Глава первая.

В этих краях небо обычно зеленое... А сегодня оно синее, как в сезон, правда... друзья мои? Варан уже знал, что это сон. Сейчас надо рвануться, переменить позу... резко перевести дыхание...

Над гладким слоем облаков летели четыре крыламы, с одной из них вдруг соскользнула человеческая фигура в длинном светлом одеянии. Полетела вниз головой. Зависла в воздухе, раскинув руки в парящем полете. Крыламы успели описать круг, а Варан успел подумать: вот оно. Ты врал, что не умеешь летать...

А потом летящий человек сорвался с невидимой опоры, перекувырнулся в воздухе и исчез в облаках...

Варан закашлялся и сел. Спавшая рядом Тюфа недовольно заворочалась.

Стояла такая темнота, что, казалось, неба не существовало вовсе. И полное безветрие; даже на вершине холма, где Варан с Тюфой устроились на ночь, воздух был стоячим и вязким.

Варан поднялся. Сон о гибели Подорожника навещал его раз в полгода и предшествовал, как правило, каким-то значительным событиям. Что именно предвещает сон, никогда не удавалось знать заранее, но одну его особенность Варан установил точно: заснуть потом не удается, как ни вертись.

Варан прошелся, разминая ноги. Сел на камень, положил подбородок на сплетенные пальцы, попытался сориентироваться по сторонам света. Они с Тюфой третий день шли на восход, не встречая человеческого жилья. Здесь не властен Император: трудно держать в подчинении страну, где расстояние меряется днями пути. Другой меры у местных жителей нет, да и зачем...

Варан моргнул. Нет, ему не показалось: на востоке, именно там, куда они шли, показался огонек. Крохотный, мерцающий, единственный огонь среди царства тьмы. Варан прикинул: меньше, чем полдня. Если растолкать Тюфу и выйти прямо сейчас – к завтраку, при добром стечении обстоятельств, могли бы добраться до людей...

Но придется ждать рассвета. У подножия холма – нехороший с виду ельник, вчера вечером Варан долго его разглядывал и советовался с Тюфой. Сошлись на том, что придется обходить, причем желательно – с утра, причем желательно – подальше. Если бы хоть сосновый бор... а то ельник... Умный – побережется.

Огонек мерцал.

Рано они встают. До рассвета еще пара часов, а уже засветили. Или тревога? Или кто-то болен? – Сегодня узнаем, – сказал Варан вслух.

Неслышно подошла Тюфа. Положила морду на плечо. Засопела. Ухо сразу же сделалось горячим и мокрым.

– Спи, – сказал Варан. – Есть еще время... Спи. Тюфа заворчала.

– Я опять его видел, – сказал Варан. – Что-то случится. Тюфа шумно вздохнула.

– Знаешь, – сказал Варан. – Если мертвые и вправду смотрят на нас... Может быть, он предупреждает нас? Ведет куда-то? А? Или ты думаешь, ему больше не о ком заботиться на земле, только о безвестном бывшем поддонке? А?

Тюфа не ответила, разумеется.

– Раз уж мы все равно проснулись, – пробормотал Варан, почесывая у нее за ухом, – может быть, пожрем?

* * *

Ветер разогнал тучи – и улегся еще до рассвета. Высоченные травяные стебли, облепленные росой, гнулись чуть не до земли. Тюфа бежала впереди, пролагая Варану путь. Вода скатывалась по ее жесткой непромокаемой шерсти, стебли, освободившись от груза, распрямлялись, подергивались, будто только сейчас заметив наступление утра. Дикое поле, прорезанное овражками и ручейками, было столь обширно, сколь и равнодушно. Ельник, ощетинившийся кривыми верхушками, жил на нем, как мелкая блоха на необъятной Тюфиной шкуре.

Варан шел, поглядывая попеременно под ноги – и в сторону ельника. Деревья стояли, чуть не прижавшись друг к другу стволами. Лес был – сплошное сплетение ветвей, и только в нижнем ярусе, над слоем мертвой хвои, оставалось какое-то подобие прохода, просвета, пространства. Варану казалось, что там что-то движется, когда он не смотрит. И если взглянуть исподтишка – удастся поймать это движение краем глаза...

От леса несло гнилью и еще чем-то. Тюфа чувствовала это куда острее Варана: то и дело замирала, повернувшись к лесу мордой, и тогда ее спутник останавливался тоже. Тюфа щетинила шерсть и чего-то ждала; не дождавшись, жутко рявкала и продолжала путь.

– Не слишком ли близко мы идем, а? – бормотал Варан себе под нос.

Наконец взошло солнце. Ельник остался позади. Взобрались на длинный холм, набрели на некое подобие тропинки, добрались по ней до ручья. Сели перекусить. Варан разделил поровну последний кусок «дорожного хлеба», сухого и жесткого, как вяленое мясо, и столь же питательного. Слава Императору, воды здесь было – залейся. Хочешь пей, хочешь купайся, хочешь – сиди и смотри...

Варан сидел и смотрел, как Тюфа бродит по противоположному берегу, что-то вынюхивая. Приняв, по-видимому, какое-то важное решение, скотинка повернула к Варану круглую морду и поощрительно рыкнула. После чего двинулась прочь, не желая знать, каким образом ее спутник переберется через ручей.

– Погоди!

Вода была очень холодная. Пригодились бы сапоги из кожи сытухи, но сытух здесь не водится. Здесь нет ни птиц, ни зверья. Хотя ельник, мимо которого они так счастливо прошли час назад, не отказался бы от свежатинки. Ох, не отказался.

Солнце поднялось выше. Тюфа вывела Варана на тропу – теперь уже определенно тропу, почти дорогу, с ясно намеченными узкими колеями.

Со следующего холма открылся дом – большое деревянное строение со множеством пристроек, с дозорной вышкой из цельного соснового ствола. За домом маячил лес – по всей видимости, полу прирученный, смешанный. Между домом и лесом лежало здоровое ухоженное поле, половина сжата, половина дозревает. Ручей был перекрыт запрудой, темное сооружение над прудом было, наверное, мельницей. Тюфа шумно зевнула.

– Хорошо живут, – сказал Варан. – Зачем им спозаранку вставать-то?

Тюфа ткнулась мордой в поясницу, намекая, что хорошо бы поспешить.

– Ну, поехали, – сказал Варан и улегся Тюфе на спину – не сел, а именно улегся, равномерно распределяя нагрузку по некрепкому хребту. Тюфа опустила морду и рванула с места – замелькали стебли травы, затряслись остатки хлеба в полупустом животе, проснулось и заныло раненное в прошлом году плечо.

– Не напугать бы, – сказал Варан сквозь зубы, чтобы не прикусить язык. – В тысяче шагов остановишь, хорошо?

Их заметили раньше. С дозорной вышки раздался пронзительный детский визг.

Тюфу опасались и не скрывали опаски. Не желая никого беспокоить, скотинка отошла подальше и прилегла на берегу мельничного пруда, задумчиво всматриваясь в воду. Скоро удар лапы по воде и радостное урчание сообщили Варану, что в пруду водится рыба.

Его попросили подождать во дворе – всего минуту. Потом торжественно пригласили войти. Огонь в очаге был загашен и угли выметены. Посреди комнаты лежала аккуратная маленькая поленница.

– Крепких ног тебе, добрый человек, и путеводной звезды, – сказал крупный мужчина, к чьему облику никак не вязалось слово «старик». – Окажи нам честь – разожги огонь.

Варан склонил голову. Неторопливо, как велит традиция, приблизился к очагу. Сложил холмиком сухие щепки, вытащил из кармана «искру», принесенную еще с побережья. Щелкнул камушком, поймал огонек, подул, раздувая нарождающееся пламя. Хозяева восторженно дышали за его спиной – Варан давно знал, что в глубине материка «искр» не знают – местные огнива громоздки и неудобны...

Щепки занялись. Варан подложил поленце, выждал несколько минут и подложил второе. Прикрыл дверцу очага – ведь его дело зажечь огонь, а не извести все предложенное хозяевами дерево.

– Спасибо, добрый человек, – после паузы произнес хозяин. – Садись за стол, твоя радость – наша радость...

Варан показал себя опытным путником. Хозяин был явно искушен в приеме гостей – не спросил об имени и не назвал себя, дожидаясь, пока Варан представится сам. Значит, сюда все-таки забредают...

Варан сел на предложенное место. Семья задвигалась, заполнив суетой все немалое пространство комнаты: женщины накрывали на стол, мужчины передвигали скамейки, старшие дети готовили воду для мытья рук, младшие путались у всех под ногами. У озера рявкнула Тюфа – все, включая хозяина, вздрогнули.

– Она не причинит вам зла, – сказал Варан. Хозяин покачал головой:

– Ты пришел, я вижу, из такого далекого далека... Я знаю, что в двадцати днях пути не водится подобных тварей.

– Она с побережья, – сказал Варан. Молодая женщина, несущая на стол исходящую паром глиняную миску, споткнулась и едва не выронила ношу.

– Побережья не бывает, – сказал из угла неуверенный детский голос.

– Бывает, – заверил Варан. – Не только побережье, но и острова...

Мужчины переглянулись.

– В последний раз гости были у нас полгода назад, – сказал хозяин. – Да и то – близкие гости, два дня пути всего... жену моему младшему привезли, – он кивнул на самую юную из женщин, белокожую, рыжую и веснушчатую, которая под взглядом Варана сделалась пунцовой.

Варан кивнул. Вытащил из сумки сверток, положил на край стола:

– От родителей вам, любезная. Я в их доме переночевал, и они показали мне дорогу...

Снова случилось движение. Рыженькая чуть не заплакала, прижимая к груди подарок. Сказать ничего не смогла, а может, не решилась, потому что быть невесткой в двух днях пути от родительского дома – та еще доля...

Под радостные всхлипывания рыженькой взялись за трапезу – вернее, ел только гость, а остальные смотрели и ждали, когда он наестся. Дожевав (а в тарелке была каша, густая, горячая и наваристая), он выпрямился, обвел взглядом хозяев и, отодвинув миску, сказал:

– Меня зовут Варан.

* * *

Оказалось, что работы с утра не будет: прибыл путник, Какая тут работа?

Был ясный день. Беседовать решили во дворе; семейство уселось кружком, Варана усадили в центре и предложили рассказывать.

– О чем сперва? – спросил Варан, и это тоже было частью ритуала. Хозяин, в который раз убедившись, что путник – человек опытный, начал задавать вопросы:

– Скажи, Император над нами еще есть?

– Есть, – Варан с удовольствием вытянул ноги. – Император есть, и Империя по-прежнему, только вот Лесной удел бунтует. Королем у них некто «сын Шуу», кто такой, откуда взялся – неведомо, но лесовики ему верят и Императора не боятся. В лесу, понятно, на крыламах не повоюешь...

– Крылам не бывает, – пробормотал старший внук хозяина. На него посмотрели выразительно, но руку никто не поднял; Варан подумал, что на северном побережье парня уже прибили бы на месте. Там, ближе к сердцу Империи, неукоснительно действует правило «младшего языка» – оттого кажется, что дети и подростки вообще немые...

– Что же теперь? Война? – тихо спросила хозяйка, очень пожилая женщина, по виду годящаяся своему мужу в матери.

– Война, – кивнул Варан. – Там, может, уже горит повсюду... Император лес обещал выжечь... если бунтовщики не выдадут ему «сына Шуу» живым или мертвым. А они, понятно, не выдадут.

Он откинулся на спинку скамейки и посмотрел в небо. Ни облачка, ни дымка. Ни звука. Что бы там ни было – сюда не донесется...

– Я хочу на войну, – еле слышно сказал упрямый мальчишка, и его мать – крепкая черноволосая женщина, жена старшего сына хозяина – отвесила сыну затрещину, впрочем, скорее для виду.

– Скажи, – подал голос младший сын хозяина, – ельник по дороге сюда... Ельник ты проходил?

– Обошел, – сказал Варан.

– Понятно, что обошел... Как он, вообще?

– Скверно. Стоит. Смотрит... Сыновья хозяина переглянулись.

– Он вообще-то в дне пути был, – сказал старший. – Подбирается, дрянь такая, и подбирается... Надо пугнуть его огнем, сволочь, чтобы неповадно...

