Терра инкогнита.

Книга 1. Эмигранты.

ПРОЛОГ.

Сэр! Посылаю вам краткое резюме доклада об объекте «Опытное хозяйство 13–27», фигурирующем у нас как «Школа медиумов». Итак, на основании тщательной проверки, проведенной в рамках международной программы «Байкал-92», можно утверждать следующее. С момента своего образования в 1981 году «ОХ 13–27» являлся совместным проектом КГБ и АН СССР, предназначенным для дезинформации вероятного противника. С точки зрения наших специалистов, в нем проводилась только видимость исследований. Результаты, зафиксированные в журналах экспериментов, на имеющейся аппаратуре воспроизведены быть категорически не могут. Сведений о наличии какой-либо иной аппаратуры, кроме осмотренной, не найдено. Ориентировочно в середине 1987 года приоритеты в работе объекта изменились. Не прекращая попыток нашей дезинформации, персонал объекта явно начал заниматься тем же самым и в отношении своего руководства. Судя по всему, в целях личного обогащения. Заведующий второй лабораторией доктор физ. — мат. наук И. А. Баринов исчез 25 мая 1991 года. Якобы утонул, катаясь на лодке по Байкалу, но ни тела, ни лодки найдено не было. Прибывшая комиссия зафиксировала значительные нецелевые траты, но ее работа была прервана в августе в связи с общеизвестными обстоятельствами и больше не возобновлялась. К моменту приезда нашей группы все научные и инженерные кадры объекта уже уволились, функционировала только охрана. Вывод: Дальнейший мониторинг «ОХ 13–27» предлагаю прекратить. В связи с планируемой приватизацией мною ориентирована фирма «Тенком», бывший кооператив «Дары Байкала», на приобретение аппаратуры объекта, после чего операцию «Школа медиумов» можно будет считать законченной.

ГЛАВА 1.

— Иди сюда, хвостатый, ну что ты там опять изображаешь из себя старую развалину, — попенял я своему коту Ньютону. — Не стану поднимать, на стол ты прекрасно можешь запрыгнуть и сам, а у меня что-то опять радикулит разыгрался. В конце концов, день рождения сегодня не только у тебя, но и у твоего хозяина. Будешь кочевряжиться — про все блюда не гарантирую, но вот икру точно съем без остатка, ее тут немного. И лососем закушу.

Где-то с минуту кот оценивал серьезность моих намерений, а потом, укоризненно муркнув, одним махом взлетел на стол. Не так легко, как в молодости, но все же.

— Не смущайся, — пододвинул я к нему миску со сливками. Впрочем, вот уж чего-чего, а излишней деликатности в Ньютоне не наблюдалось с первых дней его долгой жизни. А сегодня ему стукнуло двадцать лет. Для кошек — весьма солидный возраст. Ну а мне — восемьдесят пять, для людей это тоже много. Очень много, я никогда и не надеялся столько прожить. Однако вот как-то получилось, сижу теперь тут с котом и праздную двойной юбилей. Впрочем, скорее всего, в последний раз. И не потому, что собираюсь в ближайшее время помереть или, упаси господь, ожидаю такой подлянки от Ньютона. Просто скоро нам с хвостатым предстоит дальний путь.

Первый шаг к нему был сделан двадцать лет назад, когда скромный пенсионер Алексей Романцев, то есть я, сел в поезд «Россия» и поехал в Иркутск. Да, на самолете было бы быстрее, но в те далекие времена для приобретения железнодорожного билета не требовалось показывать паспорт, что имело определенное значение. Не то чтобы я ехал нелегально, но оставлять какие-либо отметки об этом вояже было нежелательно. Что я там забыл? В общем-то ничего, но меня попросил о помощи мой старый друг Илюха Баринов.

Познакомились мы с ним под Кишиневом в сентябре сорок четвертого года. Оба после школы пошли в армию и оказались в одном и том же БАО, где и служили до конца сорок седьмого года. Потом наши пути разошлись — я поступил в Горьковское военное училище техников связи, а Илья демобилизовался и вскоре стал студентом физфака МГУ.

Следующие двенадцать лет мы почти не встречались, но в шестидесятом капитан Романцев попал в «миллион двести».[1] Помню, было даже немного обидно, но не так чтобы очень. Я вернулся в Москву, к родителям, и с помощью Ильи, к тому времени ставшего физико-математическим кандидатом, устроился работать инженером в ФИАН,[2] где и проторчал до самой пенсии.

Я пополнил собой ряды пенсионеров в приснопамятном восемьдесят пятом году. Вообще-то можно было продолжать работать, но сын сказал мне, что это следует делать только в том случае, если оная работа мне безумно интересна и жизни без нее я не мыслю. Если же речь идет о разнице между пенсией и зарплатой ведущего инженера, то он готов ежемесячно выделять мне вдвое большую сумму просто так, из благодарности, что я в свое время принял участие в появлении его на свет. Если же я решу помогать ему в его многотрудных занятиях, то тут речь пойдет уже совсем о других деньгах.

Он был радиомастером в телеателье и, кроме того, весьма неплохо подрабатывал на левых ремонтах импортной техники.

~~~

Потом началась перестройка. От ремонтов и изготовления аппаратуры на заказ мы плавно перешли к торговле малайзийскими видеомагнитофонами, затем помаленьку занялись компьютерами, так что к моменту развала Союза мой сынуля был уже весьма обеспеченным человеком. Но незадолго до этого события случился тот самый мой вояж в Иркутск, на котором надо остановиться подробнее.

В феврале девяносто первого года в Москву приехал Илья Баринов. Он с начала восьмидесятых работал в каком-то жутко секретном месте, являясь в столицу только в отпуск, да и то не каждый год.

— Леш, нужна твоя помощь, — сразу сказал он мне. — Тут такое дело… в общем, я могу рассказать более или менее подробно, но сразу предупреждаю — поверить будет непросто. Так мне рассказывать или просто сообщить, чего я от тебя хочу?

— Совсем ты там одичал в своей тайге, — попенял я ему. — Рассказывай, и, может, мне водку достать?

— Если только тебе. У меня лейкемия, и с той дрянью, которой мой организм пичкают медики, водка никак не сочетается. Да погоди ты строить сочувствующее выражение лица! Лучше налей себе чаю, раз уж в одиночку пьянствовать не хочешь, и слушай.

~~~

Не знаю, отчего Илья решил, что мне трудно будет поверить в его рассказ. Разумеется, если бы подобное сообщили по телевизору, то реакция была бы однозначной — брехня. А тут… подумаешь, изобрел человек машину времени. Почему бы и нет, если с мозгами у него все в порядке. Так что я спокойно его выслушал и спросил:

— А меня с собой почему не приглашаешь?

— Да потому что сейчас все забросы идут наобум! Вероятность успешного завершения процесса чуть меньше половины. Мне все равно не протянуть больше двух лет, так что меня и десять процентов устроили бы, но рисковать твоей жизнью я не могу и не буду.

— И чем же тебе перспектива помереть через те же два года, но в прошлом, кажется более привлекательной?

— Слушай дальше. На крысах совершенно точно установлено, что перемещение туда приводит к полному оздоровлению организма. Если в прошлое забрасывалась старая крыса, то она там довольно быстро молодела примерно до годовалого возраста, то есть самого расцвета сил. Больная, даже раком — выздоравливала. Причем одна крыса прожила там полгода и практически не постарела за это время. Обратный же переход действует наоборот, так что это в любом случае дорога в один конец.

В общем, выяснилось, что имеющаяся аппаратура умеет посылать примерно лет на триста назад, более точно выяснить не удалось. Потому как приемлемая наводка получается только при использовании центра Земли в качестве ориентира и строго на другую сторону шарика, а определить точную дату посреди океана не так просто. Поначалу бывали случаи, что перебрасываемый объект оказывался на километр выше или ниже поверхности воды, но сейчас удалось добиться приемлемой точности порядка двух метров по вертикали.

~~~

— …И последнее, — подытожил свою речь Илья. — То, что я сейчас рассказал, хоть и носит гриф секретности, но считается мистификацией. А вот то, что объект, на котором я сейчас работаю, предназначен исключительно для дезинформации вероятного противника, — это я тебе разглашаю совершенно секретную информацию. Почти все мои сотрудники уверены, что результаты экспериментов — подтасовка, как, собственно, и задумывалось при создании объекта. Но это еще не все. Последнее время в наш центр закачиваются просто ненормально большие средства, которые потом неизвестно куда исчезают. И оказаться замешанным вот в это мне кажется весьма и весьма опасным. Так что, если соберешься мне помогать, подумай, как сделать это незаметно.

