледная тень реальности. Другой индивид с другой областью игнорирования вполне способен намыслить себе совсем иные миры. Веселенькое дело…».

Вот оно! Открытие.

Согласно ему вокруг Сашки должна существовать масса вопиющих, не поддающихся объективной интерпретации деталей, которые он выводил в область игнорирования и бессознательно старался не замечать.

И он начал с подозрением всматриваться в окружающее до боли в глазах. Но ничего экстраординарного не увидел…

Пейзаж, в полуреальности которого Сашка почти себя убедил, между тем начал обнаруживать некоторое разнообразие. Почти незаметное в каком-либо другом месте, но в здешней монотонности прямо-таки наизначительнейшее. Оно выражалось в том, что расстояние между деревьями увеличилось, сами они стали еще массивнее, а на прогалинах появились невысокие, покатые холмы с лысыми, не покрытыми опавшей хвоей песчаными верхушками.

По какому-то наитию Воронков обходил их, хотя ничего такого опасного в этих плешинах не было. Обходил, пока не заметил на одной из вершин какие-то борозды. Заинтересовавшись, он поднялся посмотреть, игнорируя призывы Джоя следовать дальше без промедления.

Это оказался след одной широкой гусеницы. Шире метра, с четкими отпечатками зубцов, резко отталкивавших назад слежавшуюся песчаную почву.

Из этого можно было сделать вывод, что здесь проехало нечто быстроходное, тяжелое, на одной одинокой гусенице…

Поскольку след был приблизительно сонаправлен тому курсу, которым следовал Воронков, то он решил пойти по нему как по шпалам…

Идея оказалась не такой уж удачной. На хвое след был почти не заметен, обозначаясь только слегка, поэтому его приходилось высматривать. Но все же какое-никакое развлечение!

Кроме того, водитель неизвестного транспортного средства, похоже, развлекался, двигаясь по прямой с холма в низину и снова на холм. Может, ездоку так и было удобно, но идти по следу — совсем нет.

Стволы деревьев этот аппарат огибал по довольно широкой дуге, словно его габариты сильно превышали ширину.

Однако Сашка шел по следу до тех пор, пока на одном холме след не озадачил его весьма и весьма, заложив крутой вираж, оставив взрытую землю и гребень песка, выброшенного из-под гусеницы. И сразу после поворота след утроился. По бокам от центральной гусеницы теперь отпечатывались еще две поуже.

Джой двигаться по следу дальше отказывался категорически, предлагая либо следовать выбранным им направлением, или же не трогаться с места вовсе.

Воронков плюнул в сердцах на таинственный след и пошел за настойчивым псом.

Вдруг на чешуйчатой коре дерева что-то блеснуло.

Смола?

Да нет! Для смолы слишком блескучая штучка, слишком яркая.

Сашка подошел.

Интересно! В кору были воткнуты очки. Большие синеватые стекла, как для пляжного волейбола, только, без дужек и на петельном шнурке, вроде тех, на которых девушки носят свои маленькие мобильные телефоны.

Сашка вытащил из расщелины в коре эти очки. Шнурок был прикреплен у правого стекла, как бывает на пенсне.

— Забавная штучка, а? — произнес он, обращаясь к Джою.

Пес не оценил находку.

Ему не было дела до несъедобной безделицы.

Воронков решил выяснить, как очки, у которых и в помине не было дужек, крепятся на носу.

Поднес их к глазам, приложил.

Очки прилипли к лицу не так, как в фильме «Маска» одноименный предмет, а просто плотно приникли, удобно закрыв глазницы. Вроде маски аквалангиста, только куда более комфортно и ненавязчиво.

При том что стекла поначалу казались дымчато-голубоватыми, они не окрашивали мир в другой цвет, только повышали контрастность и четкость.

— Классно, — сказал Сашка, — солнечные очки. Буду форсить на пляже.

И вдруг перед его взором возникло что-то вроде сетчатого экрана, который будто висел впереди. И в верхней части пробежала бегущая строка, набранная витиеватой стилизованной кириллицей: «Оптимизаша красиша видяти».

— Чего? — не понял Воронков и отлепил очки от лица.

Ничего. Очки опять стали обыкновенными.

Сашка накинул на шею шнурок, посмотрел, как будут висеть очки на груди, после чего снова прилепил их к лицу.

Сначала ничего, а потом опять появился иллюзорный сетчатый экран и та же надпись:

Оптимизаша красиша видяти

Поводя головой из стороны в сторону, он увидел, что у попадавших в поле зрения стволов деревьев появляются красные точки, как бы помечающие их и цифры с буквами, например:

.2K3S_³

Цифры были, очевидно, арабскими, но перемежались подчеркнутыми или снабженными индексами буквами, как кириллицы, так и латиницы.

— И что бы это значило? — проворчал Воронков.

Возможно, это были указания дальности до цели. Но только как эту тарабарщину интерпретировать?

Он сделал шаг вперед и увидел, что цифры у метки ближайшего дерева изменились, но их значение по-прежнему оставалось туманным.

«Шуката перемена округи,»

— доложила вдруг надпись, а вслед за ней одна из клеток сетки увеличилась и появилось новое пояснение:

Эки мало дипла неровна. Перемена округи незнаема. Нет казуша макриа порядка. Дистанта шаправляша есть: эмброс — та дэкся, прос та дэкся.

— Ее-мое! — не удержался Воронков и снова снял очки.

Оправы у легких стекол не было, только утолщение вокруг, служившее чем-то вроде присоски, которая прилегала к лицу, удерживая их. Где могли прятаться процессор, проектор или что там было в этих очках их начинкой, дававшей такой интерактивный эффект, невозможно было определить. Да и было ли?

Язык был какой-то родственный славянскому, если так можно выразиться, так что некий общий смысл Воронков уразумел.

— Так куда нам? — поинтересовался он у Джоя.

Джой вел в том же направлении, где «Нет какого-то там порядка» и «неровна какая-то дипла». Да еще была какая-то «незнаемая перемена округи».

— Ну, двинем… — пожав плечами, сказал Воронков.

— Автомобиль? — удивился Сашка. — Это и есть твое безопасное место?

Впереди, между стволами, еще довольно далеко, виднелся силуэт, напоминающий джип.

«Это место безопасно, — искренне ответил Джой, довольный выполненной миссией — он привел хозяина туда, куда нужно, — это место опасно! Очень опасно! Но отсюда можно попасть в совсем, совсем безопасное место».

Отлично! Пес свихнулся.

— Вот блин! — произнес Воронков.

Его несколько успокаивало только то, что он сомневался в правильности понимания и вербализации мысленных обращений к нему Джоя.

Между тем он направился к чему-то напоминавшему джип.

Силуэт мог сойти и за автомобиль, и за дедушкин сундук, но когда объект открылся из-за очередного исполинского ствола, Сашка понял, что, ко всему прочему, обладает даром предвидения.

Он не сводил глаз с большого кургузого «Хаммера», который стоял, словно застывший в порыве безумной гонки, засыпанный хвоей, с водителем, пригнувшимся к рулю, и тремя истуканами, держащими автоматы наготове. Картина была противоестественной, как черно-белая фотография.

На лицах четверых трупов в джипе были противогазы.

Неуместные, пучеглазые, страшные.

Банки фильтров торчали вбок, словно все четверо принюхивались к неумолимой опасности, которая преследовала их по пятам. Из-под резинок противогазов торчали клочки пепельных, словно побитых молью волос.

— Все умерли, — неожиданно для себя сказал он.

И это было исключительно верное замечание.

— Джой?!

Воронков оглянулся.

Джой сидел и возил хвостом хвою из стороны в сторону.

Он снова взглянул на джип. Тот казался деформирован стремительностью усилия в движении на месте. Четыре фигуры в напряженных позах.

Что-то их преследовало. Они не ушли.

Огромная, сантиметров двадцать длиной вилочка хвои, как стрела упала в безветрии на голову водителя. На мгновение показалось, что она расколет череп как перезревший арбуз. Но она ткнулась в затылок мягко и беззвучно, лениво скользнула вниз по плечу и присоединилась к остальной хвое, покрывавшей эту странную братскую могилу все больше и больше.

Сашка подошел вплотную.

Захотелось дотронуться, но трупы и сама машина казались будто заразными: не хотелось подхватить бактерию той чудовищной непрухи, которая накрыла их здесь.

— Все умерли… — повторил Воронков, невольно приглядываясь к орудию в мертвых руках.

Это были не М-16, как можно было ожидать.

У всех — одно и то же. Пальцы в серых перчатках напряженно окостенели, в последнем усилии сжимая маленькие автоматики.

— Штейер ТМП, — определил Сашка, — несерьезно как-то…

И тут он услышал далекий гул в небе.

Поднял голову и зашарил взглядом в поисках источника звука.

Здесь просветы между деревьями были гораздо больше, и Воронков почти сразу увидел огромный летательный аппарат, двигавшийся медленно в его сторону, будто висевший в небе.

Это было исполинское, изломанное наподобие «чайки» крыло.

Одно только чистое крыло.

Натужно гудя моторами, аппарат приближался и рос на глазах, намереваясь закрыть собой полнеба.

Джой запрыгал и залаял на эту громадину.

Внизу под деревьями по земле скользила, несколько опережая диковинный самолет, черная вязкая тень. Она должна была достигнуть Воронкова гораздо раньше того, как крейсер-крыло окажется над ним.

Воронков почувствовал неодолимое желание спрятаться.

Он нагнулся, схватил жалобно взвизгнувшего Джоя за загривок и юркнул под «Хаммер» вместе с ним. Подкатился под днище.

Исполинская тень накрыла машину, и Воронкова обдало холодом, окутала тьма, и на мгновение он потерял ощущение реальности, чувствуя только, как оглушительно колотится сердце, застрявшее в горле.

Первое, что Воронков почувствовал, — холод.

Темно было, как… Темно, короче.

Джой возился рядом. Естественно было затаиться и не шуметь. Кто знает, что там в темноте и по другую ее сторону, но от чего-то была уверенность, что никого они с Джоем не потревожат здесь и «врагов растревоженных яростный вой»[7] не раздастся.

— Где это мы, Джой? — пробормотал Сашка.

Образ, который транслировал Джой, был неожиданным и мог быть переведен как «in box», то есть — в коробке.

Ну, тогда многое прояснялось! Замкнутое пространство, недостаток воздуха. В холодильнике что ли?

Воронков приподнялся и тут же ударился головой обо что-то жесткое. Пошарил руками. Вокруг — тесное пространство с большим количеством выступающих механизмов.

Не в холодильнике, это точно. Но где? Очередной раз приложившись головой и шипя от боли, как яичница на сковородке, Воронков оперся о нечто, явно похожее на металлическое сиденье с круглыми отверстиями разного калибра.

Джой тявкнул откуда-то из-за спины. Сашка обернулся, снова впаялся во что-то и головой, и плечом. Да что же это такое?!

Джой передал образ, однозначно означающий, что он нашел выход. И действительно, Сашка увидел полоску света. Узкая горизонтальная щель светилась впереди. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это на волос приоткрытый люк. Люк был толстым, тяжелым, но, видимо, снабженный противовесом, на удивление легко открылся. Морозный воздух и ветер, бросивший в лицо стайку снежинок. Яркий дневной свет ослепил.

Уже выбираясь наружу, Воронков догадался, что за «коробка» это была. Он и Джой выкарабкались из люка в лобовой броне некоего бронетанкового абсурда, занесенного снегом по самые борта.

«Час от часу не легче! — подумал Воронков, сразу начав мерзнуть. — Действительно коробочка!».

Стоя по колено в снегу, он осмотрелся. Горная страна простиралась вокруг. Заснеженные вершины были похожи на титанические волны каменного океана, застывшие в момент наивысшего разгула стихии. Воронков оказался в седловине между двумя наиболее высокими вершинами. Вдали между двумя похожими пиками облака с натугой брали приступом перевал. Комья облачной ваты спускались вниз по склону, разворачиваясь в боевые порядки.

В непосредственной близости, непонятно откуда, как и зачем здесь оказавшись, утопала в снегу разнообразная техника в количестве до десяти единиц.

И танк или броневик, из которого выпростался Воронков, был не самым удивительным представителем этой боевой техники. Он являл собой почившее в бозе грузное средоточие огневой мощи и броневой защиты, ощетинившееся во все стороны стволами орудий, напоминающими гипертрофированные кожухи ствола ППШ. Уступчатая броня была лишена чего-либо похожего на танковую башню. Два ствола торчали из покатого уступа лобовой брони, два — в стороны из бортов, и, как Воронков выяснил, обойдя машину, проваливаясь в снег и оступаясь, еще два торчали назад.

«И под какую же боевую задачу заделан этот тяни-толкай? — мысленно вопросил Воронков, может, это и не стволы вовсе?».

Он обратил свое внимание на другие машины утопающие в снегу.

Ближе всех к танку лежал завалившийся на бок летательный аппарат, более всего похожий на вертолет. У него был несущий винт с двумя непомерно широкими лопастями, которые вполне могли бы служить крыльями для небольшого самолета. Кабина напоминала лодку с задранным вверх носом и маленькими окошками. Еще были крылья, растопыренные вверх и назад, с мотогондолами на концевых консолях и небольшими трехлопастными толкающими винтами. Гидроавтожир, что ли? Не похоже было, чтобы он потерпел здесь крушение. Просто стоял-стоял, да и завалился на бок, видимо, поваленный мощным порывом ветра. При падении у него подломилось крыло, и стойка шасси торчала вверх, как копыто дохлой лошади.

Никаких колес. Ступоход какой-то квадратный. Как на этаком шасси рулить или там парковаться в ангар — бог весть.

Какой-то незадачливый умишко решил вопрос о том, как затащить сюда всю эту технику, но так и не решил зачем. Ну ладно летун, а остальное-то как и куда отсюда могло двинуться без дороги?

Вдалеке, занесенные снегом почти полностью, темнели другие образцы некогда самодвижущегося орудия убийства, загнанные в это гиблое место и брошенные здесь.

Джой носился, проваливаясь в снег, какими-то отчаянными прыжками, временами облаивал что-то, нарушая тишину, но в целом не выказывал неудовольствия, за исключением обычного «про пожрать, как и прежде, хозяин?».

Воронков даже думать не мог «про пожрать». Он уже чувствовал, как голод перестал терзать желудок и принялся за тело, перерабатывая скудные запасы. От этого накатывала слабость, да и холод вкупе с разреженным воздухом не способствовали бодрости. Известно, что холод и голод вместе человек переносит куда хуже, чем что-то одно по отдельности.

Это был новый мир… Заснеженная горная страна. Пологие покрытые слежавшимся снегом склоны. Уходящий вниз язык ледника. Техника, вросшая в снег…

Это напоминало поле битвы. Но отчего-то ясно было, что собственно битвы здесь не было. Было что-то другое. Все это, вернее всего, было брошено здесь, и брошено в панике.

И некому было вернуться?

Воронков выбирал дорогу там, где поменьше слой снега.

И вдруг, обогнув такой же шестиствольный танк, как тот, из которого вылез, уткнувшийся лобовой броней в могучий валун, он увидел; образец техники, явно испытавший нападение. Что-то вроде бронированного длинного автобуса на лыжно-шнеково-хрен-знает-каком ходу…

Так за отсутствием подобающего термина определил Сашка.

А ведь остальные бронемонстры имели гусеницы только в его воображении, по умолчанию. Секреты их подвижности надежно скрывали наносы смерзшегося снега. Так что как там на самом деле — извините, товарищ майор, собака след не взяла.

«Автобус» с узкими окошками, тускло поблескивавшими осколками стекла. На некоторых из них сохранились ставни-заслонки с толстыми жалюзи. В отличие от остальной техники, выкрашенной в серо-зеленый цвет, этот разрисован серыми и белыми пятнами.

Крыша была проломлена, а передняя часть смята, словно его громил исполинский кулак. Бог весть какое оружие могло оставить такие жуткие и противоестественные повреждения.

Сразу за автобусом открывался вход в бункер под горой. Метровой толщины бетонная дверь отодвинута на рельсах. Из черного зева бункера тянуло затхлым запахом, но не гари или гнили. Это был незнакомый, но скверный запах.

«Странно, что не выветрилось еще», — с тревогой подумал Воронков. Джой стоял возле входа и тоже тревожно принюхивался.

— Ну, что Джой? Туда? Как ты думаешь?

Джой обернулся. Он ничего не думал по этому поводу. Он сомневался, что там внутри найдется пожрать, он сомневался, что там будет безопаснее, но там не будет ветра, и то уже хорошо.

Воронков двинулся вперед.

— Фонарик брать не будем, чтобы не потерять его в темноте, — проворчал он.

Какой-то источник света пригодился бы, и весьма.

Мучить газовую зажигалку-горелку бесполезно. От нее не свет, а смех один. А поджечь… Было бы чего…

Он оказался в помещении вроде просторного тамбура. На полу были проложены две параллельные металлические полосы с желобками вроде трамвайных рельсов. Но, судя по их ширине, двигаться по ним должен был не трамвай, а нечто более массивное.

Дальше проход загораживала металлическая стена или ворота. Так вот сразу и не разобрать. Видимо, все же ворота, поскольку рельсы уходили под них. В воротах обнаружилась дверь, обрамленная заклепками в два ряда. На двери вместо ручки были два массивных рычага.

Сашка подергал один из них вверх-вниз. Поначалу ничего, но по мере увеличения усилия рычаг пошел вверх и в массиве металла что-то лязгнуло. Второй рычаг подался в противоположном направлении с тем же звуком. Металл холодил руки.

«Может, постучать сначала?» — язвительно осведомился внутренний голос.

— А может, туда гранату сразу кинуть? — не менее язвительно заметил Воронков внутреннему голосу.

Внутренний голос заткнулся.

Потянув на себя, Сашка открыл дверь, для чего пришлось упереться ногой.

Дверь скрипнула гулко и утробно, но петли работали на удивление хорошо. Либо смазка, либо вкладыши не дали им ни приржаветь, ни примерзнуть.

Внутрь немедленно устремился поток воздуха.

Сашка, подгоняемый холодной струей, вошел.

Взъерошенный Джой осторожно последовал за ним.

Тоннель уходил в глубь горы, немного загибаясь в сторону. По стене шла расшивка толстых кабелей. Сквозняк из двери был нестерпим. Поэтому Сашка не поленился закрыть ее, да и подумал заодно, что если есть сквозняк, то должен быть и выход на другом конце.

Дверь окончательно отгородила дневной свет. Постояв немного, Воронков двинулся вперед. Тьма египетская!

«Я рядом, хозяин!» — обнадежил Джой.

— Ты-то хоть видишь чего? — спросил Сашка.

«Впереди светло!» — обрадовал Джой и гулко застучал когтями, удаляясь.

— Светло ему, вишь ты! — проворчал Воронков.

Но, попривыкнув к темноте, сам понял, что впереди сереет. Не то чтобы свет в конце тоннеля, но не такой непроглядный мрак. Вообще-то свет в конце тоннеля часто означает только, что к вам приближается поезд. Но иногда это действительно выход.

Вообще-то выход из этого мира был бы кстати, и побыстрее.

Черт его знает, может, тут радиация! Когда имеешь дело с военными, нужно готовиться к самому худшему. И, кто знает, может, худшее уже случилось. От таких мыслей Воронков поежился.

Ветра здесь не было, но холодина была все такая же — промозглая, пробирающая до костей.

— Простудиться не хватало еще! — сказал Воронков негромко, чтобы не будить эхо.

Тоннель загибался вправо, и светлело все больше. Теперь уже различался и пол, и кабели на стене, и мертвые плафоны ламп под потолком. Плафоны эти, какой-то модерновой овальной формы и защищены причудливыми решетками в виде сплетающихся ветвей.

Они не очень вязались с тоннелем. Будто для помещений штаба были заказаны, но не понравились генералу и вот нашли применение в сугубо утилитарном помещении.

Странновато.

По правую руку, на той стене, где не было кабелей, стали попадаться массивные, похожие на одутловатый холодильник «ЗИЛ» первых выпусков двухметровые шкафы, приделанные к стене, радикально армейского цвета хаки с ручками желтого металла. Пару шкафов Сашка попробовал открыть, но они были заперты, и попытки пришлось прекратить.

Вскоре открылся и источник освещения. Один из плафонов на потолке заливал часть тоннеля ярким светом, похожим на дневной снаружи — белый, снежный. В этом свете стало ясно, что стены тоннеля выкрашены в бежевый цвет, они гладкие и чистые.

Все в очень хорошем состоянии. Ни пыли, ни мусора, никаких следов разорения. Впечатление не как от бункера, а как от корабля, скажем, ледокола, где старпом гоняет команду в хвост и в гриву. И запах какой-то корабельный, хоть и застоявшийся.

От этой аптекарской чистоты, яркого света сделалось безотчетно тревожно и неуютно, как в больнице, что ли…

— Джой! — позвал Воронков, выдохнув белое облако.

Пес в ответ гавкнул откуда-то спереди, будто сидел в железной бочке.

Направив стопы на голос друга, Сашка внезапно открыл тайну шкафов. Не шкафы это, а тамбуры для входа в боковые помещения. Один из них, растворенный настежь, бросал на пол квадрат света. Воронков заглянул туда.

Перед ним открылся освещенный тремя небольшими, круглыми потолочными плафонами коридор с рядами дверей по обе стороны. В дверях были круглые окошки.

Ну, прямо яхта «Аризона» из фильма «Крах инженера Гарина», который Воронков с детства любил за своеобразную романтическую атмосферу и ненавидел за надругательство над сюжетом Алексея Толстого. Вдали коридор заканчивался крутой лестницей вверх, что аналогию дополняло и заканчивало. У самой лестницы стоял какой-то совершенно неуместный в этом интерьере Джой и брехал, то оборачиваясь на хозяина, то глядя вверх на лестницу.

— Что ты там нашел? — проворчал Воронков, перешагивая два высоких порога, и подумал без особой надежды: может, выход?

Он прошел по коридору, подергивая и покручивая ручки на дверях. Ручки были крестообразные с шишечками, как вентили… но все двери оказались заперты, хотя ничего, похожего на замки, в них не было. На иллюминаторах на уровне лица с той стороны задернутые шторки кремового цвета, и там, за дверьми, царила темнота.

— Так, значит… — сказал Воронков.

Вопросов было много. Откуда энергия на освещение, пусть и частичное? Что здесь стряслось такого? И так далее, и тому подобное. Но общая усталость заглушала исследовательский дух. Одно только устремление было: двигаться дальше. Воронков утвердился в мнении, что этот мир кончится, так же как и все предыдущие, так по настоящему и не начавшись, предоставив несколько испытаний и не приоткрыв ни одной из своих тайн. Задача была только в том, чтобы выдержать испытания или, по возможности, миновать их.

— Туда? — спросил он, показывая вверх на лестницу, где маячила еще одна открытая дверь.

Джой был уверен, что туда, но первым идти не хотел.

— Ну ладно… — пожал плечами Воронков, взял автомат наизготовку и начал подниматься.

К холоду он уже немного, но притерпелся. Отсутствие ветра давало такую возможность. Но было что-то противоестественное в освещенных вымороженных до ломоты в костях помещениях. Все это походило на коварную, нерасчислимую человеческой логикой ловушку.

Воронков поводил стволом автомата над порогом. Странно было заглядывать в комнату на уровне пола. Мало что видно, но ракурс интересный. Киношный такой. И когда в кино вот так вот показывают комнату, то обычно происходит что-то нехорошее.

Он увидел что-то вроде стойки бара, или пульта, на толстых никелированных ножках, высокое кресло с подставкой для ног и сиденьем в форме задницы, сверкающее никелем. «Актуальный дизайн» — всплыло в мозгу бессмысленное словосочетание. Что в дизайне может быть актуального. Но словосочетание он где-то подхватил, и вот оно выскочило из подсознания.

Признаков жизни помещение не подавало.

Все тот же ярковатый против нормы свет с потолка, из матового овального плафона, с абстрактной решеткой из абстрактных сплетенных колючек, напоминающей татуировку.

Прыгнуть и перекатиться, или крикнуть: «Ау!» Прыгать не хотелось. Просто сил не было на это. С этим: «Ау!» — как-то глупо получалось.

Воронков оглянулся.

Джой с интересом смотрел на него снизу.

— Ну, что? — спросил Воронков.

«Едой не пахнет, — заметил Джой, — но ты бы все же поискал там, а, хозяин?».

Сашка поднялся еще на пару ступенек и попытался всунуться в комнату для увеличения угла обзора.

Получилось приблизительно.

— И в кого я собираюсь стрелять? — чуть громче, чем надо, сказал Воронков. — Есть кто живой? Без глупостей. У меня тут автомат, и я не боюсь его использовать! Боже мой, что я несу!

И он осторожно, водя перед собой стволом автомата, вошел в комнату.

Никто не сделал резких движений. Никто не совершил никакой глупости. Ну, кроме самого Воронкова, который немедленно почувствовал себя идиотом в пустом помещении, куда входил с такими предосторожностями.

Похоже было, что это какой-то пост охраны. Полумесяцем выгибался пульт. Темнели экраны. Плоские, вытянутые не по горизонтали, как у нас, а наоборот — по вертикали. Странного вишневого оттенка.

Комнату перегораживал стеклянный планшет, или как они называются? Этакая расчерченная координатной сеткой и улепленная непонятными значками прозрачная стена. Судя по обилию пунктиров и стрелок, сходящихся и расходящихся, можно было предположить, что кто-то летел куда-то, то ли сюда, то ли отсюда, и его собирались нещадно сбивать. Но вообще-то эти значки могли оказаться чем угодно. Хоть тактической разработкой ролевой игры, хоть планом маневров, хоть схемой преследования и поимки дезертира.

Воронков посчитал экраны на пульте и не поленился высунуться в коридор, чтобы вспомнить, сколько было дверей. Экранов было на один больше. Ага, значит, десять комнат и коридор и одиннадцать экранов. Действительно похоже на пост дистанционного наблюдения. Это что же здесь так за личным составом приглядывают во все глаза? Нет. Скорее за дверьми скрываются какие-то испытательные боксы или… или камеры для содержания чего-то или кого-то, за кем или чем нужен глаз да глаз.

Джой стоял внизу крутой лестницы, поставив передние лапы на нижнюю ступеньку, и смотрел вверх, наклоняя голову то вправо, то влево.

«Ну, что там, хозяин?».

— Да ничего, что тебе было бы интересно.

А зачем в же в комнате видеоконтроля нужен тактический планшет? Может, дежурному вменялось не только присматривать за карманными монстриками, но и отслеживать оперативную обстановку вокруг для принятия решения, например, об уничтожении «пациентов»? Да запросто. Только проверить гипотезы невозможно. Между тем, Воронков мысленно поблагодарил судьбу и предусмотрительных хозяев бункера за то, что двери были заперты. И дал себе слово больше ничего не пытаться открыть. А то вдруг окажется не заперто!

Сваливать надо отсюда, решил он. Выход надо искать. И не совать нос куда не следует! Но воли на волевое решение почему-то не хватало. Что-то было нужно сделать в этом бункере. Что-то важное. Его как раз тянуло заглядывать во все дыры, совать нос и пытаться понять.

Если поначалу он принимал это устремление за любопытство, то теперь понял, что это иное. Какое-то наитие говорило о недоделанном деле. И пока он его не доделает — этот мир его не отпустит. Поскольку от пребывания в этом вселенском холодильнике радости было мало, то доделать таинственное недоделанное дело хотелось побыстрее.

Понять бы еще, что так гложет. Что тянет?

Начнем по порядку…

Воронков осмотрелся в комнате поста наблюдения. Здесь, вроде бы, ничего недоделанного не было. Все доделали без него. И доделали чисто… Уцепиться не за что.

Но было еще и помещение, отгороженное планшетом.

Там стоял-большой серый стол. На столе ничего.

Над столом… окно, которого не было видно из помещения поста наблюдения.

Окно было прямоугольное, горизонтальное. И в нем Воронков увидел руины города. Города вполне земного, современного. Что-то вроде Нью-Йорка из выпуска новостей, но дома пониже. То есть были пониже, пока их не разрушили. Остались одни скелеты зданий. Воронков приблизился, чтобы рассмотреть. Что-то в городе было не так. Ах, вот что! Он стоял на равнине. Вид на руины открывался с возвышения или из уцелевшего чудом высотного здания. Но он не мог быть за этой горой, в которой находился бункер. Горная страна казалась снаружи бесконечной. И не могло быть рядом такого города.

В этот миг изображение моргнуло, по нему прошли помехи.

Экран! Это был экран.

И словно подтверждая догадку, экран снова подернулся помехами и без особых эффектов выключился. Не свернул изображение в точку, как телевизор, а просто погас.

— Гикнулся, — констатировал Воронков.

Великие империи времени упадка и руины — любимые декорации для фантастических произведений. Обаяние деспотии беспредельно, тайна руин всегда не разгадана и всегда тайна, даже если сами руины — только декорация.

Что это было за изображение? Кадр из фильма-катастрофы? Прямая трансляция с другого конца похеренной в глобальной войне планеты? Вид на цель стратегического оружия, запущенного из бункера, чтобы визуально освидетельствовать, что цель поражена? Или просто картинка — эдакий милитари-оживляж в интерьере? Черт его знает!

Очередная загадка, которой не быть разгаданной.

И вдруг…

Воронков увидел ботинок, торчащий из за стола. За столом в углу кто-то прятался! И прятался довольно небрежно, как бы в уверенности, что хуже будет тому, кто его найдет, а не ему.

Ну, это мы сейчас разъясним!

Воронков навел автомат.

— А ну!.. — грозно скомандовал он, готовый к тому, что этот некто сейчас как выпрыгнет.

Некто, прятавшийся в углу, не выпрыгнул никак… Он и не мог выпрыгнуть, потому что прятался слишком давно. Даже серая форма выгорела сверху, а в складках была куда темнее.

Приходилось констатировать, что белые лампы не так просты, если ткань в их свете может так выгореть. Или была другая вспышка? Что-то более яркое? Да нет, едва ли.

Труп был иссушен временем до состояния мумии. Истонченная до бумажной толщины серо-коричневая кожа обтягивала череп. В пустых глазницах лежал какой-то мусор, похожий на яичную скорлупу, и торчали какие-то тоненькие пучки, будто черешки дикого винограда.

Белые зубы скалились из растянутых пергаментных губ. Никакого выражения у этого лица не было. Просто череп, обтянутый кожей, — череп он и есть. Никаких по этому поводу ассоциаций. А должно бы…

Офицер неизвестной Воронкову армии, неизвестного рода войск, неведомой страны, неизвестного мира сидел, привалившись к стене, забившись в угол за столом. Одна нога была поджата под себя, а другая отставлена. Поза неудобная. Прятался от кого-то? Нашли его или нет? Без ответа. Без комментариев.

Никаких повреждений, дыр и ран на незнакомой форме Сашка не разглядел. От чего несчастный умер, понять было невозможно. Может, просто завод кончился. Так бывает иногда с человеческими существами. Сам Воронков чувствовал себя заводной черепашкой, делающей уже последние конвульсивные движения. Нужно бы подтянуть пружину, но мальчик с ключиком убежал, маленькая сволочь!

Правая рука трупа была почти под столом. И зачем-то Воронков наклонился посмотреть нет, ли в ней чего. Ну, может, холодной котлеты. В руке была зажата рукоять оружия. Серо-коричневые пальцы, похожие на вялые сучки, стискивали очень, очень, очень знакомую рукоять.

Воронков, не веря себе, тяжело опустился на одно колено, опираясь рукой на стол. Просто наклониться было уже трудно.

— А ну-ка отдай! — сказал Воронков и вытащил из осыпающейся трухой кисти мумии «Мангуста».

Удивительно, конечно. Но на то, чтобы удивиться, как это того стоило, как-то не было сил.

Это был действительно «Мангуст», без поправок и оговорок. Сашка знал его, как никто и как ничто другое в жизни. Целый, ни одной лишней царапинки, чистенький, даже не запылившийся, лишь заиндевелый немного. Сдуреть…

— И что ты, брат, здесь делаешь? — проворчал он, разглядывая оружие. — Где был? Каким ветром?..

Нет, настоящего удивления не было, что само по себе удивительно. Была законная чистая радость от возвращения утраченной немаловажной части самого себя. Было какое-то успокоение. Вновь обретенная точка равновесия.

— Нет, брат, нам друг без друга никак, похоже… — и, заменяя пустые обоймы на новые, которые всю дорогу таскал с собой, словно специально для этого случая, Воронков обнаружил в патроннике патрон — свой, родной.

Пистолет с довольным щелчком занял свое законное место в фиксаторе сбруи.

Mission complete!

Больше недоделанных дел у Воронкова здесь не было. Джой процокал когтями позади и ткнулся в бок. Сашка потрепал его по спине. Поднялся, опираясь на стол. Вот теперь можно и выход искать.

И все же до чего славно было вновь ощутить тяжесть «Мангуста»!

— Что тут у нас?.. — поднимаясь, сказал Воронков.

Захотелось врезать кулаком по столу и ощутить боль в костяшках пальцев, но он сдержался.

Осмотрев помещение новым взглядом, он вдруг почувствовал сосущую пустоту. Это место решительно не имело смысла. Для него — Сашки Вороненка в этом бункере не было ничего интересного. Зато весьма актуальным было позаботиться о том, чтобы не получить воспаление легких в результате дальнейшего тут пребывания. Поэтому — прочь.

Но только не тем же путем, которым пришел. Это было самоочевидно.

— И где тут у нас запасной выход из этого холодильника?

Запасной выход или что там это было (?) нашелся в помещении поста наблюдения. Это была дверь, которую он поначалу не заметил. Ее трудно было заметить, потому что она сливалась со стеновыми панелями из металла или пластика. Однако дверь имела ручку желтого металла, похожую на телефонную трубку от архаичного телефона.

Взялся Воронков за эту ручку, и она осталась в руке.

— Облом, — проворчал он и усмехнулся.

Однако «облом» был неполным… Ручка, как оказалось, не намертво крепилась к двери, а присоединялась двумя защелками. Отскочила она потому, что защелки небыли закреплены до конца. Будто кто-то пытался подсоединить ее впопыхах, но что-то ему помешало.

В какой-то момент Воронков подумал или почувствовал, что это «что-то» все еще здесь, но не мог даже приблизительно представить себе, что же оно такое. Тем более пора сваливать.

Ручка оказалась непомерно тяжелой.

— Да это золото! — догадался Воронков. — Умереть не встать — золото! Джой, здесь все дверные ручки из золота. В этом нет никаких сомнений. Вот пример того, как нужно относиться к оборонному бюджету своей страны!

Воронков тщательно, до щелчка присоединил золотую ручку на зажимы. В двери тут же раздался тяжелый гулкий удар отпирающегося засова. И массивная часть стены подалась на Сашку, после чего легко, от несильного нажатия откатилась в сторону.

За дверью кто-то стоял…

«Мангуст» прыгнул в руку с тем ни с чем не сравнимым проворством, которое казалось потерянным безвозвратно.

В открывшемся помещении вспыхнул белый свет.

— Здрасьте! — рассмеялся Воронков.

Кто-то, кто стоял за дверью, оказался шинелью на вешалке. На одноногой стойке с перекладиной, как на распялке или манекене, монументально возвышалась долгополая, широкоплечая шинель какого-то высокого чина с золотыми пуговицами в два ряда. Сашка сразу понял, что это не пальто какое-то, а именно шинель и именно очень большого военного начальника, несмотря на то, что у нее был какой-то совершенно не армейский пижонский какой-то воротник из седого меха. Мех не то лисий, не то песцовый. Сашка в этом не разбирался совершенно, а может, еще какого, неведомого зверя. Он искрился.

На плечах были совершенно изумительные золотые погоны вроде эполет, а левый рукав оплетал до локтя прихотливым орнаментом золотой же шнур — эдакий местный аналог парадного аксельбанта.

Само помещение было длинным, узким с одной наклонной покатой стеной, забранной тяжелыми стальными горизонтальными жалюзи. Вдоль этой стены тянулся длинный пульт с такими же, как в предыдущем помещении, сиденьями без спинок.

В конце длинного зала на вычурной модерновой подставке покоился совершенно изумительный, огромный белый, как снежный ком, глобус. На белом фоне шара змеились тонкие и толстые коричневые линии. Возможно, они очерчивали континенты.

— Центр управления полетами? — предположил Воронков, — а как думаешь, Джой? А может, центр управления пешими переходами через Альпы?

Джой обнюхивал полу шинели. И это занятие поглотило все его внимание.

Сашка прислушался к Джою и уловил, что у того от тщательного обнюхивания незнакомой одежки даже зрение как-то помутилось и слух притупился. Зато все силы были брошены на анализ незнакомых запахов.

От шинели пахло незнакомым человеком и кожаным ремнем, каким-то въедливым, полынным парфюмом и еще дымом, будто от ароматических палочек. Да, был какой-то отголосок сандала и карри в этом букете.

И еще запах чего-то вкусного, мясного, аристократически-генеральского…

Джой, правда, воспринимал запахи иначе, по-своему, по-собачьи, но транслировал их в чистом виде, такими, какими они были…

Сашка мотнул головой, стряхивая наваждение ароматов.

Да, Джой мог по отголоскам запахов вымерзшей, невесть когда позабытой здесь шинели составить портрет носившего ее человека. Так и рисовался образ бравого служаки, который не имел обыкновения отказывать себе в мирских радостях, но держал себя в хорошей форме. Он был высокого роста, широкоплечим и довольно поджарым, судя по покрою. Он был выше Сашки как минимум на полголовы, при условии, что шинель носил до пола.

Но Воронкова больше интересовал выход отсюда. И нигде, кроме как впереди, в другом конце зала двери на выход не было. «Мангуст» вновь занял свое привычное положение в зажиме.

Вернувшись, Воронков отсоединил дверную ручку. Хоть и тяжела, но может пригодиться. Эдакий универсальный ключ, как в поезде или дурдоме.

— Пошли, Джой!

Проходя мимо пультов, Сашка споткнулся о металлический шкафчик, валявшийся на полу и выпиравший из-под пульта углом. Не сейф, а так просто — громыхающий ящик с защелкой на дверце радикально оливкового цвета, столь любимого военными всех миров.

Наклонившись, он посмотрел, что это. Дверка была открыта. В шкафчике лежали два безусловно военных предмета: пустой коробчатый магазин от неизвестного оружия, такой, что даже и не определить, от какого именно — может, от пистолета со слабо наклонной рукояткой, а может, от какого-то пистолета-пулемета, и еще фляжка каплевидной формы с крышкой-стаканчиком и круглой эмблемой на выпуклом пузике.

Магазин был все же, скорее всего, от какого-то пистолета. Очевидно, двухрядный под короткие патроны на вскидку примерно 11 миллиметров. Ничего особенного.

Отбросив магазин, Сашка взял и потряс тяжелую фляжку. В ней плескалось.

— Посмотрим…

С фляжкой в одной руке и дверной ручкой в другой Сашка подошел к двери в конце зала. Над дверью читался какой-то значок, изображавший человечка, выбегающего в открытую дверь. Рисунок был тонкий, стилизованный странно, будто под восточную графику, но тем не менее такой же конторский, как и все подобные виденные Сашкой раньше значки.

— Отлично! — Сказал Воронков и присобачил ручку к уже привычному разъему.

Ручка встала, щелкнула, подтверждая готовность служить, но лязга засовов не раздалось и дверь не открылась.

— Блин! — вырвалось у Сашки. — И что теперь будет? Сказать нужно чего? Или…

В раздумье он открутил крышку фляжки и понюхал. Запах полыни и спирта обжег ноздри.

— Значит, не парфюм, — машинально отметил Воронок.

Капнул янтарной жидкостью на ладонь. Жидкость не зашипела и не запенилась, не прожгла ладонь насквозь. Вновь принюхавшись, он лизнул жидкость.

— Он? — спросил себя естествоиспытатель и сам же ответил: — Он!

Вкус был обжигающим, сладковатым и терпким.

— Нет, господа офицеры, это не настойка на портянках новобранцев, — заметил Сашка.

Он плеснул в крышку-стаканчик немного таинственного напитка и пригубил.

— Двум смертям не бывать! — сказал он и выпил.

Глаза его увлажнились, в желудок упала горячая капля и тут же дала волну тепла по телу.

Решив, что для дегустации достаточно, Сашка закрыл фляжку, постановив, что если не помрет сразу, то можно будет и повторить.

Неожиданно в голове прояснилось.

Быстрыми шагами он пересек зал в обратном направлении и, сдернув с распялки мягкую шинель, напялил ее на себя. Ткань — не сукно, а что-то вроде кашемира или твида, была мягкой, как нежное детское одеяло, и толстой, а подкладка атласной и холодной.

— Какая колдыба! — проворчал Сашка, запахиваясь как в халат. — Живы будем!

Джой посмотрел на него снизу вверх и зачем-то зарычал.

— Ты чего, — удивился Воронков, — не узнаешь? Это же я как был, так и есть. Только в чине повысили.

Ему подумалось, что нужно бы снять погоны, дабы придать себе аполитично-штатский вид, а то мало ли еще как тут относятся к высоким чинам после предположительной катастрофы. С больших погон и спрос большой. Но жалко было портить вещь, с одной стороны, а с другой — когда еще с такими суперзвездами на плечах походишь? Не светило Воронкову никакое фельдмаршальское звание ни в какой другой жизни. Так хоть примерить.

— Вольно! — скомандовал он Джою, и пес потрясенно сел на хвост.

Да, это была действительно «ух ты какая шинель»! Лучше не скажешь.

— И если верно, что все мы вышли из «Шинели» Гоголя, то так же верно и то, что я не исключение, — чувствуя, что натощак, с устатку малость захмелел, глубокомысленно изрек Воронков.

Он отогнул одну из золотых пуговиц и посмотрел, что на ней изображено. В центре был прозрачный чистый, чуть желтоватый блескучий камень, почему-то вызвавший немедленное желание его выковырять. Воронков потом долго поражался самому себе. С чего бы этот странный позыв?

Вокруг камня завивалось изображение стилизованного дракона, который, будучи скручен в колечко, вроде бы лежал в спячке (в гнезде?) и сосал заднюю лапу. Подтверждая ассоциацию с гнездом, вкруг дракона лежал рельефный, тонкой работы, не то точного литья, не то гравированный шнур. Выходило, что пуговица была не массового производства, а штучного — высокохудожественное ювелирное изделие.

Сравнив две пуговицы, Воронков убедился, что они абсолютно одинаковы. Только камень на второй был более прозрачным и белее, но тоже желтоватого оттенка.

— Брюлики… — пробормотал Сашка и налил себе еще полстопки из фляги.