– Скажи, – снова спросил хозяин, – про ярмарку что-то слышно?

– Говорят, как обычно. На солнцестояние. Собирайтесь.

Семейство оживилось. Кажется, упрямый внук хотел сказать что-то и про ярмарку, но, встретив взгляд отца, передумал. Ярмарка была для этих людей великим событием, вроде как свадьба: раз в год проходил большой торг в поселке, для здешних мест чудовищно многолюдном: в одном месте жили пятьдесят человек! Ярмарка длилась неделю, на ярмарке не только продавали и покупали, но и обменивались новостями, отдавали детей в учение и договаривались насчет невест.

Младшая невестка хозяина, рыженькая, чье бледное лицо от волнения пошло красными пятнами, уже давно хотела что-то спросить. Воспользовавшись тем, что мужчины заговорили о ярмарке, Варан обернулся к ней:

– Живы. Здоровы. Поле родит хорошо. Брат думает жениться в будущем году. Подарок в ответ передать не смогу – иду другой дорогой, на восток...

Все вдруг смолкли. Варан не понял, почему разговоры о ярмарке оборвались на полуслове и почему семейство смотрит на него с недоумением и страхом.

– На востоке у нас... – после паузы признался хозяин, – неспокойно. – Хотел вот спросить... не знают ли люди, но, раз ты на восток идешь – значит, не знают. Не успели.

– А что так? – Варан переводил взгляд с одного лица на другое. – Лес одичавший... поле?

– Хуже, – признался хозяин. – Человек.

– Вряд ли так страшно, – предположил Варан.

– Пойдем, – хозяин тяжело поднялся. – Пойдем, я тебе покажу...

Стоило им отойти на несколько шагов, как семейство вполголоса заговорило, заспорило о чем-то, слышались «ельник», «ярмарка», «война»... Хозяин привел Варана к лестнице на дозорную вышку.

– Высоты не боишься? Высоко там...

– Нет, – Варан улыбнулся.

– Тогда полезай, – хозяин отступил, давая дорогу. – Двоих не выдержит... Как поднимешься, погляди на восток. Потом поговорим, если захочешь...

Варан полез наверх. Вышка, похоже, не только двоих не снесла бы – она и одного взрослого человека выдерживала с трудом. Варан понимал, что дежурят здесь дети. И даже догадывался, кто был дозорным в момент его появления верхом на Тюфе...

Тюфа оставалась на берегу – мирно спала, свернувшись калачиком перед небольшой грудой рыбьих голов. Варан подумал, что скотинка наелась до отвала, если уж головами брезгует. Ничего, проснется – подберет.

Несжатая половина поля волновалась колосьями, и ветер был тут совершенно ни при чем. В полном безветрии колосья ходили туда и сюда, от середины к углам, от углов к середине – поле нервничало без видимых причин. Или переживает, что не пришли с утра работники?

Перед лесом – Варан разглядел – шалашом стояли мелкие бревна. В чем-чем, а в древесине семейство недостатка не испытывало. Видимо, лес все-таки ручной. Или умеют как-то договориться?

Варан поднимался все выше. С точки зрения местных жителей, с детства обитающих среди пологих холмов, пост дозорного и в самом деле помещался на немыслимой высоте – каких-нибудь десять человеческих ростов. Деревянная лестница не была похожа на ту каменную, что вела на винтовую площадку, но память мышц вдруг подбросила Варану полустертую картинку: дождь... Мешки с почтой на плече... Отец проверяет спускатель...

Я даже не знаю, живы ли родители, подумал Варан. Я даже не знаю, кто там родился у Лильки и кто у Тоськи. Они считают меня мертвым – это совершенно точно. После стольких-то лет...

Ему вспомнилась Нила на причале, как она уговаривает его не плыть никуда, а остаться на Круглом Клыке. Как она плачет, и дождь размывает слезы у нее на лице... Больше Варан ничего не успел вспомнить, потому за ближайшим холмом на востоке открылась серо-коричневая равнина.

Всматриваясь, Варан поднялся выше.

Безусловно, там были поля. Когда-то были. До сих пор видны очертания – поля всем формам предпочитают почему-то форму прямоугольника. И еще там был лес, крупный и старый. Видны стволы. То, что от них осталось.

Варан прищурился. Жаль, что нет подзорной трубы. Он добыл одну на Осьем Носу, но потом во время шторма утопил. А купить новую так и не смог – на северном побережье они чудовищно дорогие...

Невысокая каменная гряда. Строение – или, скорее, развалины. С виду необитаемые. Больше ни домов, ни хибар, ни признаков человеческого присутствия. Вот только эта мертвая земля...

– Не хочется с ним встречаться, – пробормотал Варан себе под нос.

Огляделся. В солнечном свете лежала сонная степь, поблескивал ручей, темнел отдаленный ельник, который братья собираются «пугнуть огнем». Это еще кто кого пугнет...

Внизу ждал хозяин. Кажется, гость заслужил еще большее его уважение, спустившись с вышки без холодного пота на лбу – и вообще без признаков боязни высоты.

– Маг? – спросил Варан, кивнув на восток. Хозяин долго раздумывал, прежде чем ответить.

– Убийца, – сказал наконец. – В те поля мы ходили когда-то... Тесть мой там жил. Дом сложил каменный, называл «замок». Поля там были, ох, тучные, хорошего нрава, по три урожая в год... Лес, правда, диковатый, но ничего себе лес... покладистый. Тесть овдовел, дочерей замуж выдал. И помер. Мы его похоронили, как водится, на поле... Адом бросили, потому что далеко. И вот с год назад... Мика малой прибегает вечером, говорит – огонек. Я пацану не поверил, сам полез. И точно – огонек. Кто такой, откуда взялся? – хозяин перевел дыхание. – Послал я мужиков своих разведать... Вот вам, в Империи, хорошо. Чуть обида – пишете Императору, тот присылает стражу... У нас не так. Каждый за себя. Я так думаю, – он огляделся, проверяя, не слышит ли кто, – уходить нам все-таки придется. Бросать все и уходить...

– Чего ему от вас надо? – удивился Варан.

– Он убивает, – хозяин печально покачал головой. – И все ближе. Если бы не бабы с нами и не мелюзга... Выманить его... ну и... порешить. Они же, маги, не бессмертные, – судя по голосу, хозяин сам понимал бесперспективность этой затеи.

– Откуда он взялся-то? – снова спросил Варан. Хозяин пожал плечами:

– Через нас не шел, это точно... Либо с востока приперся, либо... говорят, они летают, маги-то?

– Нет, – сказал Варан.

Хозяин посмотрел на него с подозрением:

– Ты-то откуда знаешь?

К полудню семейство спохватилось о недопеченном хлебе, неубранном поле и прочих брошенных работах. Варан навестил Тюфу на берегу мельничного пруда.

Рыбьи головы исчезли – только несколько чешуек пристали к листьям лопуха и теперь металлически поблескивали на солнце. Тюфа ударила хвостом по примятой траве, и Варан увидел, что скотинка вовсе не так спокойна, как хочет казаться.

– Знаю, – сказал он, опуская руку на жесткую шерсть Тюфиного загривка. – Нашли мы его наконец-то... Не знаю, стоит л и радоваться.

Тюфа снова ударила хвостом, уверяя, что радоваться все же стоит.

На противоположной стороне пруда затрещали камыши. Тюфа устало дернула ухом: в камышах шептались и посмеивались, и кто-то пропищал в ужасе и восхищении: «Харя-то какая!».

Тюфа рыкнула. Камыши сошлись стеной, закрывая тех, кто прятался за ними. Сделалось тихо.

– Ты привязал бы, – сказали у Варана за спиной. – Все-таки дети...

Старшая невестка хозяина выглядывала из-за угла дровяного сарая, бледная и сосредоточенная, готовая при первой же опасности бежать, вопить, поднимать тревогу.

Тюфа закрыла глаза, мешком разлеглась у ног Варана.

– Вы нездешняя, – сказал Варан. Женщина чуть подалась назад:

– Я десять лет здесь живу...

– А до того жили далеко.

– Да, – подумав, признала женщина. – Двадцать дней пути...

– Ого, – сказал Варан.

Женщина осмелилась выйти из-за сарая и даже сделать по направлению к Варану маленький неуверенный шаг:

– Вам-то зачем огокать... Вы с побережья... Почему вы сказали, что я нездешняя?

– Потому что здешние не станут всерьез бояться путника и любого, что он приведет с собой.

– А, – сказала женщина после коротенькой паузы. – Я не подумала.

– А ваши дети уже знают. И потому не столько боятся, сколько любопытствуют. Ведь это ваше поле? И ваш пруд? И лес тоже ваш?

– Лес только для старика, – сказала женщина. – Только старик с ним ладит. Детей пускает погулять... но и только.

– Вы когда-нибудь видели, как разбойники нападают на такой вот... хутор в степи?

– Император миловал, – пробормотала женщина.

– А я видел, – сказал Варан. – Только там было болото. Хозяева болотную ягоду очень любили. Целые кадушки у них стояли во льду...

– А разбойники?

– Разбойники? Ничего... Трое их было. А болото большое. Ну и...

– Сгинули?

– В первый раз видел, как болото добычу гонит, – признался Варан.

– Не бывает, – сказала женщина с упреком. – Болото гнать никого не может, оно же медленное. Я думала, вы правду – а вы байки травите... Нехорошо!

Она повернулась и ушла. Тюфа вздохнула.

– Пришел бы к тебе кто-то, – вполголоса сказал Варан, – и сказал: в двадцати днях пути живет твой суженый, собирайся... Что бы ты сказала, а, Тюф?

Скотинка не ответила.

– Разумеется, он был здесь, – спокойно сказал хозяин.

К вечеру снова собрались тучи. Поднялся ветер, отовсюду доносились шорохи и голоса: от степи. От поля. От пруда. Надо всеми вздохами и стонами нависал, то возникая, то отдаляясь, глухой рев леса.

Дети спали – или притворялись, что спят. Взрослые торопились покончить с остатками дневных хлопот. Хозяин и Варан сидели на лавочке у дома, хозяин курил, огонек в его трубке разгорался и гас.

– Я еще в парнях ходил, – сказал хозяин. – Мои старики этот дом и ставили, они же поле поднимали, они же запруду делали и все, что надо. Нас было четверо детей, но одна сестренка померла, под полем до сих пор лежит... Тогда здесь были соседи. Там, где сейчас ельник этот, поле у них было и дом... Трудно на новом месте, понимаешь? Он шел. Вот такой, как ты рассказал: средних лет, лысоватый, в руках палка. Мимо них прошел... у моих стариков остановился и попросил ночлега. Ну, правила знаем: пригласили огонь разжечь, вот как тебя... Он и разжег, – хозяин замолчал, и уголек в его трубке вспыхнул ярче.

– А может, это был не он? – спросил Варан. Шум ветра налетел и заглушил конец его фразы, но хозяин и сам знал, о чем собеседник спросит.

– Соседи-то наши... страшное дело. Работящие были, не безрукие... а детей все нет и нет. Поехали на ярмарку... прошел срок – и сын. Отец чуть не прыгал от счастья. Потом задумался... И решил, что сын чужой. Правда это или нет – но зарезал пацана и под поле положил. Поле после этого вроде как умом тронулось... Жена его сбежала. И сам он помер. Дом развалился, там теперь ельник, ты видел... А у нас? Жена у меня, – он понизил голос, – смолоду была страшна, как... вот как твоя скотинка. Все ей не нравилось. И она мне – ну ни уму, ни сердцу... С тех пор как он огонь разложил – все выправилось. И она мне по нраву, хоть и старуха совсем. И я ей. И дети... Это еще что! Мои-то мужики все хотели себе жен сами выбрать. Не на такого напали – я им выбрал, я и привез. Рева было поначалу, а теперь? Душа в душу! И внуки один за другим – все здоровые. Поле родит. И спокойно на душе. Если бы...

Хозяин замолчал. Сокрушенно покачал головой:

– Счастливый дом наш, бродягой отмеченный... А придется бросить. Маг этот, чтоб его... сгонит. Не сегодня... но сгонит, чувствую. Ярмарка вот – надо будет малых отвезти, отдать куда-то в учение... подальше отсюда. Ты с нами на ярмарку не пойдешь?