~~~

У меня действительно получилось, не привлекая особого внимания, привести в порядок купленную Ильей большую моторную лодку и даже кое-как подготовить ее к океанскому плаванию, для чего пришлось настелить палубу, приделать шверт и установить мачту. И утром двадцать пятого мая я остался на берегу, а лодка отчалила, удалилась от берега примерно на полкилометра и исчезла. Я осмотрелся — вокруг безлюдно, вряд ли кто-нибудь заметил только что случившееся исчезновение. Когда вызванная им небольшая волна достигла берега, я разобрал и зачехлил удочки, накинул рюкзак и пошагал в сторону Листвянки, до которой было километров пятнадцать. Оттуда ходил автобус в Иркутск.

~~~

Вернувшись в Москву, я получил отправленную в багажном вагоне стиральную машину «Рига-17» — прощальный подарок Ильи. Довольно странный подарок, если не знать, что, несмотря на заводскую упаковку, стирать этот механизм ничего не может.

Дома я вытащил его из обрешетки, открыл крышку, под которой оказался не бак, а нечто вроде пульта с четырьмя тумблерами, тремя реостатами, пятью светодиодами, кнопкой сброса и амперметром на двести ампер. Крайний светодиод горел. Порадовавшись, что друг нормально перенес путешествие в прошлое, я нажал кнопку «сброс», и по идее Баринов сможет принять посланный при этом сигнал. В следующий раз этот светодиод загорится, когда Илья достигнет суши. Ну и потом он время от времени будет активировать этот канал, означающий, что у него там все хорошо. Жалко, что таким путем нельзя организовать оперативную связь, но Илья объяснил, что для уверенного приема аппаратура должна передавать сигнал не меньше недели, да и то в строго определенные периоды.

Но всего каналов связи было три. Сигнал по второму будет означать, что ему там удалось настроить маяк и стиральную машину можно использовать по прямому назначению, то есть для путешествия в прошлое, но при этом надо спешить, потому что маяк получился не очень устойчивым. Ну а активация третьего — это все замечательно, можно не спешить, на подготовку не меньше года. И реостаты, регулирующие размер зоны захвата, можно ставить в максимальное положение, что будет означать параллелепипед размером пятнадцать на восемь на пять метров.

~~~

С тех пор первый светодиод загорался каждый год в начале июля, но два других не подавали признаков жизни. Что же, наверное, организовать нормальную наводку оказалось не так просто, как Илья полагал поначалу.

А жизнь тем временем текла своим чередом. Вскоре после событий девяносто третьего года сын сообщил мне, что к власти в России пришли не те, на кого он ставил, поэтому отсюда надо «линять».

— Тебе, — уточнил я.

— Нет, мама тоже так считает, — возразил сын. — И что ты тут будешь делать, когда мы уедем?

— А что я буду делать там? Нет, подобный вариант даже не обсуждается. Отговаривать вас с матерью я не стану, но и сам никуда не поеду. Я, между прочим, ни на кого не ставил, так что вряд ли мне здесь будет что-либо угрожать. Мою квартиру вы, надеюсь, мне оставите?

— Пап, да мы тебе их оставим все три! — возмутился отпрыск. — Но ты точно отказываешься ехать?

Это был вопрос на всякий случай: сын хорошо меня знал и сразу понял, что мое решение окончательное. И вскоре я остался один в Москве. Правда, с деньгами от продажи двух лишних квартир, так что бедность раньше, чем в столетнем возрасте, мне не светила никоим образом. Тем более что сын собирался меня материально поддерживать, хоть я и сказал ему, что не вижу в этом особой необходимости.

~~~

Шли годы. В две тысячи четвертом я купил дом в заброшенной деревеньке на границе Тверской и Ярославской областей, нанял бригаду таджиков и привел его в пригодное для житья состояние. Внешне дом оставался почти тем же самым, но внутри он радикально преобразился. В подвале стоял мощный генератор с месячным запасом солярки и батареей из сорока камазовских аккумуляторов, ибо с электричеством в деревеньке было весьма не очень. Ну и все прочее, необходимое для комфортной жизни пожилого одинокого пенсионера, так что с шестого года я появлялся в Москве только наездами раз в год, дешево сдав квартиру троюродной внучатой племяннице жены, которая приехала в Москву учиться.

~~~

А полгода назад на стиральной машине вдруг зажегся красный светодиод, причем сразу по третьему каналу. И непрерывно горел с тех пор, подтверждая, что где-то там меня ждут. Но так как можно было не спешить, за полгода я собрал массу вещей, могущих оказаться полезными в прошлом. Ведь глупо лезть туда пустым и голым, имея зону переноса в шестьсот кубометров! Однако сборы наконец-то закончились, и завтра мы с Ньютоном собирались отправляться в далекое путешествие. Но сегодня к нам мог приехать один гость. Интересно, он действительно приедет или все-таки не рискнет отправляться черт знает куда, да еще и без особых гарантий благополучного завершения пути?

ГЛАВА 2.

Около шести часов вечера, когда мы с Ньютоном уже устали поглощать всякие вкусности и праздник понемногу шел к завершению, на улице послышался шум мотора пополам со скрипом разболтанного кузова и лязгом изношенной еще на заре перестройки подвески. Я выглянул в окно. Так и есть, приехал Серега на своем фургоне-автолавке. Район по какой-то программе якобы доплачивал ему за рейсы в деревни наподобие той, где я поселился, а он якобы туда ездил каждую неделю. Но все-таки Серега был честным человеком и у нас появлялся примерно раз в месяц, причем привозил то, что было заказано.

Но сегодня, как ни считай, был не рейсовый день. Значит, Серега привез или мою покупку, или гостя ко мне, или и то и другое разом.

— Михалыч! — заорал он, заглушив мотор, но не вылезая из кабины. — Ты тут еще жив?

Правильно, чего зря лезть наружу — а вдруг я уже помер? Так что мне пришлось с некоторым трудом встать и выйти на крыльцо.

— Не дождешься, — приветствовал я его. — Привез?

— А то чего бы я сюда поперся? — вполне резонно ответил он. — Эй, парень, мы уже на месте, можно выходить!

С противоположной стороны машины хлопнула дверь, и показался Витя Маслов. Значит, все-таки решился, подумал я и, поздоровавшись, предложил ему проходить в дом. Сергей тем временем возился у задней двери своего фургона. Наконец размотал проволоку, которая там была вместо замка, распахнул створку и начал прилаживать три доски из кузова на землю. Обернувшись ко мне, он с видимым беспокойством осведомился:

— Михалыч, ты… это самое… не передумал? А то если у тебя сейчас всех денег нет, так я могу и того… подождать.

— Да куда уж тут раздумывать, — хмыкнул я, — выкатывай свою ласточку, деньги при мне.

Серега исчез в глубине своего фургона, и вскоре по доскам скатилось тульское изделие с неудобоваримым именем «ТМЗ пять точка девятьсот семьдесят один». То есть трехколесный грузовой мотоцикл повышенной проходимости.

— Не прогадал ты, Михалыч, — возбужденно тараторил Сергей, — хрен сейчас где такое найдешь! Эти, блин, квадроциклы стоят дороже машины, груз толком положить некуда, а если что сломается — все! А тут… состояние — лучше нового! И полный кузов запчастей, из них еще один такой можно собрать. Работает хоть на бензине, хоть на самогоне! Заводится с полтыка!

Для иллюстрации последнего постулата он лягнул кикстартер, и движок действительно затарахтел.

— А прогреется — так и вовсе с электростартера заведется! — не унимался взбудораженный продавец.

Его энтузиазм был в общем-то понятен, ибо Сергей запросил за это транспортное средство тридцать пять тысяч. По отношению к реальной стоимости сумма была завышена раза в два, если не в три, а для здешних мест она являлась и вовсе фантастической. Скорее всего, он просто собирался поторговаться, но я лишил его этого удовольствия, согласившись сразу.

— Держи деньги, — прервал я его излияния, — и отгони свою ласточку к сараю.