Вторая порция крепкого напитка пошла еще лучше, чем первая. Вот только горьковатое послевкусие несколько непривычно раздражало язык. Неужели, и правда, на полыни настойка?

На фляжке был знак, напоминающий изображение на пуговице. Тот же дракончик с задней лапой во рту в окружении плетеного шнура, обрамлял медальон, вроде бы вырезанный из кости. На медальоне был профиль властной дамы с тяжелым подбородком и высокой прической. Матушка Екатерина? Королева Виктория? Похоже все царственные дамы в период расцвета царствования на одно лицо. Впрочем, никаких символов власти портрет не содержал. Так что это мог бы быть и портрет любимой мамочки.

Мысль об этом по какому-то выверту логики напомнила Сашке «мумию», которую сделал Карлсон из полотенец и вставных челюстей дядюшки Юлиуса. Ее тоже звали Мамочка. Воронков глупо захихикал и налил себе еще.

— Боевые самоле-е-е-ты над Курии-и-ильскою грядой… — вопиюще немузыкально пропел он, настолько немузыкально, что самому противно стало.

Озадаченный Джой изучающе глядел на хозяина, склонив голову набок.

— Все путем, — сказал Воронков, пытаясь придать своему голосу самые нежные интонации.

Джой в этом никак не был уверен.

Сашка скосил глаз на погон. Предчувствия его не обманули — символика оказалась сходной. Плетеный золотой шнур на маленькой пуговичке заканчивался зубчатым кругом — эдакой шестерней, на которой тот же точеного литья дракон, с камешком в глазу и лапой во рту. Вот только обнимал дракон на этот раз не камень и не медальон, а верхушку белого с коричневыми прожилками глобуса, увенчанного четырехконечной, гладкой звездой.

— Интересы глобальной безопасности! — изрек Воронков очередное нетрезвое озарение. — Всем смирно!

И тут он увидел, что на распялке под шинелью прятался еще один потенциальный трофей, и сердце дало срыв ритма от неожиданного открытия. В лаковых черного дерева с золотыми ободками и тонкой инкрустацией из змеиной кожи ножнах, на коротком ремешке покачивался длинный кортик. Или кинжал с костяной рукоятью и лаконичным перекрестием.

Руки потянулись к оружию сами собою. Машинально завинтив и сунув под мышку флягу, Воронков взял кортик, отжал фиксатор ножен и вытащил клинок. Четырехгранное, обоюдоострое лезвие, не как на наших кортиках, а бритвенной заточки. Стилетообразный кинжал. Навершие рукояти тяжелое, словно каменное, в виде того же белого глобуса с коричневыми прожилками. И дракончик под глобусом в бублик свился, и хвост его оплетает на треть рукоятку. Лезвие под тридцать сантиметров длиной. И великолепный баланс.

— Экий ты змей… — уважительно обратился к этому оружию Воронков.

А что? Змей… Пусть так и называется. Чем не имя для холодного клинка.

И пристроил его поначалу защелкой на ножнах к поясу.

В шинели сделалось тепло. Мех воротника щекотал шею. Ему все больше нравилось в этом тепле.

Он даже попытался промаршировать вдоль длинного пульта, но полы волочились по полу.

При неудачной попытке сунуть руки в карманы Воронков обнаружил, что карманов-то никаких у шинели нет. Зато на уровне талии есть оправленные в металл щели, в которые, весьма вероятно, вдевались зажимы каких-нибудь приспособлений. Может, оружие.

— Что же это за армия такая была… — проговорил Воронков глубокомысленно, — в золоте и в шелках, а? Воистину империя времени упадка… И что тут такого, черт возьми, стряслось?

Джой завилял хвостом. Он рад бы помочь хозяину, но вопрос был слишком общим для него. Вот если бы хозяин соизволил уточнить… Что нужно найти?

Воронков налил себе еще.

— Напьюсь! — констатировал он.

Он оценил уже и крепость, и коварство напитка из фляжки. И вообще-то напиваться не собирался. Но, видимо, перманентный стресс дал себя знать, и хотелось расслабиться, как следует.

Склонный к резонерству внутренний голос бил тревогу: объясняя, что если, потеряв контроль, Сашка заснет в этом холодильнике, то, вернее всего, не проснется.

Но мятежный разум послал внутренний голос к чертям.

— Армия может быть разной… — рассуждал Воронков, обращаясь к собаке. — Где-то, как-то, если подумать, то армия это почти идеальная модель человеческого общества. Не та, конечно, ублюдочная и контуженная общность вооруженных людей без цели и смысла, которую можно нынче наблюдать. Это и не армия любого демократического государства, и уж тем более не армия под тоталитарной властью.

Джой волновался за хозяина.

И возможно, был прав.

Можно сказать, что Вороненок в этот миг был, как никогда, близок к смерти.

Можно эффективно околеть от переохлаждения и при температуре в минус четыре градуса по Цельсию. А самый комфортный способ это сделать — выпить и заснуть.

Но Сашка почувствовал, что должен произнести речь.

— Принцип вертикальной армейской карьеры, в первую очередь определяющейся системой повышений в звании, поощрений и взысканий, если он максимально дистанцирован от воли человеков, является даже не способом разрешить все конфликтные вопросы в общественном договоре, — вещал Воронков, расхаживая взад и вперед, — армия — самый простой способ построить идеальное общество, где каждый находится на своем месте.

— Ты о чем? — вмешался внутренний голос.

— Кто ж из нас не мечтал… г-генералом! — отмахнулся от внутреннего голоса Воронков и картинно запахнул шинель.

Погоны с глобусами вдохновляли его на великие… если не дела, то высказывания.

— В принципе максимально отвечающая потребностям человечества модель общества — это армия в войне. Разумеется, не гниющая в окопах, а хорошо обеспеченная, славно вооруженная и опирающаяся на крепкий тыл. Вот так вот! — Воронков наклонился к собаке и хотел потрепать его по гриве, но пес отшатнулся. — Моделью отвечающих этим требованиям военных действий является колониальная империя, ведущая всей мощью своих ресурсов неограниченную экспансию. Армия, ведущая бесконечную, заведомо победоносную войну! Джой, приятель мой лохматый! Ты чего?

Пес пятился от него под пульт.

— Ничего ты не понимаешь! — сокрушенно изрек Сашка. — И все же… Что это за армия была такая. Вот, к примеру, эта шинель… Если бы генералиссимусы мастились бы между собой в чинах и разбирали, кто из них главнее, то такую шинель должен был бы носить старший комсостав среди генералиссимусов! Вот так, Джой!

Он порывисто выпрямился и качнулся, отворачиваясь от собаки, дескать, все я тебе сказал, а выводы делай сам.

Внезапно Сашка почувствовал, что утерял мысль.

И в тот же момент он потерял равновесие.

— Ч-черт! — воскликнул он, в чем был не оригинален, потому что споткнувшийся человек, равно как и пилот самолета, врезающегося в гору, произносят примерно одно и то же.

Сделав шаг назад, он наступил на полу шинели, в миг осознал, что равновесие ему уже не поймать, и начал валиться на спину.

В последний момент он выбросил назад правую руку и оперся на пульт. Под самую ладонь попал некий торчащий из пульта пластиковый грибок ядовито-зеленого цвета.

Грибок вжался в панель пульта.

И тут же что-то загрохотало, залязгало и заурчало.

Подняв руку, он посмотрел, на что же такое нажал.

Это была безусловно большая ГЛАВНАЯ, если так можно выразиться, кнопка.

— Хорошо, что не красная, — глупо улыбнувшись, пробормотал он.

Но красных кнопок на пульте вовсе не было.

Может, в этом мире роль КРАСНОЙ КНОПКИ выполняет зеленая?

Бронированные жалюзи, закрывавшие наклонную стену, раздвинулись и поползли вверх, приняв горизонтальное положение.

За ними скрывалось исполинское окно, за которым открылся огромный сумеречный ангар.

Какие-то механизмы, в которых угадывались манипуляторы, свисали с потолка ангара.

Воронков подошел к стеклу.

— И что они тут держали? — проговорил он.

Ангар, освещенный лишь едва-едва, уходил в бесконечность и темноту.

Происшедшее несколько отрезвило Воронкова. Мрачные перспективы ангара, снабженного титанической техникой, всколыхнули самые мрачные предчувствия.

— Они что-то держали здесь… — глубокомысленно пробормотал он, — и то, что они держали здесь, как это говорится в американских ужастиках… оно вырвалось из-под контроля. И оно… Оно может быть еще здесь!

Сашка и сам не мог бы сказать, верит ли он в то, что говорит. Но драматизм ситуации, которую он сам себе живописал, обладал пленительностью настоящей трагедии. И от этого охватывала сладкая жуть.

— Когда ОНО вырвалось, то его пытались заблокировать, — продолжал Воронков, — а я разблокировал…

И тут в его затуманенном мозгу возникла информационная суперпозиция.

— Пойдем, Джой, — сказал Сашка, — дверь была заблокирована, а я разблокировал.

Вот тут Джой не возражал, вот тут он был согласен.

Прихватив фляжку и шатаясь, Воронков вновь прошел вдоль пультов до торцевой двери, взялся за золотую ручку и сказал:

— Вуаля!

То, что получилось вслед за этим, действительно больше всего походило на некое безобразное «вуаля!», так что лучше не скажешь.

Воронков открыл дверь и потерял опору под ногами…

Не выпал в дверь, выпал вовсе.

Дверь и бункер исчезли.

Вместо них — сумерки и снежный склон, по которому Сашка покатился в молчании суровом, потому что заорать, как это бывает в кино, ни от восторга, ни от ужаса, ни от неожиданности, ни от чего бы то ни было он не додумался.

Врезавшись в голый зимний кустарник, он затормозил.

Сверху на него сверзился Джой.

— Зашибись! — искренне сказал Сашка, поднимаясь.

Он теперь даже не был уверен, открыл ли дверь или только собирался это сделать.

Фляжка все еще была в руке. Зажим, как на колпачках авторучек, только соответствующего размера, на ее тыльной стороне он вдел в подошедшее по размеру гнездо на талии шинели. Проверил, надежно ли сидит. Надежно. Так же он прикрепил к шинели зажимом и кортик, который на штанах мешался.

«Это другое место!» — недовольно транслировал Джой.

— Сам вижу, — помотал головой Сашка, — а приземляться на меня было обязательно?

Джой не понял.

«Здесь еще холоднее!» — заметил пес, не терявший практического отношения к вещам.

Да, в ночном зимнем лесу было еще холоднее, чем в горном бункере. Луна наполняла голый лиственный-лес призрачным сиянием. Невысокий холм, с которого скатился Воронков, был покрыт чахлым кустарником и увенчан черными зубчатыми елями.

Но холод здесь другой. Воздух плотнее и казался даже сладковатым после разреженного горного. Все равно, без шинели здесь пришлось бы совсем туго. Сашка поднял воротник.

Приходилось констатировать, что это воистину другое место. Вот только какое? Лес на этот раз, словно для разнообразия, слишком уж ординарный. Нормальной высоты деревья с черной корой, которые Сашка не брался бы опознать и днем, могли быть и липами, и вязами, и кленами. Кто их без листьев-то разберет. Не березы — точно, и не тополя. А конкретнее не скажешь. После больших и очень больших деревьев обычные — казались невысокими.

Какой-то уж очень простой лес.

Почему-то вспомнились семейные выезды за город, в такой же вот лес за грибами, на погромыхивающем мотоцикле «Урал» с коляской. Когда Сашка был еще маленький, сидел в коляске, закутанный по подбородок в брезентовый чехол, и захлебывался набегающим воздухом, когда отец наддавал газку по шоссе… Болезненно яркое детское воспоминание. Куда потом делся этот мотоцикл? Потом в семье появилась машина, а что стало с мотоциклом? Сашка этого не запомнил...

Залитый лунным светом зимний лес вполне мог быть тем самым, в котором в детстве Сашка нашел огромный белый гриб. Какой-то неправдоподобно здоровенный. По дороге домой сразу заехали в фотоателье и с этим грибом его — Сашку — сфотографировали. Фотка где-то осталась в одном из желтых конвертов, в которых он хранил теперь семейный архив.

Слеза навернулась. Нервы, размягченные алкоголем, шалили…

Но разум выделил главное — ничего не нашего, иного в лесу вот так навскидку не наблюдалось.

А что? За время путешествий по мирам иным вполне мог и снег выпасть. Погода нынче и не такие фокусы выдает.

Но нет…

Сколько бы ни плутал Воронков вдали от родных пенат, — такой аберрации сознание не желало допускать.

А что, если он очутился-таки на родной Земле и в своем измерении, только где-то в северных краях, на черт его знает каком расстоянии от дома? И от этого места до ближайшего жилья, как до Китая.

Такой расклад напугал Воронкова пуще перспективы застрять в совсем чужом мире. Ну что была бы за глупость — повидаться с паукообразными гуманоидами, одолеть жуткого хищника в не нашем лесу у не нашей речки, пройти по совсем уж нечеловеческим краям, выбраться из заброшенного не нашими военными бункера, все преодолеть и превозмочь и замерзнуть в диких лесах Подкаменной Тунгуски, где и тела-то не найдут…

Обидно.

— Нужно выйти к дороге, — выдыхая вместе со словами густой пар, скомандовал себе Воронков.

И пошел буквально куда глаза глядят — вперед. Перспектива найти дорогу была сомнительной. Но тут ведь главное — двигаться по прямой. Не закружить в лесу.

— Ну, что, Джой, не чуешь ничего? Нет ли поблизости какого зимовья. Или лучше пригородного шоссе. Если поймаю тачку, то могу пуговицей с брюликом расплатиться, — говорил он, проваливаясь в снег почти по колено и волоча за собой долгие полы шинели.

В подтверждение готовности расплатиться пуговицей он ухватился за одну и рванул, потом спрятал в часовой карман джинсов. В крайнем случае хоть останется на память.

И все же в лесу была одна странность, не замеченная прежде. На дальнем горизонте чувств маячила угроза, которая сгущалась кругом. Некая вражья сила наполняла лес своим присутствием. Враг был чужой — не Воронкова враг, а кого-то другого. Про Сашку здесь не знали, не чуяли его присутствия. Хоть это радовало.

Но тяжелая злоба двигалась по лесу в его сторону. И будто со всех сторон. Воронков ощущал это совсем слабо, но даже на таком расстоянии сконцентрированная персонифицированная ненависть заставляла волоски на коже рук вздыбливаться, как от ледяного ветра.

«Буря кончилась и светила луна!» — вспомнил Воронков прочитанную в незапамятные времена строку откуда-то. Откуда — не вспомнил, но рассказ был жутковатый, и фраза эта имела в нем ключевое значение.

Сашка остановился.

Вдруг родилось понимание, что вокруг него бушует буря. А он находится в самом последнем безопасном месте этой бури — будто в глазу урагана.

Вот оттого-то и тихо так. Ни шороха, ни птицы, ни зверя лесного не слышно. И луна, как лампа в морге, на одном из столов которого так покойно лежать, светит с высоты, пронизывая будто самую ткань мироздания своим мертвенным светом.

И вдруг будто колокольчик тенькнул вдали. Будто перестук раздался. Далеко, но все ближе стали слышаться звуки.

Они двигались прямо на него.

Кто-то, их много, они приближаются. И по мере их приближения он ощущал, как будто рок, будто материальная, тягучая лава, движется впереди них медленная, неотвратимая, пригибающая к земле волна холодной, исступленной и непримиримой лютой злобы.

Пытаясь определить направление, откуда ЭТО надвигается на него, Сашка завертел головой и вдруг обнаружил, что стоит на просеке.

Искал дорогу, называется! Нашел, вышел на нее и не заметил.

— Черт! — прошипел он и заскакал, проваливаясь в снег, по заметенной дороге в сторону, противоположную той, откуда ЭТО шло. — Черт! Совсем спятил! — обругал он себя и заспешил прочь с дороги, проламываясь сквозь кустарник. — Джой! За мной! Прячься!

Джоя не нужно было уговаривать. Он и сам чувствовал исходящее от неведомого врага зло.

Звук приближающегося отряда усиливался. То, что это отряд, и, похоже, многочисленный, уже не было сомнений.

Бряцание металла и размеренный, то слитный, то вразнобой, топот коней… Всадники двигались шагом.

Шагом, в такой яростной злобе, которая должна была бы бросить их в галоп, в бешеную скачку, заставить кричать, надсаживая глотку, и рубить, рубить, рубить… — невероятно.

И вот он увидел их и больше не мог оторвать взгляда, забыв о холоде.

Сначала показался авангард. Рыцари в белоснежных, похоже, покрытых эмалью доспехах двигались, как призраки в лунном свете. На мордах лошадей висел иней. Из конских ноздрей и узких прорезей в шлемах рыцарей вырывался пар. На копьях качались флажки.

Первыми ехали шестеро всадников с «Т»-образными прорезями на шлемах, напоминающих ведра, со взведенными арбалетами у луки седла. Кони тоже были в доспехах белого цвета.

Хвост колонны уходил в бесконечность.

Рыцари покачивались в седлах.

«Очки!» — вспомнил Воронков и тут же пожалел, что не испытал забавную находку в бункере.

Тихонько-тихонько, затаившись в своем кустарнике в каких-то десяти метрах от дороги, он начал вынимать из-под пепельной шинели очки.

Один из рыцарей, с прорезями забрала, напоминающими хищный оскал, повернул голову в сторону, где прятался Сашка.

Воронков замер.

«Он чует мой запах…» — возникла немедленно мысль, порожденная, видимо, сложной ассоциативной цепью.

Но рыцарь отвернулся.

Воронков возблагодарил судьбу за то, что белесая, седая шинель скрывает его в заснеженном лесу, а золотые погоны не блеснули в лунном свете.

А не блеснут ли очки?

«Нет ли у них привычки стрелять по всем подозрительным бликам?» — подумал Сашка, видя что многие, из проезжающих в колонне, держат наготове арбалеты, хотя и взведены они не у каждого.

И все же он решился надеть очки.

Поначалу лес в очках сделался светлее. И только. Потом вокруг засиявших белизной рыцарей начали проявляться черные колыхающиеся, как засветка вокруг свечей в старых черно-белых телефильмах, тени. И тут он увидел отчетливую дорожку своих следов, о которой почти забыл. Они и без очков читались явственно, но теперь контрастно выделялись на снегу!

«Идиот!» — обругал себя Сашка.

Потом появился сетчатый экран и начала двигаться по нему как-то неуверенно знакомая надпись: «Оп…».

И все.

И все потемнело.

Сашка снял вырубившиеся очки и нашел себя на берегу замерзшей речки, на крутояре, покрытом заиндевевшей травой.

Но снега не было. И потеплее в безветрии.

Вечер. Закат. Пейзаж с крутого холма захватывает и тянет взлететь.

У горизонта на фоне светлой полосы неба одинокая скала, похожая на колокольню.

И кровавые языки облаков.

— Джой?

«Я здесь, хозяин!».

Нет, теперь Воронков не сомневался, что его перекинуло в другой мир, потому что почувствовал момент перехода — уже знакомое, но всякий раз немного иное ощущение дискомфорта и сдавливания со всех сторон.

Он начал спускаться к реке, всматриваясь в отражение противоположного берега в стекловидной поверхности льда.

Хотел попробовать носком кроссовки лед. Не для того, чтобы попытаться перейти по нему реку, вот еще, но просто так, из академического интереса. Но не успел.

Он вновь пережил комплекс ощущений, сопровождающих переход, но момент исчезновения одного мира и появление другого, как и всегда, пропустил.

Новое место, куда его швырнуло, оказалось совершенно непримечательным. Это была темная комната. Угадывались два окна впереди, завешенные шторами, через которые пробивался свет, как показалось, от уличного фонаря. Какие-то смутные предметы читались в темноте. Возможно, это были диван, два кресла по бокам, торшер рядом с одним из них и телевизор в простенке между окнами.

То есть, совсем ничего интересного…

Кроме одной детали. В комнате кто-то прятался.

Сашка сделал неуверенный шаг, ударился обо что-то ногой, ниже колена, непроизвольно зашипел и услышал из темноты вопрос, который можно было бы интерпретировать как «Юзеф?», если бы это имя произносил удод или злой робот из старого фильма.

После чего декорация снова сменилась.

Теперь он, подламываясь на только что ушибленной ноге, боясь запутаться в полах шинели, некоторое время сбегал по осыпающемуся склону из мелкого, рокочущего в движении гравия, все время глядя под ноги и не в силах осмотреться.

Впереди него скатывался поскуливающий Джой.

Потом Воронков таки споткнулся, юркнул вперед и, распластавшись в полете, увидел, куда же ссыпается этот чертов гравий — в неимоверной глубины ущелье, по которому протекает ручеек (или полноводная река?) — он не успел оценить высоту, с которой предстояло падать вместе с собакой, только и успел — испугаться.

В этот момент он вновь очутился в другом месте и так далее… Движение ускорилось… На радость или на беду. Миры сменяли друг друга в калейдоскопической неповторяющейся последовательности. Он словно ступил-таки на эскалатор, сойдя со скрипучей, подламывающейся лестницы.

Он успевал сделать два-три шага, не успев осмотреться, и мир немедленно менялся. День внезапно менялся на ночь, вечер на утро, а утро на непонятно что. Времена года и суток в разных мирах принимали порой уродливые и пугающие формы.

Только сам переход из мира в мир не баловал разнообразием. Каждый раз Воронков оказывался будто между огромными плохо пригнанными шестернями, пудовые, угловатые зубья которых были покрыты мягким материалом. Не рвали, не травмировали, а только мяли. Причем как физически, так и морально, так сказать, — эти зубья будто проникали через тело и перебирали нервы, как струны арфы.

Только в одном мире, как ему казалось, он задержался на некоторое время. Но воспоминания об этом остались какие-то смутные, как о полузабытом сне.

Паузу он почувствовал сразу… Сам переход в следующий мир был куда медленнее, чем предыдущие. И догадался, что в этом мире он задержится снова чуть больше.

Белый шум. Ощущение тесноты в огромном просторном мире. Целый букет неприятных, дискомфортных, но нераспознаваемых ощущений.

Ну, никак у него не получалось, подобно Альбе, изощренно скользить меж реалий, тасуя места и расстояния.

Вместо этого всякий раз выходило какое-то шокирующее рандеву с новыми декорациями и обстоятельствами. Как бы ты топаешь там и тут ногой, надеясь по звуку найти нужный тебе люк, а он оказываетя с милым сюрпризом. Стоит на него заступить, хоть на краешек, — кувырк! — и ты уже там.

Можешь начинать радоваться.

Но Сашка не радовался. Было в этой методике что-то на редкость бездарное.

И куда она завела его на этот раз?

Воздух был горячим. И слабенький ветерок не освежал его. Он тоже был горячим. Песок под ногами пересыпался с подвижностью изумительной. Идти по столь ненадежной поверхности было тяжело.

— Я с детства склонен к перемене мест… — процитировал Воронков, сбрасывая с плеч на землю тяжелую шинель.

Фляжку он перевесил на ремень защелкой, а кортик почему-то захотелось спрятать, и он пристроил его под куртку, накинув короткую кожаную петлю на плечо и продев ее под сбрую «Мангуста». «Змей» с «Мангустом» на удивление хорошо ужились в непосредственной близости и движениям не мешали.

— Я с детства склонен к перемене мест…

«Лучше домой», — с собачьей безапелляционностью послал в ответ Джой.

— Ясен пень, — проворчал Воронков, — я бы тоже не прочь, да только где он нынче, дом-то?

«Я не знаю. Правда, не знаю», — отозвался Джой и принюхался для проформы, как бы показывая тем самым, что его возможности ограниченны и в данном случае их недостаточно для обнаружения дороги к дому.

Воронков тоже принюхался. И осмотрелся заодно. Воздух заметно пах йодистым дыханием моря. Море угадывалось где-то по левую руку у самого горизонта, каким-то особенным цветом неба и прямизной линии горизонта.

Все же остальное пространство оказалось пустыней, покрытой какими-то цветными наносами песка. Дюны были разноцветными. Длинные языки песка — желтые, как репа, красные, как морковь и цвета запекшейся крови.

— Ты что-нибудь понимаешь в дюнах, Джой? — пробормотал Воронков.

Джой не понимал ничего в дюнах, но место ему не нравилось. Не просто дежурно не нравилось, как большинство предыдущих миров, а не нравилось активно. Мощные флюиды агрессивного страха, исходившие от него, подтверждались и внешними собачьими признаками — поджатый хвост, прижатые уши, шерсть на холке дыбом. Джой и зарычал бы, но не знал источника опасности и поэтому оставался лишь в собачьем недоумении.

— Ну, ну… — покачал головой Воронков и поправил портупею, приятно отягощенную надежной массой «Мангуста», устроил поудобнее кортик. — А что это там?

«Плохое место!» — охотно передал Джой.

— Ну еще бы! — усмехнулся Воронков. — Еще хуже, чем все вокруг?

«Хуже!» — без малейшего колебания констатировал Джой.

— Толку от тебя!..

«Плохое место» представляло собой единственную постройку посреди пустыни.

Сашка решил изучить ее поближе.

Издали сооружение напоминало подушечку для булавок. При ближайшем рассмотрении оно оказалось тремя рядами колонн с остатками навеса на тех из них, что стояли прямо. Большинство колонн торчали во все стороны под разными углами, как те самые булавки, натыканные в подушечку.

Более всего «плохое место» напоминало станцию неопознанного транспорта, заброшенную в незапамятные времена. Имелось даже что-то вроде будки кассира. Вот только дороги нету никакой.

В далеком прошлом это сооружение было сориентировано по направлению от моря к заметному распадку между дюнами. Возможно, это направление и указывало на дорогу, ныне занесенную песком, но что это была за дорога, теперь уже и не определить.

Некая непонятная станция непонятного транспорта посреди пустыни недалеко от побережья. И что в этом плохого и опасного? Вроде бы ничего. Кроме того, что руины, как показывает практика, чреваты встречей со всякими деклассированными элементами типа БОМЖ, а также прочими опасностями. Но эти руины не производили впечатления обжитого места. Скорее они рождали ощущение безысходности. Совершенно невозможно представить себе, чего здесь можно дождаться. И самое главное: чего делать-то? Куда идти? До сих пор был какой-то стимул двигаться вперед, вроде того леса на горизонте. А здесь?

Сашка напрягся и, закрыв глаза, сделал несколько шагов вперед.

Открыл.

Все то же самое.

Да, «люка» здесь явно не было.

А где?

Воронков дотронулся до одной из колонн. Она была теплая, гладкая, из какого-то материала, похожего на мрамор, цвета слоновой кости с кровавыми прожилками. Повинуясь непонятному импульсу, он отдернул руку. Что-то в колоннах было неправильное. Будто бы это были конечности некоего окаменевшего живого организма. Окаменевшего, но еще сохраняющего отголоски жизни. Однако нет. Не это. И все же что-то неприятное было в этом теплом материале.

— Ты был прав, — сказал Воронков, — это очень плохое место. И нам бы убраться отсюда поскорее.

Но с этим-то и проблема. До сих пор что-то вело Воронкова вперед. Тропа, прямо как эскалатор, двигала его из мира в мир почти что сама. И получалось, что вне зависимости от того, переставляешь ты ноги или нет, а все равно движешься. От одной точки перехода к другой. Здесь же не было такого ощущения. Не было направления. Не было движения. Только пустыня, исполненная небытия и безысходности.

Сашка покрутился на месте, пытаясь почувствовать себя стрелкой компаса, и, повинуясь какому-то смутному побуждению зачем-то решил осмотреть то, что опознал как «будку кассира».

Это было маленькое кубическое здание в стороне от колоннады. Плоская крыша с выщербленными краями. Квадратное маленькое окошко чернело на фасаде. Домик выстроен из белых, истертых временем блоков, ничем не похожих на материал колонн.

«Может, нужник?» — мелькнула шкодливая мысль.

Джой, словно в подтверждение этой мысли, подбежал к белому кубу с окошком, обнюхал и пометил по-собачьи угол. Судя по всему, пес несколько успокоился.

Однако, когда Воронков приблизился к домику, Джой вдруг снова по-волчьи прижал уши и зарычал.

«Мангуст» немедленно оказался в руке. Воронков уже окончательно освоился с этим явлением. Рука сама находила пистолет, а пистолет руку в минуту подлинной или мнимой опасности.

Главное — не пытаться сознательно контролировать процесс. И специально воспроизвести эффект, в спокойной обстановке, не получалось.

— Спокуха! — послышался насмешливый голос. — Не делайте резких движений и дышите глубже.

Из-за кубического сооружения появился обладатель голоса. Это был высокий человек в долгополом вылинявшем плаще и широкополой шляпе. Не так чтобы ковбой из второразрядного вестерна, но что-то вроде того.

Из-под плаща выглядывали носки отнюдь не ковбойских, а очень даже футуристических ботинок или там сапог.

Но главным было то, что незнакомец говорил по-русски. И без акцента всякого.

Хотя что значит без акцента? У самого Воронкова был безусловно местный говор. Москвичей, рязанцев, новгородцев и сейчас не спутаешь, хотя телевидение и диктует единый стандарт речи, нивелируя и приводя к общему знаменателю.

Незнакомец говорил, как мог бы говорить диктор, актер или учитель русского языка. Не гнушаясь при этом сленговыми словечками типа «спокуха».

— Осмотрелся? — поинтересовался незнакомец. — И как тебе здесь?

— Да никак… — честно признался Воронков, не понимая еще как ему реагировать на эту встречу.

Незнакомец был здесь в пустыне абсолютно чужероден и неуместен.

Пистолет Сашка между тем не опустил, однако незнакомца это не слишком беспокоило.

— Ничего мы здесь не дождемся, — сказал тот, — поезд ушел, платформу подмели, причем так давно, что никто и не помнит. Придется идти пешком.

— Куда? — глупо поинтересовался Воронков.

Незнакомец махнул рукой в сторону распадка между холмами, где, как уже предположил Воронков, когда-то была дорога.

— Туда, — сказал он, — там еще есть станции, откуда ходит транспорт. Дотемна дойдем. Если поторопимся. Ты ствол-то опусти. Оно без надобности.

И Воронков опустил.

Ага, что-то знакомое. «Абдула, руки-то опусти…» Белое, понимаешь, солнце пустыни. Воронков непроизвольно посмотрел на небо. Какого оно цвета, солнце? И солнца не увидел на небе. Интересно…

Где-то у горизонта небо было светлее, в противоположной стороне, там, где море, сгущалась предгрозовая тьма, но светила нигде не наблюдалось. И между тем пустыня была залита светом и зноем.

«Солнце не белое, а никакое», — констатировал Воронков.

— Двинули? — полувопросительно предложил незнакомец.

— Почему бы нет? — пожал плечами Воронков, убирая пистолет.

Джой обнюхал край облезлого плаща и вопросительно посмотрел на хозяина: «Опасен не он!».

Еще одна загадка.

«Он опасен, но не для нас», — уточнил Джой, руководствуясь своей собачьей логикой.

Незнакомец между тем двинул вперед раскачивающейся какой-то, размашистой походкой. Спина у него была широченная. Что-то в нем не вязалось. Лицо, которое Воронков плохо рассмотрел под шляпой, было узким и сухим. Но по плечам размер плаща читался не меньше шестидесятого. И походка у него была такая, словно его при каждом шаге подбрасывало вперед какой-то мощной силой. Воронков едва поспевал за ним.

Когда отошли подальше от «станции», незнакомец обернулся, дабы проверить, как сильно от него отстали Воронков и Джой, и вдруг выхватил из-под плаща какое-то длинное пистолетообразное оружие и несколько раз пальнул в сторону холмов по правую руку. Да так быстро, что Воронков не успел даже моргнуть.

Каждый выстрел из оружия сопровождался длинным узким зеленоватого газового цвета форсом пламени, и не грохотало оно, а скорее издавало мощный шелестящий высокий звук. Довольно зловещий.

Результат стрельбы оказался нагляден.

У горизонта что-то полыхнуло, и будто содрогнулась атмосфера, а может, и сама здешняя реальность. Без сомнений, странный ганфайтер прикончил нечто враждебное. Но что оно было?

— Поторопитесь, — впервые подпустив в голос тревогу, сказал ганфайтер, — дотемна бы успеть!

Потом он оценил манеру ходьбы Воронкова, качнул головой и посоветовал:

— Шаг держи регулярный, больше усилия в стопу и дыхание… Установи дыхание, синхронизируй с сердцебиением, контролируй кратность.

«Сам-то понял, чего сказал?» — мысленно проворчал Воронков, однако честно решил попытаться следовать странным рекомендациям, потому что опасность не успеть дотемна как-то задела его.

Вообще выходило, что если этот крутой деятель чего-то опасается, то им с Джоем нужно от этого «чего-то» бежать сломя голову.

По ходу дела Воронков налепил на глаза очки. Так, интереса ради.

Оптимизаша красиша видяти,

— пробежала рекламная надпись, но этим текстовая информация не исчерпалась:

Оптиша гадостна среда. Череды пографа поганы есть как задурки вражьи по сим пографам! Обрежно! Си задурки на вражину казать есть!

И первое, что увидел Воронков сквозь чудо-очки, так это как плащ идущего впереди сделался полупрозрачным, как экран в театре теней, и сквозь него проступила настолько атлетическая фигура, какие даже в комиксах не рисуют.

«Я и так знал, что он не прост!» — заметил себе Воронков, завертел головой и не удержался от крепкого словца.

Солнце на небе немедленно обнаружилось — в виде белого жаркого пятна почти прямо по курсу, скрытого от невооруженного глаза какой-то пеленой. Цвета холмов стали глубже и контрастнее.

И самое главное, именно в очках стали видны скользящие по-над холмами полупрозрачные змеящиеся тени и красноватые сдвоенные блики, мелькающие то тут, то там, не то глаза, не то бинокли, не бликующие в видимом диапазоне.

Весь пейзаж вкупе, и тени, и небо, и все, все, все сделалось настолько отвратительным и пугающим, что захотелось немедленно снять очки и вернуться в пусть неприятный, но все же куда как более привычный мир.

Но Воронков не сделал этого. Предупрежден — вооружен.

Но вновь вернулось сомнение, что, дескать, врут эти мудреные очки, пугают и морочат.

Но метки сопровождались цифрами, указывающими расстояние до скользящих теней. Вот знать бы, в каких единицах…

— Вражьи задурки, значит? — пробормотал Воронков, — помехи что ли?

И тут же ганфайтер вновь выпустил несколько зарядов по теням на горизонте. В очках было видно, что стрелял он не по какой-то абстрактной цели, а по одной из неуловимых сущностей, имевшей наглость приблизиться более, чем иные.

Кроме того, очки показали и след, траекторию выстрела, мгновенно пролегший от пули в тугом воздухе и похожий на тугую пружину, и сполох, такой, что действительно, будто сама реальность содрогнулась, и тени, в которую попутчик попал, не стало.

Факт, что оружие ганфайтера оказалось показательно эффективным, несколько успокаивал, но обилие и бестелесность теней тревожили все больше.

— Помехи, точно, — заметил ганфайтер, — как узнал? А… Оптика. Сними. Фонишь. Приманишь еще кого. На активную-то оптику. Лучше не подставляйся.

Воронков чертыхнулся, но снял очки. Похоже, ганфайтер контролировал обстановку. Ему было, судя по всему, виднее. Во всех смыслах.

Но без очков Воронков почувствовал себя так, будто ослеп. Холмы стали прежними, цвета спокойными, но опасность теперь была невидима.

Он начал щуриться, вглядываясь в кромки холмов. Тем более что те подступали все ближе к дороге. А значит, и опасность была ближе.

— А что это такое, то, по чему ты стреляешь? — поинтересовался он.

Теперь ему казалось, что и без очков он временами видит какое-то марево над песками. Да и «глазки» посверкивали. Может, кристаллы песка искрились, а может, и правда кто-то зыркал…

И вдруг два блика высверкнули прямо-таки рядом, метрах в двадцати.

Сашка выхватил «Мангуста» и вскинул на линию прицеливания. Точно! От видел марево, приближающееся по песку прямо к нему. И взял на прицел.

Но тут поверх ствола «Мангуста» легли два пальца неожиданно оказавшегося рядом ганфайтера.

— Патроны-то побереги! — несколько тревожно и чуть более торопливо, чем требовалось, сказал тот. — Пригодятся еще!

И тут же сам влепил в мигом сгинувшее в сполохе марево заряд из своего оружия. Не целясь, от бедра…

— Пока ты не научишься стрелять не глядя на оружие, целясь кистью, ты не стрелок, — заметил спокойно ганфайтер. — Это как гвозди забивать. Пока ты смотришь на молоток — бьешь по пальцам. Как научился смотреть, куда бьешь, — начинаешь попадать.

Это замечание, сделанное не то чтобы свысока, но со спокойным пренебрежением к любой возможной реакции на него, показалось Воронкову оскорбительным. Уж стрелять-то он мало-мало умел. И за последнее время не раз это предметно доказывал. Так что был уверен в себе и в «Мангусте».

Насторожило другое. Похоже, что ганфайтер не хотел, чтобы стрелял именно он — Воронков и именно из своего оружия — из «Мангуста».

Чем это подозрение было вызвано, Воронков не смог бы объяснить даже на приеме у въедливого психоаналитика. Но почувствовал, что дело обстоит именно так.

И ганфайтер немедленно подтвердил это его подозрение. Он лихо извлек из-под плаща очень похожий на свой пистолет, но поменьше.

— Приспичит пострелять, стреляй из этого, — сказал он. — Режим усредненный, так что насчет установок не парься. Просто целься и жми. Легкое нажатие — сорок пять одиночных зарядов, полное — пятнадцать строенных.

Мельком Сашка отметил, что ганфайтер будто подстраивает манеру речи и словарный состав, откуда-то черпая информацию напрямую. Уж не из Сашкиной ли головы?

Оружие было немного странноватым, чтобы не сказать больше, но интуитивно вполне понятным. Вдобавок порадовал весьма хороший баланс при скромной общей массе. На глаз не больше полкило.

Долгий пеший переход.

Джой поначалу крутился рядом, потом осмелел немного и начал забегать вперед и возвращаться, но это длилось недолго. Вскоре, Воронков это отметил, Джой перестал крутиться и просто шел рядом с ним, стараясь держаться у самых ног.

Ганфайтер стрелял все чаще, и дистанция стрельбы сокращалась.

Довелось пострелять из выданного щедрой рукой пистолета и Воронкову. И даже попасть. По ходу он не только изучал это оружие, но и вприглядку сравнивал его с тем, что использовал его попутчик.

Модели несомненно родственные, но все же различные.

Вскоре Воронков понял, что ему явно досталась упрощенная модификация… Да еще уменьшенной мощности.

По габаритам, да и внешне оружие ганфайтера напоминало штурмовой пистолет Калико М-950.

Вот только дизайн выразительнее. Более законченный. Сухой и хищный.

Ствол, доставшийся Сашке, столь грозным обликом не обладал. Гораздо короче, компактнее. Он не превышал по габаритам знаменитой Беретты М-92 или Вальтера П-99.

Только боезапас в отличие от подобного привычного ручного оружия, так же, как и у ганфайтера, нес в лежащем сверху магазине.

Магазин у пушки ганфайтера был как минимум вдвое выше и содержал многорядный частокол явно куда более внушительных поражающих элементов.

Вдобавок его оружие имело видимое, но вполне органичное обилие органов управления. Всяких кнопок, а может — сенсоров. Наверное, предназначенных как раз для установок этих самых загадочных режимов.

Сашке с этим было проще. Оно и к лучшему.

В целом же машинка очень симпатичная. К эргономике никаких претензий. Совсем даже наоборот. И цвет приятный — матово-серый.

А то, что при выстреле отдачи почти не чувствуется — и вовсе душевный сюрприз.

Век бы стрелял да радовался.

Чистое удовольствие от знакомства с таким интересным оружием Сашке портило то, что нельзя его было здесь и сейчас разобрать с целью тщательного изучения внутреннего устройства.

А руки так и чесались.

Внешний осмотр мог дать лишь пищу для размышлений и почву для гипотез. Недостаточно плодородную.

Но кое-что Сашка все же для себя пометил на будущее, решив как-нибудь покумекать над этим на досуге. Если бы еще была гарантия, что таковой у него теперь когда-либо появится…

«Это же как-то надо так начать думать, чтобы до такого додуматься!» — заметил он с удовольствием.

— О как! — радостно воскликнул ганфайтер, указывая вперед себя. — Буде мы оживим эту штуку, так здорово ускоримся.

То, на что он указывал, было спервоначала похоже на еще один холм возле дороги, только поменьше прочих.

Однако, всмотревшись, Сашка понял, что это какое-то сооружение или механизм. Колес или чего-то подобного видно не было.

Нижняя кромка аппарата утопала в песке. Однако теперь, по мере приближения, угадывались уже и окошки, и всякие прочие детали.

Угадывалось, что запорошенный песком одутловатый корпус машины был когда-то черно-фиолетовым, матовым. Но потом краска местами слезла, обнажив не то медные, не то омедненные бока, что придавало аппарату камуфляжный окрас, аккурат под цвет дюн.

Загадочное транспортное средство более всего напоминало верхнюю часть кузова автомобиля «ЗИМ», приклеенную к крыше футуристического паровоза… Или, может быть, бронепоезда. Ну только при оговорке, что автомобиль был гипертрофированных размеров, а бронепоезд — наоборот — компактных. Для гномских войн.

В порыве какого-то непонятного азарта ганфайтер сбросил свой плащ и шляпу и остался в «костюме робокопа», как эту облатку окрестил немедленно Воронков. Причиной сверхатлетической фигуры попутчика были футуристические доспехи, настолько сложные, что охватить единым взглядом все это хитросплетение не представлялось возможным.

Все, что удалось, так это выделить раздражающе-нерезкую, «призрачную» расцветку всего этого снаряжения..

Камуфляж — привычное дело, — но со странным эффектом. Пытаешься сфокусироваться на деталях, напрягаешься, а взгляд соскальзывает и уходит в сторону. И даже на более светлом фоне пустыни ганфайтер в итоге не выделялся. Глаз перескакивал его как смутное пятно и не хотел возвращаться.

Интересно, подумал еще Сашка, что ни загорелое лицо, ни непокрытая голова с коротким ежиком светлых выгоревших волос тоже совсем его не демаскируют.

Превозмогая ломоту в глазах, Сашка сумел рассмотреть. Все, что могло понадобиться ганфайтеру в дальней опасной дороге, он нес на себе, и ничто из этого ему не мешало. Угадывалось, что многое из снаряжения может служить оружием или является им впрямую. К примеру, как вон тот весьма крупнокалиберный, похожий на компактный многозарядный ручной гранатомет инструмент, уютно примостившийся вдоль широкой спины слева.