Хозяин спросил как бы невзначай, но Варан прекрасно понимал его интерес. Здоровый взрослый мужчина – лишний куль поклажи, товар здесь не возят, по этим холмам приходится все носить на себе...

– Нет, – сказал с сожалением. – Мне дорога на восток.

Хозяин свесил трубку между коленей.

– Ну, так он тебя встретит... А даже если не встретит – как пойдешь по дохлой земле? Там же все мертвечина...

– Не всю же степь он уморил, – предположил Варан.

– Кто знает... – хозяин вздохнул и замолчал надолго. Без скрипа приотворилась дверь. Выглянула хозяйка:

– Спать пойдете? Я Варану на сундуке постелила...

– Сейчас, – отозвался хозяин. – Докурю. Дверь закрылась.

– Скажи, – начал Варан. – Когда он огонь разводил... кто-то из ваших догадался, что это он? Ты сам – догадался?

– Трудно теперь вспомнить, – признался хозяин. – Потом уже, задним умом... Давно это было.

– Давно... – пробормотал Варан, не скрывая разочарования.

Свет в окнах погас. Варан перестал видеть собеседника.

– Ты небось думаешь, – сказал хозяин в темноте, – придешь вот так к кому-то... а тебе и скажут: вчера приходил, туда-то направился. Ты тогда за ним... и нагонишь в дороге. Веришь, что нагонишь?

– Верю, – сказал Варан.

– А не нагнать, – хозяин снова вздохнул. – Его нельзя нагнать, понимаешь? Ты вот ходишь, ищешь, как все люди, – из одного места в другое, потом в третье. А он не ходит, как все. Он появляется и исчезает – то здесь, то на побережье, а то и вовсе в столице, у Императора под носом... Как ты думаешь, поломает Император лесовиков или они вывернутся?

– Не знаю, – сказал Варан. – Поначалу, когда я о нем спрашивал, на меня смотрели, как на припадочного. Говорили: не бывает, детская сказка...

– Сказка?!

– Да... вот ты о нем точно знаешь. А они не верят... у них он не бывал уже сотни лет...

– Где это – «у них»?

– Неважно, это так далеко отсюда... Красные Пади, слышал?

– Нет.

– И не надо... За сотни лет у них не родилось ни одного мага. Нет, им-то кажется, что все нормально, земля процветает...

Варан оборвал сам себя.

Трубка хозяина догорела. Время было идти спать, но оба медлили.

– Жениться бы тебе, – сказал наконец хозяин. – Поставить дом. Приручить поле. У нас тут хорошо к путникам... всякий путник – будто подарок... Но ты ведь не мальчик уже, правда? Всю жизнь ходить, ходить... Лечь все равно придется. И ляжешь не на своем поле, а достанешься чужому болоту... Зачем?

– Ты не веришь, что я его найду? – Варан улыбнулся. Хозяин поднялся:

– Пойдем... Ты устал, правда? Я устал... Ты знаешь что? Ты загадай на сон. Что приснится – так и поступи. Приснится тебе, например, что на ярмарку идешь, там себе девушку высматриваешь хорошую, красивую, работящую... Сон – хороший советчик, а в нашем доме все сны – с умом...

Слушая его приглушенное бормотание, Варан шагнул в теплую, пропахшую травами темноту благословленного дома.

* * *

Ему снилось, что винт замер посреди неба, сложил лопасти и вот сейчас начнет падать.

Ему снилась Нила верхом на крыламе. Нила кружила, обдавая Варана ветром, и кричала ему, но он не мог разобрать ни слова.

Ему хотелось, чтобы падение поскорее началось, потому что висеть вот так без движения было уже нестерпимо. И он понимал – когда вокруг корзины завоет ветер, последний шанс услышать Нилины слова будет потерян навсегда...

Он проснулся от шума ветра и сразу понял, что и все другие в доме не спят. Ветер ревел в дымоходе, снаружи стенало и жаловалось поле, выл лес, заглушая голос степи. В разыгравшейся буре было что-то неестественное, надсадное: бури в степи случаются, но это не повод, чтобы вот так неприкрыто орать от страха...

Он бесшумно сполз с сундука, на котором спал. Подобрался к окну, занавешенному плотной тканью. Приоткрыл уголок.

Небо было закрыто тучами, почти как в поддонье. На бурых клочьях туч играли синие блики.

Гроза?

Кто-то за его спиной резко отдернул занавеску в сторону. Варан узнал хозяина.

Наверху заплакал ребенок.

Сыновья хозяина уже одевались, ругаясь и сталкиваясь в темноте. Кто-то засветил свечу, Варан увидел бледное, очень спокойное лицо хозяйки. Старшая невестка стояла с ребенком на руках, в ее больших глазах отражались, как цветы, дрожащие язычки свечки.

– Что это? – тихо спросил Варан хозяина. Тот закряхтел в ответ.

Когда открывали дверь, ее чуть не снесло с петель. Хозяин, обернувшись, крикнул жене:

– Запри! Кочергой запри, ну!

Варан огляделся, разыскивая Тюфу.

Ветер не имел направления – дул отовсюду. В степи, совсем неподалеку, стояли два серых коренастых смерча. Поле уже не ходило волнами: несжатая половина колосьев лежала на земле. Поле прижимало колосья, как Тюфа, явившаяся из-за сарая, прижимала уши к голове.

Хозяин и два его сына остановились посреди двора – спиной к спине, оглядываясь, явно не зная, куда бежать и что делать. Варан кинулся к дозорной вышке; если ему и кричали предостережения, в вое ветра их все равно не было слышно.

Вышка раскачивалась и трещала. Варан понимал, что до самого верха подниматься нельзя ни в коем случае – снесет вместе с лестницей. Но ему и не нужно было до самого верха – только заглянуть за гребень холма на востоке...

Тюфа завыла, перекрикивая ветер. Каково-то было Подорожнику, когда он спустился в бездну в поисках фальшивого клада, когда его мотало на веревке, вертело, грозило размазать по каменной стене...

Варан остановился, прижавшись к лестнице всем телом.

Над холмом на востоке синие сполохи были ярче. От невидимого в темноте замка вереницей тянулись синие и белые мерцающие шарики, будто нанизанные на нитку. Как летящее в небе огромное ожерелье.

«Ожерелье» тянулось прямо на Варана.

Вышку качнуло, и он едва удержался. Занозил руку, поспешил вниз, мысленно умоляя старое дерево потерпеть еще немного и не падать. Вышка снизошла к его просьбе и свалилась только тогда, когда до земли оставалось не больше человеческого роста.

Варан отпрыгнул в сторону. Вышка упала на угол сарая и переломилась пополам.

– Берегись! – крикнул Варан. Обломком, по счастью, никого не задело.

– Я думал, ты уже мертвый, – сказал младший сын хозяина, и это были первые слова, сказанные им в Варанов адрес.

– Там такое, – Варан водил руками, не зная, как рассказать. – Огни... будто бусы нанизанные. Цепь.

Хозяин и оба его сына смотрели на него, как островитяне смотрят на извлеченного со дна осьминога.

– Что это? – спросил Варан.

Мужчины молчали. Небо над холмом светилось синим. Свет отражался от низких туч.

– Что будем делать? – снова спросил Варан.

– Может, не доползет, как в тот раз? – непонятно у кого спросил младший сын.

– Поле, – сказал хозяин, и Варан не услышал его слова, но угадал по губам. – Зовите баб... Детей увести подальше...

Черноволосая невестка его уже тащила детей прочь – самого маленького на руках, остальных чуть ли не волоком за собой, в темноту, в степь, на запад. Там ельник, успел подумать Варан. Черноволосая женщина на секунду обернулась, блеснули зубы и белки огромных глаз.

Рыженькая невестка хозяина догоняла ее – с сундучком в одной руке, с подушкой – в другой. Кажется, она схватила первое, что подвернулось под руку.

– Может, еще не доползет! – выкрикнул младший сын, и в голосе его было отчаяние.

– Разводи огонь! – свирепо закричал в ответ хозяин. Над холмом поднималась бело-голубая цепь огней – величественное, завораживающее зрелище.

Тюфа – отважная Тюфа! – нервничала. Что до поля, то оно просто впало в истерику. За сто шагов ощущалось, как содрогается укрытая колосьями земля.

Пламя размазывалось по просмоленной пакле. Ветер уносил дым. Жена хозяина ползала по полю на коленях, гладила прижавшиеся к земле колосья, Варану сперва показалось, что она жнет – в темноте, в дикой спешке. Минутой позже он понял, что она просто успокаивает поле – что-то говорит ему, напевает под шум ветра, уверяет, наверное, что и на этот раз все закончится хорошо...

Бело-голубая цепь приближалась – против ветра. Огненные шары сильнее вспыхивали под очередным порывом. Между огнями и полем горела яма со смолой, люди метались, передавая друг другу факелы. Первое «ожерелье» тяжелело, будто теряя силы, тянулось к земле, а над холмами восходила, мерцая огнями, еще одна такая же цепь. А за ней другая.

Ожерелье.

Каждый камень носит имя. Откликается только хозяину. Каждый камень – живой...

«Не ходи. Не бросай меня. Не ходи, ты все равно ничего не найдешь... Ты никогда не будешь счастливым, не ходи...».

Варан затряс головой. Навалилось безволие, захотелось сесть и обхватить голову руками; он повернул голову – и увидел, как сыновья хозяина одинаковым жестом подносят руки к лицу, потом старший брат, поборов себя, стряхивает с плеч невидимую тяжесть, а младший горбится, будто придавленный непосильной ношей. Старший шагнул к нему – преодолевая сопротивление густого вязкого воздуха, – и, несильно замахнувшись, дал подзатыльник. Младший брат качнулся вперед, вдохнул ветер широко открытым ртом, посмотрел на Варана, будто впервые его увидев... Потом заглянул ему за плечо...

Варан обернулся.

Первое «ожерелье» явно не дотягивало до поля. То ли теряя силы, то ли примериваясь, где лучше сесть, оно опускалось все ниже, огоньки мерцали холодно и сонно, в их перемигивании был неуловимый, сводящий с ума ритм. Варан захотел отвернуться, но не смог.

Задрожала земля. Степь, сколь велика и равнодушна она ни была, боялась за жизнь каждой своей травинки.

«Ожерелье» опустилось. Все огненные «бусины» коснулись земли одновременно, и к небу взметнулось кольцо пламени – бледно-зеленого, как сопли, и острого, как частокол.

Земля дернулась так, что люди едва не попадали. Тюфа завыла и кинулась прочь, на запад. Варан, не удержав равновесия, опустился на колено. Где-то рухнул сарай, подняв тучу пыли, никто даже не оглянулся. Все смотрели на восток.

Зеленое пламя улеглось. Ветер завертелся над ним плотным, даже во тьме различимым смерчем. Варан задержал дыхание – пахло горелым, не пахло – смердело.

Хозяин вышел вперед, подняв над головой факел на длинном древке. Варан, подумав, подошел и встал рядом.

Из-за холмов наползало новое «ожерелье». Оно было короче и легче прежнего; на мгновение задержавшись над дымящимся ожогом, цепь огней двинулась дальше, медленно, очень медленно – теряя высоту.

Варан понял, что весь его путь лишен смысла. Жизнь проиграна, и ничего, кроме зла, больше уже не случится. Подорожник издевался, веля ему отыскать среди необъятных земель одного-единственного выдуманного бродягу, а люди никуда не уходят после смерти. После смерти их просто нет...

От удара у него замельтешило перед глазами. Он упал на колени, выпустив факел и больно ударившись о камень. Хозяин, отвесивший затрещину, стоял над ним, смотрел выпученными глазами, что-то орал – Варан не понимал ни слова, но этого и не требовалось. Он поднялся и поднял факел.

«Ожерелье» опустилось в ста шагах от поля. Подземным толчком всех посбивало с ног. Земля подернулась сетью трещин. От бледно-зеленого огня несло жаром, но света почти не было – наоборот, пламя факелов тускнело в дрожащем зеленом мареве. Оглянувшись, Варан увидел, что жена хозяина, не поднимая головы, ползает по полю, гладит рукой колосья, чуть ли не лицом тычется в трясущуюся землю, и ясно: даже если следующее «ожерелье» опустится прямо на поле, хозяйка не уйдет – останется до конца...