— Она уже твоя, — на ходу отозвался он, — сам удивишься, сколько она тебе прослужит! А соберешься регистрировать — только скажи, это я мигом организую, у меня свояк в райотделе работает.

~~~

Отделаться от Сергея удалось только минут через пять, потому как на радостях от внезапно свалившегося богатства он порывался прямо сейчас обмыть сделку. Но наконец, напоследок взревев прогоревшим глушителем, фургон уехал, и я смог уделить время своему гостю.

Родители Виктора были моими соседями по этажу с семидесятого года, а в восьмидесятом у них родился сын. Очень поздний сын: ведь матери тогда было хорошо за сорок, а отцу — немного за пятьдесят. Естественно, они не чаяли души в своем чаде. И, что столь же естественно, ни малейшей пользы это ему не принесло, а скорее наоборот. Нет, мне, конечно, встречались и более не приспособленные к жизни люди, но далеко не каждый день.

Школу Виктор посещал только до пятого класса. А когда после развала Союза в образовании начались какие-то метания с частными гимназиями, домашними обучениями и прочими экстернатами, предки забрали его из школы, и дальнейшая учеба проходила на дому. Виктору повезло, что его родители дожили до получения своим чадом аттестата, потому как иначе жертве домашнего образования светила бы и вовсе не завидная судьба. Кстати, следствием его образования явилось то, что Маслов-младший не служил в армии. Ведь военкомат заводит карточки на основе школьных списков, а там-то его и не было! То есть про него просто никто не вспомнил, и никаких повесток он не получал.

Но парнем он все-таки был довольно способным и ухитрился как-то поступить в Московский педагогический университет, мне более известный под старым именем МОПИ имени Крупской.

Пока он учился, умер его отец, а через год после получения диплома — мать. Она просила меня позаботиться о Викторе, и это явилось одной из причин того, что сегодня он оказался моим гостем. Вторая была в том, что чадо мало того что являлось учителем истории, так еще и знало французский язык. Причем он утверждал, что знает и его старый диалект, на котором разговаривали всякие Генрихи Валуа, Маргариты Анжуйские и прочие Людовики Бурбоны.

Вообще, его коньком была средневековая Франция, а ведь мы и собирались куда-то примерно в конец Средних веков. Ну или чуть в более поздние времена, не столь важно. Правда, на противоположную от Европы сторону земного шара, но лично я вовсе не был уверен, что так и останусь там сидеть до самой смерти. А уж если слова Ильи про омоложение окажутся правдой, то и тем более.

Имелась и третья причина. Одинокий лоховатый парень, живущий в двухкомнатной квартире на площади Гагарина, даже в наши сравнительно спокойные времена относится к группе повышенного риска. Пока я был помоложе и жил в Москве, еще имелась возможность как-то помочь в случае чего, но за последние четыре года она сильно уменьшилась, а с моим исчезновением, понятно, пропадет вовсе.

~~~

— Вообще-то мы договаривались на четыре часа, — заметил я своему гостю, — а сейчас уже шесть.

— Я писал завещание, — гордо сообщил мне Витя.

— И про что, если не секрет?

— Про квартиру. В случае моей смерти или исчезновения она должна быть продана, а деньги переданы детскому дому в Подольске. Я оставил его на письменном столе.

М-да, подумалось мне. Тяжелый случай. И ведь парень не подозревает, что никому и в голову не придет не то что выполнять им завещанное, но даже задуматься о таком извращении! Впрочем, и я тоже написал нечто в этом роде от его имени. Если не дать отбоя, то через два дня на «Одноклассниках» появится сообщение якобы от Виктора, где он заявит, что очень опасается за свою жизнь, так как его квартирой заинтересовались нехорошие люди. И даст координаты одного агентства, про которое я знал, что там не брезгуют и довольно некрасивыми делами. Правда, конкретно к Витиной квартире они ни сном ни духом, но это все равно. Пусть хоть нервы маленько помотают мерзавцам, и то хлеб. Говорить всего этого Виктору я, понятное дело, не стал. А просто уточнил:

— Значит, ты твердо решил составить мне компанию.

— Конечно, — с энтузиазмом подтвердил Витя. — А вы бы на моем месте отказались? Своими глазами увидеть далекое прошлое — когда у меня еще будет такой шанс? И не надо мне говорить, что это опасно, я уже все обдумал. Когда мы отправляемся?

— Завтра, в пять утра.

Это время я выбрал потому, что не хотел травмировать соседей зрелищем исчезновения сарая. Хотя в деревне имелось всего шесть жилых домов и кроме меня тут жили две бабки и Юрка-алкаш из райцентра, которого недавно в очередной раз выгнала жена. Еще два жилых дома сейчас были пусты — дачники из Москвы и Ярославля туда еще не приехали.

Правда, потом народ все равно обнаружит, что мой сарай куда-то делся, и я вместе с ним тоже, но тут уж ничего не поделаешь. Скорее всего, они решат, что кто-то польстился на кирпичи и доски, которые я закупил якобы для постройки ондатровой фермы. О том, что доски там очень непростые, а кроме них полно и гораздо более интересных вещей, в деревне не знал никто.

~~~

— Ужинать будешь? — поинтересовался я у своего гостя и, получив отрицательный ответ, предложил: — Тогда показывай, что захватил с собой.

Виктор с готовностью расстегнул сумку. С самого верху лежал пакет со сменой белья. Дальше на свет божий был извлечен ноутбук. Все правильно: Виктор читал книжки и знает, что без него в прошлое путешествовать просто неприлично. Впрочем, и я их тоже захватил целых шесть — по основному и по два запасных — мне и Илюхе.

Тем временем из недр сумки появились книги «Самоучитель верховой езды» и «Основы картофелеводства», многофункциональный нож «Свис тул спирит», здоровенный кухонный тесак в криво сшитых из дерматина самодельных ножнах, десяток газовых зажигалок, два баллона с газом к ним, бутылка пепси и два «сникерса». Потом был извлечен пистолет Макарова. Я на мгновение даже подумал, что настоящий, но быстро разглядел — пневматик. Потом Витя достал три коробки баллончиков и пачку шариков к нему, и на этом содержание сумки иссякло. Набор, конечно, еще тот, но я ведь сам говорил парню, что беру с собой все необходимое и он может явиться хоть голым.

— Никаких лекарств я не взял, — пояснил Виктор, — потому что вы в них разбираетесь гораздо лучше. Но ведь вы не забыли, что я вам говорил про Европу? Как минимум до конца восемнадцатого века там царила жуткая антисанитария!

— Не волнуйся, у меня какие-то задержки со склерозом, так что я все помню. И презервативов, и бензина в сарае достаточно.

— Э… а при чем тут бензин? — смутился парень.

— Ну как же, приплывем мы в Европу, и тебя, например, возжелает какая-нибудь местная герцогиня. Ты что, собираешься ее прямо так пускать в койку? Даму же придется сначала отмыть, и лучше бензина для этой цели пока ничего не придумано. А если кроме шуток, то у нас с тобой полтора кубометра всяких медикаментов на все случаи жизни.

— Да, так все-таки куда мы, по-вашему, попадем? — решил сменить тему Виктор.

— А я знаю? Точка выброса Баринова была в океане где-то в районе Огненной Земли, так что, скорее всего, он обосновался на каком-то из островов архипелага, их много. Вот там мы и окажемся вместе с сараем.

— Неужели вы так давно готовитесь, что заранее построили эту громадину? — поинтересовался парень.

— Да ты что, ему же лет шестьдесят, если не семьдесят. Когда-то в доисторические времена здесь была конюшня. Ну а мне пришлось ее только самую малость подремонтировать. Ладно, пора спать, вставать нам завтра рано.

— Как, вы сможете уснуть в такую ночь?

— Не уверен, но попробовать не помешает.

~~~

Как ни странно, я действительно продремал часа четыре. Глянул на часы — пора. Минут за десять оделся и похромал на веранду. Виктор, судя по всему, так и не ложился.

— Пошли, что ли, — предложил я ему.

Мы вышли из дома и минут через пять были у сарая, где стоял оставленный вчера трицикл.

— Завести сможешь? — поинтересовался я. — У меня что-то правая нога совсем отказала, а левой это неудобно.

— Если покажете как, то конечно.

Я вздохнул, показал, и минут через пять Витины усилия увенчались успехом.

— Так, теперь помоги взобраться… все, спасибо. Проход видишь? Бери Ньютона и иди туда, пока не упрешься в старинную стиральную машину.

Подождав, пока Виктор выполнит инструкцию, я аккуратно заехал носом в сарай, где у входа оставался небольшой пятачок как раз под размер трицикла. Собственно, получившееся свободное место и было причиной моей спешной покупки — зачем тащить в прошлое воздух! Там небось и своего хватает.