Здесь Сашку порадовало принципиальное наличие у попутчика еще большей огневой мощи, как и то, что пока тот о ней не вспоминал. Может, все еще и не так плохо.

Взлетев одним прыжком по лесенке из трех ступенек к верхней части аппарата, ганфайтер откинул кверху трапециевидную дверцу кабины и скрылся внутри. Через мгновение он высунул маленькую на огромных плечах киборга голову наружу и с белозубой улыбкой доложил свои планы:

— Дай бог, чтобы завелось!

Воронков стоял внизу озираясь. Огромен и трудноодолим был соблазн надеть очки и видеть врага воочию. Но сказано не фонить!..

Вдруг загадочная машина зарычала и завибрировала, заставив Джоя шарахнуться. Но тут же все смолкло.

«Не завелась», — с легкой досадой подумал Воронков, да и дал маху.

Ганфайтер высунулся и с недоумением осведомился:

— Чего стоим? Кого ждем? Садись!

— А Джой? — промямлил Воронков.

— Закидывай своего кобелину сюда, да поскорее! — ганфайтер откинул вторую дверцу позади «водительской».

Джой, на удивление, не сопротивлялся, правда, показался Сашке непомерно тяжелым.

Внутри машина оказалась еще причудливее, чем снаружи.

Салон был решен в редком сочетании лилового и оливкового цветов… Ничего похожего на приборную панель или экраны. И к этому Сашка был как-то подсознательно готов. Не был готов к другому…

Сиденья представляли собой странные овальные, чуть наклоненные назад, обручи, затянутые очень эластичной пленкой. Воронков никогда не догадался бы, что на этом можно сидеть, если бы ганфайтер уже не сидел на таком, вдавив задом и спиной пластик и помещаясь в квазикресле, как в шезлонге.

Кресел было шесть — в два ряда вдоль. Между ними проход, переходяший в узкий пандус, снижавшийся куда-то назад за кресла. Возможно, в машинное отделение. А там кто знает?

— А что это за аппарат? — не удержался Воронков, смахивая песчинки с панели перед собой, рассчитывая на ответ в том смысле, что оно ездит, летает или, чем черт не шутит, плавает.

Но ответ был малоинформативен.

— Оно? Турындыка. Проедем сколько оно сможет, — ответил ганфайтер.

Спасибо, объяснил!

С тем захлопнули дверцы.

Неуловимым движением ганфайтер извлек из панели какой-то шар на гибкой ножке и положил на него правую руку.

Перед лицом его прошел по узкому ветровому стеклу какой-то радужный сполох и пропал.

Ганфайтер двинул шар в руке вперед, и аппарат пришел в движение.

Мотор (моторы?) работали бесшумно.

Машина, ведомая твердой рукой, плавно двинула как-то вперед и вроде бы вверх и понеслась довольно быстро.

Джой улегся в проходе между сиденьями в львиной позе и поскуливал тихонько, выражая тем свои сомнения в надежности транспортного средства.

— А теперь можно очки надеть? — поинтересовался Воронков бог знает почему.

— А валяй, — сказал ганфайтер с какой-то двусмысленной усмешкой.

Воронков надел очки и тут же пожалел о содеянном.

Очки дали совершенно неожиданный и, как сказал бы Гарик, нелинейный результат. Такой, что нетрудно себе представить, как многие годы спустя много повидавший и изведавший Воронков, вспоминая это, признается себе, что никогда еще не видел ничего гаже.

В первую голову стекла машины стали непрозрачными. Они повисли в пространстве черными пластинами.

Уже нехорошо.

Но если бы только это!

Интерьер перестал быть прежним. Панель, внутренняя отделка местами исчезли совсем, а местами повисли лохмотьями. Все трухлявое, будто изъеденное агрессивными веществами или термитами.

Повсюду, в каждом уголке, притулилась какая-то плесень или мох, вида отвратного и пугающего. Дрянь эта светилась призрачным гнилостным свечением.

В обшивке машины зияли сквозные дыры, через которые прекрасно виден уносящийся назад пейзаж.

Но самое тяжкое — общее ощущение краха, гибели и тлена. Мечты и надежды рассыпались в прах, пали под натиском унылой энтропии все оболочки мира, все уровни саморегуляции и организации. Мир болен чем-то вроде иммунодефицита. И заражен всеми хворями разом. Неизлечимо и в последней стадии. Остались только неприкаянные тени былого.

В буквальном смысле! Кроме Воронкова и ганфайтера в кабине присутствовали неясные, но пугающие призраки. Не привидения в простынях и не жуткие полуистлевшие скелеты в пиратских треуголках, скалящие черепа с пустыми глазницами…

Отнюдь!

Повалившись на приборную панель, лежал полупрозрачный силуэт какого-то существа. Отдаленно схожее с человеком, оно было облачено в комбинезон из толстой ткани… Швы, с вытачками и стежками, просматривались отчетливо. Комбинезон туго обтягивал мощную фигуру. Но на спине плотную ткань вспарывал фестончатый, крокодилий двухрядный гребень. Выглядело так, будто существо напоролось на исполинскую дисковую пилу, пронзившую насквозь, или внезапно превратилось в некую жуткую тварь и не перенесло вида своего отражения в зеркале.

Рядом с Сашкой застыл в воздухе еще один призрак в похожем комбинезоне и замысловатом шлеме. Из трещины в лобной части шлема торчал длинный пучок волос…

Бр-р-р!

Призраки мерцали, становясь убийственно четкими, и тут же практически исчезали, делаясь едва угадываемыми.

Не без некоторой опаски Сашка перевел взгляд на попутчика. С ним-то хоть все в порядке?

Оказалось — да.

Тот сидел в несколько вальяжной позе, «рулил» и чувствовал себя прекрасно.

Сам он ничуть не изменился. Разве что теперь испытавший облегчение Воронков мог отлично видеть его снаряжение во всех деталях…

Но долго рассматривать интересные подробности ему не пришлось. Стоило только попробовать увлечься их изучением, как по фигуре ганфайтера разлилась призрачная нерезкость.

Черт! Сгоряча Сашке показалось, что тот тоже собрался превратиться в привидение, но секундой позже до него дошло, что маскировка ганфайтера просто переиграла «чудесные» очки.

Видимо, искусственный интеллект, встроенный в них, по совокупности впечатлений тоже испытал нечто вроде шока, потому что в этот раз комментариев никаких не последовало. Вообще. Трудно судить о достоверности картинки, показанной очками. Хотелось думать, что это какое-то электронное наваждение. Сбой в работе процессора. Шут их знает, как эти очки работают!

Но самое-то противное в том состояло, что и реальный мир теперь следовало оценивать столь же критично. Сквозные дыры это как-то чересчур!

Воронков, прежде часто недоумевавший по поводу выражения «с тяжелым сердцем», теперь уверился, что понял его значение. Именно с тяжелым сердцем отлепил он от лица коварную оптику. И вновь вернувшиеся нормальные краски уже не казались надежной реальностью.

— Посмотрел? — с привычной ноткой иронии поинтересовался ганфайтер. — Чего видел?

— То, что я сейчас увидел… Лучше б мне того не видеть.

— Бывает, — качнул головой ганфайтер, — стоит, так сказать, вооружить глаз, и такого можно насмотреться… не фокусируйся на этом.

— Да я… — начал было Сашка.

Но попутчик нарочито не стал вслушиваться. Он неожиданно продекламировал:

— Но, даже генезис узнав Таинственного мирозданья И вещества живой состав, Живой не создадите ткани. Во всем подслушать жизнь стремясь, Спешат явленья обездушить, Забыв, что если в них разрушить Одушевляющую связь, То больше нечего и слушать.

Воронков несколько опешил от неожиданности. Мало того что незнакомец, черт его знает где встреченный, черт знает на каком расстоянии от дома, говорит на чистом русском, да еще со знакомыми словечками, так он еще декламирует эдак небрежно «Фауста» в переводе Пастернака! Не слишком ли?

Воронков так растерялся, что даже закончил за ганфайтера:

— Encheiresin naturae — вот Как это химия зовет.

— Во-во! — закивал ганфайтер, — именно encheiresin, именно naturae! Я про то, что ты видел в свои очки. Что бы ты там ни углядел, но физиономия у тебя была, как у… Фауста, когда его подозрения относительно черного пуделя подтвердились.

Сашка начал было соображать относительно выражения лица Фауста…

— Но ключевое слово, — продолжал разглагольствовать вдруг разговорившийся ганфайтер, — генезис. Безусловно генезис! А?

Воронков не нашелся что ответить. Понял только, что тот вкладывает в слово ГЕНЕЗИС несколько иной смысл, нежели просто значение слова, стоящего в словаре между ГЕЛЬМГОЛЬЦ и ГЕНЕТИКА.

— В смысле происхождение? — не удержался от вопроса Сашка.

— Забудем, — отмахнулся загадочный попутчик.

«Ситуация считается необратимой тогда, когда уже нельзя сказать: „Давайте все забудем“,» — припомнил Воронков.

Машина неслась вперед довольно быстро, плавно, без толчков и качаний. Не иначе на воздушной подушке… Скорость на глаз Сашка определил как километров этак в 100–120 в час. Может, больше.

— А куда едем-то? — стараясь говорить небрежно, после долгой паузы поинтересовался он.

— Там сверкание новых огней и невиданных красок, — ответил ганфайтер, — и мираж ускользающий ждет, чтобы плоть ему дали и дали названье.[8] Ну, или что-то вроде того… Нам нужно убраться отсюда. И мы едем поближе к тому месту, где это можно сделать. Или у тебя другие планы?

— Пожалуй, что нет, — подумав, ответил Сашка, — нам с Джоем нужно двигаться вперед. Это единственное, как я понял, что сейчас имеет смысл.

— Как это верно!

Транспортное средство продолжало поглощать расстояние.

Сашка решил воспользоваться передышкой в череде непрерывных событий и задать вопрос, не дававший ему покоя почти с самого момента встречи с ганфайтером. Не задать его он не мог.

Выданный ему пистолет он перед посадкой в машину засунул в правый карман куртки. Весь он не поместился, рукоятка осталась торчать наружу.

Сашка похлопал по ней и спросил:

— А это оружие… на каком принципе оно работает? Что использует? Жидкие метательные вещества, термохимию, рельсотрон, что-то комбинированное? Не порох же, точно.

— Точно, не порох, — покосился на Воронкова ганфайтер, — легкогазовую плазму.

С этими словами он отвернулся, давая понять, что тема закрыта.

Сашка задумался. Раздумий ему хватило надолго. Начали всплывать новые вопросы, но тут ганфайтер, будто ждавший в свою очередь чего-то от Сашки, сказал:

— Ну рассказывай…

— Что рассказывать?

— Где был, что видел?

Воронков насторожился. Но ганфайтер вызывал безотчетное доверие. Это был не то чтобы друг… Но очень удачный попутчик. Случаются в жизни такие бывалые и умелые люди. Неважно где. Можно оказаться с таким в одном купе. И он ухитряется организовать, чтобы простыни были не влажные, а самые что ни на есть какие надо, и чай ему несут не с запахом соды и привкусом веника, а свежезаваренный и ароматный. И коньячок у него оказывается с собой не самый дорогой и пижонский, а непременно настоящий и правильный, и лимончик к нему, и снедь в масть. И в вагоне-ресторане для него место находится, и обслуживают, не как большую шишку какую-то, а просто по-людски, потому что и здесь он умеет расположить к себе.

И конфликтные люди с ним не конфликтуют, потому что как-то умеет он и здесь разрулить… А если попадутся отморозки, то и с ними он умеет обходиться. По-мужски, без лютости, но и не размазывая кашу по тарелке.

И тебе, если ты попался ему в попутчики, перепадает почти равная доля того удобства жизни, которое этот человек без особых усилий вокруг себя организует. Он словно несет вокруг себя обитаемую капсулу. В ней пространство распрямляется, гармонизируется и делается обжитым. И если пускает кого в нее, пусть на время, то и тому становится жить уютнее.

Таких людей любят женщины и уважают мужчины. У них нет незаконченных дел, а проблемы решаются по мере поступления. У них машины всегда заводятся и едут куда и как надо. С ними происходят интересные события, которые заканчиваются, как правило, хорошо, если тому не было фатальных препятствий. Но и фатальные препятствия как-то не очень тяготеют возникать на пути таких людей. Жаль только, что таких очень мало. Их вообще почти что нет.

Но Воронков задумался о другом. О том, насколько случайна была эта встреча, насколько бескорыстна помощь попутчика. И даже если бескорыстна, то по какой причине? Однако даже если этот мужик попался на пути не случайно, если все рассчитано и предопределено, то, может быть, он единственный, у кого можно спросить совета, с кем можно поделиться своими проблемами и не ждать подвоха.

Приобретя обостренное чутье на опасность, Сашка сейчас мог только согласиться со своим четвероногим другом: «Он опасен, но не для нас». И видел сам, что опасность нешуточная, серьезная и чреватая самыми неприятными последствиями была повсюду вокруг. Она приближалась и нарастала. Но именно ганфайтер был тем, кто постарается помочь ее избежать. И он уже делает это. Продолжает делать. Будет продолжать, пока их пути не разойдутся навсегда.

Да, самый большой недостаток таких вот удачных попутчиков в том, что они ненадолго.

— О чем задумался? — прервал Сашкины мысли ганфайтер.

— С чего начать, не знаю.

— Начни с непонятного. Я же ничем тебе помочь не смогу. Никаких твоих проблем не решу, — бесстрастно, с тем же оттенком не то иронии, не то самоиронии сказал ганфайтер, — вот разве что подброшу столько, сколько оно может ехать, да еще провожу малость. А там вразбежку. Тебе налево, мне направо… или наоборот. Я твоих дел не знаю и знать не могу. Просто топчу я эти дороги и тропы, как ты сам догадался, поболе твоего. Кой-чего понимаю. Так где тебя угораздило на этот эскалатор выпасть?

— Да вроде бы… — и Сашка начал рассказывать с анемичного аборигена, который тыкал в него копьем…

Сначала сбивчиво и с неким недоверием к собственным словам, потому что трудно верить в то, во что слушатель верить не должен, ибо сие есть бред. Но, видя, что его воспринимают всерьез, разошелся и начал живописать подробности…

Слушатель пару раз по-доброму хохотнул, напоминая в этот миг красноармейца Сухова, несколько раз задавал уточняющие вопросы. Красоты и виды, которые повидал Воронков, похоже, в большинстве были ему не знакомы, и он живейшего интереса к подробностям не скрывал.

Один раз только вставил замечание:

— Знаю. Это такая теплокровная полурептилия. Называется скальный грунарг… Засадный хищник. У водопоя особо любит подкарауливать. Заберется повыше и ждет сутками. Потом планирует на перепонках и бьет с налета в основание черепа. Злобная тварь. Повезло тебе. Там встречаются обитатели и похуже.

Однако рассказ получился куда короче, чем Воронков предполагал. Казалось, что он повидал много и еще больше пережил и передумал, а вот видишь ли, как задалось — только начал рассказывать, так все сразу и закончилось.

— Такое вот путешествие, — закончил он, когда дошел до пустыни, в которой встретил попутчика.

По какому-то наитию он выпустил из рассказа все связанное с «Мангустом», белым демоном и наездами непонятных, но страшных сил, которые были до Тропы.

Тут нужно либо углубляться в дебри и домыслы, либо пытаться систематизировать факты без комментариев. К домыслам возвращаться не хотелось, а факты сыпать для того, чтобы куда более опытный человек связал их в логичную цепь, было страшновато. Не то чтобы не хотелось взваливать на незнакомца свои проблемы, вовлекать его тем самым в опасную игру неведомых сил, хотя и это тоже…

Просто сейчас интересовало насущное: выжить и выкрутиться. А загадки разгадаем потом!

— Эк тебя помотало! — оценил ганфайтер, и сразу показалось, по тому, как он это сказал, что знает он о делах Воронкова гораздо больше, чем показывает.

А может, только показалось. Может, уразумел он что-то из рассказа, сообразуясь с опытом. Но на миг Воронков почувствовал своим обостренным нюхом на мысли и чувства, что он — Сашка Вороненок — некая не то значимая, а не то и вовсе легендарная уже личность на много миров и много времен. И что встретить его, затерявшегося на Тропе, возможно, очень и очень не к добру. Но ощущение это было мимолетным и тут же ушло.

В следующий момент пригрезилось другое. Что вот сейчас достанет из кармана ганфайтер мятую брошюру с чем-то вроде «Путеводитель по Тропе Миров для путешествующих „автостопом“» на обложке. Вручит со словами: «Держи, салага! Осваивай! Сам с этого начинал!».

Но и это была только иллюзия.

Вместо этого «турындыка» остановилась. Поначалу медленно сбавила скорость, а потом встала резко.

— Приехали! — сообщил ганфайтер с печальным удовлетворением человека, который «так и знал».

— До места добрались? — без надежды поинтересовался Воронков, не видевший никаких ориентиров окрест.

Вообще, если бы не визуально засвидетельствованный факт движения, то можно было подумать что они находятся там же, где сели в машину.

— Куда там! — отмахнулся ганфайтер, — просто оно сдохло. Отъездилось. Дальше опять пешком. И так подскочили прилично. Теперь успеем дотемна. Если, конечно, ничего не случится изумительного.

Изумительного не хотелось.

Хватит, пожалуй.

Ганфайтер выпустил из руки замысловатый шар на гибкой ножке, при помощи которого управлял машиной, и пошевелил пальцами.

Шар втянулся обратно в панель.

— Технолого-энергетическая цивилизация, — с непонятной интонацией, будто восхищения, скрываемого иронией, проговорил ганфайтер, — романтические грезы о переустройстве мира под человека. Полная иллюзия всемогущества. И чем кончилось? А?

— Чем? — не понял Сашка.

— Сам не видишь? Крахом иллюзий. Оно же как? Едва ты себя чем-то возомнишь, как жизнь сразу даст по морде. Так.

Полезли наружу.

И все же повод удивиться у Воронкова появился немедленно. Изумительное, что называется — поперло. Ну, правда, несколько иного толка, чем подразумевал ганфайтер.

Междометие, которое выдал Воронков, когда высунул голову из дверцы «турындыки» было чем-то средним между новомодным «вау!», полузабытым детским «уя!» и вполне мужски «у! йе!», однако ничего по сути не выражало, поэтому Сашка добавил и для себя, и для попутчика:

— Не ожидал!

— Да я и сам думал, что оно столько не протянет, — ответил ганфайтер, неправильно оценив его слова, и продолжая спускаться вниз по длинной лестнице, — так что повезло нам.

Воронков же не ожидал совсем иного: того, что выглядевшая поначалу приземистой машина окажется высотой с трехэтажный дом. Да, его не обманули впечатления при начале поездки. Машина трогаясь, действительно подалась вперед и вверх, потому что была на три четверти врыта в песок.

Джой высунул длинную свою морду из люка и заскулил.

— Да, вижу, ты не спайдер-дог, — проворчал Воронков, соображая, сумеет ли спуститься по отвесной лесенке с собакой под мышкой.

Все же колли не йоркширский терьер, весит чего-то. И здесь, почему-то весит побольше привычного.

— Даже не думай тащить его на себе! — крикнул ганфайтер снизу. — Спускайся сам! Я о собаке позабочусь. Здесь все еще тяжелее. Раза в полтора супротив обычного!

«Это разве уже другой мир?» — удивился Воронков, преодолевая непривычную тяжесть, когда спускался.

— Это вообще уже не мир, — с какой-то злостью ответил на его мысли ганфайтер, — все вразнос пошло. Это уже непонятно что.

Воронков спрыгнул на песок с метровой высоты последней ступеньки, и ноги чуть было не подломились. Тяжесть чувствовалась все больше.

Над ними возвышалось противное человеческому разуму сооружение, похожее на облезлый фюзеляж «Боинга» с тремя рядами трапециевидных иллюминаторов, водруженный на три циклопические (размером с лимузин) Лыжи со сложной системой амортизирующей подвески. Маленькая кабинка, присобаченная сверху, в которой они сидели, казалась теперь чужеродным наростом. Такими же чужеродными наростами были балкончики с колоннами в стиле арт-деко в кормовой части машины. Ничего похожего на двигатели не наблюдалось.

Джой топтался передними лапами по краю люка и то пригибал, то поднимал голову. Оценив ситуацию, он заскулил еще отчаяннее.

— Псина! — крикнул Ганфайтер. — Слушай меня внимательно! Убери нос от края люка! Сейчас же! Бырра!

Джой не был уверен, что понял правильно, Сашка остро почувствовал его сомнение, но от крика собаку хлестнуло такой волей, что он просто не мог не выполнить приказа и скрылся.

Ганфайтер выхватил свое оружие и выстрелил вверх, точно под нижнюю кромку люка.

Что-то громыхнуло, завыло и заскрежетало. Но недолго… Потом открылась щель, и из нее размоталось вниз, как праздничный транспарант, длинное красное полотнище. С какими-то буквами-иероглифами во всю длину. Потом раздался свистящий звук, и полотнище стало надуваться, растягиваться и превратилось в аварийный трап-горку.

— Ну надо же! — восхитился самим собой попутчик. — Сработало! Кому сказать — не поверят.

Сашка подумал, что этот человек временами непоследователен до крайности. О чем это может говорить? О том, что он, вернее всего, импровизирует, рождая решения на ходу. Или о чем-то другом? Ну, например, о том, что он слишком старается скрыть какие-то возможности… Возможности более простого решения проблем. По крайней мере до тех пор, пока их демонстрация не становится необходимостью.

— Псина! — крикнул ганфайтер.

— Его зовут Джой, — сказал Воронков.

— Джой! — крикнул попутчик с той же приказной интонацией. — Вперед!

И Джой выскочил из люка и торпедой понесся по скользкому покатому надувному трапу. Когда оставалось ему донизу не больше метра, надувная штуковина вдруг лопнула с оглушительным хлопком и остатки ее повисли грязной тряпкой.

Джой покатился по песку, поднялся тяжело на лапы и замотал головой.

«Очень громко!» — транслировал он и отряхнулся.

— Или почти сработало! — поправился ганфайтер. — Пошли отсюда! — И он показал направление стволом оружия.

В указанном направлении Воронков увидел странное движение в небе. Серебристые черточки, высверкивающие в вечнозакатных лучах этого неба, кружились в медленном вихревом потоке. Некоторые по сужающейся спирали снижались, а другие в противоход поднимались по спирали расширяющейся.

Идти было тяжело. Повышенная гравитация так и пригибала к земле. Хотелось все, что есть весомого, побросать, да и самому прилечь. Но Воронков шел, глядя на серебристых мотыльков в небе впереди. Ганфайтер в своей броне шагал все так же уверенно, только не убегал вперед, как прежде, и пока не палил направо и налево.

Серебряный вихрь в небе приближался. Очень медленно, но приближался. Уже было видно, что это не просто черточки, а некие продолговатые аппараты, и что спирали, по которым они движутся, имеют форму песочных часов. Где-то в середине спуска или подъема аппараты проходили через минимальный виток, а потом начинали снова раскручивать спираль.

То есть при приближении выяснилось, что это не одна воронка, а две… Очень странный способ двигаться в воздухе! Да еще навстречу друг другу.

Изучение этого бесконечного вихревого движения отвлекало от пытки тяжестью и ходьбой по песку. От того, что изнемогающий Джой хрипло скулит не переставая, от того, что зной палит заметно сильнее… Сашка заметил между тем еще одну, какую-то угрожающую особенность вихревого движения: через минимальный виток в центральной точке, соединяющей верхнюю и нижнюю воронки, проходил всегда только один аппарат — либо вверх, либо вниз.

И тут ганфайтер снова выстрелил вбок и назад.

— Надо ускориться, — тревожно сказал он и критически осмотрел Воронкова, — придется…

— Ага! — раздраженно сказал Сашка, и без того уже выжавший из себя все что мог и сверх того. — Щас!

— Обернись… — сказал тогда ганфайтер.

Воронков остановился, согнулся под тяжестью собственных плеч, упершись руками в колени, от чего не стало легче, но стало как-то устойчивее. И попытался посмотреть назад в позе Ричарда III, который, как известно, был горбуном: «…искоса, низко голову наклоня».

И то, что он увидел у покинутого ими горизонта, заставило его «ускориться» настолько, насколько это возможно.

— Джой! — хрипло гаркнул он. — Вперед!

И все трое двинулись, с натугой продавливая плотный воздух, жару и тяжесть.

У далекого горизонта позади вздыбливались, поднимались и росли, как чернильные кляксы в воде, клубы песка и дыма. Верхними ветрами срывало с них шапки и размазывало по небу.

Воронков не хотел думать, что это было. Похоже на движущуюся лавину. И этого вполне доставало для того, чтобы пытаться быстрее, как только возможно, удалиться от нее.

Рассудок мутился от нечеловеческих усилий.

— Эх ма! — выдохнул ганфайтер и вдруг без предупреждения подхватил Воронкова поперек туловища на плечо.

— Попрошу без амикошонства… — прохрипел едва осознающий себя и происходящее Воронков, повернул голову и увидел, что на другом плече ганфайтера дохлятиной болтается Джой.

И ганфайтер побежал! Широко и размашисто, подпрыгивая при каждом шаге, от чего стальной твердости плечо его било в Сашкин живот с сокрушительной силой, не давая дышать.

…и вдруг тяжесть исчезла!

— Успели! — со свистом дыша, сказал ганфайтер и сбросил свою ношу.

Воронков не упал на песок. Нет. Он начал медленно, как в воде, опускаться. Рядом, перебирая лапами в воздухе и ничего не понимая, висел Джой.

Ганфайтер стоял над ними, широко расставив ноги атланта, и уходил головой куда-то в небеса. И там, в бездонной глубине над его головой, словно нимб, кружились серебристые аппараты.

— Тяжесть как на Луне? — поинтересовался Воронков, вставая на ноги.

— Да, что-то вроде, — согласился ганфайтер.

Сашка осмотрелся, и его подозрения подтвердились. Они находились в центре коловращения странных летательных аппаратов. Вокруг в несколько рядов стояли кольцом эти самые штуки. Они походили на сигарообразные автобусы со свиными рыльцами впереди и нелепыми шутовскими, серебристыми ангельскими крылышками на крыше, функциональными или декоративными. Где-то на периферии эти «автобусы» взлетали один за другим, а на более внешних окружностях садились.

Все это в безлюдье и полнейшей тишине.

— Та-а-ак! — протянул ганфайтер. — Цикл внутреннего круга! Везучий ты парень, как я погляжу… Оклемался? Пошли грузиться. Э… Пушку верни.

Вздохнув про себя, Воронков безропотно отдал владельцу выданную ему «пушку».

— Куда грузиться? — не понял он.

— На транспорт. Нам на ближайший из взлетающих.

— А куда нам надо?

— Вперед и вверх! Очнись!

Воронков невольно поворотился в сторону темного неба. «Лавина» накатывалась все стремительнее. Она была уже близка. До неба и выше вздымались черно-бурые клубящиеся столбы.

Грузиться? Вперед и вверх? Очевидно, ганфайтер имел в виду эти вот дурацкие аппараты с нелепыми крылышками?

Один из ближайших «автобусов» оторвался от песчаного грунта, завис на мгновение и начал по наклонной набирать высоту. Тут же за ним оторвался от грунта стоявший следом.

Ганфайтер выбрал третий после взлетевшего и рванул к нему. Оттолкнувшись от песка, он повис в воздухе и полетел, циркулем растопырив ноги, по длинной дуге. Воронков схватил за шкирку не приспособленного к такой силе тяжести Джоя и повторил прыжок своего спасителя. Повторил только приблизительно. Если ганфайтер умело запустил себя вперед, то неопытный Воронков вместо этого слишком вложился в импульс по вертикали. Получился нелепый прыжок на два с лишком метра вверх и не более чем на метр вперед.

— Кончай развлекаться! — крикнул ему ганфайтер, распластавшись в новом полете и стремительно уносясь прочь. — Направляй тело под углом в сорок пять градусов вперед. Тогда получается быстрее всего. Поторопись.

Движение раздражало медлительностью спуска вниз, до касания с грунтом, но потом-то главное было перенести тяжесть тела вперед и хорошенько оттолкнуться ногами, бросая себя вперед и вверх.

Ганфайтер с разгону вмазался в стенку намеченного «автобуса», ухватился за поручень и попал ногой на какую-то подножку. Так он и прилепился к борту, держась одной рукой и одной ногой. Свободной рукой он открыл до сих пор незаметную дверь и обернулся.

— Быстрее! — взревел он нечеловеческим голосом.

Воронков, совершивший уже с полтора десятка замысловатых скачков разной степени успешности, приближался. Но «автобус» с висящим на нем ганфайтером качнулся, словно ему трудно было отлепиться от песка, словно течение отрывало его от ила, и неровно, чуть приподняв сначала корму, начал подниматься.

— Целься в меня! Ловлю! — заорал ганфайтер.

«Легко сказать!» — в отчаянии подумал Воронков, которому зверски мешал ополоумевший от происходящего и дергающийся всем телом, как креветка, Джой.

Однако последний прыжок удался. Чудом!

В последний момент подхваченный своим спасителем, он ввалился в салон летучего огурца.

Ганфайтер закинул себя следом и закрыл дверь.

— Успели? — он коротко хохотнул. — А вроде и правда успели.

— Здесь что, период песчаных бурь? — приходя в себя, поинтересовался Воронков.

— Каких бурь? — поморщился ганфайтер. — Забудь. Все бури закончились. Все и всяческие. Большой глобальный шторм идет. Последний и окончательный. И после уже ничего.

Воронков по-прежнему не сумел оценить до конца слова своего спасителя.

Тяжесть в салоне была близка нормальной. Это Сашка оценил, когда поднимался.

Джой брехнул несколько раз возмущенно и устало. Встал и утвердился на слегка расставленных лапах. Пол аппарата слегка покачивался.

— Tame and tide wait for no man, — как говорят англичане, — ворчливо проговорил ганфайтер.

— Чего? — не понял Воронков.

— Ты о чем?

— Вот что ты сейчас сказал? — Сашка только смог оценить произношение. Не то чтобы он знал, каким должно быть правильное произношение, но сказано было уверенно, как на родном языке, впрочем, как и по-русски.

— А что я сказал? — ганфайтер вопросительно вскинул бровь. — Ах это… Ну, там, в смысле, что приливы и отливы не про нашу честь, не нами придуманы и ждать нас не будут. В этом роде. Время не ждет, короче.

«Ага», — подумал себе Сашка, собрал воедино все свое знание английского языка, сначала мысленно произнес по-русски, а потом перевел:

— Не who gains tame gains everything, — в тон ганфайтеру сказал он, предварительно прорепетировав фразу про себя.

— Как это верно!

Пассажирский салон аппарата представлял собой что-то вроде летнего кафе. Маленькие-масипусенькие круглые столики, и по три самых простых, но просторных креслица вокруг каждого. Все, конечно, принайтовлено к полу, под каждым из трапециевидных окошек.

Взглянув на этот салон, Воронков сделал несколько выводов, отдавая себе отчет в том, что они, возможно, и не верны. Местные жители были низкорослы и толстозады. Любили сидеть по трое. Видимо, в пути предпочитали напитки, потому что на столик могли бы встать три стакана или три маленькие чашки кофе, но никак не тарелки. И вообще аппараты, видимо, служили для экскурсий, а не для полета от места до места.

Воронков, осмотревшись, с осторожностью опустился в одно из кресел. Выглянув в окно, он убедился, что аппарат стремительно поднимается.

И как «смешной напарник» из американского боевика, с неподдельной тревогой поинтересовался:

— Так, ну и что теперь?

— Что теперь? — переспросил ганфайтер рассеянно и то ли ответил, то ли просто изрек, что называется, вторя своим мыслям: — the longest day mast have an end!

«Длиннющий, или как оно там(?) самый длинный день, должен быть закончен… — не без усилия перевел Сашка, — похоже, он думает на двух, а то и больше языках!».

Эта фраза прозвучала как заклинание или что-то ритуальное… Вроде того как: «Карфаген должен быть разрушен!» Или «Иван Иванович УМЕР!».

Иначе говоря, в фразу: «Самый долгий день должен закончиться» — вкладывался некий больший смысл, чем содержали просто слова. Пусть и правильно расположенные слова.

Один знакомец Воронкова, странный парень из Москвы, наезжавший летом в провинцию, рыбки в Оке половить, и вовсю приятельствовавший с Рыжим, выдавал иногда абсурдистские стишки, свои или чужие:

Страшный черный троллейбус С неба упал предо мною. Ужас светит в его фарах, Злоба в его колесах. Внутри него пассажиры Стенают, на помощь зовут, Но им никто не поможет И пассажиры умрут.

И не вот определишь, чего здесь больше, смешного или страшного.

Неприятно ощущать себя персонажем комедии абсурда. Воронков не любил фильмы «про идиотов» в духе «Форест Гамп» или «Тупой и еще тупее». Вроде как они призывали не стесняться быть идиотом. Но больше он не любил комедии, в которых нормальный человек попадал в ситуации «для идиотов» и начинал вести себя, как идиот. Как-то стыдно делалось за такого героя.

Юмор абсурда вообще наиболее сильный. Равно как и ужас, основанный на абсурде. Эдакий хичкоковский морок. И персонажем такого ужастика быть наверняка еще неприятнее, чем очутиться в комедии положений.

Вид, открывавшийся из окна, был грандиозен. Будь это в кино, под такие кадры пошла бы мелодия из оперы «Кармина бурана», ну, та, что еще использована была в фильме «Омен». Или «Хорошо темперированный клавир» Баха, как вариант.

Разноцветные пески внизу были похожи на смятую плотную камуфляжную ткань. По-над пустыней, будто струи мути в прозрачной воде, бежали языки пыли, гонимой ветром. И, в довершение апокалиптической картины, на пейзаж надвигалась клубящаяся стена, сжиравшая все на своем пути.

«Атака тьмы и пустоты!» — вспомнил Воронков фразу откуда-то.[9] Он внутренне содрогнулся от грандиозности зрелища. Так что и не думал вспоминать, откуда всплыли слова, столь удачно символизирующие образ происходящего. Образ — отображение в сознании, а не суть — которая оставалась неясной. А еще вспомнилась поразившая в детстве воображение неотвратимая катастрофа на Далекой Радуге.

— Полный улет… — пробормотал Сашка, глядя вниз через иллюминатор.

Ганфайтер обернулся и посмотрел на него с неподдельным удивлением.

— Именно и непременно улет, — сказал он, явно смакуя чеканность формулировки, — причем абсолютно полный. С выходом из всех приложений и закрытием программы. К сожалению, без сохранения данных.

— Вот теперь точно не понял, — сказал Воронков.

Ганфайтер посмотрел на него так, словно впервые видел, и вздохнул. Показалось, что он скажет сейчас: «Ты знаешь, что в мире существует ДОБРО и ЗЛО… Хотя откуда тебе знать…».

Что-то в этом роде.

Но тот сказал:

— Я бы объяснил тебе кое-что, но времени теперь уже совсем нет.

— На что нет времени? — не понял Сашка.

— Да ни на что. У нас немного шансов убраться отсюда. И мы все их должны использовать. У этой реальности не осталось времени. Вот что. — И с этими словами он достал какой-то замысловатый инструмент.

Он подступился к двери, которая со всей очевидностью вела в кабину летательного аппарата. Что-то он там делал некоторое время, непонятно что, так как замка и ручки в двери Сашка не заметил, потом отшагнул назад, и дверь отодвинулась в сторону.

Как-то логично было, что дверь отъедет в сторону. Так и должно было быть. Ожидаемо, короче.

— За мной, — сказал ганфайтер, и они вошли в небольшое овальное помещение, в котором стояли два кресла перед большим овальным окном.

— А где тут рулить? — усмехнулся Сашка, потому что никаких пультов управления не было и в помине.

— А на кой ляд тут рулить? Так… Тебе — налево, мне — направо. Стоп! Отставить. Наоборот.

Они сели в кресла. Сашка в правое, а его попутчик в левое.

— Собаку на руки возьми. Да поживее, — продолжал распоряжаться ганфайтер.

Сашка подозвал Джоя и, вцепившись в шерсть, втащил его на колени. Пес сопротивления не оказал.

Через ветровое стекло было видно, сколь стройно движутся вокруг аппараты и как уже близко накатилась таинственная буря «тьмы и пустоты».

Но здесь она поубавила прыти, словно поток, прорвавший плотину, растекающийся по долине, словно полчища, разлетевшиеся в бескрайнем оперативном просторе.

Однако пожирание реальности продолжилось, и вскоре под ними во весь простор было только колыхающееся клубящееся море непонятно чего, как будто сливки, вылитые в чай.

И это клубящееся теряло четкость и таяло, как туман.

И когда буря внизу пронеслась и совсем угасала, то все изменилось стремительно.

То есть не изменилось — исчезло.

Был пузырь фосфоресцирующего неба и аппараты в нем, еще движущиеся по своим невидимым «проволочкам», и ничего внизу, ничего вверху.

И Джой перестал давить на колени своей собачьей массой. Стал невесомым.

Аппарат качнулся и начал бы «стремительно терять высоту», если бы еще сохранялось понятие о высоте. Но буря слизнула все. ВСЕ — напрочь.

Оставался только пузырь неба и аппараты в нем. В НИГДЕ и в НИКОГДА висел огрызок неба и стайка никчемных серебряных птичек с нелепыми крылышками. Но и летающие огурцы уже не сохраняли траекторий. Они начали валиться в кучу со своих незримых спиральных курсов.

Сашка судорожно сглотнул.

— Капут, — припечатал ганфайтер. — Что тебе сказать? Здесь уже поздно было спасать и защищать. Некого и нечего. А вот если бы дальше пошло… Совсем беда. А могло, вестимо. Уж и варианты все вышли. Кабы не ты — mission failed. Так что расстаемся мы в полной сатисфакции. Ты помог мне… Я тебе.

Нервы у Сашки звенели как струны в ожидании полной погибели или же спасения, но тут изумление пересилило.

— Я помог? Да чем же? — не сдержался он.

— Тем, что появился, — мрачно усмехнулся ганфайтер, безотрывно следя за обстановкой снаружи. — Только ты этим не обольщайся. Раз повезет, другой, а то и… Здесь все совпало удачно. А где-нибудь бы еще, глядишь, совсем наоборот. Потому направление я сейчас дам, дальше — сам смотри. Ну что еще тебе сказать? Удачи, приятель! Быстрой и прямой тропы. Может, и пересечемся еще.

Последнее, что увидел Воронков, — это как прямо на него, целя в лицо своим круглым свиным рыльцем с серебристой модерновой решеткой (радиатора!?), несется аппарат с пустой кабиной.

Краем глаза он заметил и то, что под правой рукой ганфайтера, между сиденьями, возникли два рычага внушительных пропорций. Ганфайтер сгреб их в кулак, с трудом обхватив блестящие шеи могучей рукой, и с усилием рванул на себя.

— Держись! — крикнул он.

Воронкову показалось, что в потолке открылся люк и его выстрелило — катапультировало туда, в люк и в ничто, потому что ничего уже не было в этом мире вовсе.

Но про люк, может, и показалось.

Как же — известное дело, — люки, глюки…

Полет был недолгим. Кресло описало короткую дугу и плюхнулось в воду.

Джой вырвался из рук и поплыл к ближайшей кочке…

Кстати, о кочках!

В полете еще не пришедший в себя Воронков заметил зеркало воды, с частыми плоскими островками на нем.

Хорошо, что не пристегнулся! Плавучесть кресла оказалась нулевой. Или, скорее, даже отрицательной. Впрочем, о наличии каких-либо пристяжных ремней он ничего не мог сказать. Похоже, их и не было. Да и вообще все произошло очень быстро.

Толчок, полет и бултых…

Джой пнул Сашку задними лапами и поплыл.

Сам Воронок немного помучился с определением верха и низа под водой, но вскоре вынырнул тоже.

Едва он отфыркался, проклиная все на свете, как в ноздри ударил гнилостный запах болота.

Над головой Сашки, не касаясь воды, проплывали языки тумана. Джой уплывал прочь бесшумно, как плавают собаки. Его мокрая голова, нацеленная длинной мордой к смутно темнеющему островку, оставляла на черной глади воды две расходящиеся и затухающие бороздки волн.

«Ну, значит, и мне туда, — решил Сашка и поплыл потихоньку, стараясь удерживаться над водой усиленной работой ног, потому что одежда и еще оружие тянули на дно. — И как же бойцы форсировали водные преграды с оружием и прочим? — думал он, понимая, что если не доплывет в течение полминуты, то камнем пойдет на дно. — Тяжело-то как! Я совсем промок! Я сейчас утону! Как бы кстати был таинственный КТО-ТО, кто подставил бы теперь спину».

Но, в отличие от ежика в тумане, Воронкову пришлось добраться до островка самостоятельно. Твердой опоры под ногами он не почувствовал. И на бережок, в отличие от Джоя, со второй попытки вытолкнувшего себя из темной торфяной воды, выбирался долго, хватаясь за пучки травы.

Похоже, что или остров, или только его берег был плавучим сплетением ветвей, травы и кочек. Джой повторно отряхнулся, забрызгав колючими каплями, впивавшимися в лицо.

— Ты не мог бы сделать это в сторонке? Или ты считаешь, что мне не помешал бы душ?

Джой ничего не ответил.

Вдруг над болотом раздался жуткий басовитый рев. Он начинался в самом низком регистре, с рокотом набухал и проникал в самую душу.

— Класс! — вырвалось у Воронкова, — только Гримпенской трясины мне не хватало с собаками Баскервилей.

Впрочем, для собаки Баскервилей рев был слишком густоват и страшноват. Эта собака сама бы забилась под кочку, услыхав такое, от него начинал ощутимо пульсировать воздух в легких и накатывало предчувствие неминучей страшной беды. Да и не собачий это был голос. Но и объяснения типа «газ поднимается ил опускается» тоже не подходили. Сашка мог бы поручиться, что звук издавало живое существо. И встречаться с обладателем этого голоса не хотелось совершенно.

Вороненок всегда полагал, что крики жертв в американских ужастиках давно записаны в некий банк данных и используются в каждом фильме в зависимости от психотипа персонажа. Жалкий толстяк, задираемый саблезубым тигром, всегда кричит, как жалкий толстяк, задираемый саблезубым тигром. Блондинка, столкнувшаяся в шкафу с маньяком, кричит всегда, как блондинка, столкнувшаяся с маньяком и именно в шкафу. Монстры и маньяки тоже издают определенный набор звуков. Рев, раскатившийся над болотами, не походил ни на что вообще. Он мог бы очень обогатить представления создателей триллеров об ужасающих звуках. Он тянул на бюджет блокбастера.