Третья цепь опустилась далеко – дальше первой. Зеленый огонь поднялся и опал. Завертелся ветер. Варан не понимал, чего они ждут и каким образом собираются противостоять нашествию.

Четвертое «ожерелье» наползало, почти не теряя высоты. За ним поднималось над холмами пятое.

За спиной Варана закричала женщина. Хозяин резко обернулся; его старшая невестка стояла с факелом в руках, не сводя глаз с надвигающейся напасти, трясущейся рукой тянула свой огонь к небу и кричала, не то проклиная, не то умоляя о пощаде.

Напряженное лицо хозяина вдруг обмякло, губы отвисли, глаза бессмысленно уставились в пространство. Покачав головой, будто отвечая кому-то «нет, нет», мужчина грузно опустился на землю, правой рукой все еще сжимая факел, а левую прижимая к лицу.

Варан ткнул его в лоб костяшками пальцев.

Хозяин дернулся. Непонимающе посмотрел на Варана; огляделся, вскочил. Варан проследил за его взглядом.

«Ожерелье» было совсем близко.

Внутри каждой «бусины» мерцало и переливалось пламя. В синих огнях Варану мерещились огненные рыбы, припадающие тупыми мордами к прозрачным стенкам шаров. В белых виделись уродливые лица, смеющиеся, дразнящие раздвоенными языками. Варан смотрел на них, понимая, что отвага его на пределе. Что, сражаясь здесь за чужое поле, он рискует не просто жизнью, но чем-то большим. Что самый безрассудный винтовой должен время от времени проявлять разумную трусость...

«Ожерелье» опускалось им на головы. Снова закричала женщина, кто-то, кажется, побежал...

Тогда хозяин выпрыгнул вверх, указывая факелом на невидимые за тучами звезды. Пламя его факела тянулось к одному из синих шаров, но погасло в двух пальцах от него, съеденное порывом ветра.

Хозяин упал. «Ожерелье» опустилось ниже.

– Жги! – кричал хозяин, и Варан опять не слышал его слов, но прекрасно видел глаза и губы. – Жги! Жги!

Варан прищурился. Поднял свой факел на длинном древке и почти без усилия дотянулся до синего шара; за миг до прикосновения на него глянуло оттуда лицо Нилы – искаженное лицо утопленницы...

Пламя факела коснулось синей «бусины».

Бусина лопнула, разбрызгивая жгучие искры.

Взвыв от боли, Варан упал на землю и закрыл голову руками. Земля металась под ним. На спину падали камни и комья травы. А в небе лопалось и лопалось, трескалось, и гасло, и погасло совсем – ни единого сполоха, только отблески горящей ямы со смолой...

Под землей трудно было дышать. Варан выбрался из завала; хозяин бежал к лесу, вернее, ему казалось, что он бежит, на самом деле он ковылял, опираясь на древко факела, как на клюку.

– Уходи! – кричал хозяин, неизвестно к кому обращаясь. – Уходи!

Варан огляделся. Поле уцелело; по полю ползала, как заклятая, жена хозяина, гладила, и утешала, и обещала невесть что... Рядом стояла на коленях черноволосая невестка с погасшим факелом в руке. Смотрела, не отрываясь, на Варана.

Пятое «ожерелье» опускалось у самого леса. Внизу его ждал одинокий огонь факела.

– Уходи! – кричал хозяин.

Варан смотрел на падающее «ожерелье», обреченно ожидал нового толчка подраненной земли – но огонек факела рванулся вверх, и Варан увидел, как один за другим лопаются, гаснут «бусины», разбрызгивая вокруг зеленые искры...

Черноволосая женщина закричала, перекрывая рев бури и треск огня.

Варан мельком глянул на восток. Небо над холмами оставалось темным – ни одного нового «ожерелья».

Варан поднялся. Подошел к горящей яме, зажег новый факел.

Кто-то лежал на земле, прижав колени к животу. Варан склонился над лежащим – это был младший сын хозяина, и он был жив.

Хозяйка подползла к невестке, растянувшейся на земле. Неуверенно потрясла ее за плечо. Черноволосая застонала.

Спотыкаясь о каждую кочку, Варан двинулся к лесу. На полпути помог подняться хозяину; тот снова ослабел, губы его обвисли, глаза казались не просто старыми – старческими. Варан покосился на восток; нет, новой опасности не было.

– Он жив, – сказал он старику. – Как ты и я. Пойдем, поможем ему...

Лес шумел. Варан не мог понять, чего больше в его шуме, – угрозы или страха.

Они шли молча. Потом хозяин вдруг сказал громко и внятно:

– Он его не пускал. Только за ягодами по малолетству. А так – нет...

Варан не сразу понял, что речь идет о лесе – и том, кто кинулся его защищать.

– Ты его не пускал! – крикнул хозяин, обращаясь на этот раз к стене деревьев, слабо подсвеченных факелом. – Ты...

Варан споткнулся. То, что валялось под ногами, было человеческим телом.

Старик готов был свалиться рядом, когда тело пошевелилось, перевернулось на спину и застонало сквозь зубы.

Утро встретили на развалинах.

Крепкий, любовно возведенный дом не выдержал конвульсивного подергивания умерщвляемой земли. Трещина расколола его пополам. Западный угол осыпался. Остатки стен покосились.

Утро было холодным. Дети спали, укутанные ворохом одеял. Рыжая невестка хозяина разожгла костер во дворе, обложила его кирпичами и среди всеобщего оцепенения варила кашу.

Старая хозяйка не уходила с поля. Ползала с серпом в руке, подрезала колосья. Пела в сотый раз одну и ту же песню.

Старший сын хозяина, одолевший «ожерелье» на опушке леса, цедил кипяток из деревянной кружки. Жена пыталась намазать его лицо целебной мазью от ожогов, но тот морщился, уворачивался и просил оставить его в покое.

Один хозяин сохранял, кажется, бодрое расположение духа.

– Отстояли, – говорил он в десятый раз, разглядывая обожженные руки. – Теперь у него, сволоча, надолго мощь закончилась, теперь погодит... А там и второй урожай соберем...

Никого не радовала столь короткая перспектива. Младший сын забился в единственную сохранившуюся комнату и там, скрючившись на лавке, изображал страдание. Варан прекрасно его понимал: в решающий момент рядом с парнем не оказалось никого, кто успел бы дать ему подзатыльник, парень смалодушничал перед лицом мерцающих огней и теперь сам себя презирал за трусость. А может, это с ним не в первый раз...

К восходу солнца тучи разошлись. Вернулась Тюфа; она, в отличие от младшего сына хозяина, никаких угрызений совести не испытывала – наоборот, шумно радовалась, что страшная ночь закончилась и небо с землей не поменялись местами.

На нее почти не обращали внимания.

– Теперь у него, сволоча, надолго мощь закончилась... – повторял хозяин.

Варан подозревал, что старик – а после ночного нашествия он выглядел-таки стариком, – скорее всего, не прав. Ничто не помешает обитателю развалин за холмами повторить попытку следующей ночью. И следующей. Пусть даже ему не удастся выжечь поле – но земля пойдет такими трещинами, что жить здесь станет невозможно...

Проснулись дети, увидели остатки дома и, вместо того чтобы испугаться, развеселились. Старший внук хозяина едва не довершил разрушения, взобравшись на чердак.

Хозяин собственноручно поднес Варану тарелку горячей каши. Со значением кивнул:

– Послал нам Император хорошего гостя, в нужное время, в нужный час... Ну что, пойдешь теперь на восток? Или передумал?

– Теперь точно пойду, – сказал Варан, погружая ложку в золотистое вязкое месиво.

Хозяин долго молчал, глядя, как он ест. Потом с нерешительным смешком переспросил:

– Шутишь?

Лес стоял неподвижно, только верхушки сосен позволяли себе непрерывный настороженный шорох. Под соснами росли березы, примета миролюбия, хотя кое-где встречались и ели – дурной знак.

Хозяин шел впереди, и широкий топор на его плече поблескивал неприкрыто и вызывающе. Старший сын следовал за ним с пилой в руках. Замыкал процессию Варан.

Лес выжидал. В его неподвижности было что-то неестественное.

Что-то мы совсем уж нагло, думал Варан, поправляя моток веревки на плече. Вряд ли можно ждать от леса благодарности. Скорее уж можно рассчитывать на испуг – лес потрясен случившимся и не знает, чего теперь ждать...

Если бы с нами был Подорожник, думал Варан, он нашел бы способ погасить «ожерелья» еще над холмами. Если бы с нами был Подорожник, я никогда бы не увидел той картинки... Которая лезет на ум и встает перед глазами, стоит на секунду отвлечься. Лицо Нилы, синее и раздувшееся, будто из-под воды...

Она жива, упрямо думал Варан. Она жива и счастлива... во всяком случае счастливее, чем была бы со мной. Там, в другой жизни, я остался с ней и всю жизнь вымещаю на ней зло – за то, что она не позволила мне уйти на поиски леса...

И вот он, лес. Не тот, конечно, что в Лесном уделе, – там заросли под небо и совершенно безмозглые, просто скопище деревьев. Но, хочет лес или не хочет, мы должны добыть хорошей древесины. Заново строить дом – дело ответственное...

Бывают ли у леса видения?

Когда синие с белым огни наплывали на него – не увидел ли он свою страшную картинку, как Варан, как хозяин, как его сыновья? И что может привидеться лесу в кошмаре? Пожар?

Варан улыбнулся, пользуясь тем, что никто из людей его не видит. Глупость несусветная – приписывать лесу человеческие страхи...

Впереди открылась поляна, обрамленная колючими кустами лесной ягоды. Хозяин остановился в центре, снял с плеча топор и оперся о него, как о посох.

– Пришли к тебе на поклон, – сказал сварливо. – Должок за тобой, сам знаешь... Слышишь меня?

Тишина.

После лесов побережья, где трещали птицы и где шагу нельзя было сделать, не наступив на мелкого зверя, Варана поначалу пугала тишина здешних лугов и рощ. Ни птицы, ни насекомого. Ни мухи под солнцем.

Потом он привык.

Шли минуты. Хозяин молчал и не двигался, хозяйский сын смотрел в землю, Варан счел за лучшее не напоминать о своем присутствии вовсе.

Шевельнулись ветки. Дрогнули верхушки.

Хозяин схватил Варана за рукав; Варан едва успел отскочить. Прямая, как свечка, высоченная сосна рухнула с ужасным грохотом поперек поляны, смяла кусты, подскочила – и улеглась, подрагивая кроной.

– Спасибо, – медленно сказал хозяин, когда гул падения улегся.

– Эдак он нас пришибет, – с нервным смешком сказал его сын.

– Мастер, – старик сурово обернулся к Варану, – посмотри и скажи: пойдет сырье?

...Сыновья ревновали отчаянно: они ведь сами все умели и все могли. И по дереву, и по камню, и по металлу; Варану совсем не хотелось доказывать свое превосходство, но и смотреть, как из-за ошибки гибнет хорошая работа, он тоже не мог.

– Где ты всему научился? – спрашивала старшая невестка хозяина, и на щеках ее проступал румянец.

Варан пожимал плечами. Едва выбравшись на сушу, он нанялся подмастерьем к столяру, бесхитростно объяснив ему, что больше всего на свете любит возиться с деревом, вдыхать запах стружек и водить пальцем по выпуклым прожилкам. Столяр ухмыльнулся, сочтя парня блаженненьким, но на работу взял и не пожалел в итоге. Странствуя по большим ремесленным городам, Варан, уже мастер-столяр и мастер-плотник, из чистого любопытства учился обжигать кирпичи, и тесать камень, и ковать железо – хотя, конечно, вершин искусства достичь не успел. Дерево оставалось его главной страстью. Резные ставни, столы и стулья, колыбельки, о которые невозможно занозиться, бревна в фундамент дома, топорища и лодки – Варан брался за все, и все у него получалось...

– ...Пойдет сырье? – спросил старик. Варан осмотрел и обстучал ствол, ежесекундно ожидая другого, валящегося на голову.