Затем я с трудом слез с агрегата и, держась за стены прохода, поковылял в центр сарая. Сзади продолжал тарахтеть движок — выключать я его не стал.

~~~

Подойдя к стиральной машине времени, я откинул крышку и включил крайний правый тумблер. Стрелка амперметра бодро поползла вправо. Когда она прочно угнездилась посредине зеленого сектора, я щелкнул вторым. Машина пискнула, что по инструкции означало — она видит маяк в точке финиша. Я вытер со лба холодный пот, подавил непонятно откуда взявшееся желание перекреститься, подмигнул Виктору и рванул на себя третий, самый большой тумблер.

По ушам ударило, словно при не очень далеком разрыве авиабомбы. Фанера под ногами вздрогнула, сверху раздался треск, и нам на головы посыпалась какая-то древесная труха.

— Что это?

Кот на руках у Виктора возмущенно взмякнул и вздыбил шерсть, но желания спрыгнуть на пол пока не проявлял.

— Часть крыши вышла за зону переноса — вот ее и обрезало, — пояснил я. — А вообще-то мы уже там, куда и стремились. Пошли посмотрим, что ли.

Через загораживающий выход трицикл было видно, что снаружи идет мелкий дождик. Впереди просматривалось что-то вроде луга, за ним — холм.

Я взобрался на тарахтящий агрегат, причем в этот раз ухитрившись сделать это без посторонней помощи, воткнул заднюю передачу и, выехав из сарая, развернулся. После чего обозрел открывшееся моему взгляду прошлое.

Оно выглядело каким-то блеклым, не очень приветливым и совершенно безлюдным.

ГЛАВА 3.

Убедившись, что прямо сейчас никакой торжественной встречи не будет, я слез с трицикла и вернулся в сарай, где обратился к Виктору:

— Щель между ящиками видишь? Да, именно эту. Суй туда руку и тащи, что там лежит.

Вскоре на свет божий был извлечен складной стул, который я тут же разложил и с облегчением на него плюхнулся, термос с горячим чаем и три бутерброда.

— Один — мне, два — тебе, — разделил я их и налил чаю в пластиковый стаканчик. От всех треволнений сегодняшнего утра у меня что-то разыгрался аппетит, который в обычных условиях проявлял себя не раньше полудня, да и то не каждый день.

— М-мяу! — заорал Ньютон, явно охваченный подозрением, что при дележке еды про него забыли.

— Витя, — перевел я парню кошачий вопль, — там дальше должен быть еще просто кусок колбасы, без хлеба. Отрежь примерно треть хвостатому, будь так добр.

Так я просидел почти два часа. Виктор периодически выскакивал наружу, но там все оставалось как было, то есть и дождь не переставал, и люди не появлялись.

Понятно, что стоять и ждать меня Илья не мог — он же не знал точного времени старта. Но о том, что старт будет именно сегодня, я ему просигналил. Где же его носит?

Тут меня осенило — Баринов же не знает, кто такой Виктор, он видел его всего пару раз, да и то ребенком! Вот и думает: что за хмырь сюда явился вместо его старого друга?

Я попытался встать, и с третьей попытки мне это удалось. После чего доковылял до входа, вышел под дождь, помахал рукой и остановился. Если за сараем наблюдают, то вскоре что-то должно произойти. Поскорей бы, а то в моем возрасте прогулки по такой погоде, хоть и в непромокаемой куртке, что-то не радуют.

Но буквально через минуту после моего выхода из-за холма примерно в трехстах метрах впереди появилась фигура. Как-то она мне не очень напоминала моего друга Илью, но на подобный случай у меня был при себе бинокль. Я поднес его к глазам и увидел мощного, почти квадратного мужика. Про рост сказать было трудно, но ширина плеч и объем грудной клетки впечатляли. Лицо такое же, как и фигура, то есть чуть ли не поперек себя шире. И рыжая борода лопатой. А в руке — винтовка. В общем, ничего общего с Илюхой. Э, как бы это не оказалось другим «подобным случаем», на который у меня за пояс был заткнут парабеллум.

Потом я присмотрелся повнимательней. Е-мое, так Илья в молодости и был почти таким! Это он после сорока пяти начал тощать, так что к девяносто первому году больше напоминал скелет, чем себя прежнего. Точно, это Илья, только поздоровевший до неприличия. Блин, эк его вширь-то разнесло! Он тут что, все двадцать лет подряд занимался исключительно культуризмом?

Илья легкой трусцой бежал ко мне, а за ним следовали еще пять человек. Судя по всему, аборигены, но в серых рубахах, таких же штанах и тоже с ружьями.

Вот уж чего я за собой никогда не подозревал, так это сентиментальности. Однако когда исчезнувший двадцать лет назад на моих глазах друг остановился в шаге от меня, на глаза навернулись слезы, голова закружилась, и я не упал только потому, что Илья меня поддержал. Вот ведь старость проклятая! Такими темпами еще лет десять — и я начну в голос рыдать над дамскими романами.

— Ну, здравствуй, — тормошил меня Илья, — извини, что заставил так долго ждать. Но ты молодец, что дождался, а здоровье у тебя теперь за пару месяцев придет в идеал, а через полгода и вовсе станешь вроде меня. А это кто такой?

— Помнишь, у меня соседи были, Масловы? Так это их сын. Выразил желание сопровождать меня в этой авантюре.

— Будем знакомы, — мой друг протянул руку подошедшему Виктору, — меня зовут Илья Антонович Баринов. Но чего мы тут мокнем? Пошли в мою резиденцию! С вашим сараем ничего не случится, он уже под охраной.

— Пошли? — усмехнулся я. — Сколько до нее километров? И сколько дней я буду туда ковылять, если не окочурюсь по дороге?

— Километра три, — смутился Илья, — это я недодумал. Тогда подожди, я сейчас скажу, чтобы принесли носилки.

— Друг мой, вы тут совсем одичали в своем незнамо каком мохнатом веке? На всякий случай уточняю, что вон тот красно-черный механизм есть самобеглая коляска системы «трицикл» и она может передвигаться, не будучи запряженной лошадью или еще каким-нибудь животным. Витя, заводи движок. Молодец, вот что значит практика! Илья, вытряхни из кузова все, что там лежит, и полезай туда. Виктор, дай руку и помоги влезть. Все, спасибо, можешь тоже грузиться в кузов. Уселись? Илья, говори, куда рулить, и поехали.

~~~

Трицикл легко катился по мокрой траве на своих широких дутиках, а я старался по возможности прикладывать поменьше усилий для управления им. Если умеешь, это нетрудно. Дело в том, что при виде Ильи меня охватило какое-то иррациональное беспокойство.

Не знаю как другие, а я, дожив до своих лет, давно уже был готов к тому, что мое земное существование может в любой момент прекратиться. Ну помру и помру, причем явно не в отдаленном будущем. Так что теперь — отравлять себе последние дни непрерывными мыслями на эту тему? Но после всего увиденного мне вдруг показалось ужасно обидным отбросить копыта прямо сейчас. Во-первых, это будет невежливо по отношению к хозяину. А во-вторых, только теперь я уверился окончательно, что впереди меня может ждать еще очень солидный кусок активной жизни. И поэтому старался по возможности не напрягаться, не волноваться и так далее.

~~~

Резиденция Ильи оказалась двухэтажным домом внутри ограды в виде частокола. Друг помог мне слезть с трицикла и под ручку препроводил в свой, как он выразился, малый кабинет.

— Самому начать рассказывать или ты будешь задавать вопросы? — поинтересовался он, садясь напротив меня.

— Давай я помаленьку начну, а ты потом дорасскажешь остальное. Когда это начнется? — Я потыкал пальцем в его сторону.

— Уже началось. Ты, кстати, повышенного аппетита не чувствуешь? Но пока ешь осторожно. Все-таки ты еще не молод, начнешь лопать все подряд — на понос изойдешь, это я тебе говорю на основании своего опыта. Где-то с месяц придется осторожничать, а потом желудок и прочие кишки придут в норму. Но главное — та крыса, которую я взял с собой, прожила здесь пять лет. Притом что в момент переноса ей уже было полтора. Так что рассчитывай лет на сто вдобавок к твоим имеющимся, сильно не ошибешься.

— Ох, — мечтательно вздохнул я, — тогда начнем с самого начала. Где мы и когда мы?

— Мы на острове Чатем. У нас тут сейчас утро двенадцатого мая одна тысяча шестьсот девяносто первого года.

В процессе подготовки я довольно внимательно изучил карту Огненной Земли, и что-то мне никакой остров Чатем на память не приходил. Хотя их там много, да и называться он мог в разные времена по-разному.

— Этот остров находится примерно в семистах километрах на восток от Новой Зеландии, — продолжил тем временем Илья.

— Не понял, тут что, какая-то другая география? До противоположной Байкалу точки черт знает сколько!

— География та же самая. Просто в момент моего появления тут имел место шторм. И еще ночь, как будто одного шторма мало. Кстати, спасибо, лодка у тебя получилась отличная. Так вот, ночью мне было не до навигации. А к полудню шторм чуть утих, и я смог определить, что меня гонит на запад. Плыть против ветра на моторе я даже не пытался — и так ясно, что просто зря сожгу бензин. Так что поплыл я, куда ветер дует, тем более что окрестности Австралии я тоже рассматривал как возможное место для жительства. В общем, путешествие заняло без двух дней два месяца, и в конце концов я оказался тут.

— Аборигены скушать не пытались, как Кука?

— Вот с ними мне повезло. Тут живут мориори, беглецы с Новой Зеландии. Там их сильно притесняли и к тому же периодически ели, так что в конце концов они не выдержали и наобум подались в океан. Племя мирное, у них в религии даже было что-то вроде запрета на убийство, но вообще-то шаманы тут особым влиянием не пользовались. В общем, жили они на этом острове голодно и бедно, потому как, кроме рыбной ловли и собирательства, никаких способов добычи пропитания не знали. Кстати, когда я понял, что мое плавание затягивается, я прямо в море зарядил твой инкубатор и включил его. Пять цыплят дожили до берега.

Ага, припомнил я, действительно, в числе багажа был и небольшой термостат с питанием от аккумуляторов, которые подзаряжались динамкой с винтом, использующим движение лодки. Значит, не обманула меня бабка в Листвянке, сказав, что яйца свежайшие, вот только-только из-под несушки.

— А потом выяснилось, — продолжил Илья, — что у мориори была какая-то легенда насчет того, что, когда все станет совсем плохо, на небесной лодке приплывет посланец богов и поможет. Почему-то они посчитали меня таковым. Хотя лодка действительно, если ты помнишь, была синяя, а паруса с голубыми полосами.

Ну да, подумал я, жить захочешь — так и красный водный велосипед признаешь за небесную лодку, а уж синий ботик с бело-голубыми парусами и подавно. Хотя если так, то чем считается только что появившийся сарай — небесным дворцом? Да и наш с Виктором статус вызывает определенный интерес.

— Вы тоже посланцы богов, как и я, — пояснил Илья, — точнее, одного бога, которого зовут Ио, он там на небе главный. Мы хоть и посланцы, но люди, пусть и немного отличаемся от местных.

— И сколько народу тут сейчас обитает? — поинтересовался я.

— Когда я только появился, их было меньше двух тысяч. А сейчас — чуть больше шести, из них три с половиной тысячи взрослых, то есть которым больше четырнадцати лет. Кстати, почти вся молодежь тут худо-бедно, но говорит по-русски. А некоторые так и вовсе ничего, даже песни поют.

Я не стал спрашивать, какие именно, ибо Илья всю свою сознательную жизнь из песен признавал исключительно частушки.

Вот так и началась наша с Виктором новая жизнь в семнадцатом веке. Квартировали мы пока у Ильи: его дом был достаточно просторным.

Первая неделя запомнилась мне как время черных страданий. Казалось бы, в моем возрасте можно не удивляться тому, что у тебя постоянно что-то болит, но в том-то и дело, что раньше оно болело привычно. А тут вдруг ни с того ни с сего начинало ломить какие-то кости, про наличие которых в своем организме я и не подозревал! Кроме того, постоянно чесалось все тело, и не только снаружи, но иногда даже и изнутри. Наконец, все время просто зверски хотелось жрать. Как-то раз я не выдержал и пошел на поводу у исходящего голодом организма, но кончилось это именно так, как предупреждал Илья. Да уж, как подумаешь, что ему пришлось перенести нечто подобное на утлой лодочке посреди океана…

Впрочем, мне было обещано, что начальная фаза, она же самая болезненная, длится две недели, а потом омоложение пойдет легче.

Поначалу я почти не выходил из дома, общаясь с Ильей, который дорвался до содержимого моего сарая, в основном по рации. Вечерами же я показывал ему тонкости обращения с ноутбуком и рассказывал, что у нас там произошло за двадцать с лишним лет. Впрочем, большого впечатления это на Илью не произвело — та жизнь уже стала для него далеким прошлым.

Теперь же он пребывал в полном восторге, что я взял да и привез ему такую кучу полезнейших вещей. По весу где-то в полтораста раз больше, чем он смог двадцать лет назад захватить на своей лодке.

Примерно треть объема сарая занимал набор деталей и материалов для изготовления шхуны «Грумант-58» — двухмачтового деревянного судна водоизмещением в пятьдесят восемь тонн. Кроме парусов там был предусмотрен еще и камазовский движок. На этой посудине мне вроде бы предстояло путешествовать по миру, потому как в прошлое я отправился вовсе не с целью просидеть остаток жизни на небольшом островке посреди океана.

Кроме набора для постройки корабля, в сарае имелись всевозможные инструменты, четыре дизельных генератора, станки, два десятка тонн всевозможного металлопроката и много чего еще, включая два мотовездехода и мотодельтаплан. В подвале под сараем находилось топливохранилище с двенадцатью тоннами солярки и тремя — бензина. Наличествовал и экологически чистый транспорт, то есть дюжина велосипедов, два из которых были грузовыми трехколесными.

На шестой день своего пребывания в прошлом я отважился прогуляться до берега океана, то есть примерно на полкилометра от дома Ильи, и стал свидетелем интересной сценки, но про это лучше рассказать поподробнее.