Следующий звук расширил и обогатил представление Воронкова о других звуках — об омерзительных.

Этот звук мог бы издавать вымирающий мамонт, задираемый исполинским вымирающим «смилодон-фаталис», пожалуй, с одним условием — если бы мамонт был снабжен паровым свистком.

Джой еще раз отряхнулся, словно пытался не только осушить длинную шерсть, но и вытряхнуть из ушей застрявшие там противные ноты.

— Какой немузыкальный край, — прошептал Вороненок, начиная мерзнуть.

На этом мокром островке нечего было и думать о костре и просушке. Да и неясность обстановки не способствовала к такой вызывающей небрежности, как открытый огонь. Кто знает, что прячется там в тумане?

Вновь и вновь, наводя жуть, раздавался рев чудовища над болотами, вновь и вновь пронзительно вторил ему паровой туманный ревун какого-то судна, кравшегося по протокам между кое-как прикрепленными к месту островками плавучих растений.

Воронков стучал зубами, сидя на кочке. Джой осторожно пробирался вокруг, словно без особой надежды пытался найти путь к спасению.

Сашка решил разобрать автомат на натянутой на коленях куртке. А на чем еще? Нужно было позаботиться об оружии, побывавшем в воде. Да и любопытно было немного, что там у «Калашникова» изготовленного на «Тульском Императорском имени Петра Великого оружейном заводе», отличается от нашего.

Это было ошибкой. Так ведь: «Знал бы где упал…».

Возиться с неполной разборкой, сидя на кочке и растопыривая колени, чтобы натягивать куртку, оказалось чертовски неудобно. Но тем не менее Сашка откинул вверх крышку затворной коробки, вынул затворную рамку с поршнем газоотвода — самую знаковую деталь «Калашникова» и все детали разложил на влажноватой коже.

Вроде все было как у нас. Ничем особенным автомат не отличался. Разве что целик был диоптрическим и находился не перед газоотводной трубкой, а на крышке затворной коробки, как у израильского «Галила».

А еще нашла объяснение четвертая позиция переводчика-предохранителя. Ударно-спусковой механизм был, очевидно, усложнен для стрельбы фиксированными очередями. Судя по количеству храповых зубчиков — по три выстрела.

Вдобавок все детали внутреннего устройства были ощутимо скользкими на ощупь. Вода и грязь на них практически не задерживались. Интересно. Наверное, что-то вроде тефлонового покрытия. А в остальном все «как у людей».

— Ну надо же, везде «калаш», — почесал в затылке Сашка. — Даже в других мирах. Нет автомата, кроме «Калашникова», и «Калашников» — тот автомат.

Сашка не слишком любил АК, считая, что тот самим фактом своего существования не на шутку затормозил развитие отечественного стрелкового оружия, но признавал бесспорную гениальность конструкции.

В этот момент его отвлекла необходимость удерживать равновесие. Островок закачался на волне.

В разошедшемся тумане было видно, как из темной воды вздымается какая-то огромная горбатая спина.

Сашка напрягся, но, присмотревшись, разобрал, что это горбатится вереница понтонов, на которых, как это Ни удивительно, проложены рельсы.

И уже через мгновение появился поезд. Он двигался по этим самым рельсам, уложенным на бесконечную связку заякоренных понтонов.

Из тумана выплыл покрытый оспинами заклепок первый вагон, с паровозным скребком впереди, торчащей из лобового гнезда пушечкой, казематами с пулеметными амбразурами по бокам и щелями бойниц в ряд.

Следом шел паровозик, забранный бронещитами с боков, а за ним тендер и еще один такой же броневагон. Поравнявшись, паровоз произвел уже знакомый истеричный вопль. Сашка поморщился, Джой заскулил.

Бронепоезд был маленький, будто игрушечный, но в тумане проплывал величественно. На верхних площадках неторопливо перемещались смутные человеческие фигурки.

Впереди и сзади него понтоны, вспучивая воду, выныривали, а непосредственно под колесами погружались, так что он будто бы плыл.

— Не пароход, а паровоз, — изумился Сашка, — вот те и на!

Бронепоезд, идущий по понтонной дороге, был каким-то изумительным артефактом. Но, безусловно, на удивление, органичным на этих болотах и в этом тумане.

Да, а неслабые тут болота, если по ним этакие транспортные артерии и немаленькой, по всему видно, длины кладут. Затратное, должно быть, дело.

Вот и выходит, что раз в обход, по-простому, никак, то болота тут — о-го-го!

В мир совсем из одних болот верить как-то не хотелось, но в некотором приближении…

Хм, неожиданно Сашке вспомнилась странная мысль, безумная, еще институтских времен догадка.

Его с младых ногтей, практически сколько себя помнил, интересовала военная техника. Стрелковое оружие здесь, конечно, стояло на первом месте. Но и авиация (в детстве он вообще мечтал стать летчиком), и бронированные монстры не оставляли его равнодушным. Вот знакомство с рассекреченными страницами истории отечественной бронетехники и навело тогда Сашку на размышления, разбудив воображение. Уж очень некоторые из тех страниц были специфичными.

Дураку понятно, что полярные аэросани в барханах неуместны. Каждому овощу — свой климат. А что тогда сказать об опытном «объекте 279» — чудовищном, похожем на помесь черепахи с летающей тарелкой о четырех гусеницах тяжелом танке «специального назначения». Со 130-миллиметровой пушкой и низким удельным давлением на грунт.

Причем четыре широкие гусеницы вращались вокруг топливных баков. И это наводило на мысль о том, что конструкторы видели свое чудо техники именно в болотистой местности, где притопленные баки с горючим были бы более защищены, как бы находясь «ниже ватерлинии».

Или что нужно думать об «изделии 760» — уникальном экспериментальном прототипе боевой машины пехоты, который с гусениц легко переключался на воздушную подушку, разгружая их просто до самого что ни на есть мизера. Проходимость по топким грунтам обеспечивалась беспрецедентная.

Создатели окрестили свое творение «ползолетом» и на его базе разработали еще два варианта БМП с разными компоновками и принципами формирования подушки.

А есть еще благополучно принятая на вооружение гусеничная инженерно-разведывательная машина, способная выдраться из любого болота. Выдраться и даже, пожалуй, пройти его в режиме глиссирования, включив твердотопливные реактивные ускорители!

Короче, получалось, что существовало особое направление, в рамках которого создавалось целое семейство бронетехники, оптимизированное для действий на болотах.

Советский Союз, конечно, денег на оборонку не жалел, но какой резон был в разработке таких вот бронечудес? Какие такие напряженные бои, с каким таким потенциальным противником, на каком таком важном, радикально заболоченном театре военных действий планировалось вести?

Поразмыслив, Сашка тогда рассудил, что работы над подобной техникой, пожалуй, могли бы быть оправданы лишь необходимостью вторжения в некие гипотетические болотистые пространства. Обширные и чреватые вооруженными столкновениями. Но где эти пространства взять на земном шарике, оставалось вопросом.

Сашка, помнится, поделился мыслями с Козей и Рыжим. И вместе они со смехом родили гипотезу, что в СССР сумели пробить сверхсекретный портал в какой-то иной мир, в какое-то мегаболото.

Сейчас, посреди этой безграничной хляби смеяться почему-то совсем уже не хотелось.

Вместе с последней волной, набежавшей на шаткий бережок острова-поплавка, из пучины вытолкнуло себя нечто пучеглазое, похожее на черно-зеленый комод.

Сашка вскочил, рассыпая в слякотную траву детали автомата, и успел схватить за шкирку бесстрашно бросившегося на монстра Джоя. Он помнил, как однажды тот лизнул жабу, найденную им в траве. Пес долго потом отплевывался и фыркал.

«Мангуст» тут же оказался в руке.

Пучеглазое чудище таращилось на Воронкова тупо и недобро.

Лягушка Баскервилей.

А что? Если такая квакнет, то, вполне вероятно, запросто получится тот самый звук, который разносился по болоту, внушая ужас.

Тварь была до метра длиной… или не длиной, а, вернее сказать, в диаметре. Ее глаза похожи на блюдца, и это были весьма крупные блюдца.

И оно лупало этими глазками. Раз, другой, третий.

Это оказалось заразительным, и Сашка тоже заморгал.

И вдруг чудище начало раздувать мешки позади головы. Они раздувались и раздувались, наливаясь краснотой.

Сейчас ка-а-к квакнет!

Один знакомец Воронкова посадил на даче цукини — кабачок такой, который надо зеленым есть в соленом или жареном виде. Так эти цукини у него переросли, начали угрожающе надуваться, круглеть и желтеть.

И вот этот парень со смехом рассказывал: «Есть на свете три самые страшные вещи. Это Хиросима, Нагасаки и цукини! Эти цукини сначала зеленые, потом раздуваются, желтеют, а когда покраснеют, рвутся как бомбы!» Это он так шутил. Но когда Воронков об этом вспомнил, глядя, как пузыри за щеками монстра становятся больше головы, ему было не до шуток.

Он четко осознал, что ТАКОГО квака «в упор» можно и не пережить. Воззвав о прощении ко всем «зеленым» всех миров и измерений, Сашка в порядке упреждающей самообороны выстрелил в пупырчатое чудище из «Мангуста».

Поначалу ему показалось, что его отбросило назад взрывной волной от лопнувшей супержабы. Потом почему-то подумалось, что его накрыли минометным огнем с проехавшего бронепоезда, ориентируясь на звук его выстрела. Потом ему стало не до этого.

Он нашел себя лежащим на спине, на чем-то вопиюще неудобном, похожем на батут, но растянутый до пола, на котором накиданы всякие угловатые предметы, впивающиеся сквозь ткань в тело.

Он был внутри воронки, застеленной чем-то светлым. Не белым, а именно светлым, неопределенного сероватого оттенка.

Края воронки он увидел, только присмотревшись — они сливались с фоном — были неровными, мягко и жестко одновременно, если такое вообще возможно.

И небо над ней — пасмурным, таким же светло-серым монотонным без разводов облачности. Будто крашеный купол.

Край воронки — неровный — ткань обтягивала что-то под ней, упруго, сглаживая очертания. Если только это была ткань.

«Мангуст» в руке. Другая рука по-прежнему удерживает пса, который не шевелится.

— Джой?

Слабый ответ, не вербализируемый. Ясно только то, что пес жив. Вроде и не ранен. Но поплохело ему конкретно.

Сашка чуть пошевелился и застонал.

Похоже, приземляясь, он здорово отшиб спину о то, что было под тканью, хотя батут и смягчил удар.

Может, потому и дышалось ему так натужно. Или это воздух такой? Плохой воздух.

Подумалось сразу, мельком, а что если вывалишься в мир, где воздуха нет вовсе? Но, видимо, это маловероятно.

Многострадальная куртка зацепилась за кроссовку и перекочевала в другой мир вместе с хозяином.

Под спиной будто бы находился исполинский пупырчатый валик музыкальной шкатулки, тот, что дергает за рычажки, которые приводят в движение молоточки, которые бьют по колокольчикам, которые…

И тупые, сглаженные тканью выступы пронзали, казалось, Сашку насквозь, проходя невидимыми зубьями сквозь его существо. То же ощущение, что и в момент перехода из мира в мир, только пролонгированное и усиленное.

Нет. Если это и была шкатулка, то не музыкальная. Даже вопиюще немузыкальная. Какофоническая скорее.

В ушах стоял тугой, немолчный стон. И стон этот приходил извне прямо в уши. Не объяснить как…

Он попытался сесть.

Это худо-бедно удалось, но в задницу теперь впивались выступы непонятного ЧТО-ТО с утроенной силой.

Избавиться от этого можно было только стоя.

Но почему-то Сашка понимал, что толку от этого тоже будет мало.

Да и стоять тоже было трудно, будто в гамаке. Зыбко.

Кряхтя он передвинул на бок впившийся в поясницу кортик.

Все тело отчаянно ломило, кровь стучала в висках, путая мысли.

Прикосновение одежды к коже сделалось неприятным и даже болезненным, как при ожоге. И тем не менее он надел куртку. Чтобы не нести.

Ткань…

Нет, не ткань это была и не резинка, и вообще непонятная субстанция.

Она предательски скользила, и, натыкаясь на очередной выступ чего-то снизу, Сашка чувствовал боль, сравнимую с электрошоком.

Он убрал пистолет.

— Что же это за место такое?

Джой косил глазом беспомощно.

Джою было плохо. Но в чем это выражалось для пса, Сашка мог только догадываться.

Стоя Вороненок смог выглянуть за пределы воронки.

И ничего путного не смог увидеть.

Кроме того, что все укрывала эта белая субстанция.

Она укрывала будто бы и небо.

Сначала показалось, что горизонт недалек.

Но это было не так.

Скорее, край куда большей, титанической воронки, на дне которой, в самом центре, в другой, крохотной воронке сидит он, Сашка Воронков.

Но тут же почудилось, что не край и не горизонт, а вовсе ничто. Вроде как все это пузырь.

И пузырь этот то ли колышется, то ли пульсирует. Сплющивается и надувается.

Или это в глазах мерцает?

Сашку замутило от звона в ушах и мерцания.

Он закрыл глаза, сдерживая тошноту.

Все равно это бестеневое пространство лишь обманывало и морочило.

А то, что он видит — могло быть только образом, родившимся в сознании.

Белый шелк и камни под ним.

Такой родился у Сашки образ. Неправильный по сути, но близкий к ощущениям по форме.

За неимением лучшего.

И камни словно рвутся сквозь саван, на котором извалявшийся в болоте Сашка не в силах был оставить ни единого пятнышка грязи, тщатся проткнуть неодолимо прочную ткань и достучаться до единственного гостя этого мира.

Руины.

Те самые, которые говорят…

Но эти не говорят.

Они вопиют об участии, о спасении через общение.

Они хотят поделиться своими тайнами, показать все свои трещинки, но саван неумолим: «Доктор сказал, в морг, значит, в морг».

Выступы неведомого НЕЧТО впивались в ступни через кроссовки, проникали внутрь, поднимались вверх по костям ног, создавая такой же эффект, какой создает бормашина, нащупавшая зубной нерв.

С трудом разрывая эти невидимые нити, проникающие в его существо, стаскивая ногу с незримых, но от того не менее болезненных всепроникающих игл, Сашка сделал шаг и застонал от бессильной ярости и боли.

Он снял ногу с одних игл для того, чтобы насадить ее на другие.

— Вставай, псина, — сквозь зубы сказал он и понял, что у верного Джоя недостанет ни воли, ни сил терпеть этот кошмар.

Пришлось взять пса, как дохлятину, и взвалить на шею, как носят баранов. Джой не пытался сопротивляться и вообще не подавал признаков жизни, кроме того, что косил испуганным глазом, вздрагивал, мелко дышал, высунув язык, да еще непрерывно транслировал, как ему здесь нехорошо. Но транслировал глухо и беспомощно.

Хрипло зарычав, Сашка сделал еще шаг и тут же снова зажмурился. Стоило сдвинуться с места, и мир вокруг тоже сдвинулся, качнулся и поплыл, размазавшись в простоквашно-белесую муть. Будто хлопья в сыворотке, замельтешила и затянула все густая рябь.

Хреново-то как…

Сашка сразу въехал, что из воронки ему не выбраться, был готов к тому, что она начнет смещаться вместе с ним, продавливаясь под его весом, куда ни пойди. Но теперь он понял вдруг, что не только она, а все вообще начинает смещаться, стоит только шагнуть.

Сашке вскоре стало отчетливо ясно, что ничего тут нет. Вообще ничего. А есть только этот неправильный от начала до конца, ненатуральный и бредовый пузырь-воронка. Который он, Сашка Воронков, лично продавил в бесконечном НИЧТО, обволакивающем ЧТО-ТО, и уж точно вес тут ни при чем.

А что при чем?

Здесь содержалась какая-то загадка. Может быть, ключ к спасению. Но мысли путались.

Бесплотные тени клубились в них. Призраки. Странные призраки скользили по краю сознания, силясь пробиться сквозь белую пелену.

Пустота вокруг была бесконечная. И воздух, если он был, — был его — Воронкова — личный воздух. Но не было пути. Не было времени. Ничего.

За пустотой таилась глубина, полная голосов. Как он ни старался, но не мог ни расслышать их, ни поймать теней, ни задержать смысла.

Казалось, что он вот-вот увидит воочию, рассмотрит и осознает что-то беспредельно важное. И это помогало превозмогать боль.

Казалось, что он галлюцинировал на фоне боли и безысходности, но уверенности не было ни в чем.

Вот только галлюцинации эти были особыми. Их источник находился не внутри него, а снаружи. Словно что-то бессмысленно и безуспешно взывало к нему, но не поддавалось никакой расшифровке, забивая голову бесконечным белым шумом.

— Везучий я! — зачем-то мысленно твердил Сашка, — мне и сейчас повезет. Выкрутимся. Обязательно. Везучий… Повезет…

Повторяя это как некое заклинание, смертельно боясь окончательно утратить себя, он какой-то неглавной частью сознания понимал, что продолжает идти.

Идти, осторожно выбирая место, куда поставить ногу, потому что белесое нечто натягивалось без складок и морщинок и прятало пыточные выступы до тех пор, пока не наступишь.

Внутреннее и внешнее продолжало проникать друг в друга и перемешиваться. Это место было исполнено хаоса призраков, пробивающихся куда угодно, чтобы воплотиться во что угодно.

Сашка вдруг почувствовал, что его мозг абсолютно обнажен. Боль была ничем по сравнению с ощущением полной открытости и неизбежного грядущего слияния с ХАОСОМ, перенасыщенным отпечатками порядка, с бессмыслицей, состоящей из следов смысла, с бездумной пустотой, слепленной из обломков личностей.

Тело, душа и мозг были одинаково уязвимы перед всем этим. Сашка наяву видел, как он падает и больше не может подняться.

И как засасывает его и Джоя белесая пелена, не оставляя следов.

И как стягивается, зарастает крошечная вакуоль, на краткий миг проявленная слабым человеком в бесконечном нигде.

Или это и есть наяву? Возможно, это уже случилось? Что, если он уже растворен? Ведь что он может? Уже ничего. Разве только осознавать себя. Себя?

Осознавать? Может быть. Аз есмь. Я… Я есть. Я человек. Я Сашка Вороненок. У него уже есть нечто. Это — нечто — осознание себя собою и собственной обнаженности.

— Хорошо.

У него теперь есть еще и «вокруг». Его «вокруг» довольно скудно и в то же время непротиворечиво. Есть опора под ногами и пелена, неоднородная, вязкая и тугая.

Шаг. Шаг. Шаг.

Свет. Шаг — уже не какой-то абстрактный шаг, а шаг — вперед… Белый шум… Мыслей было маловато. По сути, их вовсе не было.

Он достал кортик, покачиваясь и стараясь не уронить Джоя, наклонился и полоснул лезвием по ненавистной белесой поверхности. Клинок не просто соскользнул, но дал в руку такую отдачу, будто Сашка ломом долбанул со всей дури по наковальне.

— И чего ты хотел? — спросил он сам себя, медленно свивая мысли в острие воли.

Мир, поставленный в «игнор». Это такой мир, что с ним никто не хочет иметь дела. Вот что! И я не хочу! Хватит!

В ярости Сашка выхватил «Мангуст» и выстрелил в гадский белый шелк.

Выстрел дал результат изумительный.

Словно сработала первая ступень ракеты-носителя и Сашка понесся в белую высь…

Джой навалился на плечи, как будто весил центнер.

После попытки прострелить «шелк» из «Мангуста» Сашка взмыл в небеса и почувствовал скорее удовлетворение, чем испуг или удивление. Он так и не успел удивиться, когда небеса надвинулись и он врезался головой в обжигающий снег.

Он так бы ничего и не понял, если бы за миг до того, как угодил в сугроб, не ощутил перехода, который воспринимался, как дружеское рукопожатие после только что пережитой боли. Даже с поправкой на то, что пожали ему не руку, а все тело целиком незримой могучей лапой.

— Джой, слезь с меня! Не фиг на шее ездить!

И Джой слез.

Он теперь ходил по верху сугроба, постукивая когтями по обледенелому насту. Этот звук отдавался здесь, внизу, где застрял Сашка.

— Я застрял, — сказал он.

Снег в сугробе был рыхлым, но плотно стискивал с боков.

Джой принялся копать.

Сашка завозился в снегу, пытаясь высвободиться.

Теперь он сполна оценил, как должен был чувствовать себя Саид, которого откапывал товарищ Сухов.

— Осторожнее, Джой! — крикнул он, когда пес несколько раз чиркнул его когтями по затылку.

Джой копал, периодически засовывая нос в снег и отфыркиваясь. Но получалось у него не очень.

Воронков протискивался снизу вверх, изображая червяка.

Наконец ему удалось выдернуться по плечи и вслед за этим высвободить руки.

— Привет, — сказал он.

Джой лизнул его в нос и задышал в лицо, высунув язык. Крупный план оскаленной пасти с могучими клыками и свешенным набок языком был ужасен.

— Отвали, псина, — проворчал Сашка, — я устал. Дороги и тропы, блин! Пора бы уж действительно заворачивать к дому. Что-то тот парень говорил про направление?.. Ты чего-нибудь понял, Джой? Куда он нам задаст направление? Он его задал или нет? И куда?

С этими словами Воронков выпростался из сугроба. Крепкий наст держал его вес уверенно. А вот Джой оскальзывался.

Хорошо, что одежда в шелковой камере пыток успела просохнуть.

— Это сколько же я там валандался? — стряхивая с себя набившийся в каждую складочку снег, сказал он задумчиво.

Действительно, время в шелковом мире будто не существовало, могло пройти несколько минут, а могло и несколько суток.

— В гробе я видал такое направление! — сказал Сашка, осматривая снежную пустыню.

Ни деревца, ни одного ориентира. Пасмурное небо сливалось с горизонтом. От свежего воспоминания Сашку передернуло. Вот только одна черная точка…

Сашка всмотрелся. Точка копошилась и двигалась. Через некоторое время уже можно было определить, что это человек. Он шел на лыжах в сторону Воронкова.

Уже привычный критерий, по которому оценивалась всякая встреча — критерий опасности, — на этот раз почему-то не действовал. Это был не опасный в той или иной степени абориген неведомого мира, а просто человек на лыжах.

Человек может быть каким угодно: диким, глупым, бессмысленно агрессивным, тихим психом, благообразным отшельником, геологом, просто чукчей, но он в первую очередь человек.

У человека не было ружья. Это Воронков отметил в первую очередь, когда тот приблизился. Хотя что-то длинное тот нес на плече. И еще держал что-то в другой руке. Хорошо это или плохо он еще не знал. Одет был человек в нечто вроде кухлянки — куртка с капюшоном без застежки, надеваемая через голову, перепоясанная ремнем с резными костяными бляхами. От обычной якутской кухлянки эта одежда отличалась тем, что от плеч до пояса и от пояса до края она была украшена мохнатыми хвостами какого-то зверя. Это создавало впечатление меховой жилетки и такой же юбочки… Костюм завершали меховые штаны и мохнатые унты.

Человек определенно направлялся к Воронкову. При сноровистой ходьбе на лыжах он опирался на нечто вроде алебарды. При ближайшем рассмотрении это действительно оказалась секира на длинном древке. Только не металлическая, а каменно-костяная. Лезвие, если его так можно назвать, искусно изготовили из округлой челюсти какого-то немелкого животного, воткнув в гнезда зубов отполированные заостренные куски обсидиана. Древко, несколько изогнутое, было также сделано из прихотливо украшенной орнаментом кости.

«Увесистая, должно быть, штука, — подумал Сашка, — и, видимо, вовсе не охотничья, а сугубо боевая. На кого можно охотиться с таким вот рубилом? А проломить череп даже сквозь меховую шапку запросто!».

У самого Воронкова меховой шапки не было, и от этого делалось неспокойно, потому что пришелец или, вернее всего, очередной абориген помахивал своим оружием довольно легко, как бамбуковой лыжной палкой.

Остановившись в трех метрах, местный житель бросил перед Сашкой предмет, который нес на плече. Это оказалась пара лыж.

Из-под капюшона с меховой опушкой были видны только клочья рыжей с проседью бороды, плоский ширококрылый нос да поблескивающие бусины глаз.

— Аха! — выкрикнул он, широко открыв рот и выдохнув целое облачко пара, — Хии?! Аха!

— Ахаха, хихихи, — ответил Сашка.

Если ответ и озадачил аборигена, то он никак этого не выдал, сделал только жест, который можно было истолковать как приглашение следовать за ним.

Вот Джой озадачил аборигена совершенно определенно. Пес вел себя прилично, держался возле ног хозяина, не лаял, не рычал. Чукча сел на корточки и показал пальцем на собаку.

— Ур! — сказал он с уважением, — ур-р!

И замотал головой.

Что он имел в виду и так ли Сашка воспринял его интонацию, оставалось тайной. Во всяком случае эскимос не стал долго педалировать сильные эмоции, связанные с собакой. Он выпрямился, одним прыжком развернулся на своих лыжах на 180 градусов и снова выкрикнул, жестом призывая за собой:

— Аха!

— Да понял я, что аха, — сказал Сашка, — киндза-дза два, блин, судный день на Северном полюсе! Чего аха-то? Кеце у меня нету.

Судя по всему следовало встать на лыжи. Кроссовки не очень подходили к креплениям, а крепления к кроссовкам. Собственно крепления представляли собой ремешки на шнуровке, но носки обуви фиксировались накрепко принайтовленными к лыжам челюстными костями какого-то хищника, вроде, скажем, волка…

Одна из лыж лежала перевернувшись, и Сашка увидел, что ее скользящая поверхность покрыта крупной чешуей, направленной так, что лыжи, очевидно, скользили только вперед.

— Хай-тек каменного века, — заметил Сашка, — остроумно.

Ненецкий разведчик уже укатил метров на двадцать от Сашки и теперь остановился, поджидая.

— Хоть ты бы поговорил со мной, Джой, — сказал Воронков, — только не вздумай сказать что-то вроде этого дурацкого «аха»!

Беспокоило главным образом то, что от якута не исходило никакой мысли, никакого чувства. Не читались никакие эмоции. Нечто подобное было и с ганфайтером, но там хоть было ощущение живого человека — присутствия мыслящего существа. А тут просто наваждение какое-то, этот мансийский хант был будто бы неживым объектом. Он был, говорил, делал какие-то внятные вещи, шел вот на лыжах, например, но при этом будто бы и не был. Вот такое присутствие отсутствия.

И при этом сама снежная пустыня, как раз наоборот, была исполнена смутного, едва ощутимого присутствия некоей воли и некоего разума. И этот разум проявлял любопытство, а воля направлена на то, чтобы это любопытство реализовать. Прилаживая лыжи и оценивая свои ощущения, Сашка четко осознал это.

Избави нас Всевышний от воли смутного разума к удовлетворению любопытства. Сашка насторожился. А что он мог еще сделать? Как постовой, услышав шорох в — ближайших кустах, по уставу должен «усилить бдительность», так и он решил БДИТЬ шмыгая неловко лыжами по скользкому насту и надеясь хоть немного этим движением согреться.

Морозец здорово покусывал за щеки и нос, ноги опять замерзли быстро и основательно. Да и дышалось колючим воздухом не очень.

Джой бежал следом, все так же поскальзываясь. Хорошо, что он не проваливался в снег, но и с таким способом передвижения ему хватало проблем.

Видимо, он еще не отошел от пережитого в «шелковом» мире, чтобы транслировать что либо, кроме ощущения явного неудобства.

И вдруг Воронков почувствовал, что нужно оглянуться. Остро, болезненно… И он знал, что нужно будет смотреть наверх.

И он обернулся.

Высоко в пасмурном небе плыли огромные, как дирижабли, существа, вяло помахивая плавниками. Они стремились вослед процессии из чукчи и Воронкова. Они были серебристые и полосатые, как небесные китовые зебры… Они дали себя рассматривать только мгновение. Через секунду все изменилось…

Великолепные чудовища, плывшие по небу, исчезли вмиг. Истаяли в сполохах полярного сияния. Но у Воронкова осталось впечатление, что ему именно это хотели показать и показали.

Когда же он поискал взглядом своего проводника на заснеженной равнине, то сразу увидел цель их путешествия.

Это было одинокое жилище полярного отшельника. Не стойбище, с оленями, собачьими упряжками или что-то в этом роде, что ожидал увидеть Сашка, а один одинокий чум или, как его — яранга? В чем там эти чуни живут?

Абориген уже наяривал на своих лыжах вовсю, прямиком к жилью. Видимо, не сомневался поганец, что Воронков других путей искать не будет.

— Ишь! Торопится самоварчик раздуть, — заметил Сашка.

Гостеприимство аборигена не радовало. Ведь он должен был отправиться в путь со второй парой лыж еще до того, как Вороненок прибыл к месту — сугробу назначения. Это могло говорить не о феноменальной прозорливости аборигена, а о неком вмешательстве высших сил.

— После пятого удара в бубен шаман вспомнил, где спрятал огненную воду, — вспомнил Сашка анекдот, когда подъезжал к чуму.

На отшибе от своего племени вполне мог жить именно шаман. А шаман он не просто так. Он… шаман.

Поначалу показалось, что жилье шамана покрыто заклепками, но потом выяснилось, что это частые, аккуратные костяные застежки, скрепляющие шкуры, создают такое впечатление. Тоже своеобразный хай-тек каменного века. Кромки шкур были перфорированы отверстиями, оправленными в костяные кругляши, в каждый из которых вдевался зуб на шнурке. И ряды этих «зубастых» застежек шли от низа конического шатра к верху регулярными зигзагами.

Джой устало лег почти у входа.

— Заездился? — пожалел Сашка. — А я-то как уморился, не поверишь.

Абориген отдернул полог чума и высунулся. Теперь на его голове не было капюшона, и Воронков рассмотрел его лицо. Ничего монголоидного, как ожидалось. Скорее обезьянье. Челюсти выдавались вперед, как у шимпанзе, вислые «запорожские» усы, борода и бакенбарды жили отдельно, не соединяясь. Причем сразу видно, что это не изыск стилиста, а анатомическая особенность. Маленькие черные глазки, окруженные морщинками, жались к широкому плоскому носу. Над низким, но выпирающим лбом начинались волосы, такие же рыжие с проседью, как и борода, расчесанные на пробор. По бокам лица свисали тонкие косички с костяными украшениями.

— Помесь мартышки и индейца, — определил Сашка, — будем знакомы…

— Хии? — поинтересовался индеец-мартышка, оскалив желтые, крупные, но вполне человеческие «всеядные» зубы.

— Может, это, конечно, вопрос питания, — пробормотал Сашка, который с детства не любил, чтобы его торопили. — Вот только каннибалам их природный инструментарий нисколько не мешает.

Вспомнился анекдот про охоту на медведя русского охотника и чукчи, тот самый, где бежали, бежали от медведя, а русский опомнился, да и пристрелил зверюгу, а чукча и говорит: «Плохой, однако, охотник! Теперь бери и тащи его до стойбища!» Выходило по всему, что Воронков дошел до чума сам, своим ходом, как тот медведь. Ни голову проламывать, ни тащить не понадобилось. Удобная и легкая добыча.

И хотя Сашка чувствовал, что никто его есть не собирается, но вероятность такого расклада была, и, если верить внутреннему голосу — немалая. Вот и вход в чум так ловко устроен, что входить нужно было согнувшись, головой вперед. Как-то не того… Не хотелось совать голову не то в петлю, не то под топор.

Посему Воронков попытался войти в чум боком-задом с пистолетом в руке. Что-что, а уж сокрушительный удар, предназначенный голове, задница выдержит.

Однако никто его бить не собирался. В кромешной тьме было тепло после покалывающего кожу морозца снаружи. Никто Сашку бить ни по какому месту не собирался. Наоборот, хозяева попрятались.

Очаг, чуть тлевший, света не давал. Сверху было вытяжное отверстие, но и оно не могло осветить помещение.

В дальнем конце жилища сверкали четыре глаза.

«Сам шаман и баба его, — догадался Сашка, — шаман и шаманиха. Чего это они? Что-то я не так сделал? Сначала сам домой привел, пригласил, а тут взял да и перешугался…».

Воронков убрал пистолет. Без всякой опаски. Здесь, в яранге, он начал чувствовать этих людей, их живое присутствие и легко заранее уловил бы любую агрессию. Но почему только сейчас?

Нет, пистолет их никак не впечатлил. Они, вернее всего, не знали, что это такое, потому и опасности никакой от него не чувствовали. Да и сам Воронков их как-то не сильно пугал. А вот Джой совсем другое дело. Вошедший по-хозяйски пес — вот что напрягло обитателей чума.

Если бы не чутье, приобретенное и развитое в последнее время, то Воронков не смог бы разобраться в ситуации. Логики в ней не было. Но он чувствовал проявления разумной воли извне и обоснованно предположил, что обитатель снежной пустыни пошел встречать его не сам по себе. Не по своей воле и разумению привел к себе домой. Он действовал под чутким руководством. А вот теперь с него контроль почему-то сняли и в дело вступили инстинкты полудикого человека, который, естественно, боится всего незнакомого.

Вопросы возникали в связи с этим в большом количестве:

Кому это нужно?

Зачем Воронкова нужно было вести в чум?

Почему теперь с хозяина жилья сняли контроль?

Что делать?

И совсем уж дежурный вопрос: какова степень опасности?

Но ответов не было. А строить гипотезы опять же было делом пустопорожним и бесплодным.

Попривыкнув к сумраку, Сашка начал разглядывать детали обстановки. То, что поначалу он обозвал чумом, вовсе не было легко демонтируемым переносным жилищем кочевника. Жилище строилось всерьез и надолго. Пол, вымощенный очень гладкими плотно подогнанными каменными плитами, вдоль стен устилали шкуры. Только круг, обрамлявший искусно выложенный из пиленого камня очаг, оставался свободным от шкур. Арматура конуса крыши состояла из исполинских бивней, надставленных один на другой и соединенных костяными же перемычками. Даже с первого взгляда было видно, что это жесткая конструкция, не подлежащая быстрой разборке. В рост человека каркас был укрыт шкурами какого-то зверя, имевшего длинный мех и весьма внушительные размеры. Зверь был побольше матерого белого медведя и окрас имел веселенький: седая, почти белая спина, серые серебристые бока и черно-бурые лапы. При этом на холке до середины спины гребнеобразная грива с волосом до полуметра длиной отливала рыжим. Ни одна шкура не содержала той части, которая укрывала голову.

Выше шкур шла широкая узорчатая полоса контрастной черно-белой вышивки. Даже стильно.

Странно, что в жилище практически не было никакой утвари. Но Сашка не придал этому особого значения. Хозяин жилища, до этого жавшийся в дальнем конце, вдруг начал двигаться в его сторону, стоя на коленях и держа что-то перед собой на вытянутых руках.

Нет, не Воронков интересовал обитателя снежной пустыни, он нес дар собаке! Положив перед мордой Джоя развернутую в пластину тушку белой рыбы он несколько раз коснулся лбом каменного пола перед обалдевшим от этого псом, издал нечто вроде «О-о-охо! У-р-р!» и попятился в таком же положении, не переставая кланяться.

— А я, значит, пустое место? — усмехнулся Сашка.

«Дай команду, хозяин, — взмолился Джой, обнюхивая вкуснятину, лежащую перед ним. — Они хорошие! Они не злые! Они меня любят! Они меня очень любят! Разреши, хозяин, и я съем ЭТО! Оно вкусно пахнет!».

— Оклемался, чудик, — обрадовался Воронков, восприняв столь сложный и длинный монолог после долгой паузы. — А поделиться нет желания?

«Тут и одному мало! — неискренне возмутился Джой, кося глазом то на хозяина, то на рыбину в полметра длиной, — ну, уж откуси кусочек, ты же главный…».

В этом посыле пса сквозило еще что-то типа: «Учти, кто берет первым, тот берет то, что поменьше».

Воронков наклонился и уже собирался взять рыбину, как хозяин дома завопил как оглашенный:

— О-охо! Ур! Ур-р! Ат-тату!

И внезапно Воронков куда лучше почувствовал этих людей. И шамана, и его жену. Все это было смутно, куда менее поддавалось вербализации, чем то, что транслировал пес, но смысл читался.

Пса они приняли за какое-то священное существо, с которым было связано много легенд и ритуалов, определявших всю их жизнь и культуру. Это был какой-то мифический первопредок, от которого пошли две касты или два рода разумных и множество неразумных существ, населявших сушу и море. К неразумным относились все виды животных, кроме рыб, а к разумным два рода: морские и сухопутные. Причем морские были куда круче и куда РАЗУМНЕЕ, чем сухопутные — те, к которым шаман причислял себя и бабу свою. Морские вызывали благоговейный трепет, но не такой, как первопредок, олицетворяемый псом. И попытка Воронкова отобрать у собаки дар была кощунственным деянием.

Но Джой что-то такое чувствовал. И что он из этого понял, неизвестно, но так весомо гавкнул на разоравшегося аборигена, что тот немедленно утих и забился с женой в свой темный угол, зыркая оттуда глазами.

«Гав!» Джоя они истолковали в том смысле, что священный первопредок сам решает, с кем ему делиться, а с кем нет. И Сашка это тоже ощутил.

В этот миг шаман, а он действительно был кем-то вроде шамана, вспоминал многосложные, сложносочиненные легенды с массой персонажей и сюжетных ответвлений, которые все знал прекрасно. Это ему нужно было для того, чтобы правильно выстроить линию поведения по отношению к первопредку.

Эти легенды были бы золотым дном для фольклориста или этнографа, но Сашка не был ни тем, ни другим, так что для него главным было почти то же: как вести себя с аборигенами.

А вот мысли жены шамана были полны страхом. Она не разделяла оптимизма и восхищения супруга и твердила только, предвкушая недоброе: «придут морские, придут морские, придут морские, придут морские, придут морские, придут морские…».

И ничего хорошего, судя по всему, эти МОРСКИЕ, или ПОДВОДНЫЕ, что еще менее понятно, со своим приходом не обещали принести.

Может, эти БОЛЕЕ РАЗУМНЫЕ, что вселяли просто мистический ужас, были просто цивилизованным народом из-за моря, несшим смятение в простую жизнь коренных народов Севера. Все же не понятно. Однако, сколько неприятностей белый человек нес диким племенам самим фактом своего появления у них — известно.

Сашка был голоден и устал бояться.

Придут — пообщаемся. Он старался транслировать аборигенам толику спокойной уверенности.

Огляделся получше, пользуясь тем, что глаза уже совсем привыкли к полутьме.

Ему снилось море. Волны бились о берег. Пенились, шумели и брызгали. Море было студеное. Он очень четко запомнил шум прибоя.

Он помнил, как шел по щиколотку в воде. Помнил плеск воды под ногами. Помнил холод.

А потом увидел маяк.

Он возвышался темной глыбой в ночи, и только ярчайший свет на самой вершине, куда труднее всего добраться.

Он пришел к маяку.

У самого основания была маленькая дверца.

Она была закрыта.

Он стал стучать и кричать, чтобы его впустили.

Но он знал — тот, кто может ему открыть — там, на самом верху.

И он никак не может слышать его.

Но он все равно кричал.

Все равно бил в дверь.

Потом он устал и прислонился лицом к шершавой каменной неровной кладке.

А потом…

Потом увидел самого себя сверху. Будто бы витал и смотрел на того, кто стоит, прислонившись к подножию маяка.

И тот — внизу — посмотрел на него вверх.

Больными недоверчивыми глазами.

А потом снова начал стучать в дверь маяка.

«Ему же никто не откроет», — подумал он.

И вдруг понял — это МНЕ никто не откроет.

И проснулся.

Было холодно.

Он продрог…

«Неудивительно, что мне снилось море», — подумал Сашка проснувшись окончательно в темном жилище полярного аборигена.

Начал припоминать, как же он заснул.

Память мутилась и прорывалась в сознание толчками, но все вспомнилось. Он поел мяса, которого ему предложил чукча. Ему полагалось именно мясо. Джою рыба. А ему, сопровождающему великого прародителя, только мясо, зато от пуза — сколько съешь.

Ну он и подкрепился.

И потянуло в сон.

Полусидя-полулежа он задремал у входа, с оружием наготове, просто на всякий случай.

Сначала была тяжелая волчья полудрема.

Он часто просыпался, всматривался в темноту по ту сторону очага, где прятались, кутаясь в шкуры, шаман и баба его, но постепенно Сашка провалился в глубокий сон и его даже накрыло сновидением.

Неприятным. Вызывающе символичным сновидением.

Сколько Сашка себя помнил, ему никогда не снилось-море. А тут вдруг с чего бы это? Море и маяк. И какое-то раздвоение. Что, дескать, вот он ищет выхода или входа, и он же только и может эту дверь открыть и сам себе ее открыть не хочет. Слишком прозрачно для вещего сна. Слишком заманчиво для сердитого дядьки доктора Фрейда.

— Фигня какая-то, — пробормотал Сашка в тишине чума.

Рядом сопел, вздыхая во сне, Джой.

И ему вроде как тоже снилось что-то. Что-то сытое и умиротворенное. Точнее не разобрать.

А вот шамана нигде не было.

Сашка это сначала почувствовал, а потом уже рассмотрел.

Чум был пуст…

«Дом был чист». Откуда это? Ах да, Бредбери…

— И куда же это свалил гостеприимный хозяин? — снова вслух проговорил Сашка.

Ни шамана, ни бабы его.

Он поднялся на ноги, скинув одеяло из такой же диковинной шкуры. Его, оказывается, укрыли спящего, а он и не заметил.

Проверил имущество.

Вроде все на месте.

Ну хорошо, хотя бы не стырили ничего.

Достал флягу, глотнул холодной воды. О как! Когда это успел набрать? Где? Во фляге, как он это помнил, оставалось лишь немного того полынного напитка, который так развеселил его в бункере. Но сейчас, уже взяв в руку фляжку, он знал, что в ней вода.

«Отлично! — подумал он, — белочка начинается. Когда же я?..».

Но воспоминания подкинули четкий образ, как он склоняется над ручьем в каком-то лесу и наполняет флягу. И вспомнилось пение птиц. И папоротник на другом берегу ручья. И солнечный день. Но не сумел вспомнить того, когда и где это все происходило.

Любопытный феномен. Это что же — внезапно прорывающиеся воспоминания из путешествия по мирам? Воспоминания яркие, но вырванные из контекста. Это так надо понимать, что было что-то еще? Но до того как эти левые картинки всплывут, об их существовании и нё заподозришь. А после того, как возникнут, уже никак не отделаешься от попыток вспомнить, что было до и после них.

Попыток навязчиво мучительных, потому как безуспешных.