– Хорошо, – сказал наконец. И обернулся к лесу: – Берем.

* * *

Они распиливали бревна прямо на поляне, а потом волоком тащили к опушке. Там к делу подключалась Тюфа, ни под каким предлогом не соглашавшаяся войти в лес, зато охотно помогавшая возить древесину к месту строительства.

Дерево сушили – Варан показывал как.

Разбирали развалины. В уцелевшем углу обустроили убежище для детей и женщин. Из старого, тусклого дерева построили навес от дождя.

Старшие внуки помогали родителям месить глину. Варан, как мог, удерживался от полезных советов, но сыновья хозяина все равно ревновали к его ремесленной сметке.

По ночам дежурили, глядя на восток. Небо оставалось темным. Ветер вел себя, как обычно ведут себя ветры: менял направление и силу, но не вертелся на месте и не затихал совсем.

Понемногу успокаивались. Уверяли друг друга, что маг за холмами позабыл об их поле, или надорвался, пытаясь убить всю степь целиком, или наконец нашел себе занятие поинтереснее. Уже не ждали беды с запада. Или делали вид, что не ждут.

Поле хворало. Все зерно, бывшее в колосьях во время нашествия, оказалось прогорклым, и есть его можно было только через силу. Женщины разрывались между полем и остатками дома, между тем близилось время ярмарки, и пропустить ее значило окончательно впасть в нищету.

– Идите, – сказал однажды Варан, отведя хозяина в сторону. – Мы с Тюфой тут присмотрим.

Хозяин смотрел на него с непонятным выражением.

– Если, – начал Варан, – если он снова... Вам тут все равно не жить. Земля и так... ямами, складками. Поле едва живое... Отобьюсь я или не отобьюсь, если что – но женщин уведу, детей сохраню, это я обещаю.

– Уведешь, – повторил хозяин со вздохом. – Уведешь... Старший мой думает, ты на жену его заглядываешься.

– Пресветлый Император, – сказал Варан чуть более раздраженно, чем ему хотелось. – Что он еще думает? Может, я детей ем? Может, я с этим, – он кивнул на восток, – в сговоре?

– Не злись, – хозяин слабо улыбнулся. – А что она на тебя заглядывается, это точно... Треснул очаг, понимаешь. В котором он когда-то огонь разводил. Теперь все может быть... Не злись. Не в тебе ведь дело.

– Могу уйти, – сухо предложил Варан. – Прямо сегодня.

– Без тебя нам будет... тяжело, – тихо признал хозяин. – Ты... хоть рядом с ней не стой, а?

– Постараюсь, – Варан ухмыльнулся.

Он прекрасно понимал, что старик прав и что сын его волнуется не без причины. Черноволосая крупная женщина, мать четверых детей, слабела в коленях, услышав его голос. Это было странно, неудобно, это раздражало – и льстило; Варан и сам замечал, какая у нее ленивая грация в движениях, какие тяжелые волосы, какие блестящие темные глаза и какой в этих глазах появляется умоляющий испуг, когда она случайно встречается с ним взглядом...

Вечерами говорили о предстоящей ярмарке, всегда об одном и том же: кто пойдет, что понесет, что купит и когда вернется. Старший внук хозяина ждал похода с нетерпением и страхом: его должны были отдать в учение. Его сестра тоже хотела идти, но ее не брали: обуза в дороге, медленно ходит, много не унесет.

Старший сын хозяина поставил, похоже, условие отцу: гостя и черноволосую на хуторе не оставлять. Поскольку Варан на ярмарку идти отказался, решено было взять с собой старшую невестку; та вроде бы не спорила, но за день до выхода случайно уронила себе на ногу деревянную колоду. Нога распухла, ни о какой ярмарке не могло быть и речи. Решено было, что мужчины возьмут с собой рыженькую – та о походе только и мечтала, ведь по дороге на ярмарку предстояло переночевать в доме ее родителей...

В ночь перед выходом хозяин, его старший сын и Варан уединились на берегу обмелевшего мельничного пруда (в ночь нашествия плотина треснула, и починить ее удалось только недавно).

– Клянись именем того, кого ты ищешь, – сказал старик.

– Я не знаю его имени, – признался Варан.

– Тогда клянись: «Чтобы мне никогда не найти того, кого я ищу, если я прикоснусь к твоей жене», – хозяин указал на сына. – Ему клянись...

– Чтобы мне никогда не найти того, кого я ищу, – медленно повторил Варан, – если я прикоснусь к твоей жене...

И добавил вполголоса:

– Не сходите с ума, добрые люди. Что я вам, зверь?..

Они ушли на рассвете – вереницей. Трое мужчин с тюками на плечах, женщина с заплечным мешком и мальчишка с мешочком поменьше. Мальчишка часто оглядывался – понимал, что в следующий раз вернется домой не скоро. Но отец его оглядывался чаще.

Варан махал рукой вслед уходящим, и старшая невестка хозяина махала тоже – стоя от Варана на почтительном, чтобы не сказать опасливом, расстоянии. И стояли они так до тех пор, пока хозяйка, пообещавшая сыну приглядывать за невесткой в оба глаза, не напомнила, что пора браться за работу.

Работы было – не хватало не только рук, но и глаз. Даже девчонка, оставшаяся без товарища по играм, с утра до ночи была занята – в ее обязанности входило возиться с малышами, и нередко случалось так, что пронзительный писк двух малявок заглушался отчаянным ревом их обессилевшей няньки.

Варан копал глину и обжигал кирпичи. Мельничный пруд, поначалу относившийся к нему настороженно, скоро привык и перестал волноваться: Варан завел правило разговаривать с песком и глиной, а пруду это нравилось. Только один раз берег под ним обрушился, и Варан ухнул в омут вместе с градом камней и пластами глины. Будь он степовиком – может, и утонул бы. Но маленький мельничный пруд, даже умей он воображать невообразимое, никогда не смог бы представить мира, в котором Варан вырос...

Фундамент был уложен заранее. Варану, несмотря на весь его опыт, еще не приходилось самому строить дом от начала и до конца. Тем не менее время шло, до холодов оставалось совсем немного, а Варан успел уже узнать, что такое зима в степи. Когда мужчины вернутся с ярмарки, у них не останется времени; Варан клал кирпич за кирпичом. Стены поднимались. Появлялись оконные проемы; Варан тесал балки, понимая, что уложить их сам не сможет: не хватит сил. Не беда: с помощью хозяина и двух его сыновей они успеют управиться до холодов...

Черноволосая женщина не разговаривала с ним, обходила десятой дорогой, за едой не поднимала глаз. Но Варан заметил, что она следит за его работой: спрятавшись за развалинами сарая, сидит и смотрит. Слушает, как он напевает под нос.

Однажды, случайно обернувшись, он встретился с ней взглядом. Она едва поборола желание бежать: нелепое, детское желание.

Он улыбнулся.

– Ты как будто играешь, – сказала она. – Ты как будто не работаешь, а... веселишься.

– Так и есть, – признался он. – Это ведь так интересно – складывать кирпичи... и смотреть, как поднимаются стены. Я всегда это любил.

– Ты умеешь делать красивые деревянные вещи, – сказала она не спрашивая, а утверждая.

– Да, – легко согласился Варан. – Хочешь, сделаю тебе деревянную брошку? Я уйду. Она останется. На память.

Она молчала. Смотрела немигающе.

– Что? – спросил он.

– Я так хочу, чтобы ты уже ушел, – призналась она. – И... так боюсь, что проснусь утром, а тебя нет...

Варан не знал, что сказать.

– Ты работай, – она отвернулась. – Я ведь не мешаю... если я иногда буду смотреть?

– Нет, конечно, – сказал Варан.

– Тогда я пойду...

И она исчезла. Не ушла, а именно исчезла – только что была здесь, и вот уже пусто.

Варан отложил работу. Обошел вокруг недостроенного дома; более всего опасений вызывала у него печка. То есть у печника он тоже учился, но хотелось ведь сложить очаг не просто добротно – красиво...

От пруда послышался плеск. Через минуту Тюфа свалилась будто с неба, запрыгала, разбрызгивая воду, и сразу сделалось ясно, кто там плескался.

– Смотри, – сказал Варан. – Он с характером. Еще затянет...

Тюфа вильнула хвостом, давая знать, как мало ее пугают строптивые мельничные пруды.

– Пойдем, – сказал Варан. – Пройдемся... Все равно работы сейчас не будет.

Там, где в ночь нашествия опустились мерцающие ожерелья, лежали пятна мертвой земли. Не выжженной – мертвой.

Варан остановился на границе большого, овальной формы пятна.

Трава была и по ту, и по эту стороны границы. Возможно, по ту сторону она была даже ярче. Но и в яркости ее было что-то отвратительное, как в густо нарумяненных щеках мертвеца.

– Пойдешь туда? – спросил Варан Тюфу. Тюфа отступила на шаг, и стало понятно: нет, не пойдет.

– А придется, – сказал Варан. – Там у него вся земля такая. Если он сам к нам не придет – придется идти к нему. Я пойду. А ты?

Тюфа коротко проскулила сквозь зубы.

– Что ж, пойдем обратно, – вздохнул Варан.

Степь едва заметно подрагивала под ногами. Над хутором – живописные развалины рядом с недостроенным новым домом – поднимался дым костра. Тюфа заскулила снова.

– Знаю, каша и тебе надоела, – вздохнул Варан. – Потерпи... Они вернутся – и мы уйдем на другой же день. Это я тебе обещаю.

* * *

– ...Всюду вода? Как это – всюду?

– Как небо. Можно сказать, что небо – всюду? Вот так и вода... А пить ее нельзя. Она соленая.

Дети спали. Старуха сидела, протянув руки к огню, на лице у нее было тупое блаженство человека, тяжело работавшего целый день и наконец-то получившего минуту покоя. Ее невестка сидела рядом, боясь посмотреть на Варана. Она тоже устала. Глаза, глядящие в огонь, лихорадочно поблескивали.

– ...А дерева там нет. Только низенькие, кривые побеги... Из них не построишь дом. Поэтому дома там из камня. А дерево привозят издалека – плотогоны... Вот такая безделушка там стоит кучу денег, – Варан показал наполовину готовую брошь, которую, рассказывая, шлифовал рукавом. – Императорских реалов.С радугой.

– У нас не в ходу реалы, – сказала старуха. – А она, – кивнула на невестку, – вообще не знает, что это.

– Поэтому над вами нет настоящей власти Императора. И вы вообще не знаете, что это.

– Я видела «императорки», – тихо сказала черноволосая, по-прежнему не глядя на Варана. – Мой отец... Я вот все думаю: их война с лесовиками затронет или нет?

– Нет, – Варан покачал головой. – Лесовиков, наверное, уже одолели... война закончилась. Может быть.

Старуха глянула через плечо – на холмы на востоке. Ничего не сказала. Обернулась к невестке:

– Иди-ка спать, красавица. Завтра подниму до света.

Женщина покорно встала, ушла в развалины, в единственную уцелевшую комнату. Ни разу не оглянулась на Варана и ничего ему не сказала.

– Ты ей сказки-то не рассказывай, – вполголоса предупредила старуха. – Придумать тоже: вода, как небо...

– Не буду, – пообещал Варан.

По всем расчетам выходило, что ярмарка закончилась. Значит, через пять дней или через шесть-семь, если поклажа тяжела, хозяин с сыновьями и невесткой должны были возвратиться.

Небо на востоке оставалось светлым днем и темным ночью. Поле понемногу приходило в себя. Хозяйка сгребала солому, то и дело наклоняясь, чтобы ободряюще коснуться рукой земли. Варан с Тюфой ходили проведать неприятный ельник: тот подвинулся еще ближе к дому, но большой беды пока не обещал.

Стены дома поднялись в человеческий рост. Варан дважды перекладывал печку; наконец остался доволен и однажды прохладным вечером развел в ней огонь.

Наверное, вышло неплохо, подумал он, прикрывая печную дверцу (железная заслонка досталась новой печи в наследство от старой). Отличная тяга... И кирпичи, выложенные «лесенкой». Радует глаз...

Он сначала почувствовал чужое присутствие, а потом только увидел женщину, сидящую в полутьме на полу недостроенного жилища.