~~~

Виктор, судя по всему, никаких особо неприятных ощущений, связанных с перестройкой организма, не испытывал, ибо и до путешествия в прошлое был молод и абсолютно здоров. Так что он с первых дней нашего пребывания на острове начал искать свое место в здешней жизни.

Начало вышло строго по поговорке насчет первого блина — парень попытался участвовать в перетаскивании материалов для постройки судна из сарая на верфь, но почти сразу был основательно ушиблен доской. Следующая попытка вышла заметно лучше, хоть и привела к не совсем ожидаемому результату. Маслов решил попробовать себя в рыбной ловле. Вот это я видел своими глазами, однако кульминационный момент все-таки пропустил. Ну скажите мне, как можно перевернуться на катамаране? До сих пор я считал это физически невозможным. А сразу после переворота стало ясно, что заявление Вити о том, будто бы он умеет плавать, лучше рассматривать как гиперболу, то есть художественное преувеличение. Но все закончилось хорошо.

Витя вышел в море на одноместном катамаране, предназначенном для прибрежного лова и принадлежащем одной местной девушке, и успел отплыть метров на сорок. В момент кораблекрушения хозяйка плавсредства находилась на берегу, а я — тоже неподалеку, так что имелась возможность хорошо рассмотреть все ее действия.

Поначалу она ринулась было к воде, но потом, увидев, что перевернутый катамаран не собирается тонуть, а Виктор вынырнул и крепко в него вцепился, чуть подкорректировала план действий. Не без изящества она выскользнула из своей льняной рубахи, потом из штанов, после чего на ней ничего не осталось. Затем девушка вспрыгнула на торчащий из воды здоровенный валун, пару секунд постояла там в красивой позе, а потом рыбкой нырнула с камня и быстро поплыла к спасаемому.

В общем, хотя после этой истории у него и начала помаленьку налаживаться личная жизнь, в профессиональном плане и вторая попытка найти занятие оказалась малоудачной. Видя такие дела, я решил вмешаться.

— Витя, — прошамкал я своему московскому соседу за очередным обедом. Именно прошамкал, потому как у меня начало выпадать то, что оставалось от старых зубов, а на их месте вроде бы собирались расти новые. Во всяком случае, верхний мост выпал этим утром, а нижний явно собирался последовать его примеру не позднее вечера.

Так вот, я как мог сказал парню:

— Витя, да что же ты постоянно пытаешься заниматься не своим делом? Носильщиков тут и без тебя хватает, а уж рыбаков тем более. Но ведь историк-то ты здесь один-единственный на тысячи километров в любую сторону! И кому, кроме тебя, писать историю здешнего народа? Собери предания, пока они не забылись, систематизируй, обработай, ну и так далее. А то какой же это будет народ без писаной истории? Огрызок племени, и не более того.

Тут я почувствовал — мои предположения насчет того, что нижний мост протянет до вечера, скорее всего, основаны на совершенно беспочвенном оптимизме. И постарался закончить как можно более кратко:

— Да и с образованием тут не очень — все же держится на Илье Антоновиче, как будто у него мало других дел. Подойди к нему и предложи свою помощь — ты ведь не только историк, но и профессиональный педагог.

ГЛАВА 4.

Как и обещал Илья, через две недели мне стало полегче, и я начал принимать более активное участие в здешней жизни. Для начала помог Баринову разобраться с содержимым своего сарая. Начали мы с оружия.

Двадцать лет назад мой друг отправился в прошлое, будучи просто отвратительно вооруженным. Из готовых изделий он вез с собой две мосинских винтовки, причем одну аж девятьсот третьего года выпуска, и три сотни патронов к ним. Дополняли арсенал две двустволки шестнадцатого калибра и одностволка двенадцатого. Кроме того, с войны у него оставался пистолет ТТ, с патронами к которому было совсем плохо. Правда, порох, капсюли и свинец для пуль он смог захватить в достаточных количествах.

В качестве заготовок для производства чего-нибудь стреляющего Илья раздобыл бесшовные трубы из стали 30ХГСА с внутренним диаметром пятнадцать, тридцать и пятьдесят миллиметров и внешним примерно в два раза больше внутреннего. Из них предполагалось при нужде изготовить оружие на месте, что и было сделано. Так что теперь на вооружении островитян состояло пять десятков пятнадцатимиллиметровых кремневых ружей, десяток больших тридцатимиллиметровых и четыре небольших пушки. Причем все это было востребовано, ибо на острове не имелось даже приличного леса, не говоря уж о каких-либо полезных ископаемых. Поэтому за всем приходилось снаряжать экспедиции в Новую Зеландию с ее воинственными аборигенами.

У меня же для подготовки имелось куда больше времени и возможностей, среди которых было и наличие охотничьего билета, да и сарай — он намного вместительней небольшой лодки.

Неудивительно, что вскоре разыгралась сцена, напомнившая мне место в «Таинственном острове», где колонисты с восторгом разбирали содержимое выловленного в океане сундука.

Итак, я сидел на стульчике и объяснял, откуда что тащить, потому как оружие приобреталось мелкими партиями и потом распихивалось по самым неприметным щелям сарая.