Сюрприз был поистине гадким. Сашка нехорошо выругался, но, делать нечего, вынужден был смириться с мыслью о том, что массу событий его память просто не сумела вместить и удержать. И та непрерывная последовательность событий, которую он помнит, в действительности только ЯКОБЫ непрерывная. В действительности — она, вероятно, пунктир, на живую сшитый в ленту сознанием, привыкшим бороться за собственную цельность.

Вот ведь, блин горелый! Этак с ним черт знает что могло наслучаться. Может, он уже познал все тайны мироздания, а сам ни сном, ни духом! Нет, брат, это жулики! От расстройства засосало в животе. Сашка поискал и на низенькой колченогой подставке вроде восточного столика для чайной церемонии нашел еще кусочек мяса.

Пожевал.

Потянулся.

Джой все так же спал.

Ну, да ладно. Пускай песя отдохнет. Умаялся, бедняжка.

«Я встал однажды на эту дорогу, и теперь я иду без возможности остановиться, — изрек он мысленно. — Нет, я не жалуюсь. Я просто счастлив. Я всегда мечтал, что наступит день, и я смогу бросить все ради того, чтобы встречать в поле рассвет. Для того, чтобы не видеть людей».

Мысль была какая-то не совсем своя.

Воронков прислушался к ощущениям.

Показалось, что некто бережно и незаметно прощупывает его сознание. Так было уже, когда он общался с художником.

Интересно! Очень интересно.

Он неторопливо обошел по кругу жилище шамана.

Еще раз отметил, что утвари немного.

Да, практически ничего и нет.

«Я так и не смог задать вопрос, вопрос жизни и смерти, — подумал он и вновь будто бы не сам, — а теперь не у кого спрашивать. Я все не могу отделаться от собственного взгляда — взгляда загнанного зверя. Я все пытаюсь понять — это мое будущее или мое прошлое? И если бы я верил в Бога, то что я хотел бы у него спросить или попросить, я так и не решил».

Сделалось вновь тревожно.

Что-то обязательно должно случиться.

Что-то важное.

И тут Сашка сделал большое открытие. Оказывается, чум был только прихожей жилища.

В том месте, где сидели вначале шаман и баба его, оказался выход из чума и вход в ледяную галерею.

Оказывается, основной дом шамана был вырезан в толще льда. А чум был только чем-то вроде переходной камеры — тамбуром для выхода на поверхность.

Это открытие ошеломило Воронкова, когда он откинул полог и увидел ледяной коридор, с лестницей вниз, уступами спускающейся метров на пять. И заинтриговало.

Снаружи был, видимо, уже белый день, потому что коридор освещался гладкими линзами в потолке. Свет был ясный и чуть зеленоватый.

— Тоже мне, ледяной дворец, — с иронией, но и не без уважения к человеку, соорудившему это, проговорил Сашка.

По стенам коридора были выпилены аккуратные ниши-полочки, в которых на подстилках из кусков шкуры стояли разнообразные предметы. Особенно поразили Воронкова тонкие прямоугольные тарелки-лотки из какого-то камня. «Нефрит», — подумал Сашка, не испытывая и отдаленной уверенности в том, что прав. Но тарелки были такой толщины, что пропускали свет, хотя и вырезались вручную, продольно-поперечными движениями.

— Это же сколько надо собираться жить, чтобы вырабатывать такие тарелки? — покачал головой странник, — или они имеют ритуальное значение и вытачивались поколениями? Да, этот шаман не так прост, как кажется.

В других полочках лежали наборы костяных игл, какие-то не то наконечники, не то метательные ножи из обсидиана с резными костяными рукоятками, полированные каменные шары, будто ядра пушечные горкой, размером с апельсин каждый. В пирамиде стояли цельнокостяные копья с зазубренными и гладкими наконечниками и каким-то упором-перехватом на две трети длины. Висели какие-то кожаные плетенки с лаконичным, но красивым узором. Много чего еще было здесь.

Были предметы и неразъясненные. Так, например, совершенно непонятно осталось назначение странных костяных колец с крючьями. Эдакие плоские заостренные по кромке обручи диаметром сантиметров тридцать с одним или тремя острыми крюками на внешней стороне. Для чего они?

Любопытно. Тут Сашке подумалось, что ведь далекие предки наши были ни фига не глупее нас. Возможностей у них было меньше — это да, но пользовались они ими ничуть не менее, а то и более изобретательно. Человек — он и в каменном веке человек.

Очень уместно припомнилась история с «крылатыми предметами», над загадкой которых так долго бились этнографы и палеоантропологи, изучавшие быт и прошлое народов Севера. Каких только мистических гипотез не выдвигалось по поводу этих на удивление разнообразных, но сходных по сути, тонко резных, костяных артефактов. А что оказалось? Каждый такой «предмет», будучи настоящим произведением искусства, являлся оперением, стабилизатором мощного гарпуна и одновременно предохранял торец его древка от ударных нагрузок при взаимодействии со специальной гарпунометалкой.

Сашка был тогда поражен функциональным и эстетическим совершенством всех частей этого изготовленного лишь из дерева и кости оружия: хитрого асимметричного наконечника, без шуток похожего на какой-нибудь стремительный инопланетный звездолет, изящного рельефного древка, фантастического на вид упора-стабилизатора.

А великолепная, прямо-таки запредельная эргономика гарпунометалки, только и позволявшей слабой человеческой руке с расстояния пробить костяным наконечником шкуру любого морского зверя, его просто убила.

Вот вам и чукчи из анекдотов. Так и здесь, наверное. По какой-то ясной необходимости эти кольца создавались, форму их оттачивали под непонятную задачу и эстетические потребности пользователя. Увы, ему, пришельцу, нипочем не догадаться. Как тем этнографам поначалу.

Зато с этим проще…

В следующей ледяной нише находился явный предмет искусства. Вернее, не в самой нише, а в ее задней стенке, вмороженный непосредственно в толщу льда. Сашка протер для большей прозрачности ее поверхность ладонью и, наклонившись, невольно залюбовался.

На разной глубине и высоте во льду темнели с два десятка, наверное, небольших фигурок, несомненно, представлявших единую композицию.

Это, скорее всего, были маленькие изображения неких китообразных. Не то дельфинов, не то касаток, застывших в сложном пространственном танце. Иллюзия объемной фотографии слитного общего движения возникала оттого, что «поза» каждой фигурки была с удивительной точностью увязана с ее местом в «хороводе».

Безупречно выстроенный неведомым мастером (неужели, здешним шаманом?) китовый танец очень живо напоминал ему незабываемую картину двойной воронки из летучих свинорылых автобусов. Ну, очень похоже. К чему бы это?

А вот выпавшая из встречного трехмерного хоровода фигурка к чему? И почему все дельфинчики темненькие, а эта белая? Ответ один: а хрен его знает. Ясно только, что это «ж-ж-ж» неспроста.

И тут Воронкова посетила шкодливая мыслишка. Почему, почему… Потому! Сейчас сделаем так, что половина вопросов автоматически вымрет. Запросто. Воровато оглянувшись, он достал зажигалку. Двухсантиметровое острое жало голубого пламени с готовностью выскочило наружу. Много времени Сашке не понадобилось, благо светлая фигурка сидела во льду неглубоко. Пришлось, правда, опуститься на колени, но уже через минуту выплавленная каменная «рыбка» лежала у него в ладони.

«Вот и славно. Вот и сувенирчик», — пробормотал Воронков, поднимаясь на ноги и пряча добычу в карман.

При этом оттолкнулся свободной рукой от пола.

Пол был вымощен каменной плиткой, довольно ровной и… теплой на ощупь. Сашка специально наклонился и потрогал пол еще раз. Теплый!

Он только головой покачал. Чудеса. Для каменного века это даже не хай-тек, а какие-то технологии ушельцев.

Коридор между тем уперся в завешенный проем.

За занавесом из пепельно-белой шкуры обнаружилась светлая комната.

Там, на шкуре, сидел шаман, подогнув одну ногу под себя.

— Многие беды для больших и малых сулишь ты! — сказал шаман внятно и ясно.

Сашка опешил.

Только спустя минуту глубокого ступора он сообразил, что шаман лопочет что-то невнятное на своем языке, но слова приходят прямо в голову. Знакомая уже метода.

Вот только говорит вроде как не сам шаман, а кто-то через него.

— Никаких бед никому я причинять не собирался и не собираюсь. Я у вас вообще случайно. Мне дальше надо. По тропе и домой.

— Бегство твое чинит несчастья и умертвия. Не сразу, но после.

— А это разве мое дело? — удивился Сашка почти искренне. — Это разве не тех вина, кто взял меня в оборот? Совершенно ни за что, кстати!

— Не бывает без вины наказания, — почти по Глебу Жеглову ответил некто, использовавший шамана как рупор для своих мыслей.

— Вот только демагогии не надо, ладно! — разозлился Сашка. — Я вообще никому ничего не сделал плохого. Может, и хорошего тоже никому ничего. Да только случай не представился.

— Хаос идет вслед за тобой, — ответил некто.

— А с кем это я, как говорится, имею честь общаться? — коварно поинтересовался Сашка, чувствуя, что некто, использующий в качестве посредника шамана, не хочет раскрывать своей личности.

Шаман думал совершенно искренне, что транслирует БОГА (или БОГОВ), но знал при этом, что посредником был не единственным. Ему передавали другие, по цепочке, от самых близких БОГУ или БОГАМ, к менее близким, а там и до самого Сашки.

— Для тебя это важно?

— Еще как.

— Как?

Вот, блин, разговор!

— Очень важно! ОЧЕНЬ! Я хочу знать, с кем имею дело, что ему от меня надо.

— Нам ничего не нужно от тебя.

— О чем тогда базар?

Повисла напряженная пауза.

— Доброй воли движение к тебе навстречу, — был витиеватый ответ. — Информация. Мы информируем. Нас информируют. Взаимно выгодное существование.

При этом собеседник даже через кучу посредников не смог скрыть нервозности. Кроме того, он ухитрялся накладывать понимание ментального посыла на значение слов, которые произносил Воронков. Поэтому воспринял слово «базар» как торг, а не просто разговор. И теперь, это доносилось до Воронкова отчетливо, пытался понять, что на что собирается Сашка менять. Сам же собеседник почитал за ценность только информацию.

— Ну, так поделитесь тем, что имеете, — сказал тогда Воронков, — бросьте мне кость!

Про кость он ляпнул скорее интуитивно, чем осмысленно. Просто раз собеседник улавливает не только мысли, но и заглядывает в ассоциативный словарь, который у каждого человека живет в голове свой и индивидуальный, то пусть поморочится с идиомой.

Результат оказался совершенно нелинейный. Что тут сработало, неизвестно. Возможно, убежденность, с которой он требовал информацию, а возможно, неизбежная ассоциация с собакой, заключенная в идеоматическом выражении, а может, и еще что-то.

Сначала собеседник будто бы впал в ступор. Ничего не было. Шаман сидел и покачивался. Разве только не гудел, как приемник на несущей частоте. А потом прорвало.

На него хлынула лавина образов. Из сонма информации, полученной таким образом, Сашка мог сделать вывод, что его, как минимум, не обманывают, но и всей правды не выдают, потому что собеседник контролирует поток сознания.

Что-то общее было с тем, как он общался с художником. Однако сам мозг, передававший образы, был иным. И разум был иным. Каким-то емким, прозрачным и всеобъемлющим. Но у собеседника явно был опыт общения с человеческими существами, поэтому он переводил поток сознания в строй образов, более понятных для человека. Примитивного в чем-то, в чем-то иного, чем Воронков, но все же человеческого существа.

Во-первых: собеседник был огромным, могучим и во всех отношениях великолепным существом. Так он себя воспринимал сам и так привык представлять себя людям. У него не было врагов. Единственным его врагом был он сам. И в этом был первый урок. Этакая философская парадигма.

Потом: собеседник был существом, способным решать свою судьбу и другие судьбы. И полагал в этом свое назначение. Очевидно, нужно было принять такую постановку вопроса как неоспоримую данность.

Далее: собеседник предпочитал жить в морских просторах, которые почитал как некий абсолютный космос, самую естественную и правильную среду обитания с несчетным количеством измерений и направлений. И себя почитал он космосом, уходящим в глубь себя как в прямом, так и в переносном смысле.

И только уже после этого: собеседник почитал себя совершенным существом и только допускал существование более совершенных, но каких-то бесплотных сущностей, видимо, божественного порядка, что делало честь его скромности. К тем же, кто вынужден существовать в плоскостном мире поверхности суши, собеседник относился снисходительно и покровительственно. Он не отказывал им в примитивном разуме, но непререкаемо был убежден, что этому разуму не хватает способности мыслить объемно, что этот разум утилитарен и примитивен. Примерно так сам Воронков думал о мозговых способностях Джоя.

И вот тут речь дошла до первопредка. И стало сложно. Перво-предок, действительно похожий на собаку, был не научно доказанным прародителем и морского философа и шамана, а скорее философско-теологической категорией. Люди пошли от первопредка, но прямые потомки первопредка служили человеку, пока не исчезли, «УШЛИ», а теперь человек, являющийся предком морского философа, находится как бы в услужении и под покровительством великих и могучих морских обитателей, которые лучше самих людей знают, как надо жить на тверди земной, раз уж такая участь им отпущена.

Уф!!!

Но все это было обильно пересыпано фрагментами легенд и притч, картинами из реального и мнимого прошлого и даже, кажется, будущего, что голова шла кругом. Да кроме того, очень многие категории и понятия были недоступны, как их ни упрощай, и создавали только впечатление непреходящей и вселенской мудрости собеседника.

Сашка при всей иронии и самоиронии все же не смог не почувствовать себя интеллектуально убогим неучем пред лицом светила науки и гиганта мысли.

Но главное, что вынес из сообщенного ему Воронков — то, что морские обитатели (разумные плотоядные млекопитающие, кстати!) имели еще и виды на иные миры. Они были совсем не прочь расселиться в студеных и в меру теплых морях иных измерений. Там объяснить плоско мыслящим обитателям суши, как надо жить и во что верить, а также проводить разведку относительно поползновений к ним со стороны параллельных миров.

Вот, правда, сеть миров они воспринимали не в пример объемнее, что-то вроде взаимопересекающихся многогранных кристаллов, в толще воды почти неразличимых. И сложных донельзя.

Поделились они и своими заботами. Оказалось, что их волнуют проявления неких МЕЖМИРОВЫХ сущностей (а есть и такие!!!) и неких миссионеров, которые шастают по мирам и ведут не всегда чистую политику.

И еще они были за что-то благодарны лично ему — Сашке Вороненку — за какое-то доброе дело, которое было при его посредстве вот только что сделано…

На сем сеанс был внезапно прерван.

Последнее, что он понял, так это что у шамана есть сей момент насущные какие-то дела и ему нужно их все переделать, дабы потом он мог опять, не отвлекаясь, послужить посредником в общении, которого собеседник будет нетерпеливо ждать.

Занятно, что про многие беды, которые он, Сашка, кому-то сулит было как-то незаметно забыто. Впрочем, вполне возможно, что к этому вопросу морской бог (или морской рыжий водоглаз?) еще вернется в самый неподходящий момент.

С одной стороны общение хотелось продолжить, а с другой, пауза была как раз кстати, потому что непросто все это было и утомительно.

— Сказка про белого бычка, — пробормотал Сашка, поматывая головой, как теленок в стойле.

Общение оглушило его несколько. Мышцы шеи затекли со страшной силой, будто голова сделалась на время «разговора» тяжкой как котел.

Ему передали в ответ на эти слова, что про бычка вовсе не сказка, а самая насущная реальность, с которой надо что-то делать. Этого он не понял до конца. По крайней мере не сразу.

«Большой белый зверь пришел! — Сашка понял, что это уже сам шаман ему говорит. — Большой зверь хочет умирать. Надо помогать. Мясо будет. Теплая шкура будет. Пошли со мной. Помогать зверю умирать будем».

Почему-то ментальный посыл шамана Сашка, видимо, в силу игры ассоциаций, переводил для себя в речь, напоминающую немного манеру выражаться чукчи из анекдота.

«Помогать умирать вместе хорошо!» — настаивал шаман.

И в сознании возник образ мультяшного какого-то белого бычка. Лохматого и толстого. Аппетитного. Смешного, как наивный наскальный рисунок древнего человека. Шаман не мог мысленно передать образ подлинного животного. А представлял себе его забавно.

Вышли «помогать умирать».

Сашка и Джой выпростались из квазичума на воздух. Небо прояснело. Светило солнце, перебивавшее колючий морозец. С той стороны, где грело, было тепло, а в тенечке — морозно.

Несильный ветер нес впереди поземку.

Джою не понравилось, что ветер задувает сзади и ерошит шерсть. Он же все-таки не лайка, а колли. И песя шел как-то смешно, бочком, занося задницу вбок против ветра, будто бы заднее передаточное число было у него больше, чем переднее.

Приладили к ногам «дощечки», на лыжи встали то бишь, да и покатили потихоньку.

— Что же мы на охоту и с наветренной стороны? — удивился Сашка вполголоса.

«Белый зверь нас услышит и пойдет навстречу!» — пояснил ментально шаман, вслух же промяукав что-то невразумительное.

Сашка вспомнил вновь тот же анекдот про медведя.

И вскоре впереди замаячил активный такой, подвижный сугроб, который действительно шел навстречу.

Но шел, как Сашке показалось, задом наперед.

Реальность снова подкинула сюрприз.

Белый бычок или, вернее, плотоядный козлище, действительно был крупной тварью.

Встретился он довольно быстро.

Похоже, шел на запах чума. Или действительно на запах охотников. Не то на легкую добычу позарился, не то и вправду собирался добычей стать, как это понимал себе шаман.

Тут Сашка не разобрался.

Зверюга был размером с матерого белого медведя. Косматый. Именно такой твари принадлежали гривастые бело-пепельные шкуры. Только вот голова у твари была голой, морщинистой и покрытой пупырчатой красной кожей. Она, как у черепахи из панциря, выдвигалась из гривы на красной же голой шее с обвислой складчатой кожей. Рыло песье, длинное. На макушке кривые, загнутые назад козьи рога.

Вот с этой головой вышло нехорошо. И смех и грех, как говорится.

Сашка действительно сначала не мог понять, то ли они с шаманом догоняют существо, то ли оно само идет к ним задницей вперед, потому что видел он только воронку в шерсти, куда прячется от холода голова.

Когда очутились на опасном расстоянии, то шаман передал, сопровождая мяуканьем: «Сейчас помогать умирать будем». Но при всей бодрости этого заявления тревога чувствовалась в нем нешуточная. Зверюга ростом с лошадь. И Сашка почувствовал, что у шамана адреналин зашкаливает. Так, что даже малость передалось и ему.

И тут Джой, великий представитель первопредка, поломал всю тактику и стратегию. Он в несколько лихих, каких-то мячиковых прыжка наскочил на зверюгу и залаял. Причем не столько злобно, сколько озорно. Будучи еще щенком, он так приветствовал велосипедистов.

Эта неуместная шалость первопредка совершенно выбила почву из-под ног у шамана. Он растерялся…

И тут из того места, которое Сашка воспринимал как задницу зверя, по-научному — анус, а в просторечии — срака, высунулась эта самая омерзительная морковная морда с рогами и, щелкнув челюстями, атаковала Джоя, выстрелив в его сторону молниеносно на длинной и гибкой шее.

Когда же попытка схватить Джоя не удалась, зверюга выставил в сторону собаки козьи рога, намереваясь так держать его на дистанции.

Шаман ахал в полном непонимании, как теперь вести охоту.

Но сердиться на прародителя не позволял себе даже в глубине сознания.

Только Сашка не усомнился в том, что ему делать.

«Мангуст», очутившийся в руке, рявкнул. Гулкое эхо разнеслось по заснеженной пустыне.

Кровь с клочками мозга брызнула из черепа чудовища на пепельно-белую шкуру, на снег, туша пошатнулась и завалилась на бок.

Тройные, похожие на лист клевера копыта заскребли по насту.

— Хана белому бычку, — констатировал Сашка.

Джой скакал возле ног хозяина и передавал что-то в духе: «Классно, хозяин! Если бы я его не отвлек, то хрен бы ты его убил! Будем держаться вместе и дальше и победим всех!».

Только шаман несколько оцепенел и переводил взгляд то на Воронкова, то на убиенного неведомым способом «белого бычка», а то с подозрением на первопредка.

Ему еще следовало обдумать и понять, как все это произошло.

Да еще и историю доподлинную надо сложить об уникальной охоте с первопредком.

Воронков подумал грешным делом, что в этом мире они с Джоем оставят самый заметный след. В основном, разумеется, Джой.

Шаман между тем воткнул свою костяную секиру рукояткой в наст и в несколько приемов протолкнул ее поглубже. После этого достал из-за пазухи какую-то колотушку и начал лупить ею по боковой поверхности челюсти, из которой была сделана рубящая часть секиры.

Сашка подумал было, что это какой-то ритуал над убиенным животным, но вскоре обнаружилось, что это всего лишь эффективное средство ближней связи. Он даже вообразил себе, как шаманиха после их ухода замерла, прижав ухо к теплым каменным плитам, которыми вымощен пол в жилище. Вскоре шаманиха появилась на лыжах и с большими санями, да еще с набором ножей для разделки туши.

— А быт у них налажен, — отметил Сашка.

— Мы помогаем, — услышал он ответ на незаданный вопрос, который мощно прозвучал прямо в его голове.

— Как? — удивился он.

В ответ ему передали несколько образов, из которых следовало, что в какой-то момент «морские» дезориентируют одного из «плотоядных козлищ» и направляют к людям. О чем им сообщается.

Впрочем, люди и сами иногда охотятся, без помощи морских покровителей. С переменным успехом, правда.

— Мы даем людям только то, что они сами хотят, а берем лишь то, что они могут дать, — подытожил собеседник.

Тут Сашка вспомнил разговор с Альбой. И в связи с ним строки из Элиота:

Искуситель: Лишь то сулю, чего ты хочешь сам. Прошу лишь то, что можешь дать. Чрезмерна ль За грезу величавую цена?[10]

Киты хоть ничего не предлагали ему. И ничего не требовали взамен. Хотя что им может быть нужно?

Сашка отвлекся и забыл поинтересоваться тем, что же берут морские такого от людей, что те сами могут дать…

Он двинулся в сторону, откуда исходил псевдоголос собеседника. Это было нетрудно определить. Стоило отклониться от пути, как голос слабел и уходил в сторону. Так, по пеленгу Сашка и двигался, рассудив, что шаману с шаманихой он сейчас не нужен.

Вскоре стало ясно, что разговор с Альбой Сашка вспомнил не случайно.

Между тем морской обитатель вещал почти непрерывно.

Поначалу Воронкову был показан ментальный «рекламный ролик», который он мысленно обозвал: «Прогулки с монстрами глубин». Занимательные твари населяли пучины моря. И встречаться с ними не хотелось ни под каким предлогом. Купаться запрещено, короче. Вот только самого собеседника среди этих монстров не было показано. Просто между делом продвигалась так и напитанная самодовольством мысль, что он есть существо окончательно прекрасное, монстрам морским не чета и ему самим Провидением предписано все на свете разруливать и гармонизировать.

Пропаганда как она есть. Даже несколько прямолинейная и наивная. Для неокрепших умов.

Среди того, что он сообщил, была дежурная мысль, что великие и ужасные МОРСКИЕ не враги, а, скорее, друзья. Сашка дежурно не поверил, хотя признаваться в этом не спешил.

Впрочем, представления о дружбе у морских обитателей были несколько своеобразные. Сашка самим фактом своего существования и путешествием своим нес для них некую выгоду. Какую, не было понятно. И морские жители ничего конкретного от него не хотели. Но в их покровительственном тоне чувствовалось их неодолимое желание надавать ему ценнейших советов. Видимо, они давно никого советами не осчастливливали.

И Сашка этих поучений ждал с нетерпением, хотя и дал себе слово непременно поступить по-своему. Из чистого упрямства.

Хорошо, что собеседник не чувствовал его мыслей. Иначе это отразилось бы наверняка в том, что ему говорили. Собеседник воспринимал только то, что говорил Воронков.

И это было несколько странно.

Потом собеседник сообщил, что кроме них — МОРСКИХ — другим Воронков несет опасность и заботы: «Дорога дальняя, казенный дом», короче…

Вот только это было сообщено без всяких пояснений и конкретизации. А это уже начинало напрягать.

Хотелось прояснить, кому Сашка мешает.

И немедленно было сообщено, что ему — гостю чужедальнему пора поведать о краях незнаемых и судьбине злой, что завела его в царство студеных морей.

Итак, что рассказать…

Не долго думая, Сашка урезал сколько возможно рассказ, который поведал ганфайтеру.

Результат был несколько неожиданным.

Ему было сказано, что все это, конечно, занимательно, но вторично. Что от него ждут рассказа о том, как он, бедный, дошел до жизни такой.

Нужно было рассказывать. Но как не продать лишней информации.

Довольно сложно сделать это…

И, пытаясь сообщить минимум, Сашка неожиданно проговорился.

Нечаянно в памяти нарисовал яркий образ Альбы и связанных с ним событий.

И тут оказалось, что мыслей его собеседник вовсе не так уж и не воспринимает. Просто удачно скрывал это. И вот подловил.

Немедленно было сказано, что вот оно и есть самое главное. И что ради вот этой информации весь «БАЗАР» и затевался. Слово прозвучало колокольным ударом.

События, которые происходили с Воронковым, оказывается, имеют для МОРСКИХ первоочередное значение. И все их нужно изложить подробно, даже если они будут казаться странными и нелепыми…

И Воронков послушно припомнил начало разговора с Альбой начиная со слов «Дело в том, что то, где живешь ты, — это еще не весь мир». Отчасти в надежде на то, что ему сейчас укажут, где она ему соврала.

Ему снова сообщили, что он ВСЕ НЕПРАВИЛЬНО ПОНИМАЕТ. Вернее, понимает слишком упрощенно.

Сашка вновь вспомнил Художника, его объяснения и свои догадки.

— Та, про кого ты говоришь, скорее всего не из какого-то конкретного мира. Она напоминает… — сказали ему.

У собеседника явно возникла проблема с образом-определением. Сашка получил некий невнятный образ, который объяснял бы что-то, если бы Сашка смог его расшифровать. Но тут его постигло озарение!

— Она напоминает персонаж! — сказал он.

Морской обитатель некоторое время переваривал это сообщение. Видимо, сверялся со своими аксиологическими и понятийными лекалами. В конце концов он согласился.

— Она похожа на некий расхожий образ из типического мифа, служащего поучением для молодых особей, готовящихся вступить в пору инициации, — было ему сообщено.

— Персонаж фильма для подростков, — задумчиво сказал Сашка, и ему показалось, что он сам нечто подобное уже предполагал.

— Персонаж фильма для тебя, в котором ты главный герой, — сказал ему собеседник, легко и быстро приняв терминологию.

— Что им от меня нужно? — задал Сашка ключевой вопрос.

— Мы этого не знаем…

— Но что-то нужно…

Ему в ответ сказали, что главное не то, что он видит, а то, чего не видит. Самую большую опасность для него несет нечто из ВНЕ МИРОВ. Нечто НЕ понятное, НЕ доброе, НЕ злое. Но преследующее свои опасные для любых обитателей любого мира цели. И чем дольше Воронков будет шарахаться по веренице миров без цели и смысла, тем больше и опаснее вероятность того, что ОНО его настигнет.

Оно раздражено. И нетерпеливо. И оно все злее и злее.

Сашка, всерьез встревожившись, поинтересовался относительно того, что ему в таком случае делать.

— Продолжать движение, — был ответ.

— Легко сказать, — проворчал Воронков.

— Сделать так же легко, — заявили ему убежденно.

Некоторое время Сашка скользил по насту без цели и смысла, чувствуя просто физически приближение собеседника.

Джой бежал рядом.

Поземка прекратилась.

Солнце отчетливо грело спину.

Собравшись с мыслями, Сашка поинтересовался относительно того, что же хорошего принес он МОРСКИМ и что плохого кому-то.

— Хорошее и плохое в одном. В том, что преследует тебя.

Пояснили в виде образов и механизм того, как это нечто будет действовать. Оно пройдет за тобой, не входя в мир, скользя по грани. И закроет их — морских — от угрозы из других миров. А их способность «проныривать» в иные миры никак от этого не пострадает. Просто на некоторое время осложнится. Для них это малосущественно. Они подождут.

Все, что ни делается, — к их благу. Потому что они…

И опять поперла беспардонная пропаганда.

Джой залаял.

Присмотревшись, Воронков увидел полынью впереди. Он и раньше удивлялся как-то более темному цвету неба прямо по курсу. А теперь вспомнил, что снег и вода по-разному отражают в небо свет. Это и дает такой нетривиальный эффект.

И голос… Нет, ГЛАС собеседника раздался в голове громом:

Ты встал однажды на эту дорогу и теперь идешь без возможности остановиться.

Ты счастлив?

Ты всегда мечтал, что наступит день, когда сможешь бросить все ради того, чтобы встречать в поле рассвет.

Для того, чтобы не видеть людей.

Ты так и не смог задать вопрос, вопрос жизни и смерти.

Ты все не можешь отделаться от собственного взгляда — взгляда загнанного зверя.

Ты все пытаешься понять — это твое будущее или прошлое?

И если бы ты верил в Бога, то что ты хотел бы у него спросить?

— Вот это загруз! — вырвалось у Воронкова невольно.

— Спрашивай!

— А не пошел бы ты?.. — искренне поинтересовался Сашка.

Вода запенилась. И прямо на край полыньи вырвалась титаническая, как дирижабль, туша. Обтекаемое, величественно-совершенное тело было украшено тигриными полосками. Но только наоборот — с более темного живота к светлой спине. Огромные иззубренные грудные плавники походили на крылья. На морде зверя возвышался тараном «Наутилуса» гигантский спиральный, перламутровый рог.

Исполинский, великолепный нарвал был собеседником Воронкова. И, увидев это существо воочию, Сашка был готов поверить в его божественное естество.

— Здрасте… — вырвалось у него.

Джой припал на лапы, но не зарычал и не залаял. Песя натурально обалдел. Он просто не мог охватить единым взглядом, ни мысленным, ни просто оптическим, эту невероятную разумную громаду и совершенно не знал, как к ней относиться.

Сашка очень хорошо понимал его.

Гигант раскрыл пасть с ровными рядами конических одинаковых зубов под полметра длиной каждый. Зубы были только на нижней узкой, как у кашалота, челюсти, а верхнюю украшали сплошные уплощенные продольные костяные ножи, впереди свивающиеся в тот самый рог, длиной с фонарный столб.

Заглянув в эту пасть, Воронков захотел крикнуть в нее:

— Пиноккио!!!

Но сдержался, победил собственную шкодливую натуру.

Челюсти сомкнулись со звуком выстрела из пушки.

— Ты хотел меня увидеть?

— Честно говоря, м-м… да… Не так чтобы больше жизни… Просто любопытно было.

Нарвал издал неожиданно высокий, пронзительный дельфиний свист и тут же, без перехода, выдал низкочастотное резонирующее, так что ледяная масса под ногами завибрировала, рычание.

В бледно-голубой сапфировой воде полыньи, словно рубки подводных лодок, поднялись широкие, лоснящиеся спинные плавники цвета алебастра и двинулись строем, рассекая волны, — не то айсберги, не то белые подлодки вправду.

Семейство великого нарвала? Жены и дети?

Они построили свою, перевернутую вершиной в пучину моря цивилизацию, в которой люди, похоже, искусственно заторможенные в развитии, играли какую-то подчиненную, второстепенную роль. Но, видимо, важную. Ведь для чего-то же их нарвалы прикармливали, воспитывали и снабжали мифами. Не только ведь в качестве домашних любимцев? Наверняка не только. Иначе они вполне обошлись бы разведением золотых декоративных рыбок.

— Не жены и дети, — поправил нарвал, или, вернее, нарвалиха, — а мужья, дети и внуки.

Он все больше осваивался с чтением мыслей Воронкова.

— Тебе пора! — сказала китиха и, скользнув по льду крыльями плавников, подалась назад и ухнула в воду, подняв фонтан, от которого Сашке пришлось шарахнуться, чтобы не окатило с ног до головы.

Нет. Его все равно бы накрыло. Но в этот самый момент мир перелистнулся.

Сашка потерял равновесие и повалился на спину под треск ломающейся лыжи.

— Что за лыжник на фоне лета? — усмехнулся Сашка, когда пришел в себя.

Трудно сказать, то ли он сам перескочил из мира в мир, когда шарахнулся от волны, то ли нарвалиха его отправила, как по телеграфу, но мир, в котором он оказался, был замечателен именно морским пейзажем, достойным кисти Айвазовского.

Воронков оказался на покатых валунах между пронзительно зеленым прозрачным до неправдоподобной глубины морем и ярко изумрудными холмами позади. Причем трава была такая, будто ее стригли двести лет. Или больше. А последний раз постригли аккуратнейшим образом сегодня утром. И расчесали грабельками.

Прибой грохотал о валуны, и обилие брызг долетавших до Воронкова, позволило сделать еще одно открытие. Вода в море была пресной.

Нужно было избавиться от лыж и отыскать Джоя.

Первое Сашка выполнил без труда, несмотря на то, что здорово приложился спиной.

Отсутствие же Джоя довольно скоро начало его волновать.

Миновав полосу валунов, Сашка пошел по аккуратному газону, поднимающемуся на холм, и громко звал псину, сильно беспокоясь из-за того, что прибой заглушал его голос.

Еще минут через пять Воронков отошел уже метров на сто от моря вверх по склону, и то во всю мочь голоса матерился, то звал Джоя, суля ему все мыслимые и немыслимые блага, в случае если он вот сейчас же найдется, и все немыслимые и мыслимые наказания, если тот потеряется.

Джоя нигде не было.

Впереди за холмом почудился собачий лай.

Сашка припустил туда.

Но еще не добежав до вершины, только выглянув поверх нее, понял, что ошибся.

Изумрудные округлые, будто ненастоящие холмы стелились до горизонта ровными рядами покатых вершин. И по следующей гряде, прямо в его сторону плотной цепью бежали люди в одинаковых красных куртках и синих штанах, все как один с огромными, зверовидными псами на длинных поводках. И эти, волчьего экстерьера кабыздохи время от времени взбрехивали глухо и злобно.

Причем, судя по выгибу этой цепи охотников, получалось, что обкладывают именно его — Воронкова.

Оружия при охотниках Сашка не заметил, но что толку — псы были сами превосходным оружием.

Хотя нет, все же не псы. Зверюги какие-то, со свисающей шерстью, клиновидными мордами и передними лапами вроде бы покороче задних. Да и с когтями на манер медвежьих. Ушки у зверюг были маленькие, округлые, наивные какие-то. Таких ушей у собак не бывает. Росомахи какие-то, вот что. А росомаха зверь серьезный, как говорят чукчи.

Но где же Джой!?

И в этот момент раздался знакомый уже пронзительный дельфиний свист. От него закладывало уши.

Сашка обернулся.

Несколько гигантских белых плавников разрезали оскольчатую зелень воды.

Люди в красных куртках начали падать на траву, обхватывая головы руками, а страшные звери, схожие с росомахой экстерьером, ложились на месте и тоже пытались спрятать головы под лапами.

Ничего не понимая, Вороненок почувствовал присутствие Джоя.

— Я здесь, хозяин!

Но еще не успев отыскать пса взглядом, он ощутил новый переход, почувствовал, что почва под ногами стала тверже, почувствовал, что что-то его толкнуло вперед, и налетел на стену.

Стена ударила его сильно, будто он налетел на нее, спрыгнув с поезда. Но недостаточно сильно для того, чтобы он выключился.

Джой скульнул рядом.

Похоже, его тоже приложило.

— Нужно полежать, хозяин, — категорично и на удивление внятно, без вариантов толкования фразы заявил Джой.

Воронков и сам чувствовал, что надо полежать, отдохнуть, даже вздремнуть часов этак надцать. И потому только поднялся с максимальной поспешностью.

Тут же он удивился, ощутив раскоординированность в конечностях, включая голову, и всем организме, какая бывает только от крайней усталости или же с нечеловечески пакостного похмелья, которое с ним случалось всего пару раз в жизни.

— Сотрясение, что ли? — удивленно пробормотал он.

Его окружали покачивающиеся руины игрушечного города.

Покачивающийся Джой смотрел снизу вверх жалобно.

Послышалась отдаленная канонада.

— О, нам туда! — глубокомысленно воздев указательный палец, сказал Сашка.

Джой не спорил, но энтузиазма перспектива двигаться вперед и вообще двигаться у него не вызывала.

Воронков чувствовал себя совершенно вымотанным. Оно и понятно.

Джой вроде бы тоже. Он время от времени ложился в львиной позе и смотрел виновато, дескать: «Может, хватит? Я дальше идти не могу».

Вдали звенела канонада. Какие-то стеклянные разрывы качали воздух вдали. Было даже любопытно, от чего такие звуки. Похоже было, что стеклянные пушки стреляют стеклянными снарядами. Но стреляют нешуточно. Земля содрогалась, и сполохи взрывов освещали небо, даже невзирая на ясный солнечный день.

Город был совершенно разрушен. Сплошные руины. Но даже по этим руинам угадывалось, что когда-то это был исключительно красивый город. Все постройки — красного мелкого кирпича. Толстые стены, выложенные прихотливой умелой рукой, строили неторопливо, вычурно, изящно. Но разрушили враз.

Что здесь происходило, уже не понять. Бомбардировка, артобстрелы, уличные бои… Все что угодно, хоть все, вместе взятое, но эффективное по разрушительности. Вместо улиц сплошное крошево битого кирпича. Угрожающе нависали полукружия уцелевших арок, зияли глазницы пустых окон.

Воронков пробирался через руины. Туда, где канонада разрывов. Ему было туда. Почему-то именно туда. Зачем? Хороший вопрос. С ответом только туго. Но то, что туда, он знал твердо.

По мере приближения к канонаде появились новые звуки, дисгармонически нарушавшие звонкую мелодию хрустальных раскатов. Выстрелы трещали вдали, как будто ломаются сухие щепки.

Пытаясь на слух определить точное направление на эпицентр перестрелки, Сашка на ходу активно крутил головой, выставляя вперед то одно, то другое ухо, и, увлекшись, не заметил опасности. Он пробирался под еще одним, ничем не выделявшимся среди других оконным проемом разбомбленного дома и вроде бы ничего такого не потревожил, когда его совершенно неожиданно накрыло осыпью щебня, будто с горного склона.

Несколько секунд он слышал, как Джой заскулил и начал копать, где-то сверху, безмерно переживая за хозяина, потом вроде бы отрубился.

Пришел в себя от того, что в щеку ткнулся собачий мокрый нос. Джой оглушительно фыркнул прямо в ухо, как выстрелил, и привел тем в чувство окончательно.

Сашка начал выдираться из колючего битого кирпича, поминая свою судьбину незлым тихим словом.

Что за напасть!? То сталкивают в реку, то катают в снегу, то выстреливают катапультой в болото, а потом опять в снег. Только под битым кирпичом еще не хоронили. Так вот — пожалуйста. Теперь и этот аттракцион есть в списке. Чем еще порадуете?

Когда он наконец выпростался из осыпи, обстановка вокруг изменилась. Сашка увидел солдат, в шлемах вроде американских вертолетных. Солдатики были низкорослые и какие-то квадратные от навешенного снаряжения и оттопыренных многочисленных карманов. На спинах широкие плоские ранцы, на которых крест-накрест были закреплены лопата и маленькая кирка…

Солдатики наступали бессмысленно и беспощадно, но как-то рутинно уж очень. Группами по трое и четверо они поднимались и на полусогнутых, пригибаясь, трусили вперед, стреляя на ходу из маленьких автоматиков неизвестной системы, но вполне банального облика, а остальные тоже постреливали, как бы прикрывая.

Вот только противника впереди не наблюдалось. Яркие даже при свете дня, как сварочная дуга, трассеры цвета зеленого лимона уходили в перспективу улицы. Но в кого стреляли солдатики, видно не было. Все это почему-то напоминало привычный, но пустой ритуал.

Залаял Джой.

И одновременно затрещало что-то, будто кусочек пластика на спицах велосипеда, как когда-то делали мальчишки в далеком родном мире.

Сашка оглянулся на эти звуки и увидел маленький игрушечный вертолет. Не модель. Некая специальная, миниатюрная конструкция с соосным несущим винтом около метра в диаметре и двухбалочной системой подруливания. С хвостовыми стабилизаторами в форме листочков дерева Гинго Белоба. Ни на что известное не похоже, но сделано, сразу видно, добротно. Дизайн отличался каким-то особым, несколько вычурным изяществом, в стиле Колани, окрас под цвет кирпича зданий его не портил.

Вертолетик нацеливался на собаку носом и висел в воздухе, натужно стрекоча, метрах в пяти от пса, исходившего по нему лаем. Наконец аппарат отвернул от собаки, приподнялся вертикально и развернулся в сторону Воронкова.

На вынесенных в стороны крыльях подвески Воронков разглядел два объектива обтекаемых мини-камер.

— Телекамера! — догадался Сашка. — Кино снимаем!

И показал мини-коптеру язык. Засветиться в блокбастере иного мира показалось забавным.

Тот не обиделся.

Висел и жужжал, будто Карлсон.

Надо бы оживить мизансцену.

Воронков достал пистолет.

Мини-коптер рванулся вбок, заложил вираж и немедленно скрылся за уцелевшей стеной разрушенного дома.

Но через несколько секунд высунулся из-за стены и снова навел камеры на Сашку.

Тот демонстративно прицелился.

Вертолетик проворно скрылся.

— Боится, гаденыш! — усмехнулся Сашка, опуская ствол.

Он двинулся за солдатиками, ушедшими сильно вперед.

А почему нет?

Через минуту раздался свист, и за спиной ухнули несколько взрывов. Место, где Сашка познакомился с мини-коптером, накрыли, похоже, из минометов. Защелкали по камням осколки.

Один из замешкавшихся солдатиков получил осколок в зад.

Море крови и поросячий визг.

Раненого в темпе эвакуировали санитары с носилками, возникшие, как черти из коробочки.

— Не кино, — понял Сашка.

Подскочил лейтенант. Этакий Иван Бровкин — Василий Теркин, ростом чуть больше полутора метров, но крепыш. К тому же еще и ухитрившийся дослужиться до офицера. Почему Сашка решил, что это лейтенант, а не старший прапорщик? Что означали две маленькие зеленые звездочки на рудиментарном погончике?

Сашка просто решил для себя, что это лейтенант, и все.

Курносое лицо офицерика было озабоченным, как и полагается в бою, а глаза скорее испуганными.