– Холодно, – сказал Варан. – Не сиди на земле.

Она поднялась. Поколебавшись, подошла; в нескольких шагах от Варана опустилась на колени, прислонилась к теплеющему боку печки.

– Спасибо, – сказала после длинной паузы.

– За что?

– Ты сделал мне подарок...

– Брошка? Безделица...

– Нет. Эта печка. Ты оставил в ней часть себя. Я буду разводить огонь...

Она запнулась. Прижалась к печке лицом. Прильнула. Замерла.

Варан не знал, что сказать. Было тихо, только в печке потрескивали дрова, да издалека, с края поля, доносилась протяжная песня хозяйки. Хозяйка пела полю о том, что скоро его засеют, взойдет новый урожай и жизнь опять начнется сначала. Варан не мог разобрать слов, но смыслы старухиных песен за столько-то дней выучил.

Женщина смотрела на него из темноты. В глазах отражался слабый свет вечернего неба. Он попытался вспомнить, смотрели так на него когда-нибудь или нет.

Не вспомнил.

Понял, что слабеет. Не может подняться и уйти, как решил за минуту до того. Женщина водила ладонью по гладкому боку новорожденной печки. Печка источала тепло, в горячем воздухе искажались, подмигивая, звезды. От женщины исходила нежность, осязаемая, будто песок или глина.

– Я буду разводить огонь, – повторила она глухо и глубоко, таким голосом могла бы говорить степь, обладай она даром речи. – Это очень много. Каждый день я буду разжигать ее... В наших краях есть поверье, что путник, о котором вспоминают, получает твердую дорогу под ноги. Если кто-то пропадает в лесу – говорят: о нем не помнили. Так вот: для тебя не станет леса. Под каждым деревом будет дорога...

Она пододвинулась ближе. Ладони ее гладили горячий камень.

– Ты обожжешься, – сказал он шепотом, глядя на ее руки.

– Я уже обожглась, – она улыбнулась. – Там, где не ждала... А он вернется и поколотит меня. Это уж точно.

– Это несправедливо, – сказал Варан медленно. – Ведь мы...

Она зажмурилась. Прижалась к печке лицом:

– Что такое несправедливость... если я теряю тебя? В сравнении с этим даже самое ужасное наказание – шутка...

Варан понял, что никогда не касался ее – даже случайно. Их руки не соприкасались, когда она подавала ему кружку воды или миску с кашей. Она не задевала его краем одежды, проходя мимо. Она никогда не сидела с ним рядом – только напротив.

Он протянул руку и взял ее за запястье. Старухина песня на поле оборвалась.

* * *

Хозяин с сыновьями и невесткой вернулись раньше обещанного – торопились, видать. Рыжая – веселая, загорелая – первым делом кинулась обнимать маленьких племянников. Хозяин с младшим сыном, едва сгрузив тюки, побежали смотреть на Баранову работу; старший сын остановился напротив жены и долго вглядывался в ее бледное спокойное лицо.

Хотел ударить. Очень хотел; Варан стоял неподалеку и знал, что, если мужчина ударит – беды не миновать. Потому что тогда он, Варан, вынужден будет ударить тоже.

Мужчина сдержался. Не потому, что испугался Варана – он его не видел. Разжал кулаки. Кивнул жене и побрел распаковывать тюки.

Варан позвал Тюфу и ушел в степь. И не возвращался до ужина.

– Спасибо, путник, – приговаривал хозяин, чье лицо подернулось морщинками-трещинками от груза несвойственной ему улыбки. – Мы думали, мерзнуть придется... Ну, теперь вместе венец возведем, крышу положим, и...

– Я не могу вам помочь, – сказал Варан. – Я ухожу завтра.

Хозяин перестал улыбаться, отчего лицо его сделалось моложе и привычнее.

– Идешь? На восток?

–Да.

Хозяин дернул шеей, оглянулся на холмы. Закусил губу:

– Спокойно. Видишь – спокойно... Как бы ты не разозлил...

– Не ври себе, – сказал Варан. – Сегодня спокойно... ты знаешь, что будет завтра?

– Убьет тебя, – с тоской сказал хозяин. – Когда мои ходили, их знаешь что спасло? Меньшого моего трусость непроходимая. Только огонек сверкнул – он свалился, и старшего опрокинул... и на карачках – деру. И вернулись оба слегка поджаренные, но здоровые, видишь...

– Значит, они его даже не видели?

– Кого? Мага? Куда там... Это ты у нас всю землю обошел, с магами якшаешься, горстями огонь черпаешь...

Хозяин замолчал. Задумался. У развалин сарая старший его сын шепотом разговаривал с матерью, вглядывался в ее лицо, как раньше в лицо жены.

– Спасибо, что не ушел, пока нас не было, – тихо сказал хозяин.

– С чего бы? Я же баб и малых твоих взялся сторожить...

– ...как вор, – продолжал старик, не слушая его. – Он всю дорогу твердил: вернемся, его уже нет, а моя ходит счастливая. Та бы, дура, хоть притворилась, что любит его... хоть немножко... до тебя – любила. Уж не знаю как... А может, все потому, что очаг наш треснул. Не вечное, выходит, счастье. Знаешь? – Старик вдруг обернулся к собеседнику, в глазах его что-то изменилось; померещилось Варану или нет, но на какое-то мгновение хозяину захотелось унизить гостя, отомстить за зло, причиненное, пусть невольно, его сыну. – Я вот что подумал... Может, тот дед, что моим родителям огонь в очаге разводил, может, он был просто бродяга? А счастье – случайно... И повезло нам, и жен я хороших нашел для моих мужиков... И внуки здоровые. Старшего отдали кузнецу в учение... а она хоть бы спросила, что да как! Ее же сына отдали чужим людям...

– Это несправедливо, – тихо сказал Варан. – Она верна твоему сыну.

– Она его не любит!

– У тебя есть весы, чтобы взвешивать ее любовь? К мужу, к сыну? Есть?

Хозяин внимательно посмотрел на него. Тряхнул головой, будто просыпаясь:

– Иди... Еды с собой дадим. Иди... если сможешь.

Шел дождь. Хорошая примета. Варан шагал, позволяя каплям свободно стекать по вискам и подбородку. Тюфа бежала рядом и, чем дальше на восток, тем ближе прижималась к хозяину. Раз или два, задев мохнатым боком, чуть не опрокинула в траву.

Пятна мертвой земли попадались все чаще, и скоро обходить их уже не было возможности.

– Держись, – Варан похлопал Тюфу по шее, – оно не страшно, хоть и противно поначалу. Ну, пошли...

И первым шагнул на омертвелый, неуловимо отвратительный луг.

Земля здесь была мягче и подавалась под каблуками. Меня стошнит, малодушно подумал Варан. И путь героя навстречу злобному магу будет отмечен лужицами рвоты... что не имеет никакого значения, потому что все равно никто не увидит.

Медленно, в такт слабым порывам ветра, покачивались белесые венчики больших цветов. Варан присмотрелся – над цветами вились насекомые, мелкие, как песок. Во всей степи не найдется и букашки – а здесь целые тучи...

Тюфа прижималась, наваливаясь всем своим весом, сталкивала в сторону, сбивала с направления. Тюфе было страшно.

– Перестань, – поднявшись на цыпочки, он чесал ее между ушами, – это всего лишь дохлая земля, она не кусается. А у нас с тобой дело, мы ищем кое-кого и найдем, даже если для этого придется допросить Шуу на морском дне... Ну не толкайся ты, жирная тварь!

Насекомых над цветами сделалось больше. Сквозь шум ветра пробивалось жужжание, нудное и липкое, как все здесь: земля, и цветы, и островки кустарника. Варан ускорял и ускорял шаг; ближе к вершине холма пятна мертвой земли слились, образовав единое пространство, на котором уже не было живой травинки.

Она смотрит вслед, подумал Варан, но не стал оглядываться. «Я так хочу, чтобы ты поскорее ушел... И так боюсь проснуться и увидеть, что тебя больше нет». Он сделал, как она боялась, – ушел до рассвета, никого не разбудив...

Мысли о черноволосой женщине неожиданно помогли ему – во всяком случае комок тошноты уже не мучил так настойчиво. Подбадривая Тюфу, он вышел на вершину холма и увидел каменные развалины.

Тот, кто некогда возводил эту твердыню, в самом деле имел представление о замках. Наверное, бывал на побережье и видел тамошние колоссы; другое дело, что в безлюдной степи не от кого и незачем обороняться, поэтому внешняя стена была едва обозначена и служила, скорее всего, для украшения. А вот на две внутренние башни строители извели невесть сколько камня; Варан огляделся. Длинный овраг чуть севернее замка был, скорее всего, каменоломней.

Одна башня обрушилась полностью и развалила стену. Другая держалась «на одном кирпиче». Варан не остался бы ночевать в таком строении. Одного маленького толчка будет достаточно, чтобы чья-то древняя гордость превратилась в груду камней... А если хозяин не в ладах со степью...

Варан споткнулся: ну конечно. Степь здесь мертва... Хозяин замка одержал победу на тысячи шагов вокруг... и мечтает о новых победах. Очень важно, кто нанес первый удар: степь ли, разрушив слишком тяжелый для нее замок? Маг ли, опустивший первое «ожерелье» вокруг собственного жилья?

Смотреть на развалины в окружении мертвых деревьев было неприятно. Варан взглянул на небо и снова вспомнил черноволосую женщину.

Однажды они говорили о магах. Она сказала: я не понимаю, почему редчайший дар, такой счастливый, желанный дар достается негодяям... Знаешь, призналась она, когда я была девочкой – я хотела быть магом... я пряталась в роще и изо всех сил пыталась сотворить чудо. Зажечь взглядом огонек... или задержать в воздухе подброшенную шляпу. Я не играла в куклы, не бегала с девчонками купаться, я сидела и пробовала – ведь отец говорил, что труд способен преодолеть все... А труд не преодолел. Нельзя, если не родился магом. Я выучилась кое-каким фокусам и потом не раз дурачила брата и его друзей... Зачем маги, если они недобрые?

– Не знаю, – вслух сказал Варан, и Тюфа нервно зевнула. – Сейчас мы попробуем спросить... О как.

В самом верхнем окошке уцелевшей башни мелькнул огонь. Варан, прищурившись, заметил длинную и мягкую, как шарф, ленту пламени, летящую от башни ему в лицо. Задержав дыхание, прыгнул в сторону; огненная струя ударила в землю, трава едко задымилась, но больше ничего не произошло.

– В этом месте истории братья побежали, – сказал Варан сам себе, потому что Тюфа была уже далеко. – Плохо. Если он всерьез решит меня убить – я ничего не смогу сделать...

Может быть, разумнее всего было послушать хозяина и отступить. Это означало, что самое меньшее полгода жизни было потрачено напрасно и зря – но Варану не привыкать, он и года бросал на ветер, полагая, что жизнь длинная...

Он посмотрел на развалины. Облачко дыма, вылетевшее из окна башни, успело отползти в сторону и почти размазаться по светлому небу. Вспомнились «ожерелья», их давящая сила, их скверная природа, ломающая волю, как сухой камыш. Беспомощен, в панике подумал Варан и поперхнулся горькой слюной. Муха на тарелке. Червяк...

Медленно, изо всех сил удерживаясь, чтобы не поддаться панике окончательно, он отвел глаза от замка. Сел на мертвую траву, не испытав отвращения. Лег на спину. Посмотрел в небо и вспомнил о черноволосой женщине.

А ведь она и в самом деле вспоминает. Может быть, в этот самый момент топит новую печку...

Воздух зазвучал – как тысяча ногтей по засохшей глине. Варан, не глядя, перекатился. Огненная лента подожгла траву в том месте, где он только что лежал.

...Какое у нее тонкое запястье. Трудно поверить – у такой крепкой, крупной, привыкшей к тяжелой работе... такое тонкое запястье. Подарить бы ей не деревянную побрякушку, а серебряные браслеты с чеканкой...

Воздух опять наполнился скрежетом. Варан перекатился снова. На этот раз трава даже не вспыхнула – затлела, источая вонючий дым, и погасла.