Для начала мы извлекли лежащие ближе всего ко входу четыре карабина «Сайга» под промежуточный патрон 7,62. Не успел Илья впасть в расстройство по поводу малого количества боеприпасов к ним, как я показал, где копать, и вскоре около карабинов лежали и шесть цинков. Потом я объяснил, что в предпоследней от входа бочке с соляркой четыре АКМС и один ПКМ[3] с запасным стволом, но прямо сейчас их извлечь не получится — надо сначала слить топливо и немного просушить бочку от паров. А пока продолжался показ того, что было куплено более или менее легально. То есть Илья узрел три карабина «Тигр-01», ружье «ТОЗ-124» и два «ТОЗ-106».

— И это все? — с некоторым разочарованием поинтересовался Баринов. — Хоть патронов к моему ТТ ты привез?

— А как же, они в ящике с шурупами. Там же и для моего парабеллума. А так — из готовых изделий почти все, остальное полуфабрикаты. Но зато их много. Например, восемьсот вот таких труб.

— Стволы, — догадался Илья, — а что это на них за выточки?

— Скажи своим, чтобы вскрыли вон тот ящик с уголками. Да, сверху. Видишь? Хорошо, тащите сюда.

Я развернул промасленную бумагу и извлек из нее свое творение.

— Барабанное ружье моей собственной разработки. Главных требований два. Первое — чтобы оно состояло из деталей, которые нельзя было однозначно идентифицировать как детали оружия, иначе я не смог бы заказать их в таких количествах. Второе — оно должно легко собираться не очень обученной рабсилой при минимуме инструментов. Кроме того, я решил, что с гильзами лучше не связываться, и применил безгильзовый барабан. Смотри, как это работает. Затворный рычаг вверх — барабан расклинивается. Рычаг назад — барабан тоже отъезжает на семь миллиметров, а при дальнейшем движении рычага взводится боевая пружина. Рычаг вперед — в начале этого движения барабан проворачивается на один щелчок, а в конце тоже идет вперед и насаживается на выступ ствола. Рычаг вниз — барабан клинится, и можно стрелять. В правом переднем углу ящика должно быть два заряженных барабана, можешь попробовать.

— А чего-нибудь помощнее?

— Есть трубы подходящих диаметров, можно будет что-нибудь сообразить. Кроме того, я по случаю достал ствол от сорокапятки, три гильзы и даже один целый бронебойный снаряд к ней. Правда, не факт, что он рабочий, но это и не суть. А сорокапятку я собираюсь установить на корабле.

— Правильно, безоружным лучше не плавать. Я бы посоветовал еще и пару гладкоствольных пушек.

— И это тоже будет, но основное оружие моего будущего линкора — вон оно.

Я показал на большие коробки с яркими наклейками и иероглифами в качестве надписей.

— Что там? — изумился Илья.

— Авиамодельные двигатели и аппаратура радиоуправления, причем приемников много, там в глубине еще пять коробок. Про камикадзе ты слышал? Вот и у меня будет то же самое, только очень маленькое — здешним кораблям большого не нужно. Причем я собираюсь делать модели не только самолетов, но и ракет. На первое время хватит, а там посмотрим.

~~~

Потом я посвятил несколько дней экскурсиям по острову — благо ноги уже начали работать получше, примерно как десять лет назад.

Основой местного сельского хозяйства являлось куроводство и огородничество — ведь Илья не зря посвятил довольно много времени подбору семян, клубней и саженцев. Урожаи картошки и капусты удавалось снимать по два раза в год, более теплолюбивых культур — по одному. Кроме того, возделывались рожь и овес, но в основном на корм для кур, и лен. Рядом с резиденцией Ильи произрастал молодой яблоневый сад.

Как мне объяснил Илья, здешний климат представлял собой вечную осень. Зима, то есть с мая по октябрь, была похожа на российское начало октября. Лето от нее немного отличалось — его можно было сравнить с концом августа в дождливом году. В общем, в смысле климата мне тут совершенно не нравилось. Кроме того, ко времени нашего прыжка в прошлое на острове потихоньку начали наблюдаться первые признаки перенаселения, так что Илья уже и сам пару раз задумывался об освоении Австралии. Появление же нас с Виктором, а главное — под завязку набитого сарая, позволяло перейти к конкретным шагам, первым из которых должна была стать постройка «Груманта-58».

~~~

Где-то через месяц с небольшим после прибытия на остров перестройка моего организма наконец дала заметный эффект, причем как-то сразу. Я вдруг заметил, что совершенно перестал уставать при ходьбе. Попробовал пробежаться трусцой — получилось, и без особого труда. Взобрался на холм рядом с резиденцией Баринова, с которого открывался неплохой вид, и посчитал пульс. Всего восемьдесят! Однако это уже действительно жизнь, а не прозябание.

Так что теперь большую часть дня я проводил на верфи, где заканчивались подготовительные работы, и вскоре мы с выделенной для этой цели бригадой самых способных к столярному ремеслу островитян должны были приступить к сборке корпуса.

Однако еще через неделю организм потихоньку стал напоминать мне, что работа работой, но кроме нее должна существовать и личная жизнь. Впрочем, особых трудностей на острове с этим не наблюдалось, потому как женщин было заметно больше, чем мужчин. Илья, например, имел трех жен, причем младшей только-только стукнуло семнадцать, то есть она была даже чуть моложе его старшего сына. Впрочем, первое время я собирался обойтись одной и для экономии времени попросил Илью посоветовать насчет кандидатуры.

— Моя старшая дочь от первой жены про тебя уже спрашивала, — ничуть не удивился он, — могу сказать, что ты не против обратить на нее свое благосклонное внимание.

— Да сколько же ей лет?

— Шестнадцать — по местным меркам она уже вполне взрослая.

— Знаешь, как-то я не готов так сразу и к таким подвигам. Постарше кого-нибудь нет, лет тридцати примерно?

— Ну, сударь, у вас и запросы. Ладно, поищем, хотя здесь тридцатилетние уже считаются почти старухами, некоторые в этом возрасте и внуков имеют. В общем, у тебя-то все как-нибудь образуется, а вот твоего кота жалко.

Действительно, Ньютон уже успел с огромным разочарованием убедиться, что на всем острове нет ни одной кошки. И вообще он здесь является единственным четвероногим, если не считать небольшого количества мелких ящериц.

Надо сказать, что с подругой мне повезло. Звали ее не то Тиутанги, не то еще как-то вроде этого, но она совершенно не возражала против переименования в Таню. Внешность, правда, не так чтобы потрясала воображение, но и откровенной уродиной она не была. Главное же ее достоинство состояло в строго дозированном знании русского языка. То есть для понимания выражений типа «помой посуду», «прибери в комнате», «приготовь поесть», «постирай» и «ложись» ее эрудиция была вполне достаточной. А для болтовни — нет, что делало ее почти идеальной женой. Во всяком случае в ближайшее время я не собирался искать никакой другой.

~~~

К наступлению нового одна тысяча шестьсот девяносто второго года омоложение моего организма в основном завершилось. Теперь из зеркала на меня смотрел даже не инженер, а вообще капитан Романцев, только с более длинной прической и бородой-эспаньолкой. Жил я по-прежнему у Ильи, а вот Виктор отделился и построил себе индивидуальный домик рядом с резиденцией. Не сам, разумеется, построил, а при помощи многочисленной родни своей невесты. После окончания строительства он подарил им оба своих ножа, три зажигалки и пластиковую бутылку из-под пепси, чему одариваемые весьма обрадовались, и приступил к постижению основ семейной жизни.

Кроме всего прочего, по вечерам он занимался со мной французским. Английский же я более или менее знал и без него.

Новый год мы праздновали в тесной и чисто мужской компании. Правда, Виктор порывался привести и молодую жену, но Илья вполне резонно заметил, что тогда ему надо приглашать всех трех своих, причем с детьми и даже внуками, а такая орава в доме ну никак не поместится. Да и островитяне все равно не поймут, что именно празднуется, пока не объяснишь. В общем, мы умеренно выпили, посмотрели фильм «Ирония судьбы» и расставили последние точки в планах на ближайшие два года.

Примерно через месяц в сторону Австралии должен был отплыть большой катамаран, который уже не раз ходил в Новую Зеландию. Его задачей станет основание поселения на месте, где в наше время располагался Мельбурн, то есть у впадения реки Ярры в залив Порт-Филипп. После чего переселенцы останутся там, а катамаран вернется за следующей партией, и так далее. Как только население там возрастет примерно до пятисот человек, можно будет организовать верфь, где из местного дерева будут строиться большие суда, для которых у меня в сарае имелось два тракторных дизеля Д-243. Мы предполагали, что с вводом в строй даже одного такого корабля колонизация Австралии пойдет более быстрыми темпами. «Груманту» же до готовности оставался примерно год.

Правда, некоторым недостатком выбранного места являлось отсутствие поблизости нефти, но зато там имелось все остальное, главным среди которого мы считали лес, уголь, железную руду и золото. Со временем можно будет организовать и добычу нефти с последующей транспортировкой, но для начала у нас имелся рапс, которым аборигены по указанию Ильи уже засадили небольшое поле. Дело в том, что из рапсового масла сравнительно просто получается неплохое дизельное топливо. Потому как мои запасы солярки вовсе не безграничны — во всяком случае, их не хватит до выработки ресурса всех захваченных в прошлое дизелей.

Во время сильных дождей, когда работы на верфи почти замирали, я на настольном универсальном станке создавал невиданное оружие — кремневый револьвер. Потому как первый дальний рейс «Груманта» будет на Филиппины, где уже давно и прочно обосновались испанцы. И у них наверняка есть лошади, овцы, свиньи, а возможно, и кошки. Впрочем, вот этих много не надо, Ньютон и одной обойдется. Покупать всю эту живность мы будем на золото, месторождения которого имелись прямо на территории будущего Мельбурна, но для успеха торговли очень не помешает подарить что-нибудь эксклюзивное местному начальству. Кроме того, не исключено, что испанцы обратят внимание на наши ружья, — так пусть думают, что они устроены наподобие этого револьвера.

Так что я увлеченно вспоминал самые нелепые инженерные решения в истории оружейного дела и по мере возможности воплощал их в своем изделии.