Спросил, есть ли оружие.

Сашка только и разобрал один невербальный образ-посыл: «ОРУЖИЕ». Тем более что опять застрекотало и забухало очередями и разрывами. И вся короткая фраза, на каком бы языке она там ни прозвучала, потонула для ушей Воронкова в шуме.

И как-то он не интересовался контекстом. Постановил считать, что это был именно вопрос.

Сашка тупо показал ему пистолет.

Лейтенант обрадовался донельзя.

Крикнул солдатам что-то ликующее:

— У нас стрелок! — вроде как разобрал Сашка.

Бойцы ответили радостными воплями.

К чему бы это?

Лейтенант показал в небо.

— Закарай зыркал!

— Не понял? — Сашка добросовестно пытался понять скрывающийся за непонятными словами смысл.

Лейтенант поискал глазами вокруг. Нашел на фоне стены почти невидимый вертолетик.

Показал на него.

— Зыркал закарай.

«Зыркалки сбивай!» — донеслось наконец до Сашки что-то осмысленное, будто Джой перевел.

— А! Понял. Это можно. Это мы запросто. — И с этими словами Сашка нацепил очки.

Оптимизаша… и так далее, знакомо отозвались те бегущей строкой.

Опять резкость и красочность усилилась.

По сетке побежали визиры.

«Дистанта завладения», — написали очки.

— Понятно, — сказал Сашка.

Очки показывали хорошо замаскированный мини-коптер отчетливо, отделяя его элегантный силуэт от фона и обозначая ореолом света.

— Бабах! — веско сказал «Мангуст».

Мини-коптер разлетелся буквально в труху. И стена позади него брызнула осколками кирпича. Такой результат Сашке понравился. И не ему одному.

Солдатики загомонили радостно, вот только что не аплодировали.

«Се маленек коло турбин быти закопан! Цели завладения и побита, — доложила бегущая строка. — Шуката друга цели».

— Шукай, шукай, — одобрил Сашка и начал осматривать окрестности.

Кроме большей резкости и как бы большего объема, город не приобрел никаких черт. Вот разве что стали видны почти прозрачные струи дымов, клубясь уходящие к небу. Почему-то без очков их Сашка не замечал. Да вот еще солдатики стали какими-то размытыми, будто несущественными деталями в пейзаже. И в этом был некий тайный глубокий смысл. Как же без этого.

«Натужна дистанта. Обережно!»

— и очки пометили точкой и теми же непонятными цифрами некую цель на периферии зрения.

Сашка поворотил туда голову, и очки немедленно приблизили цель, увеличив квадратик, в котором находился еще один вертолетик с растопыренными в стороны объективами.

— А достану! — азартно сказал сам себе Сашка.

«Мало-мало завладения есть!»

— заметили очки.

— Да ни хрена подобного! — возразил Сашка и шмальнул пару раз по «зыркалке».

«Есть завладения!»

— констатировали очки, когда аппаратик в небе начал разваливаться и осыпаться вниз сверкающими на солнце обломками.

— Да сам вижу, — констатировал Воронков не без удовольствия.

И он начал с упоением сбивать маленькие летательные аппараты.

Вражеский огонь (в основном минометный) сделался более вялым и неприцельным.

Бравые солдатики уже без потерь продвигались туда, где качались в небе дымы и гремели стеклянные пушки.

После третьего мини-коптера, сбитого враз, без всяких изысков, едва тот выглянул из-за руин, охота осложнилась. Маленькие аппараты начали вести себя гораздо осмотрительнее. Но тем интереснее было их отыскивать взглядом при помощи очков, выцеливать и сбивать.

Очки были хорошим подспорьем. Они могли указать на наличие цели даже на такой дистанции, где невооруженный глаз ее не видел. И приблизить и показать почетче. Мало того, очки сами оптимизировались. Они словно смогли понять, что чугуняка, торчащая на тротуаре и умильно-напоминающая водоразборную колонку, спины солдатиков, Джой и прочие предметы не интересуют Воронкова.

Количество меток с цифрами уменьшалось, очки помечали все меньше предметов и, наконец, стали вычислять только «зыркалки», все остальное оставив в покое.

Вот, правда, незнакомые, впервые встреченные предметы все же помечались. И приближались, предлагаясь в качестве возможных целей.

Одной из таких предполагаемых целей был выбран огромный сундук, кем-то брошенный посреди улицы. Судя по следу на брусчатке, усыпанной крошевом кирпича, его долго тащили, приподняв за одну сторону. А сундук был метра полтора в длину и не меньше метра в высоту. Окованный прихотливой вроде бы посеребренной металлической вязью из листьев и птиц.

Сундук заинтересовал-то Воронкова именно потому, что очки настойчиво предлагали его расстрелять, указывали изменяющуюся до него дистанцию. А когда Сашка, не прекращая охоту, приблизился к нему на дистанцию метров в семь, метка налилась кровью и замигала, а цифры увеличились, сделались кричащими.

А текст пошел ультимативный вовсе:

«Дистанта неминуча! Служба еси не справляша! Задарма пропадаша!»

Сашка чертыхнулся и снял очки.

«Вот дался этот сундук! — с удивлением думал он, глядя на потемневший и утративший всякую привлекательность без очков параллелепипед с ручками на торцах. — Нет, все же эти очки, похоже, не армейская штучка, а скорее игровая. Для какого-то не нашего пейнтбола или чего-то похожего. Слишком много в программе раздолбайства заложено. Для боевой работы совершенно не подходит».

Но стройная мысль вдруг пресеклась и перебилась свежим и интригующим озарением, что ведь очки эти вели себя по-разному в каждом из миров, где он их надевал. И может быть, именно здесь, именно в этой странной войне они так распустились, что стали отпускать замечания вроде последнего.

И с невеселой усмешкой Сашка пожалел, что не надевал очки в бункере, где нашел «Мангуста» и шинель. Может быть, там очки приказали бы ему стать смирно и дали бегущей строкой текст залихватского гимна? А запросто.

И с этими соображениями, простив очкам назойливость, он снова надел их.

И в этот самый миг увидел, как некие заряды, врубаясь в брусчатку и кроша ее разрывами, быстрым пунктиром приближаются к нему.

— Джой! Прячься! — крикнул он, не будучи уверен, что переорал грохот взрывов, и метнулся за груду кусков развалившейся стены.

Пунктир разрывов снарядов, шедших по навесной траектории откуда-то из-за домов, дострочил аккурат до сундука. Последний снаряд разнес его в клочья, разметав содержимое по всей округе. В сундуке, оказывается, были длинные, как платье до пят, полноразмерные, так сказать, серебристые кольчуги, одна из которых со звуком, с которым ссыпается куча денег, плюхнулась в метре от Сашки, выбив целую кучу пыли из-под себя. И к ним во множестве кольчужные перчатки.

Вся эта стальная мануфактура и галантерея разлетелась и живописно попадала тут и там, придав пейзажу какой-то совсем уж сюрреалистический вид. Будто некий Добрыня-Попович-Муромец примерял, примерял, да не выбрал и разметал платьица по окрестностям, а заодно и терема с хоромами порушил с досады.

«Цели завладения и побита, — доложила бегущая строка. — Шуката друга цели!».

— Вот тут врешь! — заметил Сашка, отыскивая глазами, куда запрятался Джой, — Ни хрена не завладения! Только побита. Но мы тут ни при чем. Так что никаких звездочек на фюзеляж и дырок в кителе.

Джой высунулся из-за каких-то полусгоревших ящиков. Чихнул и осмотрелся. Оскалился, увидев хозяина, и высунул язык.

Видно было, что все происходящее вымотанного пса совсем не забавляет. Количество впечатлений, видимо, напрочь перекрыло все возможные собачьи ресурсы их обработки и усвоения.

Кроме «домой и спать» Джой уже давно ничего не хотел.

Сашка и сам хотел того же больше всего.

Но было ощущение какое-то правильное, отрадное, дескать: «последний бой, он трудный самый»! И вот отвоюем сейчас еще самую малость положенного и тогда…

Что именно тогда, он и сам себе не готов был признаться, но чувствовал, что либо ТОГДА сразу ДОМОЙ, либо навсегда здесь.

Последнего он надеялся избежать всеми доступными способами.

Но и усталость и переизбыток потрясений в долгом путешествии привели к тому же примерно отупению, приглушению всех чувств, которое он испытывал в мире исполинских суперлиственниц.

Ничто, казалось, уже не сможет ни удивить его, ни потрясти. А сюрреализм окружающего ощущался как данность. Как избушка на курьей ножке для Ивана-дурака. Вот такое лето…

«Шуката цели. Нова есть. И друга тож!»

Поглядим, — пробормотал Сашка и продолжил с маниакальным упорством сбивать и сбивать маленькие летательные аппараты.

Бравые солдатики, по-прежнему без потерь, по-прежнему стреляя по курсу и не вступая в столкновение с противником, продвигались туда, где качались в небе дымы и гремели стеклянные пушки. Они уперлись в баррикаду обломков, преграждавшую путь вперед, подтянулись все к ней и прилипли. Сейчас прицельный минометный огонь мог бы положить конец всему этому инфантильному подразделению вместе с Перепелицей-Чонкиным во главе. Но минометы явно не могли никого накрыть по-настоящему без своих корректировщиков с пропеллерами, а им не давал развернуться Сашка.

«Вот только патронов у меня не вагон!» — заметил он себе, разнося в пыль очередной мини-коптер.

Странное явление привлекло внимание Воронкова. Одного из бойцов охватило искрящееся ласковое сияние, будто мелкие молнии. Боец, оказавшийся в сиянии, радостно воскликнул нечто нелепое на первый взгляд о том, что он в безопасности, и упал.

Сашка подумал, что это какая-то мина электрошоковая или некое оружие неизвестное подействовало. Пожал плечами и двинулся дальше высматривать «зыркалки» и класть их.

Но через некоторое время другой боец, а там и третий, попали в лучи и сполохи, падали, с криком о безопасности и затихали. На лежащем теле еще скакали, словно сквозь отверстия, сквозные белые лучи, уходящие вверх, а потом оставалось тело без видимых повреждений.

— Я в безопасности! — вскрикнул очередной «счастливец».

Предполагалось, что его теперь не видит враг?

Или что смерть избавляет от мучений?

Чего радоваться-то?

Сам ты в безопасности в каком тебе удобно смысле, но и как боевая единица боец выпадал тоже.

Из упавшего тела кверху вырывались короткие тонкие лучики и происходила вспышка.

Сашка принял, наконец, это как данность, но тут его ждал новый сюрприз.

Через некоторое время боец поднимался и подключался к бою.

Вот так.

Повоевал, полежал — отдохнул и снова в бой.

Тут уж Сашка даже предполагать ничего не стал. Слишком странно было происходящее. Слишком уж за гранью здравого смысла и разумения.

Сашка сам себе поражался, как ловко у него получается гасить стрекоз с телекамерами. Один, ну два выстрела, и капут!

— А я блин, и правда, стрелок! — заметил он подползшему Джою, — я, блин, ух ты какой стрелок, оказывается! Вот только по-ганфайтеровски, как гвозди заколачивать, у меня не выходит. И видать, не выйдет. Не та школа.

Он сковырнул с неба уже не меньше десятка миникоптеров, когда потерял им счет и все больше тревожился от того, что потерял счет и патронам.

Да тут еще новая напасть!

Долгожданный огневой контакт с противником был наконец достигнут.

С «по ту сторону» баррикады, за которой с этой стороны затихарились солдатики бравые, начали лупить очередями. И били под разными углами, плотно, и откуда-то сверху и с улицы. Вражьи трассеры были иные. Красного цвета, но тоже яркие, как сварочная дуга. И боеприпас у врага был явно помощнее. Пули выбивали крошево из брусчатки и разметывали острые осколки, противно так щелкавшие по стенам и обломкам.

Вести до сих пор безмятежную и где-то даже увлекательную охоту за «зыркалками» стало и трудно и опасно.

Тявкнул Джой.

Сашка, укрывшийся за очередной кучей битого кирпича, оглянулся назад.

Кто-то бежал к нему с тыла.

Он вскинул оружие.

Очки приблизили бегущую цель.

— О как! — вырвалось у Воронкова.

К нему бежала рыжеволосая девушка, перепрыгивая через трассеры и уворачиваясь от разрывов. Что-то несла в пригоршне, как воду в решете.

Девушка была невысокая, как солдатики, круглолицая, курносенькая, в гимнастерке, юбчонке выше колена и блестящих сапогах. Боевая подруга из фильмов о войне — вот как она выглядела.

Перепрыгивала трассеры она, буквально повизгивая азартно при этом, и пригоршню держала перед собой, стремясь не растерять то, что в ней было.

Талия, перетянутая ремнем, была у нее, ну буквально — осиная, а вот бедра и грудь пухлые и увесистые. Это подтвердило смутную догадку Воронкова об отличительной черте местных жителей — они будто бы уменьшены на четверть по вертикали из нормальных людей. Низкорослые крепыши.

Несмотря на зигзаги и петли, девушка явно держала курс на Сашку.

Подбежав к нему, она с размаху плюхнулась на осколки кирпича задом, даже не поморщившись. Видимо, та часть тела, которую чопорные англичане называют «фундамент», обладала у девушки феноменальной амортизирующей способностью.

— Стрелок? — переводя дыхание, спросила она, — держи, стрелок! — протянула пригоршню, не дожидаясь ответа на риторический вопрос.

— Что это?! — искренне удивился Сашка.

Оказалось, патроны для пистолета. Не шутка. Самые настоящие, всамделишные патроны для «Мангуста». Только заводские.

— Как воюется? — пересыпая патроны в подставленный карман, поинтересовалась она жизнерадостно.

— Ничего… — ответил Сашка, уставший даже удивляться тому знаменательному факту, что ничему уже не удивляется, — воюем.

Продолжая долбить «зыркалки», он начал снаряжать патронами один из магазинов. Пока снарядил, один мини-коптер был расстрелян, а другой запуган до икоты двумя выстрелами впритирку и скрылся.

Девушка вдруг сказала что-то нелепое:

— Про птицу знаешь? Птицу не зацепи ненароком.

Сашка вытаращился на нее.

Хотел спросить, о чем речь.

Вообще девчонка была какая-то славная, трогательная, располагающая к себе. При этом что-то неуловимо мультяшное в живом человеке с растрепавшимися волосами, поцарапанной щекой, всеми признаками жизни, жизни — как она есть, придавало ей особенное запретное обаяние.

Но поговорить не удалось.

Девушка, выполнив миссию, подверглась воздействию «безопасности». Ахнула, окуталась вспышками и сполохами.

При этом радости она не испытала. Наоборот — выругалась и постаралась упасть поудобнее.

Свет, исходящий из упавшего тела, с досадливым выражением на лице, и вспышка, последовавшая за этим, были изумительны. Эффект был куда красочнее, чем тот, что происходил с солдатиками.

Воронкову показалось, что, падая почти у его ног, девушка с сомнением, оценивая, смотрела на него, как бы пытаясь в последний сознательный миг понять, может ли она доверить этому черноволосому, востроносому и долговязому (по ее меркам) стрелку свое невинное девичье тело.

«Чрезрубежна дистанта завладеня!» — выдали очки, когда Сашка навел пистолет на вертолет, визуально находившийся довольно близко над улицей.

— Чего? — не понял Сашка, уже дважды нажав на спуск.

Через несколько секунд он сам увидел ответ на свой вопрос. Вертолет задымил и, выписав короткую судорожную эволюцию, пошел со снижением за дома, оглашая руины натужным воем.

Да, то был не мини-коптер, а вполне нормальный полноразмерный вертолет. Возможно, летающий пост управления этими самыми мини-коптерами-корректировщиками. Просто ориентиров не было, и Сашка, не оценив дистанцию, пальнул и, на удивление, попал, да так, что повредил основательно тому что-то жизненно важное.

Громыхнуло, и в небо, где рухнул аппарат, взвился клуб черно-красного дыма.

Окрестности огласились воплями: радостными и поощряющими с этой стороны и яростными с той.

— Я что-то пропустила? — поинтересовалась девушка, которая уже поднялась и отряхивалась.

— Мой лучший выстрел всего лишь, — ответил он.

Девушка замерла и посмотрела на него с подозрением в зеленущих больших глазах, как бы соображая, что это такое он имеет в виду.

Воронкову показалось, возможно, только показалось, что она приятно удивлена фактом, что никто ее бессознательным состоянием не воспользовался с сомнительными целями.

Наверное, все же показалось.

Она покачала головой, как бы в раздумье о своей нелегкой солдатской доле, и, сказав на прощанье:

— Не забудь про птицу! — побежала назад в тыл.

«Знать бы, что за птица, уж я бы не забыл!» — мысленно ответил ей Воронков, провожая сбитую фигурку взглядом.

Воронкова странно встревожила информация о наличии на театре военных действий какой-то важной птицы, которую нельзя зацепить случайно. Раз о таком предупреждают, значит, были уже случаи. Не с такими ли происшествиями связан дефицит стрелков? Чем грозит ему такое случайное попадание?

Вот и его — Воронкова — накрыла пресловутая «безопасность».

Он ощутил легкое покалывание, по рукам побежали искорки, упал, на мгновение утратив способность владеть своим телом, но, не желая потакать садизму прихотливой судьбы, тут же вскочил и выстрелил по одной из зыркалок.

Но тут произошла досадная ошибка. Оказалось, что он выстрелил из рогатки, а не из пистолета и сбил ворону. Как-то так чудесно пистолет в руке превратился в большую рогатку, и Сашка, не усомнившись в правильности действий, оттянул резинку с металлическим шариком и запулил в стрекочущий вертолетик. Но едва выстрел произошел, как вертолетик превратился в похожую на ворону черно-серую птицу, и полетели перья.

Сашка расстроился.

«Не ту ли птицу мне нельзя зацепить?» — подумал он тревожно.

И тут почему-то пришла уверенность, что надо искать себя лежащим на камнях. То есть он стоял посреди боя. Рогатка из руки исчезла. Очков на глазах не было. Но при этом осматривался в поисках самого себя, распростертого ниц…

Так он начал искать свое лежащее тело.

Нашел.

Под ногами у Сашки Воронкова лежал Сашка Воронков.

— Какое злое у меня лицо, — проговорил тот из двойников что стоял.

Лежащий как труп был действительно неприятен. Неудобная поза, с подогнутой ногой. Судорожно зажатый в руке пистолет. На шнурке, зацепившемся за ухо, повисли свалившиеся очки.

И лицо было обострившееся, напряженное, оскаленное, застывшее в усилии превозмочь нечто неодолимое.

— И так будет с каждым, кто обидит птичку! — глупо пошутил Сашка.

Но на душе было погано.

Хотя почему на душе?

Он теперь и был одной только душой. Чистым духом без примеси плоти. И весь этот чистый дух болел, как открытая рана.

— Нет в теле лучше, — пробормотал чистый дух.

Пора возвращаться в него.

Встроился в тело.

Получилось неудобно. Что-то вроде того, как натягивание презерватива при неполной эрекции. Бог весть как объяснить это дамам. Собственное тело жало и давило на чистый дух со всех сторон и надеваться не хотело.

Еле-еле вписался в свою оболочку.

Обнаружил себя лежащим мордой в щебенку.

Наверное, пока надевал тело, перевернулся со спины на живот.

Больно и неудобно.

Поднялся.

Пистолета в руке не было.

Зрение не налаживалось.

Где пистолет?!

Навел кое-как резкость.

Нашарил пистолет.

Изготовился стрелять снова…

И тут увидел птицу.

Он сразу понял, что не ворона-галка была птицей, которую нельзя подстреливать случайно, ни при каких обстоятельствах.

А вот эта!

Навстречу с вражеской стороны шло нечто похожее на страуса эму — сине-фиолетового цвета.

Сашка сразу понял, что это та самая, важная птица.

Птичка шла себе, никого не стесняясь и чувствуя себя хозяйкой положения.

— Джой, приятель, ты тоже видишь это?

Джой, подняв уши, пялился на птичку во все глаза.

— И как тебе?

Джой, похоже, был в легком шоке. Он не слышал хозяина. А то, что он транслировал, было непереводимо. Вообще понять собаку можно было, как правило, именно тогда, когда он обращался непосредственно к хозяину или переживал сильное впечатление. В последнем случае он передавал то, как оценивает то, что воспринимает.

Сейчас с ним было что-то непонятное. Он безусловно переживал потрясение, но никак его не оценивал. Во всяком случае он видел что угодно, но не большую птицу. Может быть, собачье божество, если такие бывают. Сашка подумал об этом потому, что эмоции Джоя были чем-то близки эмоциям эскимоса в чуме при виде собаки, но, к сожалению, без какой-либо информационной составляющей.

В это время раздался пронзительный сигнал.

Стрельба тут же прекратилась.

Птичка повертела головой, прислушиваясь. Уставилась немигающим огромным глазом на Воронкова.

Глаз был изумительный и, в отличие от страусиного, да и любого птичьего глаза, на удивление осмысленным. В чем это выражалось, Сашка не смог бы объяснить. Просто видел, что взгляд у птички разумный и, возможно, даже умудренный.

Такую зверюгу можно подстрелить разве что случайно да с большого перепуга. И несчастного сделавшего это Воронков сам приговорил бы к чему-нибудь нехорошему.

Офтальмоптер, — всплыло откуда-то из закоулков эрудиции по аналогии с большеглазым динозавром — офтальмозавром. Название птичке подходило как нельзя лучше.

Пронзительный сигнал повторился.

На этот раз сдвоенный. Звук одного тона шел с «нашей стороны», а звук другого тона, но такой же длительности, с вражеской.

Солдатики немедленно выстроились в ряд и рассчитались на первый-второй. Причем первые Номера остались у баррикады, а вторые отправились в тыл под руководством офицера.

На время своего отсутствия Теркин-Бровкин назначил из солдат старшего (видимо, сержантов на этом поле брани не было), которому вручил желтый шарфик как знак отличия.

Проходя мимо Воронкова, который тоже поднялся, мало что понимая, и принялся отряхиваться, лейтенант сказал:

— Обед. Ты пойдешь обедать на базу, или распорядиться, чтобы доставили сюда?

И по глазам было видно, что лейтенант сам в сомнениях. Воронков не только понимал забавно звучащий язык местных вояк, но и смог проникнуть в глубины смятенной души лейтенанта.

А там была настоящая каша, и все про него — Воронкова.

С одной стороны, лейтенант хотел, чтобы СТРЕЛОК остался здесь и присмотрел за оставшимися солдатиками, по крайней мере до тех пор, пока их не сменят номера первые под его личной командой. А с другой, лейтенант хотел похвастаться перед вышестоящим командиром наличием в его команде СТРЕЛКА.

С одной стороны, он чувствовал искреннее уважение к СТРЕЛКУ, который и ростом на полторы головы выше, и стоит целого отделения, и вообще супергерой. А вот с другой стороны, он испытывал зависть, которой стеснялся, потому что супергерой теперь по всем статьям затмит его — боевого офицера.

С одной стороны, полезно для боевой работы было, чтобы СТРЕЛОК подольше остался с его подразделением, а с другой — он знал, что любой СТРЕЛОК никогда не задержится надолго и пойдет рано или поздно своей дорогой.

С одной стороны, офицер уже продумывал меры для удержания супергероя при себе, как-то: поощрения и почести, доступные и труднодоступные в боевой работе жизненные блага, на которые СТРЕЛОК соблазнится и задержится. А с другой, было бы куда проще сказать: скатертью дорога и забыть, потому что появление стрелка всегда связано с активизацией действий противника.

И много чего еще было намешано в светлой голове лейтенанта, пока он ждал ответа на бесхитростный вопрос.

Почти все это было откровением.

Кое о чем Воронков мог бы и сам догадаться. Если бы не был так вымотан, что просто руки не поднимались.

— Я вам нужен? — спросил он, отметив между делом, что на птицу никто внимания не обращает.

— Стрелки приходят и уходят, — вздохнул офицер, провожая взглядом цепочку своих солдат, уходящих в тыл, — а приказы командования, которые надо выполнять, остаются. Так что? На базу? У нас сегодня обещали к обеду что-то особенное.

Жрать хотелось зверски.

Услыхав про обед, даже Джой отвлекся от птички и оживился, заколотил хвостом.

— Я останусь здесь, — неожиданно для себя сказал Воронков.

Пауза давала возможность обдумать кое-что и переварить.

— Обед доставят немедленно. Хотите, это сделает… — имя Воронков не расслышал, а перевода у него не было, но уловил образ рыженькой, с усиленной амортизирующей способностью…

— А чего бы нет? — пожал он плечами и подумал вдруг: «То что я их понимаю, само по себе факт удивительный, но они-то меня как?».

Птичку по-прежнему никто из местных не замечал.

Чем это объяснить, Сашка не представлял. Разве что привлечь спорную теорию об области игнорирования?

И тогда получается интересный расклад. Очень интересный!

Похоже у них колоссальная область игнорирования! Тогда понятно, что только стрелок, в лице Воронкова, который видит офтальмоптера, может нечаянно подстрелить птичку. Человек, очевидно, не способен взаимодействовать с тем, что находится в области игнорирования.

Тогда, выходит, птичка тут чужая?

Раз ее местные-то в упор не видят.

А он — тоже чужой. Так что? Чужак чужака видит издалека?

Или, может быть, тут табу такое — нельзя показывать, что видишь птичку? Но тогда уж больно здорово притворяются. Нарочитости нет.

Воронков поморщился от усложненной бессмысленности очередных непоняток и мысленно, именно так, только мысленно, опустился на кучу битого кирпича служившую ему укрытием от вражеского огня в последнее время. Почему только мысленно? Очень просто. Он так устал, что чувствовал, если сейчас сядет, то уже не сможет встать.

А нужно было еще принять решение. И от этого решения вроде бы зависело что-то важное в жизни, если не все и если не сама эта жизнь.

— Жизнь подкосила, — пробормотал он, глядя вслед предупредительному, но сотканному из сомнений офицеру, — все условия, значит… И бесперебойное снабжение боеприпасами в россыпь, и обед с доставкой в окоп, и даже местные девушки… Кто бы ни были эти стрелки, за кого меня приняли, а этих ребят здесь и уважают, и ценят.

Птичка тем временем ушла уже далеко. Остановилась у развилки улиц, ведущих в тыл. По правой, залитой светом, удалялись вереницей солдатики.

Левая улица, почти параллельная, была накрыта тенью высоких зданий, чудом уцелевших. Эти мрачные, но причудливые корпуса, напоминающие чем-то не-то фабрику «Октябрь», не-то питерскую тюрьму «Кресты», только такие, будто их строил Гауди, если бы был славянином и имел в своем распоряжении только один строительный материал: кирпич размером с пухлый покетбук.

Птичка посмотрела назад, прямо на Воронкова. Хлопнула длинными ресницами. Будто звала за собой.

Сашка почувствовал, что ему нужно идти за птичкой.

Очень хотелось остаться и пожрать. Тут еще что-то особенное обещали. Деликатесы какие-то местные. Рот наполнился слюной, как у собачки Павлова.

— Хотя еще неизвестно, какие у них тут деликатесы, — проворчал Сашка, — как думаешь, Джой? Джой?! Ты где? О как!

Джой уже трусил за птичкой.

— Эй! Псина-а-а? Джой. Ко мне…

Тщетно.

Мало того, в голове собаки опять произошла суперпозиция. Он ничего не передавал. Просто он знал, что ему нужно идти за птицей. Только беспокоился, не потерялся бы хозяин. Но не слишком. Важность того, что нужно идти за птицей, перекрывала беспокойство о хозяине.

— Как опоили! Ну на фига мне это все нужно? — досадуя, что пес за него принял решение, Воронков поплелся следом.

Пошел за птицей.

Никто его не остановил, не кричал вслед…

Вообще никто никак не реагировал.

Одна птица будто поняла.

Она тут же неторопливо тронулась по затененной улице.

Время от времени она ковыряла что-то клювом у себя под ногами. Копала мозолистой лапой, рассматривала что-то там внизу и двигалась дальше.

Это похоже было не на поиски пропитания, да и что она могла найти на брусчатке, покрытой пылью и крошевом кирпича, а на простое любопытство.

А может быть, она потеряла что-то и разыскивала, слоняясь по городу. Разыскивала без особой надежды найти.

Однако Сашке казалось, что направление она выбирает не произвольно, а следуя какому-то плану. Знает, короче, куда идет.

Или ведет?

Воронков сделал над собой усилие и догнал Джоя.

— Чего же ты меня бросил, — с укоризной сказал он, — а еще друг называется?

Джой посмотрел на него так, что это могло означать только: «А, хозяин… Хорошо, что и ты здесь».

Сашка и за такое внимание был ему благодарен.

Он устал не только и не столько физически, хотя это само по себе было невыносимо. Усталость моральная и душевная давила на плечи не меньше.

Когда человек голодает (Воронков хоть и был утомлен и голоден, но не голодал, так что это не про него), он обычно приобретает и леность мысли. На умственную работу тоже нужна масса энергии. Но иногда в процессе голодания наступает этап просветления. Человек вдруг приобретает такую удивительную легкость и ясность мысли, что чувствует себя способным объять необъятное.

Воронков тоже испытывал чувство сродни голоду или жажде. Голоду, жажде или ностальгии. Сашка когда-то полагал, что ностальгия — это тоска по родине, пока один добрый знакомец, драматург местного значения, не расширил его понимание этого чувства. Тот написал трогательную пьесу, которая даже шла в местном драматическом театре, стоя на афише между Арбузовым и Олби. Она называлась «Ностальгия по хорошему настроению».

Тащившийся за птицей по разрушенному городу Воронков теперь испытывал ностальгию по ясности и простоте мира. Ностальгию по пониманию окружающего. И остро осознавал, что это чувство теперь будет с ним всегда. В той или иной степени, но всегда. Мир уже никогда не будет для него таким, как прежде. Да и сам он — Сашка Вороненок — уже никогда не будет таким, как был всего несколько суток назад.

Самое удивительное в том, что он не мог сказать даже приблизительно, сколько именно суток прошло с того момента, как он собрал «Мангуста» и вся прежняя жизнь пошла наперекосяк. Да это было и неважно. Он провел вне родного мира даже не время, а ВРЕМЕНА. Многие разнообразные времена, наложенные на мимолетный калейдоскоп каких-то маленьких, пробных, что ли, жизней..

Но тот момент, когда «Мангуст» был собран, когда он состоялся как творец чего-то настоящего, как Мастер, когда жизнь удалась, был единственным, и его он запомнит на всю жизнь. И будет благодаря ему знать, что все было не зря.

Он вспомнил, что странно себя ощущал тогда, что на душе полагалось быть празднику, а праздника не было. Синдром достижения цели. Но теперь он твердо знал, что нормальный человек, добившись того, к чему долго шел, не станет прыгать, потрясать в небо кулаками и истерически выкрикивать: «Я сделал это!».

Ничего подобного! Достигнутая цель моментально открывает новые горизонты и новые цели, путь к которым не близок, не далек, но устлан всякими разными терниями. И работа на этом пути предстоит еще серьезнее, чем на том, что пройден.

А он еще досадовал на себя, непутевого, что вот: больше было от сделанного дела непонятной и необъяснимой тревоги, чем радости. Каким же наивным он казался теперь себе нынешнему!

Теперь, миновав этот рубеж и пройдя черт его знает сколько всего, он знал, что не нужно никакого нового смысла в жизни искать. Все время он был полон отчаянной решимости уничтожить все, что стоит между ним и прежней жизнью, но ностальгия по простоте и ясности мира дала ему вдруг момент просветления. Он почувствовал всю свою судьбу встроенной в нелепость и несправедливость жестокого мира. И не увидел противоречия. Все было ненапрасно. Все было к делу и по уму.

И как-то смиренно и чисто он понимал теперь, едва переставляя ноги и обнимая необъятное легкой мыслью, что готов к смерти. Вот еще недавно, минуту назад не был готов. А теперь в любой миг — готов принять смерть. Умереть. И не жить больше. Умереть без иллюзий, без веры в немыслимое «после». С полным осознанием того, что после НИЧТО. И ничего уже ни с ним — Сашкой Вороненком — не будет, ни для него уже ничего не будет.

Но это было не беспомощное смирение перед неизбежным. Просто просветление. И все. Он по-прежнему не собирался отдавать свою жизнь без боя. Но теперь он до такой степени не боялся умереть, что сделался словно бы неуязвим. И опасен. Нешуточно.

Он едва ли осознавал, что на его выбор теперь не смогут повлиять ни боль, ни опасность смерти, ни увечья. Ничто не заставит теперь его руку дрогнуть, а дух сдаться. Нет, так хорошо и возвышенно он о себе не думал, хотя это и было именно так. Он просто осознал, что жизнь — действительно состоялась и удалась.

Потому что неважно, как далеко ты прошел.

Важно, чтобы это была именно твоя дорога.

И пусть кто угодно скажет, что этот путь обернулся смертельным запутанным лабиринтом, Сашка принял его.

И готов был, как жить столько, сколько еще отпущено, получая удовольствие от самого факта жизни, а не от жизненных благ, так и умереть и принять это как должное.

Птичка словно почувствовала его мысли и, остановившись, смерила долгим испытующим взглядом.

Нельзя сказать, что осмысленный взгляд птички был приятен. Скорее нет.

Что-то решив для себя по его поводу, офтальмоптер двинул дальше, уже не задерживаясь и не останавливаясь.

Погода начала портиться.

Поначалу Сашка списал это дело на вязкую, прохладную тень улицы, по которой повела его птица. Но потом, когда они вышли на площадь, окруженную снесенными почти до основания зданиями, Воронков понял, что небо подернулось дымкой пепельных облаков и стало пасмурно. Прохладный ветер порывами налетал, поднимая поземку пыли.

И воздух сделался влажным, будто надвигался дождь.

— Только еще под дождем погулять не хватало, — проворчал Сашка, хоть и обретший изрядную долу самурайского стоицизма в силу озарения, но по-прежнему предпочитавший дискомфорту комфорт.

И вдруг, будто кто-то сказал ему четко и ясно, он понял, что дождя не будет.

— И на том спасибо… — ответил Сашка неизвестно кому, любезно пообещавшему, что хляби небесные не разверзнутся, и чаша сия минует его.

Процессия продвигалась к окраинам города. Мнемонически, по уменьшению груд битого кирпича Сашка понял, что в этом районе этажность зданий была поменьше, чем в эпицентре военных действий. Хотя теперь весь почти город был нивелирован бомбардировками.

Жалко. Красивый, наверное, был.

Внезапно за уцелевшей, прихотливо, уступчато выложенной стеной открылся парк. Зеленый, несколько запущенный газон, грибовидные деревья — кажется, липы, стоящие живописными группами. Мощеная дорога взбиралась на холм. Кое-где на газоне виднелись черные воронки, обрамленные клочьями вывернутого дерна, но парк явно не обстреливали специально. Разве что случайные снаряды залетали.

Птица уже поднялась на холм. Вновь оглянулась. Начала спускаться по ту сторону.

Сашка заспешил, боясь, что, если потеряет птицу из виду, она может исчезнуть так же внезапно, как появилась в городе, и он тогда не будет знать пути и останется обречен скитаться глухими окольными тропами.

Джой тоже заволновался, но теперь уже убегать вперед не стал. Что-то заставляло его держаться подле хозяина. И так было нужно.

А поднявшись на вершину холма, Сашка задохнулся от того, что увидел.

Вид, открывшийся с вершины холма, был настолько поразителен, что у Сашки перехватило дыхание.

Позади над городом сгущались тучи. А впереди лежала залитая солнцем зеленая долина. Вогнутой изумрудной линзой она соединяла далекие, царящие на горизонте горы с коническими выбеленными вершинами и покатые холмы по эту сторону, на которых громоздились развалины некогда прекрасного города.

По дну долины змеилась тихая река, берега которой словно скобки соединяли арочные мостики. Желтые мощеные дороги соединяли кучки белых домов с островерхими красными крышами. От этого сочетания цветов — красного и белого — дома, стоящие вдалеке, были похожи, на крепенькие грибы.

Те же строения поблизости производили впечатления маленьких бастионов: массивные выбеленные стены, белокаменные упоры, маленькие, высоко под самой крышей окошки, похожие на бойницы.

Дома, стоящие по два или три, были окружены садами. В садах на первый взгляд хаотично стояли мощные деревья с шаровидными кронами.

Деревья росли здесь века. И цвели по весне и давали плоды по осени. И маленькие детские ручки собирали урожай крупных, сочных, напитанных солнцем плодов.

Нигде не было видно распаханных квадратов полей и огородов. Только сады, огороженные золотыми, блестящими на солнце, как новая, подарочная корзинка, плетнями причудливых конфигураций, с ажурными арками из лозы.

Ближайшая усадьба располагалась метрах в ста ниже по склону холма. И просматривалась отсюда как на ладони. Окружавший сад плетень приноравливался к рельефу. Помимо деревьев в саду были цветущие кустарники, мосточки, беседки, сооруженные так же, как и ограда из лозы.

Сашка вдруг ощутил новую способность своего сверхчувствия: его зрение, будто научившись у чудо-очков, приобрело способность приближать объекты, а слух обострился, так что слышалось перешептывание листьев и плеск воды.

Это было и тяжело, потому что слишком ярко и слишком густо, и легко, потому что давало радость узнавания новой и желанной красоты.

Стоя на месте, он мог видеть мельчайшие подробности, будто бы уносился туда, на что нацеливал взгляд, как бесплотный дух.

В укромных уголках сада располагались трельяжи, задрапированные клематисами и розами.

Хотя Воронков и не знал, что это именно клематисы и именно розы. Но красота хотела иметь красивое название и сама находила подобающее слово.

Переливающиеся ручейки звенели хрустальным перезвоном по прозрачным камешкам. Изумрудная лужайка была окаймлена кустами с яркими махровыми цветами. В сверкающем золотом прудике резвились голубые рыбы с длинными перламутровыми хвостами.

Простор дышал умиротворением и покоем.

Сердце ухало, нагнетая кровь во вздрагивающие трубочки артерий, грохотало в ушах. Легкие наполнялись воздухом, терпким как вино, и вгоняли в кровь кислород. Зрение впитывало краски…

Сашка чувствовал, что нужно идти. Потому что ноги едва держали. И, стоя на месте, он, как пьяный, едва мог удержать равновесие.

Но он стоял, удерживая мгновение рая. Зная наверняка, что никогда больше не увидит это место. Никогда в жизни.

«Сиреневая тропа», — всплыло откуда-то из глубин сознания. И на реальность наплыло видение какой-то тропинки между двух рядов цветущей сирени, тяжелые грозди которой свисали, смыкаясь над головой.

Красиво и торжественно.

Как в храме.

И между ними — этими гроздьями цветов — пробивались лучи, окрашенные в лиловый, белый и янтарный цвета. И все пространство под этими кустами было иссечено разноцветными лучами. И ветерок шевелил цветы. И качал солнечные лучи.

Но видение исчезло, оставив странный аромат, какой бывает только после очень приятных воспоминаний. И взору снова предстала долина.

— Сиреневая тропа… — пробормотал Сашка и морщил лоб, пытаясь вспомнить, какое отношение к этой долине имеет эта сиреневая тропа.

По ней можно было то ли войти в долину, то ли выйти из нее. Или наоборот, по этой тропе из долины можно было попасть куда-то в очень важное другое место.

Воспоминание было где-то совсем рядом.

Совсем поблизости.

Он знал, что ничего не знает и не может знать об этой долине. Ничего не слышал и никогда прежде не видел никакой сиреневой тропы. Но при этом не сомневался, что если постарается, то вспомнит! Начнет вспоминать об этой тропе.

Сине-фиолетовая, будто сотканная из гроздьев сирени птица, похожая на страуса эму, шла по дороге вниз с холма. Шла быстро, уже не задерживаясь и не останавливаясь, важно вскидывая голенастые ноги.

Нужно ли теперь было идти за птицей?

Можно было пойти. А можно и не ходить.

Но стоять вот так было нельзя.

Чудесная долина звала к себе.

И будто не пускала. Не так чтобы вовсе отталкивала, но что-то держало. Словно нужно было сделать этот шаг осмысленно и целенаправленно. Словно что-то незримое, но властное советовало подумать прежде, чем идти.

А позади, за спиной, — Сашка чувствовал это лопатками — шла война. И в ней была какая-то высшая нужность, в этой странной, немного игрушечной войне. И никто не жалел ни о чем.

И там на войне был нужен стрелок.

А он ушел…

Зачем он ушел?

Пошел за какой-то глупой птицей… Нужно было пообедать, передохнуть, собраться с силами.

Ведь нельзя же так вот, идти и идти.

Что там делают с загнанными лошадьми?

А с загнанными путешественниками по мирам?

Вряд ли что-то шибко отличное.

Джой прижался к ноге теплым мохнатым боком.

Джою нравилась долина, и город с войной тоже нравился, хотя и меньше. Но бедный Джой совсем запутался. Он хотел домой. Он очень хотел домой. Он не хотел оставаться ни в каком месте, даже если оно ему нравится, если это место не дом.

— Я тоже хочу домой, — сказал Воронков.

Джой поднял вверх свою длинную морду.

«Мы устали, хозяин. Хватит гулять. Пойдем домой!» — сказал он одним только взглядом темных печальных глаз.

И незаметно наплыл туман.

Сашка потом, сколько ни думал, не мог понять, откуда он взялся. И фантазировал, что, наверное, начал спускаться в долину, а там у подножия холма…

Но нет. Ничего такого не было. Он просто стоял и ждал, когда туман окружит его. Пепельный, вязкий туман. Ждал, когда туман заслонит долину. И только тогда как под гипнозом он шагнул в него. Вошел в туман, погружаясь по грудь, еще видя изумрудную траву и малахитовые кроны и черепичные крыши. Погружаясь по шею и уже теряя долину из виду за языками тумана. И вошел в него совсем, погрузившись с головой, даже задержав дыхание.

И услышал в тумане шум леса.

Будто телевизор переключили с канала на канал при отключенном изображении — звуки долины сменились другими звуками.

И пошел быстрее.

В тумане было тревожно.

Но звуки, гулко отдававшиеся в нем, казались удивительно знакомыми. Будто шум машин на шоссе, ветер в кронах, шарканье ног. Но не то. И все же…

Симфония звуков родного мира?

И запах не прогоревшего в моторах бензина, сырости, рано пожухлой травы.

Что это там темнеет?

Неужели остановка троллейбуса?

Возможно, это и была остановка троллейбуса. А может, лошадь в тумане.

Воронков вдруг обнаружил, что посеял чудесные очки. И даже не представляет где и как.

Жалко.

Вот бы они сейчас пригодились.