– Выйди на балкон и понюхай, – пробормотал Варан. – А, у тебя нет балкона... Кому ты служишь? Скорее всего, никому... Зря. Магов очень ценят на службе у Императора... Иногда их убивают, но не потому, что они маги, а по другим причинам, о которых мы сейчас не будем говорить... Выгляни в окошко и понюхай... а то ведь мне надоест играть со смертью. Невелика честь – позволить себя убить... Живешь в развалинах. Да знаешь ли ты, в какой роскоши купаются маги на побережье? Одна летающая повозка – без упряжки – стоит десяти таких «замков»... Выходи. Мне есть что сказать тебе. Выходи...

Ничего не происходило. Варан сел.

Развалины казались необитаемыми. В темных окнах уцелевшей башни не было ни огня, ни движения.

...Итак, серебряные браслеты с чеканкой. Когда-то я уже дарил одной женщине украшение, и ничем хорошим это не кончилось. Ну что – я иду?

Он поднялся, с запоздалым омерзением отряхивая штаны. И, размашисто шагая, двинулся вниз по холму – к замку.

* * *

– Еще один шаг, и ты мертвец.

Она стояла в стрельчатом дверном проеме, сложив ладони лодочкой. Варан остановился.

Возраст ее не поддавался определению. Длинные спутанные волосы наполовину закрывали лицо. Надорванный подол темного платья лежал на давно не метенном каменном полу.

– Я не могу ни убить тебя, ни ранить, – сказал Варан. – Чего ты боишься?

– Грязь не может ни убить, ни ранить, – краешек ее рта дернулся. – Я хочу быть чистоплотной, вот и все.

Подшей тогда край юбки и вымой пол, подумал Варан. Единственный глаз колдуньи, видимый за пеленой волос, злобно сузился; у тебя хороший нюх, подумал Варан. Успокойся, ты хорошая волшебница. Очень хорошая, очень умная, чистоплотная и твердая характером. Я тобой восхищаюсь.

Она смотрела на него непонимающе.

– Все хорошо, – сказал Варан вслух. – Я шел поговорить с хозяином этого замка. Хозяин оказался хозяйкой. Так даже лучше. Я рад.

Она по-прежнему не разнимала ладоней.

– Я путник, – продолжал Варан. – Хожу по миру... ищу одного человека. Пришел за советом. Может быть, ты знаешь, где его искать?

Она молчала.

– Я не прошу у тебя ночлега, – Варан позволил себе улыбнуться уголками губ. – Я не стану злоупотреблять твоим гостеприимством... Скажи...

Он вдруг запнулся. Колдунья отреагировала на его запинку мгновенно – напряглась, подалась вперед, чуть приподняв сомкнутые руки.

– Скажи... – Варан не знал, что говорить. Секунду назад он готовился спросить о том, кого искал, но теперь потерял свой вопрос, потому что понял: черноволосой женщине за холмами недолго осталось греться у нового очага. Та, что стоит сейчас перед ним, обязательно пошлет на запад новые «ожерелья», и счастье, если потери семьи ограничатся только полем и домом. Его печка останется стоять среди развалин, среди мертвой мягкой земли, и липкие мошки станут кружиться над цветами...

– Послушай, – он заставил себя улыбнуться шире. – Может, ты перестанешь мне угрожать? Я боюсь тебя. Не надо пугать меня еще больше...

– Ты врешь, – сказала колдунья. – Ты не боишься и вполовину против того, как должен бояться.

– Нет, я боюсь, – сказал Варан, глядя на ее руки, и вправду почувствовал страх. – Я клянусь тебе, что не сделаю и шагу...

Она смотрела на него, будто пытаясь прочитать надпись у него на лбу.

– Ты что, можешь бояться меньше и больше – по желанию?

– Я все расскажу тебе, если ты позволишь, – терпеливо кивнул Варан. – Я пришел издалека. С побережья.

– Ты врешь, – она нахмурилась.

– Тебе ли не знать, что не вру! Я родился на островах... Она разглядывала его – теперь почти с ужасом.

– Ты не врешь, – пробормотала, и в голосе ее Варану почудилось благоговение. – Ты не врешь...

Она разомкнула ладони. Руки упали вдоль тела; ей понадобилось усилие, чтобы снова ими овладеть. Она поправила волосы, и Варан наконец-то разглядел ее лицо – острое, сухощавое, с глубоко запавшими глазами.

– Ты хочешь сказать, что я некрасива? Говори. Твои слова и твои мысли не имеют значения, – голос ее звучал теперь устало. – Ну, выкладывай, я и без того потратила на тебя слишком много времени... Зачем ты пришел?

– Ты не попросишь меня сесть? Она смерила его взглядом:

– Ты ведь не маг... Откуда в тебе эта... наглость?

– Я винтовой. И в детстве и в юности был винтовым. Знаешь, что это такое? Она молчала.

– Ну, – подсказал Варан, – люди на таких смешных конструкциях... которые не могут летать, но все равно почему-то летают. В межсезонье, когда вода опускается...

– Ты не врешь, – сказала она с подозрением. – Ты знаешь, что я чую неправду...

– Моя госпожа, я стараюсь не врать никому. Так проще. Она разглядывала его. Варан смотрел ей в глаза.

– Там, – она показала на запад, Варану за спину, – действительно есть море?

– Море там, – он махнул левой рукой, указывая на северо-восток. И добавил: – Я думал, ты тоже с побережья.

– Я?

Лицо ее исказилось, Варан подумал, что совершил-таки ошибку и сейчас расплатится за это жизнью. Но колдунья не стала плеваться пламенем; она повела плечами, будто от холода, снова поправила волосы и отступила в глубь стрельчатого проема:

– Можешь войти.

И Варан вошел.

Винтовая лестница, ведущая в башню, покосилась. От щели к щели метался ветер, со ступеньки на ступеньку текли ручейки песка, стены были покрыты копотью давнего пожара. Колдунья шла сзади, ни на секунду не выпуская Варана из виду.

– Ты не любишь гостей, – сказал Варан, окидывая взглядом круглую комнату с наклонным полом, – маленькую, темную, даже в уродстве своем удивительно похожую на комнату Подорожника под слепящим солнцем межсезонья.

– Знаешь, почему ты до сих пор жив? – спросила колдунья.

Варан пожал плечами:

– Может быть, потому, что пришел к тебе с добрыми намерениями?

– Ты – с добрыми? – Тонкий рот ее сложился в ухмылку. – Ты просто слишком слаб, чтобы угрожать мне... Но дело не в этом. Ты жив потому, что чужак и бродяга. Этих, – сухощавое лицо подернулось омерзением, – этих... пожирателей падали... я не щажу, чтоб ты знал. Помни об этом.

Варан огляделся в поисках места поуютнее. Комната Подорожника полна была светлого дерева – панели, ширмы, половицы, мебель; здесь, как в наибеднейшей хижине поддо-нья, ничего деревянного не было вовсе. Черные от копоти стены, грязный каменный пол, вытертая шкура в углу, служившая, вероятно, постелью. Нет мебели. В ничем не прикрытое окно свободно врывается ветер.

– Кого ты называешь «пожирателями падали»?

– Ты явился спрашивать? Варан переступил с ноги на ногу:

– Так принято у людей... Когда в дом приходит путник, его спрашивают и отвечают на его вопросы. Так принято на побережье, и в Лесном уделе, и на огненной земле вулканов, и на Осьем Носу... Даже среди магов.

– Ты встречал магов?

– Я специально их разыскиваю, – сказал Варан серьезно. – Я много дней провел в пути, потому что мне сказали, что где-то здесь обитает маг... Ты.

– Тебе не могли такого сказать.

– Почему? Слухи в степи ходят небыстро, но они все-таки ходят и порой забираются очень далеко... Мне рассказали о черном великане, под ногами у которого сотрясается земля. Рассказали, что он плюет огнем. Что он страшен, когда разгневается... Теперь я понимаю, что они имели в виду.

– Что? – выкрикнула она в неожиданной истерике. – Я поняла – ты сказочник... Это люди, которые врут и верят в то, о чем говорят... Поэтому кажется, что они говорят правду...

Она отступала и отступала, пока не уперлась спиной в закопченную стену. Снова сложила ладони – нижняя губа ее тряслась. Зреющее в костлявых руках оружие причиняло ей, вероятно,боль.

Варан глубоко вздохнул.

– Я говорю правду. Я ведь нашел тебя. Я так рад, что тебя нашел. Если ты убьешь меня сейчас... как будет обидно, правда? Ты ведь можешь убить меня потом, когда я все расскажу...

Колдунья опустила голову. Лицо ее полностью скрылось за пеленой волос.

– Один человек, – Варан говорил мягко, медленно, размеренно, – когда-то сказал мне: маги существуют затем, чтобы приносить в этот мир новое... То, чего раньше не было. Он был маг, этот человек, и кое в чем разбирался. Его звали Лереаларуун... Я долго не мог выучить его имя. Зато теперь, когда он давно умер, я все еще помню его и никогда не забуду.

Она помедлила – и опустила руки. Варан успел заметить, как из ее ладоней вывалилось на пол нечто вроде светящегося яичного желтка. Шлепнулось, задымило, погасло.

– Обо мне правда знают? – спросила она глухо.

– Конечно. Но не правду. Слухи, преодолев степь, обрастают такими подробностями, что...

– И ты не испугался огнедышащего черного великана?

– Я сам умею придумывать великанов. Но я не сказочник. Я много лет ищу одного человека... Ты знаешь, что в степи каждому путнику, переступившему порог дома, прежде всего предлагают развести огонь в очаге?

– Не говори мне о них... стервятники...

Варан терпеливо кивнул:

– Не буду... Я не понимаю, о чем ты, но я не буду. Скажи мне: в тех местах, откуда ты родом, тоже есть такая традиция?

Она наконец-то отклеилась от стены. Боком, чтобы не поворачиваться к Варану спиной, отошла в дальний угол. Тяжело уселась на потертую шкуру, скрестила ноги; пышная черная юбка улеглась вокруг, как дохлое морское чудище.

– Если ты ищешь его, – пробормотала колдунья, – ты дурак или сумасшедший. Никто его не видел.

– А некоторые люди говорят, что видели. Или видели их родители или знакомые.

– Это вранье.

– Ты помнишь дом, в котором родилась?

Она подняла голову. Посмотрела на него снизу вверх; Варана пробрал мороз – впервые за сегодняшний длинный день он испугался по-настоящему. Не привычным страхом бойца, велящим быть осторожным и дорого продавать свою жизнь, – этот новый страх был нутряным, парализующим, глубинным. В поддонье его звали «страх Шуу».

– Я все равно тебя убью, – слабо пообещала колдунья.

– Что я такого спросил?

– Я бросила. Я оставила... И я ничего тебе не расскажу. Пока не заслужу прощения, пока не освобожу эту землю... Мерзкие твари, они едят то, что произрастает на этих полях! Они пьют воду из этих источников... Ты знаешь, что под каждым таким полем лежит человеческая жертва? А под степью... Кости, кости... кости...

Медленно, будто ступая по канату, Варан пересек комнату. Подошел к рыдающей женщине. Опустился на каменный пол. Уселся, как она, – скрестив ноги.

– Я знаю, что пахаря кладут под поле и жену пахаря кладут под поле... Но это не жертва. Когда человек умирает, он хочет...

– Ты не понимаешь! Когда в этой степи сошлись Аркимонор с Эхрононом... Аркимонор заключил союз с Моа... но тот сломал договор, ему все равно было, кто победит... Трусов он сразу отправил в пещеры со светящимися камнями... А храбрецами населил эту землю... Они забыли себя... Они здесь, вокруг, и не могут освободиться... А я слишком слабая, чтобы дать им всем свободу, – сразу... Тысячи тысяч... никто не уцелел! Вороны закрыли солнце... Теперь здесь нет птиц, нет даже мух. Это проклятая степь, а я снимаю проклятие. Я одна... Она вдруг перестала плакать. Отвела волосы, рукавом вытерла нос, посмотрела на Варана мокрыми глазами – неожиданно спокойно, даже приветливо.

– Ты думаешь, я сумасшедшая?

Варан молчал.