~~~

Вот в таких мирных, я бы даже сказал — патриархальных, условиях и прошел первый год нашего с Виктором пребывания в семнадцатом веке.

ГЛАВА 5.

Потихоньку выяснилось, что у Ильи имелись и более глубокие задумки по поводу колонизации Австралии, нежели простое разрешение трудностей с жизненным пространством и сырьем.

— Понимаешь, — сказал он мне, когда мы очередной раз коснулись данной темы, — у нас появился уникальный шанс. Причем «у нас» — это я говорю в широком смысле, имея в виду все человечество.

— Тогда чего мы сидим в кабинете? — возразил я. — Пошли на кухню — ведь именно там наше поколение и привыкло обсуждать глобальные вопросы. Хотя у тебя все равно водки нет, а без нее это будет не решение мировых проблем, а одна сплошная профанация.

— Ну хорошо, оставим человечество в покое и поговорим о наших потомках. Собственно, реализацию одного подобного шанса мы уже видели — это Америка. В течение двухсот лет эта страна принимала у себя самых активных людей со всего мира, чему во многом и обязана своими успехами. Но и тем тупиком, в котором она в конце концов оказалась, тоже.

Я имею в виду потребительство как господствующую идеологию. Твои материалы только подтвердили это — в общем-то ситуация была вполне ясна и в девяностом году. Произошло же такое вот почему. В процессе войны за независимость молодая страна отвергла исторически сложившуюся систему власти, но свято место пусто не бывает, и вакансию быстро заняла власть денег. Это не есть хорошо, потому как…

В этом месте я протяжно, со вкусом и подвыванием зевнул.

— Ты не выспался или тебе неинтересно? — не понял Илья.

— Про власть денег? Разумеется, я и сам знаю, что это бяка. И кроме того, я уже уловил твою мысль. Ты хочешь создать страну, которая наподобие Америки будет открывать двери самым энергичным и способным людям со всего мира. Но при этом не пустить ее развитие на самотек, а изначально иметь для этого какой-то направляющий механизм. Например, монархию. Так?

— В общем, да.

— В принципе неплохо. Правда, врожденным узким местом любой монархии является вопрос преемственности власти, но недостатки есть у всякого общественного устройства. Короче, как стратегическая цель это меня устраивает, так что можете на меня рассчитывать, ваше величество.

— Одно время я думал предложить этот пост тебе, — усмехнулся Илья.

— Но, будучи от природы неглупым человеком, вовремя от такого отказался, — продолжил я его мысль. — Спасибо, а то отказываться пришлось бы мне. Твоя идея — тебе и руководить реализацией. Кстати, тут у меня уже возникла одна задумка насчет преемственности. Ведь если присмотреться к истории повнимательней, то станет ясно, что наибольшую опасность для страны представляет собой монарх-тряпка. То есть он может не блистать умом, не являться светочем благородства и честности, но вот бесхарактерным ему быть никак нельзя. И здесь можно ввести довольно простой предохранительный механизм. Хочешь претендовать на престол — сначала соверши подвиг, требующий определенных волевых качеств и связанный с риском для жизни. Тут, конечно, есть вероятность потерять кого-нибудь толкового, которому просто не повезет, но зато появление на троне экземпляров вроде нашего Николая Второго будет практически исключено. Разумеется, это пока так, прикидка, но, кажется, в этом направлении стоит задуматься.

— Интересная мысль. Но ведь тогда первым этот механизм придется опробовать мне, иначе нельзя.

— Сиди, куда разбежался! Ты уже давно совершил все необходимое, да еще с хорошим перебором. Больной прыгнул в неизвестность, потом два месяца плюхал по океану на речной лодке, доработанной самоучкой… в общем, этого на трех королей хватит. Или ты у нас будешь императором? Тогда на двух. Значит, как закончу с револьвером — так сразу займусь изготовлением короны, а то тебе без нее царствовать будет как-то неудобно. А ты, чтобы не сидеть без дела, за это время придумай герб и флаг.

~~~

Мое чудо оружейной мысли, то есть кремневый револьвер, было в первом приближении готово через три дня, и я приступил к испытаниям. Почему чудо? Да потому что в истории таких уродцев не было. Во всяком случае, никакого хоть сколько-нибудь заметного следа в памяти потомков они не оставили.

Разумеется, это был револьвер с безгильзовым барабаном. Он мог только вращаться, поступательного движения не предусматривалось. Изделие было полностью лишено автоматики, то есть не только взвод курка, но и проворот барабана делался вручную.

Итак, для выстрела из данного оружия с уже заряженным барабаном требовалось следующее:

• взвести курок;

• провернуть барабан на один щелчок;

• передернуть рамку порохового резервуара над барабаном, в результате чего на полку подавалась свежая порция затравочного пороха;

• и сразу после этого нажимать на спусковой крючок. В таком случае осечек не случалось. Но если с готовым к стрельбе револьвером просто пройтись минут пять, то после этого осечка была уже вполне возможна. А если его потрясти, то в результате вероятность успешного выстрела составляла не больше половины.

Это, как ни странно, такое может звучать для знатоков оружия, были еще цветочки. Ягодки начинались после шести выстрелов, когда возникала необходимость перезаряжать барабан.

Первым делом следовало маленькой отверткой вывернуть два винта М4, крепящие упорную планку оси барабана. После чего снять эту планку и положить куда-нибудь вместе с винтами. А то ведь они маленькие, уронишь в траву — так потом и не найдешь. Дальше — хуже. Держа револьвер правой рукой, следовало ухитриться ею же отвести в сторону фиксатор барабана, а его пружина была довольно мощной, так что фиксатор так и норовил вывернуть револьвер из руки. При этом ногтями большого и среднего пальца левой руки требовалось уцепиться за выточку на торце оси барабана. И, покачивая эту ось из стороны в сторону, вытащить ее миллиметров на семь, после чего за ее торец можно будет ухватиться уже пальцами. Ухватившись, надо было окончательно извлечь ось, поднять с земли вывалившийся из револьвера барабан и приступать к его перезарядке.

~~~

Испытания показали, что самопал получился очень даже ничего. Во всяком случае, я из него с двадцати метров уверенно попадал в ростовую мишень, и на таком расстоянии его пятнадцатимиллиметровые круглые пули пробивали трехсантиметровую доску. Теперь оставалось сделать на рукоятку накладки из цветного наборного плекса и вообще посмотреть, чем еще можно украсить это мощное оружие. Но с этим, как и с изготовлением короны из нержавейки, разноцветной пластиковой пленки и того же плексигласа, придется обождать. Установилась хорошая погода, и пора было спускать корпус моего корабля на воду.

~~~

Примерно половину северной части острова Чатем занимала большая лагуна, по очертаниям похожая на Каспийское море, только, разумеется, существенно меньших размеров. С севера на юг в ней было порядка тридцати километров, с запада на восток в центре — десять, а на севере, в районе «головы коня», — пятнадцать. Лагуна имела узкий выход в океан, по которому во время прилива из нее можно было вывести судно с осадкой до трех метров, то есть мой «Грумант» там пройти сможет.

Верфь была устроена у самого берега на южном конце лагуны, рядом с небольшой бухточкой, которую пришлось совсем немного подровнять и углубить, чтобы получилась приличная достроечная стенка.

И вот настал знаменательный день. Илья на всякий случай пригнал почти сотню народу, хотя для спуска хватило бы и рабочих верфи. В общем, в уже освобожденный от боковых упоров корпус уперлись, поддели его сзади рычагом — и на «раз-два-взяли» протолкали вперед метра полтора, а дальше он сам пошел по наклонному деревянному желобу, смазанному солидолом. Плюх — и корпус закачался в бухточке. Его привязали, перебросили со стенки мостки, и на этом сам по себе спуск был закончен. Теперь можно было приступать к торжественной части.

Мы решили, что ни к чему слепо следовать родившейся совсем в других условиях традиции, и не стали разбивать бутылку с шампанским о корпус. Во-первых, это не так просто — он же деревянный, а во-вторых — недопустимое в наших условиях расточительство. Ведь бутылка была всего одна. Так что мы просто распили ее на троих и, даже не закусив, нарекли корабль «Победой». В честь яхты капитана Врунгеля, который являлся одним из любимых литературных героев времен нашей с Ильей молодости. А также в честь первой моей машины, купленной с рук в шестьдесят втором году.

Однако вскоре с корабля начали раздаваться тревожные крики островитян, и мы пошли глянуть, в чем там дело.

Оказалось, что корпус течет. Нет, я, конечно, не думал, что он прямо на стапеле получится абсолютно герметичным, но все же ожидал несколько менее бурного потока. Трюм корабля довольно быстро заполнялся водой.

— Утонет же! — забеспокоился Илья.

— Где, когда тут до дна два метра? Сейчас сядет на грунт, он здесь песчаный, и пусть себе там спокойно сидит до завтра или даже послезавтра. Дерево к тому времени набухнет, течи уменьшатся, и мы без лишней суеты откачаем воду. А потом законопатим дырки — и все.

— Может, еще не поздно отвинтить с названия первые две буквы? — съязвил мой друг.

— Пока еще рано, а может, это и вовсе не потребуется. Пошли, я с твоей головы мерку сниму, а здесь больше ничего интересного сегодня не будет.

Через день я решил, что пора откачивать воду, и у стенки заработали две помпы. Илья же предоставил кучу ребятишек с чем-то вроде ведер, которые, как ни странно, тоже довольно эффективно участвовали в процессе. В результате часа через три потоп был ликвидирован, и я полез в трюм. За мной следовали два аборигена — один с паклей, другой с герметиком. На примере самых крупных течей я показал им, что и как надо делать, а потом только сидел на палубе около открытого люка и наблюдал за ходом работ.

На устранение течей ушло два дня, и теперь можно было приступать к работам. Начать с загрузки балласта, больше половины которого будут представлять собой аккумуляторы, потом установить на место дизель, после чего можно будет заняться мачтами. Если все пойдет без сюрпризов, то месяца через три с небольшим у меня появится свой корабль.