Он сел на корточки и чуть не упал, оперся пальцами левой руки о мокрый асфальт.

Асфальт!

Прямо перед ним, поперек дороги змеилась трещина. Она выходила из тумана и уходила в туман. И было в ней, этой трещине на старом асфальте, тоже что-то родное.

Из тумана вышел Джой.

Голова Джоя.

Вся остальная собака угадывалась в свинцовом мороке только потому, что метрономом мотался хвост, создавая в тумане турбулентные потоки.

«Турбулентные потоки от собачьего хвоста в тумане, — подумал Сашка, — вот тема для диссертации по аэродинамике. С последующей Шнобелевской премией».

— Что скажешь, — все еще сидя на корточках, спросил у собачьей морды, торчащей из тумана, Сашка, — чеширский пес?

«Мы идем домой? Я чую дорогу домой!».

— Веди, псина. Я совсем нюх потерял. Ничего не чую.

И Джой повел. Да только далеко идти не пришлось. Не в количестве шагов было дело. В другом…

И вот уже перекресток, Развилка Миров, узелок на координатной сетке пространств, Корешок Книги Вселенных…

Странно? Да нисколько. Он уже чувствовал себя искушенным читателем, которого не удивишь оформлением переплета. И не такое видали.

Перед Сашкой — протяни руку и одновременно бесконечно далеко — родной город. Такой же вечер, как тот… Или тот же самый? Кто их разберет, вечера родного мира.

Сзади осталась хмарь тропы и все, дальнее и близкое, что она скрыла и показала…

Справа какие-то буйные джунгли. Оттуда доносятся подозрительные звуки — то ли воет на луну саблезубый тигр, то ли вымирающий динозавр задирает эволюционно прогрессивного примата.

Вот, правда, энтузиасты-исследователи доказали, что никаких саблезубых тигров не было. Да, да. Никакого, извольте видеть, «смилодон-фаталис». Это были обыкновенные коты-вампиры, уничтоженные начисто первобытными охотниками на вампиров первобытного братства Ван Хельсинга.

Сашка беззвучно хихикнул.

Слева не то саванна, не то тундра.

Нет не тундра. Холмы. Будто тундру кто-то взял за два угла, как одеяло, и встряхнул, пустив волной.

— Нет, брат, это еще не у нас дома, — вынужден был признать Сашка.

«Дом впереди, хозяин. Я чую!» — стоял на своем Джой.

Сашка понимал, что вроде бы сумел сорваться с крючка и, так уж получается, что сам, своей волей вернулся обратно. Но холмы и джунгли по сторонам знакомой дороги — это что?

Как отринуть окончательно эту чужбину, как пройти по лезвию, не свалившись ни вправо, ни влево?

Некоторое время он колебался.

Помогло сделать выбор событие, прежде, до всех приключений, показавшееся бы ему самым что ни на есть безумным. Но теперь воспринятое как нечто в порядке вещей.

Из джунглей выбежал и как-то сразу приблизился, словно попал в поле трансфокатора пропавший сменщик — Олег. Он был небрит, оборван и перепоясан патронташем. На шее у него болтался неизвестной системы автомат или даже скорее пистолет-пулемет. Похожий абрисом на знаменитый МП-38. Только помассивнее. И более сглаженных, зализанных очертаний, будто «машинен пистоль» сделал стойку, как борзая, подавшись вперед и вытянув дуло-морду.

И магазин коробчатый был у него скошен назад параллельно пистолетной рукоятке, и все обводы, в стиле автомобилей 50–60-х годов говорили об умозрительной, но захватывающей воображение, аэродинамике.

Большего рассмотреть не удалось, кроме того, что детали автомата сочетали черное воронение и серебристый хромистый металл. Этакий «шмайсер» (который не «шмайсер» вовсе, а «Фольмер-Эр-ма») в стиле «кадиллак».

Запало только то, что в поясе-патронташе у бедолаги были какие-то нестандартные патроны для дробовика: длинные и крупные — неопознанного калибра. Никакого отношения к Mashinen-modernpistol эти патроны не имели. А было бы интересно, из какой пушки такими пуляют. В сумеречных пучинах уставшего от всего необычайного воображения возник некий пистолет типа «Хаудах» — слоновый седельный. И почему-то непременно с серебряными чернеными орнаментами, с медальонами, изображающими сцены охоты на крупного зверя вроде зверозубого ящера.

Значительно позже Воронков осознал, что, вероятнее всего, образ пистолета был передан ему Олегом, которому этого оружия в тот момент острейше недоставало. Но тогда только удивился четкости возникшей картинки.

— По глазам! — выкрикнул Олег и дал короткую очередь по джунглям.

— Чего? — не понял Сашка.

Олег, продолжая отстреливаться от кого-то в джунглях, только безнадежно махнул рукой и пронесся мимо, после чего быстро скрылся в холмах.

Глаза у него совершенно безумные, лицо заострившееся, закопченное. Был он небрит и оборван.

Джой посмотрел на хозяина, будто хотел что-то сказать.

«Псих!» — как бы говорил его взгляд.

— У каждого свой путь, — философски заметил Сашка, решился и пошел вперед.

Откуда-то из дебрей эрудиции всплыло, что французы называют сумерки «временем между собакой и волком». И это тревожное определение как-то очень удачно отзывалось в сознании. Но с другой стороны, французы и любовь называют «маленькой смертью», и уснуть по-ихнему «немного умереть».

Воронков чувствовал себя возвращающимся с самого края ночи. Он побывал по чужую сторону ночи, дошел до самого ее края и теперь возвращался. Домой.

— Я вернулся, — сказал он, когда город обступил его со всех сторон.

Сказал и не испытал положенной радости.

Город был тот и не тот. Он был пропитан метастазами бреда. Заражен чужими реальностями.

Сашка брел по обычной своей дороге домой. Но тут и там видел проявления ЧУЖОГО влияния.

Все встреченные мужчины, между прочим, были в зеленых шляпах. И враждебно косились. На него, вообще не имевшего шляпы. Ни зеленой, никакой другой. Вместо голубей копошились какие-то твари, похожие на летучих мышей. Они были противны, нечистоплотны и беспардонны.

Облака в небе выстроились в паучью сеть. Солнце-паук засело в засаде и едва выглядывало из-за горизонта, надеясь дождаться и поймать Луну.

На улицах вместе с машинами, плывущими будто в воде, рикши, которые вялой трусцой катили, тоже как в воде, упираясь ногами в асфальт, какие-то большеколесые повозки, задрапированные черной кожей. Этакие мини-кэбы на человеческой тяге. Дома понизу поросли синим мхом.

Все виделось как сквозь толстое грязное стекло.

Однако Сашка все больше понимал, что это именно его — НАШ — мир и его город. Просто на него (Сашку или город, или и Сашку и город) наведен какой-то морок. Рассуждать такими категориями было уже просто и не требовало усилия. Не понимая механизмов необъяснимого, которое было постоянно рядом, Сашка приноровился чувствовать в нем, необъяснимом, внутреннюю логику.

«Роман — это зеркало, которое человек несет всю свою жизнь, — говорил Стендаль. — И винить надо не зеркало, а смотрителя дорог». Эдакий гибрид поговорки о зеркале и кривой роже и присловья о стрелочнике, который, само собой, всегда виноват.

— Смотритель дорог, — пробормотал Сашка, — что-то такое ему говорили, не то Альба, не то ганфайтер, не то нарвал-философ, а может, никто не говорил и не намекал, но подразумевал, а Сашка почувствовал.

Да, но все это vanitas vanitatum, суета сует, по Экклезиасту. Вся жизнь — игра, а игра имеет двойственный характер: у англичан это, так называемая play и game. Первая предполагает игру детей, а вторая — игру по правилам.

И смотритель дорог — в данной конкретной игре — кто-то вроде рефери, который над схваткой по определению, но может влиять. Может подсуживать. А может, если это не совсем честный рефери, и поменять по ходу игры правила.

Но и для того чтобы менять правила, нужно придерживаться неких правил над правилами. Так, чтобы комитет по организации игры не надумал сменить рефери, который уж слишком нагло ведет себя. Сашка понимал, что это его город, значит, гипотетический «смотритель дорог» мог только замаскировать его. Только туману напустить. Но не изменить по настоящему. И видимые изменения обратимы. А что изменилось по-настоящему? Что можно было изменить так, чтобы Сашка видел свой мир и не узнавал его?

Условия перехода из одного мира в другой. Гадский стрелочник испортил стрелку! Вот что. В таком случае Сашка должен переключить стрелку вручную. Дожать, докончить переход.

И едва он понял это, как ощутил сопротивление движению. Будто что-то вязкое, но сильное не давало ему сделать следующий шаг. Воронков сделал усилие, и физическое и волевое, и, выбрав столб, именуемый в протоколах о ДТП «мачтой городского освещения», выбросил вперед руку и, преодолевая растущее сопротивление, рванулся к нему. Неимоверным, каким-то отчаянным усилием он прорвался сквозь знакомую уже преграду из невидимых мягких валунов и коснулся рукой столба.

Причем за секунду до этого ощущение было такое, что он натягивает собой резинку огромной рогатки, и если не схватится за намеченную опору в виде банальной «мачты городского освещения», то его запулит назад и дальше бог весть куда, и в родной мир он больше не вернется, потому что попытка дается одна-единственная.

Но он прорвался.

И в тот же миг словно волна прокатилась по всему окружающему и как бы смыла изменения. Город на глазах приобрел резкость и четкость, стал прежним, привычным, настоящим и живым.

Воздух утратил вязкость.

— Ну, задолбало все это! — в сердцах выдохнул Сашка, придирчиво осматривая изменения, дабы не попасться на какой-нибудь неприятной детали, которая указала бы, что мир хоть и улучшился, но все еще НЕ тот.

Однако это была чистая паранойя. Он чувствовал, что морок уходит и очищает именно родной мир от напускного маразма.

Именно напускного.

Жалкая попытка сбить с толку, заставить продолжить движение по тропе, миновать свой мир, чтобы уже никогда в него не вернуться.

Почему-то было до тошноты ясно, что если Сашка проскочит на тропе свой мир, как станцию метро, то обратного билета уже не будет. Не просто не будет поезда назад. Нет. Сам тоннель окажется перекрыт. Перестанет существовать в природе…

В природе…

Забавно! В природе ли существуют вот эти самые переходы между мирами? Вообще существует ли «природа» вне миров? И природа — натура одного мира — что она для мира другого?

— К чертям, — сказал Сашка, — потом…

Но вопросы повисли, остались, закрепились в разряде неразрешенных, с претензией на вечность.

— Джой!

«Я здесь, хозяин!».

— Как это мило с твоей стороны! — пробормотал Сашка, усаживаясь у подножия столба прямо на мокрый асфальт.

Спиной он прислонился к столбу, не прерывая с ним контакта, будто от этого зависело спокойствие и порядок в родном мире.

Джой ткнулся мокрым носом в руку, безвольно упавшую на колено полусогнутой ноги.

Гаденькая тварь, растопырившая локти кожистых крыльев, ковыляла по бордюрному камню и слизывала с асфальта черные маслянистые капли.

И вдруг словно ветром сдуло с твари ее уродливую оболочку и пылью понесло по-над дорогой. А на месте маленького уродца очутился голубь. Обычный, жирный, наглый сизарь.

— Я видел твою душу, голубок, — пошутил Сашка, — и она мне не очень-то понравилась.

Голубь оторвался от кусочка, прежде бывшего уголком чебурека, который расклевывал, и посмотрел своей бусинкой прямо в глаза Сашке.

— А я твою душу видел, — сказал этот взгляд, — и что?

— Кыш! — сказал Сашка.

Голубь улетел не сразу. Он смерил Сашку недоверчивым взглядом, дескать: «это ты мне?» А потом перевел бусинку на собаку. И только после этого, решив что-то свое, голубиное, подхватил клювом остаток чебурека и пошел на бреющем на ту сторону шоссе.

Воронков осмотрелся.

И немедленно почувствовал себя глупо.

Потому что оценил, как выглядит со стороны: темная улица освещена редкими фонарями. И под одним из фонарей, прислонясь спиной к столбу, сидит парень. А перед ним, опустив голову, стоит неопрятный, со спутанной шерстью колли.

Многоэтажки спального района вдали светятся окнами, напоминая допотопные перфокарты хаотичным расположением огней-дырок. На противоположной стороне улицы громоздятся старые трехэтажные дома с фигурными балконами. И в них тоже светятся окошки. Видны шторы. Далеко не везде они задернуты. В одном из окон даже виден был силуэт пожилой женщины, которая колдовала над чем-то то ли у плиты, то ли у кухонного стола.

В дальнем конце улицы появились фары автомобиля. Легковушка катилась медленно. Так ездит у нас только один вид транспорта: ментовоз.

— У, брат, пора валить отсюда, — сказал Сашка и кряхтя начал подниматься, — а то нас с тобой заметут.

Удивительно, но после всего пережитого и перевиданного страх перед блюстителем закона — бессмысленным и беспощадным в своем полном праве распоряжаться не обремененным никакими полномочиями и отдельными правами гражданином, — оказался настолько действен, что вдохнул в Воронкова силы. Да уж, родной мир снова заявил на своего блудного сына права.

Он поднялся и, стараясь не шататься, заспешил в темноту, дабы не пересекаться с неисповедимыми путями стражей правопорядка.

До улицы, дома, подъезда, градусника с лифтом Сашка добрел в полусне от усталости.

Надпись (та, что демонстрировала нестандартный взгляд на вещи и философский подход к окружающему) на стене лестничной площадки исчезла.

Вместо нее яркими маркерами, убористым почерком накаляканы были два варианта доказательства теоремы Пифагора. Одно из них Воронков помнил по учебнику математики для средней школы Киселева. В его поры учебнику, уже «устаревшему» и хождения в школах не имеющему, но известному всем, кто математику изучал настоящим образом, а не «от сих до сих». Второе же доказательство даже с первого взгляда выглядело экзотично. Автор привлекал метод полной математической индукции, а таким образом с Пифагором уже давно никто поступать не пытался, хотя бы потому, что теорема не является чем-то новым, уходящим одним концом в тьмы и тьмы непознанного. Уж скорее наоборот. Пифагоровы штаны, что на все стороны равны, стали каким-то кричащим общим местом в математике. И чтобы вот так к этим штанам и вдруг матиндукцию… Нет. Нестрого как-то.

Впрочем, таким образом теорему мог бы доказывать человек, чудесным образом знакомый с математическим инструментарием, хотя бы в рамках школьного курса, но ничего до сей поры не знавший о теореме Пифагора.

Но это было, похоже, только разминкой, потому что следом шла неудачная попытка доказательства теоремы Ферма, в которой (попытке, а не теореме) математик не без удивления нашел бы занятные, остроумные параллели с первыми двумя выкладками. Здесь-то метод математической индукции был на месте. Вот только такая эта теорема из себя есть, что тут нужен перебор вариантов, уходящий в бесконечность. И незадачливый математический вундеркинд рисковал засесть на всю жизнь за вычисление чего-то вроде таблиц Брадиса для теоремы Ферма.

— Вундеркиндов развелось, блин, — как о диких кошках, проворчал Сашка.

Лифт честно приехал и честно повез, без ссылок, кавычек и оговорок. За что бездушному, но норовистому агрегату Воронков был весьма и весьма благодарен, потому что путь по лестнице виделся абсолютно непосильным препятствием.

Джой перед дверью волновался так, как обычно бывало во время сборов на прогулку.

В квартире все оставалось по-прежнему. То есть разгром. По крайней мере он не усугубился. И то хорошо.

Джой в прихожей почему-то зарычал на зеркало.

Но Сашка понял это совершенно обыденно.

— Что, брат, не узнаешь себя? — усмехнулся он, и сам увидев в «глади темных вод» всклокоченного и чумазого донельзя типа.

В голове как-то нехорошо аукнулось про гладь темных вод. Сначала Сашка подумал, что это словосочетание, на заклинание похожее, применительно к зеркалу из какой-то песни вспомнилось, но теперь усомнился.

— Нахватаешься всякого тут, — буркнул он.

Вот так вот, извольте видеть, опустошенный Воронков вместе с Джоем, полные впечатлений, добрались домой, лелея светлую мечту, что все кончилось.

«Усталые, но довольные», — как принято было писать в далеком школьном детстве в конце сочинений о походе в лес. Такие сочинения обычно писали в начале учебного года под емкой темой «как я провел лето».

Сашка ни разу не написал о том, что было на самом деле. Реальные события лета, какие бы они ни были, всегда казались ему недостаточно интересными для сочинений. Поэтому он всякий раз выдумывал поход в лес с другом, рыбалку какую-то, всякие другие приключения, которых не было. И всегда описывал их правдоподобно и занудно до натурализма. Но кроме дежурного окончания: «Усталые, но довольные мы вернулись домой», в них всегда была странность. Неправдоподобная деталь. Например, уходили в поход 12 августа, о чем сообщалось в начале, а возвращались аж 14 июля. Или велосипед «Минск» мог деградировать в «Десну» к концу рассказа. И делалось это сознательно.

Уже после выпускных экзаменов он рассказал об этой своей шалости учительнице русского языка и литературы, думая, что она не замечала нарочитых нестыковок.

— Если бы ты, Сашенька, — ответила тогда старая учительница, — внимательно прочел «Робинзона Крузо», то заметил бы и там массу нелепостей, которые мало кто замечает. Так, например, Робинзон, он же рассказчик, сначала раздевается донага, а потом, добравшись до потерпевшего крушение корабля, набивает сухарями карманы.

Сашка такой неожиданной отповедью был весьма удивлен.

— Когда издатели указали автору, — продолжала учительница, — на все эти нелепости, даже предъявили список всех нестыковок с просьбой исправить их, Дефо отказался что-либо менять в своем повествовании.

— Почему? — удивился Сашка, теребя колокольчик от донки с бантиком из подарочной ленточки на лацкане пиджака.

— Считал, что это придает произведению особый дух, выдает увлеченного и увлекающегося рассказчика, — покачала головой «русичка».

А ведь до этого разговора Сашка был убежден, что она весьма поверхностно знает свой предмет и относится к нему, что называется, спустя рукава.

Школьное воспоминание кольнуло душу какой-то несоразмерной ностальгией. Ну, точно, нервы ни к черту…

Оказавшись в квартире, Воронков бросил взгляд на электронные часы-будильник, которые указывали кроме времени и число. И почувствовал себя если не Робинзоном, то персонажем своих прошлых сочинений. Судя по будильнику, за время его путешествия по иным мирам, занявшего, как казалось, не меньше трех, а то и больше суток, в нашем мире прошло… минус четыре часа.

С часами на его руке это никак не стыковалось. На наручных часах прошло восемьдесят два часа. Бред!

— В гробе я видал такие… — начал было он, но не нашелся с определением что же видал в пресловутом «гробе».

Выходило, что он действительно побывал ПО ЧУЖУЮ СТОРОНУ НОЧИ. И дошел до самого ее края.

— Эк меня, блин, — только и смог он сказать по этому поводу.

И как-то так совпало в голове и школьное воспоминание, и неувязка со временем, что понеслись какие-то нехорошие заморочки.

Существует малоизученный феномен рассеянного сознания. Не то чтобы отклонение психики. А такая вот особенность сознания, когда мозг бессознательно суммирует разнообразные факты, даже не отдавая себе отчета в том, что они складываются подспудно в некую логическую систему. А потом человека посещают видения, призраки или что-то в этом роде, которые выкладывают ему эту готовую систему как готовое решение.

Иногда это объясняют единым информационным полем, к которому человек якобы подключается в момент концентрации, иногда посланиями свыше. В действительности просто мозг концентрирует и компилирует огромную массу нахватанных из разных источников фактов. И послания свыше и поле информационное — нечто иное. Не того порядка явления.

И перед Сашкой вдруг прошла вереница из сонма воспоминаний недавно пережитого. И было странное ощущение итога, понимания и окончательного решения. Будто заглянул в конец задачника, в последнюю главу детектива. И ВСЕ понял. При этом не очень понимая, как и собственно что понял.

Бункер и шинель. Процессия рыцарей, будто призраки скользящих по лесу. Амбалы с «Русо-Балтом» и аборигены в хижинах, похожих на термитники. Все, все, ВСЕ, будто яркие картины кислотного бреда, а не реальности. И только части всего этого складывались воедино. Только части имели значение.

Целое не имело смысла. Но части врастали друг в друга, как пазлы головоломки. Предстояло еще осмыслить эту картину, когда она сложится.

Вспомнился ганфайтер и его таинственное заявление, будто Воронков ему чем-то помог.

Чем?

И еще нарвалы. Им, видишь ли, Сашка тоже удружил.

Может ли это иметь отношение к временному перепаду?

И потом, как-то выпавшее из логической связки обнаружение «Мангуста» в бункере. Ну, положим, тогда Сашке было, мягко говоря, ни до чего. Доползти бы… А все же «Мангуст» сам, без хозяина проделал огромный путь. И в вымерзшем бункере провалялся не день, не два. Труп-то был иссушен, будто век пролежал.

И внезапно Сашка почувствовал, КАКОЕ значение он имел для… Для кого-то, блин горелый.

Он, решая собственные проблемы, связывал или развязывал какие-то узлы, переводил стрелки, решал и создавал какие-то большие проблемы.

Воронков даже присел как-то беспомощно от этого открытия.

Время.

Оно движется по-разному в разных мирах? И то, что в одном мире час — в другом, вполне возможно — неделя. А может, и год.

И как влияет существо с другой протяженностью времени на другой мир?

Нет… Все равно ни фига не понятно.

Хотя и так уже было самоочевидно, что время течет по-разному. Он это уже заметил. Но как-то не обдумывал, не связывал.

И по ходу пришло осознание, что ему еще долго придется прокачивать и анализировать пережитое.

И тут Сашка нарисовал себе образ появления в наших родных «студеных водах» нарвалов с опасной для суетных человечков способностью устанавливать ментальный контроль над существами. На значительной дистанции…

Мир, в котором он оказался сразу после прощания с исполинским нарвалом, наводил на мысль о том, что происходит с теми, кого «морские» берут под крыло… Или как там? Под большой плавник.

Да они, разберись они только в том, для чего людям нужны большие куски железа, плавающие по воде, способны попросту прервать морское сообщение. Неизвестно, конечно, дотянутся ли они до авиации, но стоит им только понять, зачем нужен один-единственный авианосец, и гости смогут диктовать условия.

Им под силу не просто изменить мир…

Жутенькая перспектива объемно предстала перед мысленным взором.

А в чем же им помог Сашка? Что-то следовавшее за ним по пятам блокировало переходы между мирами… Сашка вспомнил, что на это намекали и ганфайтер, и нарвал. Не понять, какое значение это имело для ганфайтера, и какую миссию тот выполнял, но нарвал… Похоже, что Сашка уберег их от встречной экспансии к ним.

Возникло острое желание привести в порядок боекомплект.

— Как бы ты ни хотел, чтобы все кончилось, а ни фига еще не кончилось, — говорил Воронков, расставляя патроны (потому что по-другому они скатывались) на белом, железном боку безвинно убиенного холодильника.

Из «фабричных», тех, что принесла ему рыжая девица, оставались еще четыре. Два в магазине, да еще два отыскались в кармане куртки.

Их он отставил в сторонку. А снаряжать в магазин начал свои. Показалось очень важным то, что удалось добраться до запаса патронов. Нужно было непременно зарядить «Мангуста».

Покончив с этим делом, Воронков пошел в ванную. Заряженную пушку взял с собой.

На дверку ванной повесил новую одежду: чистая футболка, тонкий свитер и брюки — от серого «почти выходного костюма» — единственные теперь чистые порты да джинсовую куртку — последнюю из курток, имевшихся в гардеробе. Псевдокожаная валялась без рукава, кожаную чистить и чистить теперь, а эта, хоть и без подкладки, но на свитер — сойдет. И хоть странно разгуливать в брюках от костюма и джинсовой куртке, но кого это волнует в свете всего происшедшего?

Однако вот ведь, даже в такой ситуации думается о простых вещах — совместимости предметов одежды и прочей ерунде: Как все же традиционно настраивается нашей жизнью мышление человека! Ох и сильно ты, давление «круга общества»!

Он не знал, к чему и зачем готовится. Но чувствовал, что должен быть готов ко всему.

Пока ванна наполнялась, вздымая к небу угрожающие клубы белоснежной пены, Сашка щедрой рукой сыпанул в миску Джоя сухого собачьего корма, припасенного в шкафчике на кухне на случай, когда кашу варить для пса будет недосуг, да налил воды.

Джой жадно захрустел гранулами, похожими на «козьи наки», как сказал один мальчик.

Нужно было покормить и себя любимого.

Пошуровав в разгромленной кухне, Вороненок нашел банку армейской, еще старых запасов, тушенки. Той, что без этикетки, в солидоле, и с секретным номером на крышке, означавшим для понимающего много чего. В такой тушенке нету никаких соевых белков. В ней только мясо, лаврушка, соль да перец черный — как тушенке и положено.

Обернув маслянистую банку туалетной бумагой «для удобства удержания», Сашка открыл ее кортиком, потому что открывалки не нашел, а ножик раскладной был в куртке, брошенной в прихожей. Кортик вспорол толстую жесть с какой-то жадной, радостной легкостью. Налил себе граммов семьдесят водки в стакан, поллитровую кружку воды, обнаружил в разбитой пластиковой хлебнице пару сухарей, расположив это все на табуретке под рукой вместе с пистолетом и кортиком, полез в пену.

— Лафа-а-а-а!

Врут языкастые писаки, что де любовь и война — единственно достойны настоящего мужчины! Нет, ребята. Война — дело грязное, и не только в плане гигиены. Любовь — это, конечно, это ведь как — «что такое рыцарь без любви?» — это уж как повезет. А теплая ванна с солью морской и пеной, банка неразогретой армейской тушенки под водочку да с ржаным сухариком, после голодных трех с лишним суток, пушка верная под рукой — оно тоже неплохо и для настоящего мужчины не только не зазорно, но и в самый раз.

Извольте видеть, господа гусары, — отмокает в горячей воде, напустив в нее аккурат и морской соли, и пены одновременно, покоритель иных миров и измерений, отважный первопроходец и где-то даже проходимец, натянувший нос времени и пространству. Даже чуть задремал.

И в полудреме подумалось Сашке, что со временем и пространством у него получилось не очень хорошо. Ведь он ломанулся на тропу эту, Альбой показанную, для того, чтобы путь срезать и время выиграть, уходя от погони. И время, судя по несходству показаний часов, действительно срезал. Да еще как! Трое с гаком суток уложил в отрицательную величину. А вот путь сократить — не вышло. Отмахал изрядно.

Старик Эйнштейн подкрался незаметно… Применяется ли к путешествию по иным мирам принцип рычага? Наверное, только для неопытных путешественников. Потому что Альба играючи сокращала и время и пространство, действительно экономя, но не теряя и то и другое.

«В другой раз буду проворнее, — подумал Сашка и даже чуть не подпрыгнул, — нет уж! Не нужно мне другого раза!».

Но напряжение понемногу отпускало.

Начались какие-то «маниловские мечтания» о путешествиях по иным мирам, но только непременно уютным, как та зачарованная изумрудная долина. Вот куда бы на пикничок…

Или поохотиться в том лесу, реликтовом, на панцирноголовую тварь — крокодила-летягу, как бишь его? Тахорг? Нет… Грунарг — засадный, блин, хищник. Рыжего еще позвать, то-то порадуется. И череп потом повесить в коридоре. И бросить так небрежно Ленке, когда она появится: «А, это-то? Это скальный грунарг. Засадный, понимаешь, хищник. Вымирающий вид! Вон видишь, сапоги стоят? Думаешь, крокодил? Фиг вам. Из кожи этого самого»…

И от этих героических мыслей начала сниться какая-то эротическая фантазия.

Ленка пришла и ходила по разоренной квартире голая.

И говорила с укоризной, перешагивая через содранный линолеум и обломки мебели:

— Ну не стыдно тебе даму в таком разоре принимать? За кого ты меня принимаешь? Я, конечно, принимаю тебя таким, как есть. Но это же не повод… Это неприемлемо.

И была почему-то в галошах на босую ногу и в косынке на шее. И все время вплетала в каждую фразу «принимать» в самых неожиданных сочетаниях.

И радио пело голосом солиста ансамбля краснознаменной свистопляски под управлением Александрова:

Он дошел до края ночи И вернулся между прочим!

Пелось это героически, протяжно и бесчувственно одновременно.

А Сашка ходил за Ленкой, весь в пене из ванной, и пытался вставить про череп панцирноголового трофея в коридоре и про то, что вот, слышишь, песня-то про меня, между прочим.

А Ленка вдруг разревелась, закрыв лицо руками и вздрагивая загорелыми лопатками, чего за ней, веселой и разбитной, никогда не водилось.

И говорила сквозь всхлипывания:

— Проснись! Ну куда это годится! Пригласил девушку, а сам… А сам… Проснись!

И Сашка проснулся.

Перед глазами стояли эти вздрагивающие загорелые лопатки. И подумалось, что у Альбы лопатки небось белые-белые… Да! И еще с крылышками. Не спина, а прямо «Олвейз — суперплюс»…

И сон не отпускал. Чувствуя, что уже не спит, Сашка никак не мог разомкнуть веки.

Но боролся и одолел. И первое, что увидел — здоровенный пузырь шампуня. Точнее, пены для ванн. И на нем этикетка с девицей приторно чистой, как полагается, и улыбающейся.

И вдруг улыбка с ожившего лица сползла и брови, сделавшиеся белесыми, а там и белыми, начали сходиться.

— Проснись! — строго сказала она — Альба на этикетке.

И Сашка проснулся вновь и окончательно.

— С возвращением, — сказала Альба и вздохнула.

— Приветик, — сказал Сашка и потянулся за «Мангустом».

— Оставь, — поморщилась белая демонесса. — Сам знаешь, что если бы опасность тебе грозила, то пистолет был бы уже у тебя в руке.

— Слабенький аргумент, — неуверенно ответил Вороненок, но брать оружие не стал. — Чего тебе от меня надо?

— Да все того же. Мне, кстати, можно войти? Могу прямо в ванну к тебе, — и она оскалила свои мелкие острые зубки в улыбке.

— Нет уж, сиди там, — усмехнулся Вороненок, — я на это не повелся, еще когда тебя человеком считал. А уж теперь-то и подавно.

«Наверное, эти демоны невоздержанны сексуально, потому что»… — начал думать он, но демонесса не дала закончить.

— Но о деле при этом не забываем, — сказала он так, будто идея с невоздержанностью ее задела.

— Тогда и давай о деле.

— О деле… — вздохнула она вновь, — наверное, ты сам понял, насколько все серьезно. И то, что тебя в покое не оставят, если только не загонят в какую-нибудь дыру, откуда у тебя не будет хода.

— Мир, поставленный «в игнор»?

— Или гибнущий мир, или мир, где ты сам захотел бы остаться, но откуда не сможешь ни на что повлиять, — продолжила она. — Может быть, бросишь это дело? Полно тебе кобениться. Мы-то знаем, как использовать твою пушку. И что из этого получится. А ты применяешь предмет силы беспорядочно и бестолково. Видеть больно.

— Предмет чего?

— Предмет силы. Нестрогий, расхожий термин. По терминологии ЧеКа.

— ЧеКа? Чрезвычайной комиссии?

— Да нет, — раздраженно поморщилась Альба, — читательского клуба.

— Какого клуба?

— Неважно это! — взвизгнула альбиноска. — Ты уже наворотил дел! И можешь создать еще столько ненужных никому проблем, что последствия невозможно предвидеть. Да пойми же, мы СВЕТЛЫЕ. Мы способны использовать предмет силы для дела СВЕТА. А ты… А ты… — и вдруг прервала себя, — можно я все же войду? Трудно быть этикеткой.

— А меня ты в таком виде устраиваешь.

— Ты по-прежнему мне не доверяешь.

— А с чего бы мне тебе доверять?

— Ну хорошо. — Она, похоже, теряла терпение. — Чего ты сам добиваешься?

— Оставьте меня в покое, и все.

— Неправда, — она мотнула головой, от чего белоснежные волосы выпрыгнули из этикетки и метнулись перед пузырьком в воздухе, — этого ты, может, и хотел в самом начале. Но не теперь.

— Я хочу потрясти это дерево и увидеть, что свалится вниз! — выпалил Сашка, криво усмехнувшись.

— Я так и знала, — поморщилась Альба, — ты почувствовал свой интерес в этом деле. И хочешь остаться при предмете силы. Но это не так просто. Ты даже не представляешь, как это не просто.

— Почему вам обязательно нужно вмешиваться?! — Сашка шлепнул по пенной воде ладонью, и Альба вынуждена была провалиться внутрь пузырька шампуня, увертываясь от пенного шлепка, — на кой хрен вам непременно нужно все переделывать по вашему собственному разумению? Вы, что ли, самые умные?

Но Альба язвительности не оценила.

— Надеешься разобраться и воспользоваться предметом силы сам? — продолжала она гнуть свое.

— Допустим, хотя это и не так, — сказал Воронков.

— Это не менее трудно, наивное ты существо, чем создать теорию относительности, построить машину времени, — она мучительно подбирала сравнение, но ей все примеры явно казались слишком простыми, — доказать теорему сопряжения топологии узлов в сети миров.

— Опаньки… — не удержался Вороненок.

— Для того чтобы разобраться во всем самому, тебе нужно наверстать целые эпохи опыта и культуры, миновать стадии развития цивилизаций…

— В наших школах, — нашелся Воронков, — за десять лет изучают математический аппарат, созданный за три тысячелетия. Не в курсе? И это на фоне других дисциплин, не менее сложных и древних.

Альба явно опешила от такого заявления. То ли была и вправду не в курсе и поразилась, то ли ее сразила наглость собеседника. Во всяком случае, продукт продвинутой культуры СВЕТА выпучил глаза и тряхнул белоснежными волосами, как бы сгоняя наваждение.

Эффект был настолько неожиданным, что сам Сашка почувствовал себя не в своей тарелке. Может, он несусветицу какую сморозил, а может, и вправду тайну могущества людей приоткрыл для представителя иного мира.

Хотя какое, к чертям собачьим, могущество?

Альба между тем оклемалась и оседлала своего конька вновь.

— Ну послушай же ты меня. Хотя бы теперь, может быть, в последний раз. Попытайся понять и поверить. Время для игр прошло. Время для лжи прошло! Слишком мало его осталось до точки невозврата. Ты ведь и сам уже многое понял. Только не хочешь себе в этом признаться.

— Сатана всегда приходит, как ангел света, — заметил Воронков между прочим.

— Ну, зачем тебе это все? Твой выбор, как вы говорите, ни в какие ворота не лезет! Как вообще тут можно еще выбирать? На одной стороне, только руку протяни, исполнение любых желаний. Счастливая, интересная и долгая, очень долгая жизнь. На другой, и это абсолютно неизбежно, в покое тебя никто не оставит, жизнь если и содержательная, то очень короткая. Очень! Счет пошел на часы! И до самого конца страх и боль будут твоими спутниками.

— Ну прямо искушение святого Антония, — покачал головой Сашка. — Страх чего? Страх смерти? Проехали уже. Хочешь верь, а хочешь нет, мне теперь смерть не страшна. Пожил бы еще, конечно. Но это не главное. Доступно излагаю?

— Объясни же, не мне, себе самому объясни, ради чего ты готов страдать и рисковать, ради чего идешь на верную гибель? Ради каприза оставить себе опасную в первую очередь для тебя же самого игрушку? Которой просто повезло, что на нее упала тень силы, которую ты даже не можешь себе представить.

— Сатана всегда приходит как ангел света. — повторил Сашка из вредности. — Ку-ку! Ты меня слышишь?

— Да…

— Тогда ты мне объясни, ради чего это я, по-твоему, лезу на рожон. Может быть, тогда я тебя пойму. А то все это так, риторика…

В глазах альбиноски мелькнула догадка, явно неприятная ей.

— Да неужели ради этих чистоплюев, засевших в средостении паутины? Они же не дают развиваться тем, кто молод, энергичен и знает, чего хочет, — горячо заговорила она, срываясь на шепот от недостатка дыхания. — Они омерзительны! Им заслуженно достанется первый удар! — но, совладав с собой, сменила гнев на обычную назидательную рассудительность. — Стоят ли они твоей жертвы? Вспомни! Они-то сильно помогали, когда тебе туго было? Как же! Ах, они звонили, ах, предупреждали, выражали сочувствие и моральную поддержку. Какая самоотверженность, подумать только! Трусливые высокомерные любители загребать жар чужими руками — вот они кто.

— А по-моему, в последовательном невмешательстве что-то есть, — не скрывая сарказма, нарочно вставил Сашка. — К тому же подозреваю, что помогали они чем могли, и не одними разговорами, кстати.

И словно в подтверждение этого предположения, в памяти мелькнули и порыв ветра с острым запахом, и газета… и даже звук сирены, не давший дотронуться до кинжала.

— Уж мы бы на их месте не сидели, как собака на сене, — гнула свое альбиноска. — Сколько хорошего можно было бы сделать! Делу СВЕТА нужны поступки, а не… — она задохнулась от возмущения, но быстро перевела дух. — Ты уже достаточно разобрался что почем, для того, чтобы торговаться по-настоящему. Ну, только скажи. Подумай о себе. Владение предметом не даст тебе ничего, что ты не мог бы получить, просто отказавшись от него.

— Кроме самого владения им, — буркнул Сашка.

Из этого разговора с альбиноской, больше эмоционального, чем содержательного, как ему показалось, многое начало проясняться. И Воронков чувствовал, что сейчас она если и не говорит всей правды, то и не обманывает.

А правда, что правда? Всей правды не узнать… Нужно только чувствовать правоту. Правоту решения. Глупо стыдиться поступков и бить себя ушами по щекам. Правильнее учитывать и исправлять ошибки. Было бы только на это время.

Ничто не имеет смысла, кроме времени. Если есть время, то и возможность исправить ошибку представится…

Еще несколько дней (личного времени) назад Воронков так бы не рассуждал. Но теперь он был совсем другим. Его не смогли «взять тепленьким», а теперь уже дудки, фигвам — индейская изба.

Время…

Смущало только то, что Альба на недостаток времени всю дорогу и напирала особенно. Не обманывает ли она в этом? Достаточно обмануть только в этом, и решение будет неверным.

Сашка сделал себе пометку этот вопрос провентилировать.

Он даже начал колебаться, а не отдать ли и вправду пушку.

По ходу разговора он прокачивал всю полученную информацию. Первый разговор с демонессой, разговор с ганфайтером, мир, который умирает, разговор с нарвалом-философом через шамана и лично. Но самым информативным теперь уже казалось то, что он узнал от Художника, хотя тот вроде бы ничего конкретного и не сообщил. Просто было какое-то подспудное понимание правоты. А это казалось главным.

Так, может, отдать пушку? И дело с концом.

— Значит, передать «Мангуста» вам? — уточнил Воронков, — а уж вы с печалью в сердце, но жертвенной готовностью примете на себя тяжкую долю неведомых мне несчастных чистоплюев и начнете рулить. Представляю себе…

— Я чувствую неуместную иронию! А кому же еще, как не нам? — взвилась Альба. — Может, ты собираешься договориться с ТЕМНЫМИ?

— Подруга! Ты Лукьяненко, что ли, начиталась? Всем выйти из сумрака! Иначе ночной позор!

— Имей в виду, мой дорогой, ТЬМА неизмеримо сильнее боится того, что предмет может попасть к нам, чем хочет заполучить его сама!

— Тьма — это призраки Пьеро в трауре, неработающий лифт, тухлый шницель и баба на чайник?

— Тебя раздавят! Мы твоя единственная надежда!

— Ты забываешь старика Оби Вана Кенноби!

— Кого? — насторожилась Альба.

В ее сознании, как она думала, надежно прикрытом от Сашки, пронесся сонм образов, из малой толики которых Воронков уразумел, что она пытается понять, как, при каких обстоятельствах и, главное, КТО мог явиться к Воронкову под видом незнакомого ей, но значимого для жителей Земли Оби Вана и предложить больше, чем предложила она.

Странно, подумал он, что вот ведь она находится неизвестно где, а здесь присутствует в образе ожившей этикетки, а я ее тем не менее чувствую… Чудны дела твои, Господи.

— Ты же неплохой парень… — взмолилась она.

— Хороший парень не профессия, — процитировал расхожую квазимудрость Сашка, — и даже не политическое кредо. Не верю я в добро вообще. И во врага вообще не верю. Если бы ты была шпионом в нашем мире, то тебе, лапа, не удалось бы завербовать ни одного зачуханного клерка. Подкупить — запросто. С твоими-то возможностями. Но так чтобы ИДЕЙНО завербовать… Не-а. Никогда. Слабо.

— Не профессия? — задумчиво переспросила альбиноска. — Но как же? Ведь вот, человек у Бальзака, вашего писателя, — это именно профессия. Его характер объясняется местом, где он работает. Понятие профессии у Бальзака дополняется местом персонажа в обществе. Твоя профессия… Ты работаешь на очистке нечистот… — новое озарение осветило ее взгляд, — ты кем себя возомнил? Для чего ты собираешься использовать предмет силы?!

— Ты, подруга, всерьез подумала, что мое призвание караулить процесс очистки говна от говна? — изумился теперь Воронков, — Ни фига себе как вы много про меня понимаете, светлые, блин, проявления сути вещей!

— Характер в романе Бальзака, — как бы оправдываясь, начала объяснять альбиноска, — .совокупность факторов, в основном обстановки и окружающих обстоятельств. Отсюда характерен конфликт, на основе которого и строится сюжетная схема любого из романов Бальзака — борьба индивидуальности и общества.

Похоже было, что она все меньше доверяет французскому классику как источнику информации о человеке, и это почему-то ее сильно смущает.

— А Диккенса, — ответил Сашка, — читать не доводилось? Совершенно иное восприятие структуры сюжетной схемы романа проповедовал старина Чарльз. В его восприятии, как и у Теккерея, между прочим, герой — это нечто большее, чем бревно, плывущее по течению, зависящее исключительно от обстоятельств. В отличие от героя французского романа, англичанин устойчив по отношению к миру. Поэтому герои Диккенса и Теккерея — это люди, постоянно борющиеся с действительностью, сталкивающиеся лоб в лоб с обстоятельствами. Сопротивление — золотая жила Диккенса; Обновите библиотеку в вашем Читательском Клубе. Еще Акутагаву советую… Нас много и все разные.

— Сопротивление… — пробормотала Альба, — но ты сопротивляешься СВЕТУ! Разве возможно такое?! Я же все объяснила!

— Знаешь что, — поморщился Сашка от исходившего от Альбы физически ощутимого напора, — ты сказала и очень много, и очень мало одновременно.