– Я сама так думаю, – призналась она. – Иногда мне кажется, что я рехнулась... Но все дело в том, что я совсем одна. Совсем одна перед этой степью. А она такая огромная. А дело идет так медленно. Я отвоевала у нее кусочек... Освободила от заклятия... У меня нет сил. Мне нечего есть... потому что то, что дает заклятая земля, я не возьму в рот. А освобожденная земля дает так мало... почти ничего. Аты пришел сюда и спрашиваешь о моем доме...

– Извини.

– Ты думаешь, я брежу? Ты ведь не знаешь, кто такие Аркимонор, Эхронон... хоть о Моа ты слышал?

–Нет.

– И не надо, – она сдвинула брови. – Есть люди... существа, о которых лучше вообще не знать. И ты не надейся – я потом все равно тебя убью...

– Я и не надеюсь.

– Врешь, – она вдруг улыбнулась. – Вот один-то раз я тебя поймала на вранье...

– Давно ты здесь?

– Давно. Долго. Несколько лет. Я еще молодая, мне хватит жизни... чтобы освободить их всех.

Улыбка ее угасала медленно, как огонек уходящей лодки.

– А ведь ты мне не веришь.

– Не то чтобы не верю, – Варан поерзал, устраиваясь поудобнее на голом камне. – Но я видел эти поля... леса... и эту степь. Знаешь, на что похожи твои... твоя... ну, то, что ты делаешь? На убийство. Вообрази: много людей на улице, каждый идет по своим делам... И вдруг появляешься ты с топором. И рубишь людям головы. А когда они спрашивают, за что, – ты говоришь, что освобождаешь их от заклятия...

Варан осторожно замолчал. Колдунья смотрела на него, покачиваясь взад и вперед. Когда она сидела, ее распущенные волосы доставали до пола.

– Там, откуда ты пришел, есть лекари?

–Да.

– А ты когда-нибудь видел лекаря на поле боя?

– Я никогда не бывал на войне.

– Ты трус?

– Нет. Но Империя не знала больших войн уже давно... Вот только сейчас восстали лесовики. Но это очень далеко отсюда.

– Послушай, – она наклонила голову к плечу, – а, может быть, мы говорим на разных языках? Ведь странно, что ты, который пришел из такой дали... понимаешь меня. Значит, на самом деле ты не понимаешь. Ты говоришь на своем языке, а я складываю из этих звуков свои слова – и говорю по-своему о своем.

– Но мы же отвечаем друг другу.

– А мы и отвечаем о другом... Я рассказываю тебе о Моа... понимаешь? Который предал Аркимонора... ну чего тут непонятного? И земля, вместо того чтобы высосать души воинов Эхронона – высосала души всех! И теперь эти души мучаются...

– Но я же видел, что поле счастливо, когда за ним ухаживают...

Колдунья в изнеможении прикрыла глаза:

– Да. Ты хрюкаешь себе по-своему, мне просто кажется, что твои слова имеют смысл. На самом деле этот смысл вкладываю в них я... И удивляюсь, что ты не понимаешь. А ты и не должен...

– Ты хотела рассказать о лекаре, – напомнил Варан.

– Лекарь, – колдунья устало вздохнула. – Лекарь освобождает раненого от размозженной руки или ноги... чтобы тот не умер.

– Ты прекрасно понимаешь меня. Я говорил об убийце, ты вспомнила лекаря – так всегда бывает, когда один защищает свое право проливать кровь, а другой пытается его остановить. Тот первый говорит: это кровь под ножом хирурга... Я имею право, потому что так будет лучше всем, и даже отрезанной ноге, она ведь все равно пропала...

Голова ее склонилась на грудь. В следующую секунду колдунья вскинулась, как человек, который засыпает – и боится уснуть.

– Ты в самом деле очень одинока, – пробормотал Варан.

– Меня одной достаточно, чтобы убить тебя. Не строй планов, бродяга.

– А я и не строю... Ты маг. Ты – отверстие, через которое в мир проникает новое, чего прежде не было... Что это?

– Освобождение. Свобода.

– Кого ты освобождаешь?

– Сколько можно тебе талдычить... Я даже не знаю, как ты понимаешь мои слова. Наверное, тебе кажется, что я говорю про базар какой-нибудь, про ярмарку, про торги... Или о том, как лучше устроить дымоход в какой-нибудь грязной крестьянской дыре...

– Хочешь, я вымою пол? Здесь ведь есть вода поблизости?

– Ну вот, – она улыбнулась. – Я права... Тебе кажется, что мы говорим о пыли, о воде, о тряпках. Но все равно мне легче – я так давно ни с кем не говорила.

– Разве тебе не... неприятно жить в такой грязи?

– Грязь – не снаружи... Я жила в доме о ста огнях, под корнями стеклянного дерева... Эти деревья не растут. Они не растения вообще. Они – камни, кристаллы... Их называют деревьями, потому что они похожи. В подземелье светло... и всегда весело. Потому что корни проводят свет, как трубки проводят воду. Под землей свет яснее, чем солнечный. Там даже младенцы всегда смеются. Но там нельзя класть печи. Потому что от дыма тускнеют кристаллы. Поэтому там не было печи. Нам приносили горячие камни... кипящую воду... У нас ведь было много слуг.

– Не может быть, – сказал Варан.

– Мой господин был первым советником князя! У нас было столько слуг, сколько у тебя вшей...

– А что такое вши? Она вздохнула:

– Ты говоришь на своем языке...

– Не может быть, чтобы ты родилась в доме, где не было печи!

– Я родилась в глиняной норе... Да, печь там была, потому что иначе эти несчастные животные, мои родители, умерли бы от холода... И, чтобы купить дрова, они продали меня моему господину...

– Тебя? Ты что, рабыня?

– Я устала. Твои слова сливаются, я не знаю, что такое «быня»...

Она засыпала. Она была измучена, истощена, и она была гораздо слабее, чем хотела казаться. Бессонная ночь и потрясение, вызванное Барановым визитом, одолели ее. Кроме того, Варану все-таки удалось ее убедить – неизвестно как – что он безопасен. Что угрозы для ее жизни нет.

– Послушай, – он подобрался поближе. – Где ты родилась? Где эта страна? Где правит ваш князь? Где «стеклянные деревья»?

Она всхлипнула и легла на шкуру – скорчившись, прижав колени к животу. Ее волосы улеглись большим неопрятным облаком.

Варан подождал минутку, потом поднялся.

Неслышно ступая, подошел к окну. Выглянул; отсюда видны были верхушки леса, и, наверное, дозорная вышка была бы видна тоже – если бы ее не опрокинуло той ночью, когда над холмами плыли «ожерелья»...

Варан оглянулся на лежащую в углу женщину. Вспомнил мерцание синего и белого, зеленые столбы огня... искаженное лицо Нилы. Вряд ли та, что спала сейчас на вытертой шкуре, имела о Ниле хоть какое-нибудь представление. Это его, Варана, собственный бред...

Он нащупал нож, висящий на боку под курткой. Старый проверенный нож. Еще подростком он зарезал им сытуху, а это куда труднее, чем перерезать горло спящей женщине.

...Связывать ее, конечно, не имеет смысла. Она освободится от любых пут и тогда уже не станет церемониться. Змея, ядовитая змея...

Ну-ка не обманывай себя, сказал трезвый внутренний голос. Ты не станешь резать ее во сне. Она это, сама не осознавая, учуяла – потому и свалилась, будто тебя здесь нет... Резать ты не станешь и перестань притворяться.

Варан поморщился. Она обездолит – или убьет – множество других женщин с детьми и мужьями, в то время как я мог бы...

...Но это еще не значит, что вообще ничего нельзя сделать, правда?

Варан кивнул – не то себе, не то спящей. Оглядел комнату в поисках потайного хода. Нашел. Открыл дверь лезвием ножа. Пробрался внутрь; в темноте отыскал свечку. Засветил от своей «искры».

Здесь ничего не было, кроме горы книг. Варан подумал было, что это книги заклинаний или еще каких-нибудь магических чар; ничего подобного. Это были истории о разных людях – как правило, о принцессах; Варан читал отрывки из начала, из середины, с разных страниц – и не мог понять смысла знакомых фраз. Может, что-то и было в тех ее словах о разных языках, разных смыслах...

Он тупо перебирал книги, надеясь на чудо, и чудо случилось. Между двумя корешками лежал плотный лист светлого, похожего на бумагу материала. Необычный вид находки Варана не обманул – он повидал достаточно землеграфических карт, чтобы узнавать их в любой одежке.

Других тайников искать не стал. Колдунья все еще спала, скорчившись на шкуре, и Варан подумал, что она глубоко несчастна. Рабыня, презирающая собственных родителей...

– Принесу, – сказала женщина во сне, и Варан вздрогнул. – Отдам тебе... ты увидишь... чистая. Вся.

Варан спустился. Мельком осмотрел развалины; везде было уныло, уродливо, заброшено, пусто. Кое-где росли злаки – одичавшие, мелкие, низведенные до положения сорняков.

Варан сел на полузаросший камень. Мертвая трава шелестела мертвым голосом; а может быть, Варану казалось. Он развернул листок, похожий на тонкий срез древесной коры.

За все время его странствий это чувство навещало его всего два раза. Ну, может быть, три. Ощущение того, что мир не просто велик – чудовищно велик. Слишком велик для того, чтобы найти в нем одного человека.

Он дошел до края земли – сотни дней пути. За краем оказалось, что мир только начинается. Мир, где растут «стеклянные деревья», князья обитают в подземных пещерах, где всем весело, но при этом девушек (девочек?) продают в рабство собственные родители.

Вот он, этот мир. Белесое пространство с небрежно выведенными названиями – копия, причем не лучшего качества. Руки оторвать такому копиисту...

А тот, кто разжигает огонь в очаге, побывал и здесь. Возможно, прав был хозяин разрушенного дома: он не ходит, как мы, по земле. Он появляется и исчезает – здесь и там. И его не догнать.

Возможно, надо вернуться на запад, за холмы... старший сын хозяина не обрадуется, зато как обрадуется она! Вернуться и рассказать правду: от этой женщины, безумна она или нет, спасти может только расстояние. Даже если она так молода, как говорит... хотя назвать юной ее никак нельзя, по крайней мере на первый взгляд... Ее жизни все равно не хватит, чтобы уморить всю степь. А значит, не стоит тратить время на достраивание бесполезного дома. Лучше перезимовать у родичей, а потом выбрать себе новое место и новое поле – подальше отсюда... Звучит ужасно, но ведь нет другого выхода. Колдунья сцепилась со степью – достойные соперницы, но, с точки зрения Варана, у степи шансов все-таки больше.

Как ее занесло сюда? Пешком? Или на спине какой-нибудь тамошней крыламы? Почему она так одинока? Перед кем хочет выслужиться, убивая степь? Перед своим неведомым «господином»? В пещере, где свет проходит по корням стеклянных деревьев, «как вода по трубкам»... Неплохо было бы это увидеть.

Краем глаза он уловил движение. Поднял голову.

Она стояла в пяти шагах. Между сомкнутыми ладонями билось, шипя, зеленое пламя.

– Ты мертв, – сказала она глухо, и Варан вспомнил надпись на железном замке, виденную много лет назад.

Он смотрел ей в глаза, рассеянно улыбался и искал путь к спасению. Не складывалось, не срасталось; влево бросайся или вправо – колдунья подошла слишком близко... он позволил ей подойти... впрочем, помешать он все равно не смог бы...

– Ты усыпил меня, – сказала она.

– Нет.

– Ты врешь! Ты усыпил меня, чтобы ограбить и убить!

– Нет.

– Ты уже меня ограбил! – она посмотрела на белый листок, развернутый у Варана на коленях. – Тебя прислали пожиратели падали! Ты... мертв.

Она шагнула вперед, раскрывая руки.

За секунду до того, как зеленая огненная струя вырвалась из ее ладоней, из-за развалин вылетела, размазавшись в прыжке, лохматая оскаленная бестия. Упала колдунье на спину, повалила на землю и вцепилась в горло.

Тюфа не знала благородства. Она кидалась со спины и била лежачих. Она была, возможно, трусовата, но жизнь Варана показалась ей достаточным поводом, чтобы рискнуть не только существованием своим, но и честью.

Колдунья не издала ни звука. Тюфа тоже; впрочем, это не имело значения. Через секунду их обеих накрыло зеленое пламя.