— Что же еще…

— Подожди! — перебил он. — Как у вас там карты ложатся, мне по большому счету плевать. Ты сейчас тут на логику давила и на чувства. Очень впечатляет. Только и логика и чувства у тебя какие-то не те. Не от мира, так сказать, сего. А от сего мира только то, что ты боишься больше, чем кары небесной, того, что я могу стакнуться с вашими конкурентами, ведь так?

Альба кивнула, не нашедшись с ответом.

— Мило. А что бы вам с конкурентами не договориться оставить меня в покое? Как идея? Свежо? Заманчиво? Голосуем. Я — за!

— Это невозможно. Ты и сам должен понимать, что мы не можем договориться. И ты не можешь верить в такую возможность.

— Подруга, во что я верю, а во что нет — это вообще не вопрос. Вопрос в том, что мои желания и интересы для вас по определению на надцатом месте. Скажешь нет?

— М…

— Не нужно дежурных слов, — продолжал Сашка напористо, — чего ты все время интересуешься, что да как я себе понимаю? Скажешь, ты все время не пробуешь меня просвечивать, зондировать или как там у вас называется? Между прочим, на здоровье. Мне скрывать нечего.

— Это не так просто… — ответила Альба.

— Но я-то тебя чувствую. Когда раскрываешься.

— Чувствуешь? — удивилась она.

— Ну да. Не все время, правда. Ты же можешь проникнуть в мою черепушку? Ну так валяй, читай. Копайся в моих мозгах и выясняй, во что я верю и чего хочу.

Вода остыла, и давно мучительно хотелось открыть кран с горячей, чтобы согреться. Вот только делать этого было почему-то нельзя. Однако в следующий миг Сашке стало по-настоящему жарко. Так, что он, казалось, мог вскипятить всю ванну своим телом.

Уже запоздало пришло сомнение, что вот так раскрываться не стоило. Кто знает, насколько этой белой демонессе можно доверять. И насколько СВЕТЛЫЕ эти так называемые СВЕТЛЫЕ. Уж наверняка не так, как пишут в сказках. Если она до сих пор никакой ментальной пакости не учудила, это не значит, что теперь, при благоприятных обстоятельствах, не попробует.

— Как успехи? — поинтересовался Сашка, когда неприятная горячая волна схлынула и он вновь научился различать реальность сквозь зеленые и желтые яблоки, скачущие перед глазами. — Разобралась?

— Мы не можем проникать в сознание так, чтобы уяснить суть человека, — будто оправдываясь, сказала альбиноска-этикетка, — проникновение довольно поверхностно. Внешний уровень мыслей и эмоций. И мне по-прежнему непонятна твоя мотивация.

— Дура ты тогда, — сказал Сашка устало и мудро, — не была бы дура, сообразила бы, что нету у меня ваших амбиций. Все, чего я хочу, так это заниматься любимым делом. Оно у меня, можешь ли ты понять, ХОРОШО ПОЛУЧАЕТСЯ. А все это ваше шаманство. Типа, светлые, темные… Это ваши дела, и меня они не касаются. Не должны касаться. Да, я хочу сохранить «Мангуста» для себя. Но не потому, что выгоды ищу. На ваших полутемных и полусветлых влиять не собираюсь, что-то для себя выгадывая. Нет. Просто он МОЙ. Вы мне несимпатичны. Все вместе и по отдельности. Я уже говорил это, кажется. И еще. Я упрямый.

— Это меня и привлекает, — улыбнулась демонесса, — а ненависть часто переходит в любовь.

— Бред. Никого я не ненавижу. Если меня не доставать, то я действительно хороший парень. Я вас не ненавижу, а презираю. И торговаться с вами не собираюсь. А ненавижу я, когда мне угрожают. И когда мной пытаются манипулировать. Хоть в темную, хоть в светлую. Пешку нашли. А вот вам!

— А ты изменился. Должно быть, много повидал, — примирительно сказала Альба, — только правильных выводов так и не сделал. Жизненный опыт вопреки расхожему мнению, принятому у вас, короткоживущих особей, ума-то не прибавляет. Только иллюзию многого знания создает. А оно, знание, не всегда приводит к пониманию. Им еще надо суметь распорядиться. А ты заблуждаешься, потому что предвзят. Может, у тебя и есть повод презирать тех, кто, этого ты не можешь отрицать, не раз помогал…

Но тут девица прикусила губу, в глазах ее мелькнул испуг.

Джой дико взвыл в коридоре.

Лампочка начала тускнеть и наливаться красным светом.

— Ну, что за фигня опять! — простонал Сашка.

Этикетка задымилась и почернела, обугливаясь без пламени.

— Пока, лапуня, век бы тебя не видеть, — попрощался Сашка.

Почудилось, что весь дом мелко и гулко завибрировал, будто мимо шла танковая колонна или поблизости взлетало что-то межпланетное типа «Н-1».

Вода с осевшей уже пеной покрылась пупырышками, из которых начали выпрыгивать вверх капельки.

— Вот ведь достали! — и Сашка выскочил из ванной, блестящий и скользкий, как тюлень, со стволом наперевес и метнулся, совершая боевые перемещения по квартире.

Прихожая, комната, назад…

Прихожая, кухня…

Вроде бы ничего…

Однако угроза нарастала, хотя гул и вибрация прекратились.

Вернулся в прихожую, где, забившись в угол, выл Джой.

— Ну, что стряслось, Джой?

Джой от ужаса уже не передавал ничего внятного.

Смотрел он в сторону зеркала.

— Черт! — прошипел Сашка, когда взгляд упал на единственное целое зеркало — в прихожей.

А там было что-то неладное. Очень неладное!

В зеркале маячила чья-то широченная спина в черной с зеленоватым отливом коже, вроде как в плаще, перетянутая глянцевой портупеей в форме «Y», на которой в месте схождения «галочки» и «палочки» в глаза бросилось могучее кольцо белого металла. Да и ремни были широкие, будто сдерживали некую нечеловеческую мощь, как у того великана, из сказки, что носил цепи, дабы темперамент сдерживать.

И пусть этот исполинский кто-то ломился из-за по ту сторону зеркала спиной вперед, но ничего хорошего его явление не сулило. Скорее уж очередную разборку, в которой будет причинен материальный, моральный и телесный ущерб, с исходом в боль, смерть и скорбь.

Она — спина эта — уже начинала продавливаться из зеркала и оборачиваться. И Сашка вроде бы даже разглядел над необъятными кожаными плечами согбенную щетинистую холку, как у кабана секача.

Спина ворочала лопатками и в зеркало проходить фронтально не желала, поэтому ее владелец решил, видимо, попробовать бочком. На ней рельефно проступили могучие острые позвонки — целый гребень. И у Сашки мелькнуло нехорошее подозрение, что это и не плащ никакой вовсе, а просто вот такая вот спина… То же, что он принял за ворот плаща, могло вполне быть жировой складкой. Но Воронкову было ей же ей не до этих рассуждений.

Почему-то понятно стало, что вот как обернется оно — и конец! Почему-то стояла перед глазами жуткая рожа с той бумажки, что послужила причиной фейерверка на отстойниках.

Воронков стряхнул краткое оцепенение да сгоряча и не особо задумываясь выпустил сразу половину обоймы. Первые выстрелы сделали дыры в толстой гладкой коже. Спина вздрогнула, и там, по ту сторону, раздался рык, не столько от боли, сколько от возмущения, как показалось.

Но Сашка лепил и лепил в незваного гостя — в чудище пулю за пулей. Неторопливо, но ритмично. Верилось, что должно это к чему-то привести. И на пятом выстреле зеркало лопнуло и разбрызгалось серебряными каплями.

Сашка метнулся обратно в ванную и начал судорожно одеваться. Ясно было, что отсрочка у него есть, но только отсрочка. Кое-как промокнулся полотенцем и напялил одежду.

Облегчение было недолгим.

Джой продолжал рычать и подвывать попеременно.

Вернувшись в прихожую, Сашка ожидал увидеть что угодно: хоть дыры в фанерной раме от зеркала, а хоть и окно в другой мир в раме.

Но не тут-то было! Остатки зеркала начали вытягиваться нитями и срастаться, с пугающей быстротой затягивая пустоту опять зеркальной пленкой.

— Так, значит? А вот, лоб расшиби! — с каким-то отчаянным азартом выкрикнул Сашка и, схватив внезапно потяжелевшую раму, развернул ее к стене.

Показалось, что из щели между стеной и зеркалом раздалось что-то вроде злобного басовитого визга. Если такое вообще бывает. Что-то ударило в стену так, что весь дом содрогнулся, и рама отлетела к противоположной стенке коридора, отброшенная, будто взрывом, да и разлетелась в щепы.

— Действительно, что ли, с разбегу попробовал? — полувопросительно констатировал Сашка, глядя на мокрое сопливое пятно, оставшееся на более темном квадрате на обоях, под зеркалом, и заклеймил:

— Мудак!

Хотя и это была только гипотеза.

Воронков осмотрелся, дескать: не забыл ли чего, когда срочно собирался, и вон, вон из квартиры. Оставаться здесь больше было нельзя. Это он чувствовал совершенно точно.

Уже на лестнице запоздало порадовался, что продал по безденежью не так давно огромное трюмо размером в метр на два. Через оное трюмо к нему мог бы и эскадрон гусар летучих в квартиру вломиться и пройти победным маршем все его двадцать восемь квадратных метров жилой площади.

На улице глубокая ночь.

Сашка огляделся.

Никого.

Даже машин нет.

Почему-то город словно вымер.

Фонари светили красным, будто город перешел на аварийное освещение.

Только одинокий раскатистый грохот в тишине — на соседней улице прошел вагон трамвая. Прошел словно горный обвал, и вновь все стихло.

И это будто послужило сигналом.

Воронков сорвался с места и помчался, мысленно передавая псу команду: не отставать. Это для чего-то было важно, чтобы Джой не потерялся, чтобы был рядом.

Стоп!

Из-под дерева вырос стремительно и начал загораживать дорогу давешний знакомый уже призрак: безумный Пьеро в трауре.

— Банг! — сказал «Мангуст» в руке.

Призрак схлопнулся.

А чего он хотел? Какавы с бисквитом?

Несколько световых жгутов прошло по-над кустами, опалив верхушки и обдавая сверху колючим холодом.

— Банг! Банг! — ответил по кустам «Мангуст».

Сашка отметил, что не только уже не задумываясь целится кистью по-ганфайтерски, как гвозди заколачивает, а даже больше — «Мангуст» будто сам чует врага, разворачивает руку в нужном направлении и жалит смертельно.

— Молодец! — похвалил Сашка хищного друга на бегу.

«Мангуст» в ответ радостно пролаял еще три раза, и Сашка отметил, что еще три призрака схлопнулись в точку, едва он их успел заметить. Все произошло почти одновременно: фиксация внимания на цели, выстрелы, исчезновение врагов. Так что действительно непонятно, что за чем в какой последовательности.

— Предмет силы, говоришь? — усмехнулся Сашка на манер товарища Сухова. — Ну, ну…

Кажется, ему удалось-таки внушить к себе толику уважения.

Вокруг кружили смутные тени. Но оставались вдалеке и проявлять себя какими-либо активными действиями больше не рисковали.

Чувство опасности не ослабло от этого. Наоборот. Подчиняясь ему, веря себе, он бежал по пустым улицам и явственно ощущал, как опасность смыкалась подковой: сзади и с боков. И, чувствуя ее физическое присутствие, Сашка мчался туда, где кольцо было разорвано.

То он ощущал вокруг множество врагов, несущих мрак и погибель, а то вдруг все они словно исчезали, оставляя только тень угрозы. Это было непонятно и тем более тревожно.

Чтобы перевести дух, Сашка перешел на шаг и понял. Понял внезапно и ясно, что его гонят к отстойникам. Накаты и откаты вражеского присутствия были связаны с этим не в последнюю очередь.

Видимо, там, среди экологически чистого продукта, порождения нездешней тьмы чувствовали себя увереннее. Освоились уже? Или, может, у них пикацизм — экскрементофилия, то бишь.

Отчаяние?

Было ли в тот миг отчаяние?

Пожалуй, нет. И гибельного восторга тоже не было и победительного азарта.

Злость!

Вот злость была в избытке.

Но злость, не помутняющая разум, а какая-то просветленная: «наше дело правое» и «врешь не возьмешь!».

А еще было четкое, неизвестно откуда пришедшее знание, что каждое лишнее мгновение его борьбы здесь очень веско ложится на некие весы и очень много значит там, в неведомых межмировых глубинах.

— Нет, ребята, дьяволята! — прошипел Сашка. — Мы еще побарахтаемся. Но только не в «экологически чистом». Нам туда не надо.

Решил не поддаваться он твердо. Поломать их коварный план, свернуть. И рванулся вбок, прямо на ментальную стену неминуемой смертельной угрозы. Прорвемся!

Что это за улица такая, почему не знаю? А так это не дом с трубой?! Да, это был не дом.

Это был «паровой демон» с трубой. Смешное название выплыло из DOOM. Но вид был совершенно иной: сгусток мрака с двухэтажный дом величиной растопырил широкие лоскуты тьмы — руколапы, с длинными, как щупальца, пальцами, а над горбом сверху, как дым из трубы, клубился черный с колючими злыми искорками смерч.

— Ну ни фига себе! — опешил Сашка, а «Мангуст» уже выстрелил.

Выстрелил.

«Демон» с неожиданной для таких габаритов резвостью отпрянул назад и вбок.

Сашка пальнул еще. Горбатая махина дернулась еще раз, как будто ее ударило током, и уступила дорогу.

— Фс-с-с-с!!! — злобно прошипела-просвистела она, и смерч над острым горбом, более похожим уже на рог, истончился и удлинился, уходя в бесконечность звездного неба.

Сашка с холодеющим сердцем проскользнул мимо, увернувшись от вяло и неприцельно метнувшихся в его сторону щупалец.

Значит, и для такого гиганта «Мангуст» ощутимо опасен.

Уже когда Сашка пробежал метров пятьдесят, за спиной что-то громко ухнуло об землю, с раскатистым глыбистым перебором, будто колокольня обвалилась.

Не удержался и оглянулся: «паровой демон» рухнул и таял на асфальте растекаясь. А смерч ввинчивался в землю, бесповоротно утратив всю свою бодрую угрожающую эректильность. Вот так-то! Будете знать. Укус «Мангуста» не просто опасен. Он смертельно опасен!

— Джой! Ты где?

Джой был рядом. Просто онемел, даже на ментальном уровне. Готов был порвать всякого за хозяина, только не знал как ухватить.

И больше ничего не передавал, а это единственное устремление горело как транспарант в его смятенном умишке.

Нет, уклонение от курса, который Воронкову задавали, совсем не понравилось врагу. А то, что он пробил брешь в их полукольце на фланге, без труда завалив ЦЕЛОГО ПАРОВОГО ДЕМОНА, оказалось для них, похоже, полной неожиданностью.

Еще бы! Паровые демоны проверены и надежны. В них нет ничего экспериментального. Они держат оборону глухо и неприступно.

Сашка чувствовал «мысли» врагов. Но их было много, их мысли были не только совершенно ИНЫМИ, но и РАЗНЫМИ. Будто здесь собрались представители ада разных конфессий, которые не говорят на языках друг друга и не думают одинаково.

Но Сашкин маневр обескуражил их не надолго. Разлитое в воздухе напряжение рывком подскочило, зашкаливая в сторону истерики.

Дикая охота обрела новый импульс. Пространство вокруг неслышно взвыло тоскливыми голодными голосами. Шорохи, скрипы, стукоток когтей по асфальту приблизились вплотную.

Сашка бежал, перекидывая ствол из стороны в сторону. Угроза действовала. Тени отшатывались от одного только тяжелого «взгляда» прикипевшего к руке «Мангуста». Отшатывались, но тут же вновь приближались, стоило только отвернуться.

И его загнали-таки в угол.

Он сам не мог понять, как очутился в тупике, между тремя глухими стенами корпусов завода, в двух кварталах от того места, где погиб на посту неуклюжий монстр.

Наступающая тьма перегородила выход и все более уплотнялась, вбирая в себя все новые сгустки черноты.

И будто бы росла концентрация их ярости.

Они вопили, и вслух, и ментально. Но вопли сливались в «белый шум» сплошного монотонного визга, давящего в уши.

Сашка прижался спиной к стене. Рядом давился остервенелым рыком Джой. Как там насчет того, что дома и стены помогают? Что же, уходить на Тропу в любом случае бессмысленно. Придется принимать бой здесь. Место как место.

Внутри что-то попыталось испуганно сжаться, но тут же было смыто приливом ненависти. Сейчас он был готов зарычать не хуже Джоя.

— Ну, подходи! Я знаю, что вам нужно, — сказал он и шевельнул оружием, выбирая первую цель.

Впрочем, промахнуться было уже невозможно.

Загремели выстрелы.

Но враги продолжали надвигаться. Только сейчас Сашка по-на-стоящему почувствовал настоящее значение этого слова — ВРАГ.

И чем ближе они были, тем злее на них действовал «Мангуст», будто мощность боеприпасов росла. Очень скоро появилось ощущение, что он держит в руках противотанковую пушку, не меньше.

Каждый выстрел, как высоковольтным разрядом, стегал и отбрасывал визжащую тьму, прорубая в ней настоящие просеки. Торжествующий гром сотрясал стены тупика.

Похоже, на этот раз «черные» поставили на кон все, что имели. И решились идти до конца, не считаясь ни с какими потерями.

Но тьма была все ближе.

Он убивал нечисть почти с наслаждением. Он мстил им за свою жизнь, переломленную, как зонтик об коленку, на до и после. И он мстил им за смерть друга. За жизнь, приконченную безвозвратно. Без всякого после.

Патроны кончились внезапно. Как отрезало. Сашка даже успел проверить магазины, которые менял: не сменил ли ненароком не совсем пустой, как в прошлом бою на отстойниках. Нет. Увы.

Болью в глазах отпечатались два стоящих, словно солдатики, патрона, оставленные на кухне, на белом, как снег, боку холодильника.

Но будь они здесь, эти оставленные на память единственные в природе и в своем роде фабричные патроны для «Мангуста», и они бы не могли помочь. Все было кончено.

Монстры приближались.

И что самое омерзительное, они уже не выглядели как сгустки тьмы. Тьма стала теперь общим фоном, и на нем различались отдельные силуэты и «части тел», или что там у них (?), этих тварей.

Сашка вспомнил силуэты, тенями отпечатавшиеся при взрыве на стенках резервуара.

И это придало новых сил.

Перехватив «Мангуста» в левую руку, выпускать из рук его не хотелось, он сжал под курткой рукоять кортика с драконом и глобусом.

Он не был уверен, что кортик окажет такое же действие, как «Кобра», но другого оружия при себе просто не имел.

— Отдаш-ш-ш-ш, шам! — прошипело нечто очутившееся поблизости.

Это нечто хоть и напоминало «безумного Пьеро в трауре», но было иным. Оно походило на маленького скрюченного человечка в большой шляпе-цилиндре. Но вместо полей цилиндра клубились черные кольца и сполохи искорок.

— Чего? — переспросил Сашка, как будто перед ним стоял подвыпивший хулиган, а не невесть откуда взявшееся чудище.

— Ш-ш-ш-шам, — чуть ли не ласково сказало оно и потянуло псевдоподию, из которой вырастала кисть руки, блеснувшая сначала крупной черной с синеватым отливом чешуей, а потом матово замерцавшая, будто была в шелковой перчатке.

Сашка уставился на эту руку, пытаясь понять, сколько у нее пальцев.

— Ах шам? — сказал он, так и не сумев разобрать, — ну так шам и получи да распишись!

И взмахом кортика с обратным хватом отсек эту руку, будто стебель чертополоха опасной бритвой, а потом возвратным движением располовинил монстра по тому узкому месту, где под цилиндром должна была угадываться голова.

Оба движения встретили незначительное, но ощутимое сопротивление, и распавшийся монстр схлопнулся.

Тут же в атакующем порыве к Воронкову рванулся еще один.

Взмах кортика дал неожиданно мощный результат.

Темный силуэт осветился изнутри.

Какие-то вращающиеся в бешеном танце сочленения — не то кости, не то вереница присосок на щупальцах мелькнули в этом багряном свете, и монстр схлопнулся в точку.

— Ж-ж-жмейш-ш-ш! Жмей! Ждесь! Жмей! — повисло многоголосое шипение.

И затикало дробно, будто множество обиженных ежиков включили обратный отсчет:

— Ту, тук, тук… Тс, тс, тс…

— Ссышь, когда страшно? — рявкнул Вороненок и, очертя голову, бросился в атаку.

Кортик с хрустом вспорол ближайшую тень, и другую, и еще одну.

Но испуг отпрянувших темных был недолгим. Они быстро пережили потрясение от того, что некий жмей (или змей?) оказался ждесь (или здесь?), и у них нашлось чем ответить.

Тьма стремительно уплотнилась, и с каждым новым ударом кортику становилось все труднее раскрывать в ней багровые раны. И затягивались те все быстрее.

Скоро, выбившись из сил, Сашка перешел на колющие удары, а позже уже вбивал кортик из-за головы двумя руками.

Это помогло, но не надолго. На глазах выровнявшаяся в вогнутую поверхность тьма обрела консистенцию твердой резины, и он в отчаянии отшатнулся к стене.

Смерть накрыла Воронкова. И пусть он уже готов принять ее как неизбежное, но смерть жуткую и лютую, которой грозил ему враг, разум не желал прощать этому врагу. И биться Сашка был готов до самого последнего вздоха.

Джой — рядом и готов умереть за хозяина. Но теперь даже он понимал, что придется умереть, и только.

Патронов больше нет. Кортик уже практически не берет уплотнившуюся стену тьмы.

— Все, — сказал себе Сашка, — приплыли.

И в этот момент тьма раздалась вверх воронкой. Стена уже не наступала.

— Они ждут кого-то, — догадался Сашка, — кого-то еще более страшного.

И тут, словно в подтверждение догадки, муар темных сполохов покрыл непроницаемую тьму, и проступили силуэты. Собственно, страшными они не были. Да Воронкова едва ли могло бы теперь что-либо напугать. Они просто были чудовищно омерзительны.

Эдакий оживший памятник порокам в действии. Но деталей по-прежнему рассмотреть невозможно.

Однако у них была одна пренеприятная особенность. Лишнее измерение. Кроме объема и вопиющей подвижности они уходили куда-то в глубь себя. Куда? В незнаемые дебри? Это трудно передать.

Но Сашка только в тот короткий миг понял не разумом даже, а печенками, что называется, что с таким врагом никто никогда не сможет договориться. Слишком они ЧУЖИЕ.

Все и всяческие монстры и демоны из всех кругов человеческого ада устыдились бы своей убогости рядом с этим сонмом порождений нездешней тьмы. Имя им легион, и нет им дела ни до чего человеческого. И мысли и надежды Воронкова и всех, вместе взятых Воронковых всего мира, были им настолько глубоко по барабану, что им ничего не стоило пройти по ним, не вытирая ног.

И весь мир с политиками и финансовыми воротилами, инженерами и рабочими, проститутками и сутенерами, хозяевами жизни и ее отбросами был для них мутной лужицей на дороге. Шлеп, шлеп, шлеп — пройдут они по амбициям и мечтам, вере и неверию, любви и ненависти нашей.

И небеса треснули. И нечто большое, больше страха и цены всего мира начало вываливаться оттуда, как петли кишок из вспоротого живота…

— А вот хер вам, гады! — гаркнул Сашка вспоротым небесам.

И быстро и сноровисто начал разнимать «Мангуст» на составные части. И тускло поблескивающие детали посыпались прямо под ноги, звякая об асфальт и подпрыгивая искристо.

Синхронно взвыли сонмы порождений нездешней тьмы.

И то самое страшное с неба начало валиться быстрее. И стена черных, муарово переливающихся мерзких силуэтов надвинулась рывком, но…

Но содрогнулась, когда Сашка, перехватив кортик лезвием вверх, упал на одно колено и с остервенелой нечеловеческой силой ударил по деталям «Мангуста» каменным полушарием — глобусом на навершии рукояти.

Удар получился действительно нечеловеческий. Как гидравлическим молотом. Будто кортик рад был отомстить «Мангусту» за что-то и добавил от себя своей силы. И детали начали то плющиться, как будто были из пластилина, то колоться, словно орехи.

Тьма ревела и содрогалась, болью отзываясь на то, как Сашка крушит и увечит детали «Мангуста».

И Сашка впервые почувствовал, НАСКОЛЬКО важен был «Мангуст»…

И остановился в смятении. И увидел дело рук своих. Не осталось ни одной целой детали. Все было непоправимо искорежено.

И тьма взорвалась. Именно так. Произошла вспышка тьмы, как бы ни казалось, что такое невозможно. Свершился некий локальный катаклизм, грозящий поглотить и растворить без остатка…

«До тех пор я и жил», — мелькнуло в голове.

Последнее, что Воронков видел перед тем, как потерял сознание под обрушившимися на него мегатоннами тьмы, — сверху падает огромная белая птица.

В глазах, как на чувствительной эмульсии фотопленки, отпечаталась распростершая крылья птица, рассекавшая тьму перед собой сорвавшимися с крыльев ослепительными дисковыми молниями.

Очнулся, ощупал себя, Джоя… Порядок. Собрал воедино больное тело. Приподнялся.

Белая птица складывала крылья, словно сверкающая палатка свертывалась.

Когда глазам вернулась способность видеть не только световые пятна, он узрел над собою стройную фигуру белой демонессы.

Она рассматривала его с интересом и печалью. И с еще большим сожалением рассматривала останки «Мангуста», искореженные куда больше, чем можно было того ожидать.

— Не починить… Да ты и не захочешь. Ну, смотри. Тебе жить. Скитаясь между двух миров — одним умершим, другим, еще лежащим в колыбели.

— А вы все же обновили библиотеку. — Прохрипел не своим голосом Воронков. — И вот так сразу — Мэтью Арнольдом.

— Мы тоже умеем учиться.

— А я-то, грешным делом, думал, что вы перестали учиться тогда, когда начали учить.

— Даже в такую минуту ты не можешь избавиться от своей иронии, — посетовала Альба, машинально вертя в пальцах что-то вроде то ли парочки трехлучевых льдисто прозрачных звездочек сякенов, то ли бумерангов с текучегранеными лопастями.

— А какая такая минута? — искренне удивился Воронков. — Что такого особенного? Ну не досталась никому моя поделка. Пролетели вы. Вместе с конкурентами. Я-то еще что-нибудь сделаю. Уже идеи есть. Правда. А ты теперь за чем охотиться будешь?

— У тебя талант. А что толку? Прощай, может, еще и встретимся…

Она явно была всерьез расстроена, но так вот сразу уходить, похоже, не собиралась. Не хотелось ей, видать, оставлять за спиной недосказанность. То ли ужалить еще побольнее хотелось светлой деве. Для его же — Воронкова — пользы. Есть в каждом мире такие «светлые», которые чувствуют себя очень плохо, когда их уроки не идут впрок. А может, сама хотела что-то понять недопонятое. Или и то и другое. Сашка четко это дело почувствовал.

— А чего же ты раньше не вмешалась, душа моя? — вновь съязвил он. — Или у вас, у СВЕТЛЫХ, принято вот эдак. В тот момент, когда растает последняя надежда?

— Из малодушия, — призналась Альба и в этот миг была как-то особенно, ослепительно хороша, — ты столько врагов выкосил. Наших врагов. Хотелось выждать, когда ты выбьешь их побольше. Без этого я могла бы не справиться. А с каждым твоим ударом количество зла уменьшалось. И останавливать такое было выше сил.

— Спасибо на добром слове.

— А что до надежды… Так ведь даже в последний миг ты ее не потерял. И это меня больше всего поражает.

— Я же говорил. Я упрямый.

Альба грациозно присела на корточки, над обломками «Мангуста». Взяла длинными пальцами искореженную детальку.

— Как жаль, что все это уже не починить. Но ведь ты теперь и не сможешь жить просто так… Ты узнал, на что способен. И не удержишь этого в себе. Что же… Пожалуй… Будем считать, что у меня бессрочный отпуск. Я подожду.

И с этими словами она демонстративно достала и разобрала свое оружие — похожий на модерновую кухонную пьезозажигалку лучемет. За этим последовало неуловимое разъятие на части трехлучевых бумерангов. Она бросила весь получившийся набор поверх обломков «Мангуста», и белые и ледяные эти части стали вдруг таять, будто испарялись, покрываться расширяющимися дырочками и вовсе исчезли в мгновение ока.

— Тоже своего рода экологически чистый продукт, — усмехнулся Сашка.

Альбиноски уже не было рядом.

Ушла.

Что-то там она процитировала из Арнольда? Между двух миров? Одним умершим, другим, еще лежащим в колыбели… строки вызывали щемящее чувство сопричастности. Да. Он — Сашка — действительно чувствовал так: его мир — прежний, родной и привычный умер. И это понимание приходило к нему постепенно. С каждым новым приступом осознания он видел, как увеличивается глубина и ширина пропасти, отделяющей его от прежней жизни.

А теперь он смутно видел перед собой новый мир. Новую какую-то жизнь. И пока еще не был готов прикоснуться к ней. Новый этот мир еще лежал в колыбели. И выглядел беспомощно. Воронков отдавал себе отчет в том, что причастен к рождению этого нового мира. И понимал, что ответственен за него — этого малыша. Но взять дитя на руки еще никак не был готов. Простого человеческого ребенка, агукающую кроху, не вот так возьмешь под опеку. А тут целый, блин, мир!

Воронков решил дойти до отстойников. Захотелось почему-то забрать свои вещи. Это как при выписке из больницы… Примета есть. Ничего своего не оставлять. Чтобы не вернуться в палату, под опеку шуршащих халатами в холодном неоновом свете, медсестер.

Вот и ему не хотелось оставлять свои вещи в прежнем мире. С прежней жизнью конец, это ясно. Чувство было такое, что нужно сниматься с якоря и плыть в дали далекие, неизведанные. Всего от прежней жизни и осталось-то, что один друг да один родственник. Один поймет, а другой не заметит.

А Джой, после всего, пойдет с хозяином куда угодно.

Тупик, в котором развернулась финальная битва, подвергся значительному разрушению. Так, например, в стене заводского корпуса зияла огромная дыра, силуэтом напоминавшая медведя на четырех лапах — эмблему одной партии. И в той дыре видны были изувеченные какие-то металлоконструкции, словно медведь сей непростой летел через цех, сметая и калеча все на своем пути.

Иные же стены были покрыты щербинами и пятнами «пигментными», как про себя назвал их Воронков.

Был рассветный час. Сизый, студеный и зыбкий.

Звезды спрятались.

Небо безотрадное, как шинель нависало низко.

И отдельные, одинокие, но зато огромные и отчетливо шестилучевые снежинки кружились в воздухе как десантники на парашютах. Десант надвигающейся зимы. Чересчур ранний, между прочим, десант.

Сашка подумал, что битва, должно быть, оказалась экзотермическим процессом. Вот и похолодало. Вот и снег.

Или же это звезды снесло с неба взрывом, и они падали не тая на пепельный замерзший асфальт.

Хорошо хоть не ледниковый период.

Взгляд сделал круг и вернулся к обломкам «Мангуста», зацепился за смятый и перекрученный почти в штопор ствол. И скорбный этот вид отдался болью в сердце.

И пришла какая-то глупая и беспомощная мысль: «Что с ними делать?».

Первой идеей было похоронить торжественно где-то за городом. В могилке. И, может быть, даже произнести дурацкую речь, дескать: «Прощай, друг»… Но это было пошло как-то.

А оставлять обломки действительно верного друга вот так на покалеченном асфальте казалось кощунственным, что ли…

Но руки сделали сами как надо, минуя разум и сердце. Руки оказались мудрее. Правая подобрала небольшую, изувеченную до неузнаваемости деталь, с небольшим отверстием. А левая рука выдернула из ворота куртки шнурок. Дальше руки, в сотрудничестве, невзирая на самого Воронкова и вопреки ему, вдели шнурок в отверстие, завязали узлом и повесили реликвию ему на шею.

И только тут Сашка согласился со своими руками. И понял, что так и надо.

Теперь остальные обломки были только лишь инженерным курьезом. Пусть, кто хочет, потом ломает голову над тем, что это было.

Ему, Воронкову, — уже не интересно.

«Мангуст» был свершением его прошлой жизни — умершего мира. Как и старенькая «Башкирия» в каморке на станции аэрации…

Навсегда попрощавшись с местом, Сашка кивнул Джою:

— Потопали, дружище ты мой лохматый.

— Домой? — без особой надежды спросил Джой взглядом и мыслью.

— Нет у нас теперь дома, — почти не соврал Сашка.

Он как-то не видел себя в ближайшем будущем в своей разгромленной квартире. Не мог представить, как будет приводить все в порядок и налаживать подрубленный на корню быт.

Вот только что, казалось бы, мечтал о голове засадного хищника над дверью, а теперь не мог увидеть себя дома.

Однако решил на этом деле не заморачиваться.

Дом, что дом? Пока живешь, любая квартира — гостиница.

Обычно в этот час город начинает просыпаться. Расползаются по городу фуры с черствеющим хлебом. Рокочут под колесами мокрые спины мостов.

Мусоровозы гремят баками, лязгают, опрокидывая в свои нечистотные утробы порции продуктов жизнедеятельности человеческого муравейника.

Таксисты спешат к вокзалам собрать урожай полусонных пассажиров ночных поездов до начала движения общественного транспорта.

Город отходит от ночи, как инфарктник после интенсивной терапии.

И только одинокий Сашка Вороненок двигался сейчас по пустой улице вымершего города, как тромб, зная, что не встретит никого. Даже себя, отставшего от времени.

Идти было далеко.

И усталые, подгибающиеся ноги — решительно против.

Но отчего-то возникло понимание, что так НАДО. И он шел, и в этом движении, и в холоде внезапном — оттаивала лягушкой изо льда жизнь. И воздух был студен и свеж. И в нем — какая-то невероятная, жизнеутверждающая, целебная благость.

И он дошел до ворот родного режимного предприятия. Круг замкнулся.

Следы былых умертвий и побед выступали как-то особенно рельефно в этот утренний час.

И на дальней периферии сознания возникла дискомфортная, но будто бы совершенно чужая мысль. Что от всех этих разрушений никакими записками объяснительными не отбояриться.

И ясно, что разборки с начальством предстоят более чем серьезные. И лучше всего вообще просто исчезнуть. Пропасть без вести. Уйти в никуда.

Ну, какая бюрократия может иметь значение после всего пережитого.

Все было неважно.

Все малосущественно.

Он смотрел на руины умершего мира.

И видел зубы покойного, которыми тот еще будет пытаться прикусить. Он умер, но еще бредит жизнью.

Джой трусил у ноги, цокая когтями. Спокойный, многоопытный, верный пес.

И для Джоя ничто не было важно, кроме одного-единственного в его жизни человека — его маленькой стаи.

Каморка. Пишущая машинка с вкрученным в нее листком.

Листки с заметками.

Ведь для чего-то же писал?

— Когда же я писал это? — удивился Воронков.

Глаза побежали по строчкам.

«Ежели как-то так исхитриться и окинуть взглядом просторы доступного сему взгляду мироздания, то как-то, видимо, дойдет до ума правильность первой части фразы, начертанной на камине старика Эйнштейна: „Господь Бог изощрен, но не злонамерен“. И он, видимо, действительно изощрен! Сколько всего в нашем, этом самом, таком сяком, мироздании наверчено. И как хитро все взаимосвязано. Да, точно — изощрен. Как терпеливый, искусный часовщик, задумавший не просто какие-то там особенные часы…».

Вроде бы сам писал, но читалось как нечто чужое и чуждое.

А интересно…

Рука небрежно шевельнула бумажки, лежавшие возле машинки.

По столу покатился белесый с выемками под пальцы, витиевато-гармоничный стержень. Воронков взял его.

«Инструмент!» — вспомнил он слова Художника.

Казалось, что само присутствие здесь этой волшебной палочки, забытой или оставленной на память, как-то электризует не то что воздух, но самую ткань реальности.

Ткань… Ткань реальности…

Последнее время этот образ стал привычным уже.

Мир бесконечен во времени, пространстве и многообразии, потому что растет, усложняется, будто вечный гобелен, который постоянно доделывает неутомимый ткач. А сонмы терпеливых художников украшают канву вышивкой в предусмотренных для этого местах… Но иногда художник увлекается и заходит за отпущенную рамку, слегка нарушает единый замысел изощренного ткача. И мир приобретает новые свойства…

Что-то заклубилось в голове от этих мыслей. И смутное понимание забрезжило где-то за туманом.

Белая птица — раскинувшая крылья, как раскрытая книга во тьме пещеры алхимика. Свеча, чей свет, зыбкий и нервный, вдруг начал наливаться краснотой. И тени в глубине…

Огромные сросшиеся кристаллы в туманной дымке над болотами играли гранями в рассветных лучах…

Воронков мотнул головой, стряхивая наваждение, и убрал стило в карман.

Да именно — стило! Верное название для таинственного инструмента Художника.

Глаз вновь зацепился за строки:

«…уже давно стало банальным сравнение — большой город похож на сложный живой организм, который хотя и неподвижен, но тем не менее растет вширь и ввысь, болеет…».

— Да, — пробормотал Сашка, — благоглупости, упражнения для беглости пальцев… На фига писал?

Строки были какими-то по-пионерски аккуратными и наивными донельзя, но было что-то в них важное, нестерпимо пронзительное:

«…так ли уж „не злонамерен“ сей искуснейший часовщик, направляя свое отточенное мастерство в незнаемые дебри? А ну как его механизм окажется столь тонок, что самую ткань времени зацепит какой-то острый зубчик его часов, да и нарушит? Выдернется одна только ниточка из нежнейшего шелка. Одна только неприметная складочка нарушит орнамент измеряемого полотна. К каким последствиям это может привести? „От малых причин бывают большие следствия“, — говаривал якобы Козьма Прутков, сам-то бывший как раз малым следствием больших причин. Все в нашем мире так увязано друг с другом. Так утрясено и согласовано, что невозможно угадать, где и как отзовется „принцип домино“, когда ткнешь так, а выйдет эдак… Часовщик точит шестерни, заостряет оси… Что случится тогда, когда он соберет часы? Какой механизм он запустит тогда, когда повернет ключик? А пока? Пока Вселенная расширяется. На черном бархате светятся шестеренки, кровавыми капельками сверкают рубины, готовые стать опорами осей. Осталось недолго. Скоро, скоро все это займет места в тесном корпусе и ключ повернется. Всякий творец — частный случай Творца и подчас сам не ведает, что творит, ибо: изощрен, но не злонамерен…».

— Философ, блин, — покачал головой Сашка, — Спиноза-с…

Но цинизм не спас от умиления. Как-то устало и малодушно Воронков растрогался. Вот ведь жил парнишка, делал оружие для души. Еще не понимая, как это ОРУЖИЕ может быть ДЛЯ ДУШИ. Не отдавая себе отчет.

Но не в состоянии переступить через свое отношение к этому.

Слишком много Воронков вложил в свое творение.

Вот так. Оружие, вещь вроде бы смертоносную, можно изготавливать в состоянии, близком к просветлению.

Бывало, задумывался: ну как можно любить оружие?

Не находил ответа.

По-другому он просто не мог и, не считая, тратил время и силы.

Только теперь понял, когда уже было поздно, понял как итог, что оружие не отнимать жизнь призвано. Оно призвано сохранять жизнь. По-другому могут думать только те, кто заглядывает в черный зрачок ствола, не догадываясь об истинном смысле этого величайшего в истории человечества изобретения.

Оружие дало жизнь человечеству. Спасло его — голого, почитай беззубого, лишенного когтей и всего прочего звериного арсенала человечка — от жестокой агрессивной среды. И впредь должно нести эту миссию, а не служить братоубийству.

Теперь — то Воронков это понимал и разумом и душой. И умилялся себе прежнему, не понимавшему, но чувствовавшему верно.

А вот эти листочки? Они-то были для чего? Для каких откровений записывались беглые, не оформленные во что-то большее мысли?

— Нам снова понадобятся настоящие книги, написанные твердой рукой на добротной бумаге, — прочел вслух для Джоя. — А? Каково? К чему это я? Когда понадобятся-то? Вопрос…

В чужих мирах, краях и странах начинаешь очень трепетно относиться к воспоминаниям. Листочки с заметками будили в памяти картины. Яркие картины из прошлой жизни…

Может быть, и писал их Воронков для вот этого момента. Для того, чтобы найти себя в себе?

— Ну, так что? Сматываемся? — подмигнул он Джою.

И подошел к дверке своего шкафчика.

Зевнул внезапно, сладостно, устало, так что челюсть щелкнула.

Возникло ощущение, что из шкафчика тянет сквозняком.

Но так же не бывает?

Или бывает? Иногда…

Он открыл дверцу и…

— О как! — вырвалось.

Художник, в своей хламиде нелепой, но какой-то опять показавшейся удивительно законченной в своей нелепости, весь из себя спичечный, утонченный до прозрачности, оттуда, из своего далекого далека, сам — там у себя, хитренько эдак ему улыбается…

Нет, не было на самом деле никакого Художника. Просто он с удивительной ясностью, как живой, предстал у Сашки перед глазами, когда, не найдя преграды, взгляд ушел в глубину распахнутого вместо задней стенки окошка. Узкого и высокого, как бойница, провала в другой мир. Полный ярких, но смутных, будто в утренней дымке красок. Безопасный и даже настойчиво приветливый, как на французских пасторалях, бесхитростный и наивный, как игровая площадка.

С той стороны веяло бодрящим, ласковым ветерком, несущим запахи свежевымытых тротуаров, надраенных озонированным полиролем хрустальных окон. Чирикали райские птички, светило солнце, и древние, нетронутые, будто нарочно ради экзотики горы царили вдали.

Москва, 2004

Примечания.

1.

Стихи Н. Доризо.

2.

Томас Элиот. «Убийство в соборе». Перевод В. Топорова.

3.

Разумеется, в воплощении Роберта Говарда — самого правдивого из биографов знаменитого киммерийца.

4.

С точки зрения вечности — лат.

5.

Само собой — лат.

6.

Из песни группы «Високосный год».

7.

Из стихотворения Владимира Строчкова.

8.

Аполинер.

9.

Очевидно, Воронков когда-то посмотрел-таки не слишком удачный фильм «Бесконечная история» по мотивам великолепной книги Михаэля Эндэ «Бесконечная книга». А может, и книгу читал…

10.

Томас Стернз Элиот. «Убийство в соборе». Перевод В. Топорова.