~~~

Пожалуй, не помешает разъяснить, с чего это я вдруг оказался хоть как-то разбирающимся в деревянном кораблестроении. Вроде мои профессии — как военная, так и гражданская, — довольно далеки от этого, да и Москва — это не тот город, где подобные занятия хоть сколько-нибудь распространены.

Так вот, все получилось исключительно из-за сына. Когда ему было всего десять лет, мы с ним построили разборный катамаран из волейбольных камер, засунутых в длинные брезентовые мешки, и это сооружение неплохо плавало, в том числе и под парусом. Повзрослев, сын увлекся туризмом на байдарках, а после перестройки, как только позволили средства, завел себе маленькую яхту на Истринском водохранилище. Мне, кстати, она тоже нравилась, и я даже подумывал и себе приобрести что-то этакое, невзирая на возраст. Но, когда сын уехал из России, идея померла сама собой. Однако сынуля оказался способным человеком, и за бугром его состояние продолжало увеличиваться ничуть не хуже, чем в России, так что вскоре он купил себе тот самый «Грумант». В две тысячи первом году я гостил у своей семьи как раз на борту этой шхуны, и мы на ней прошли из Лондона в Росток. Корабль мне понравился. Кстати, набор для постройки собираемого сейчас экземпляра был куплен в основном на деньги сына: своих средств мне не хватило бы.

Я ведь и его звал с собой, но он, кажется, решил, что его престарелый папа наконец-то впал в маразм. Впрочем, даже поверив мне, он бы наверняка отказался.

В общем, кое-какой опыт как в постройке, так и в вождении небольших деревянных парусников у меня был.

~~~

Корону я все-таки делал в редких паузах, потому как работы хватало и без нее. Более того, пришлось припахать Илью как неплохого (а по местным меркам так и вообще уникального) токаря и фрезеровщика. Виктора я пока не трогал, еще по прошлой жизни помня, что даже ввинтить в деревяшку шуруп для него являлось не самой простой задачей.

Ведь мало достроить корабль — его еще надо вооружить. Потому как рядом находится Новая Зеландия с ее воинственными маори, да и встречаться с европейскими кораблями на безоружном судне мне не хотелось. Так что работы шли по всем фронтам.

Артиллерия «Победы» должна была состоять из трех пушек — сорокапятки и двух гладкоствольных пятидесятимиллиметровок. Я решил не мудрить с затворами, а сделал их просто откидывающимися вбок на мощных гаражных петлях. То есть стрельба происходила так. Рычаг на затворе — в заднее положение, этим движением взводилась пружина ударника и убирался внутрь штырь, фиксирующий затвор в боевом положении. Затем рывком за рукоятку сверху затвор отваливался вбок. После чего для выброса стреляной гильзы следовало дернуть за рычаг экстрактора. Засунуть на освободившееся место новый снаряд, захлопнуть затвор и перевести рычаг на нем вперед. Потом дернуть за веревочку, привязанную к кольцу на затворе, посмотреть на мишень, убедиться, что опять промазал, и начинать процесс по новой.

Илья же точил из заготовок гильзы, совмещая этот процесс с обучением станочников, набранных из местной молодежи. И если простые цилиндрические для «полтинников» понемногу начинали получаться и у его учеников, то сорокапятимиллиметровые были под силу только самому Баринову, да и то возился он с ними долго и нудно.

Но времена, когда артиллерия была единственным оружием боевого корабля, к моменту нашего отбытия в прошлое давно прошли. Так что мне приходилось еще и тренировать двух аквалангистов — кстати, сыновей Ильи. Поначалу я учил парней просто обращению с аквалангом, потом они перешли к освоению подводного буксировщика, а где-то через месяц после начала занятий дело дошло и до постановки мин.

Мины представляли собой довольно сложные устройства, способные взрываться как от таймера, так и по радиокоманде, принятой на вынесенную из воды антенну. Кроме того, в каждую были вмонтированы по три шуруповерта, благодаря которым для закрепления мины на деревянном корабле достаточно было просто перекинуть тумблер, и она сама приворачивалась к борту. В случае необходимости ее можно было столь же легко снять.

Естественно, что каждый уважающий себя боевой корабль должен иметь и ракетное вооружение, но с этим все было просто. Еще в двадцать первом веке я склеил десяток радиоуправляемых ракет, способных доставить килограммовую боевую часть на расстояние в два километра. Со временем нетрудно будет развернуть производство подобных изделий и здесь, но на первое время имеющегося запаса вполне хватит.

Наконец, с немалым трудом раздобытый мной ПКМ тоже предназначался для установки на корабле.

~~~

А «Победа» тем временем достраивалась, с каждым днем становясь все более похожей на нормальное судно. Трюм уже не протекал и за время работ практически высох, так что появилась возможность заняться внутренними помещениями. Дизель без особых проблем встал на свое место, и я даже произвел его пробный запуск. В начале июля шхуна обзавелась мачтами, а в его конце — такелажем. Наконец пятого августа одна тысяча шестьсот девяносто второго года я объявил работы, в общем, законченными и приказал готовиться к выходу в море, то есть для начала в лагуну.

Понятное дело, к первому своему плаванию «Победа» уже была укомплектована экипажем следующего состава:

— Алексей Михайлович Романцев, владелец корабля, его капитан и старший моторист. То есть я;

— Михаил Ильич Баринов, старший помощник, боцман и командир отряда боевых пловцов. Несмотря на то что старшему сыну Ильи только-только стукнуло девятнадцать лет, он был уже довольно опытным моряком, участвовавшим в двух походах на Новую Зеландию;

— Николай Ильич Баринов, матрос и боевой пловец. Парню пятнадцать, у него еще все впереди;

— Вака с один раз слышанной и тут же забытой в силу труднопроизносимости фамилией из трех слов. Старший артиллерист. Ему уже под сорок, но он с момента появления Ильи на острове проявлял большой интерес к огнестрельному оружию и к настоящему моменту достиг очень неплохих успехов в обращении с ним. Участник всех девяти новозеландских походов;

— Толя Канава, матрос, кок, младший артиллерист и ученик моториста. Брат молодой жены Виктора, довольно способный и сообразительный юноша. Причем если его имя было русским, то фамилия — местной, несмотря на полную созвучность соответствующему нашему слову;

— Кикиури Канава, отец Толи, самый младший матрос и вообще помощник всем, кому в данный момент требовалась лишняя пара рук. Уже успел проявить недюжинные способности к мытью палубы и искреннюю любовь к надрайке медяшек пастой ГОИ.

~~~

И вот утром седьмого августа в бухточке заиграл марш «Прощание славянки», и «Победа» вышла в свое первое плавание. Начал я его на дизеле, дабы исключить риск уткнуться в берег при неудачном маневре под парусами. И только в полукилометре от бухты заглушил мотор и дал команду поднять грот, а за ним стаксель и кливер. Ветер дул точно с правого борта, и шхуна начала набирать ход, где-то минуты через четыре доведя его до пятнадцати километров в час. Я постарался запомнить инерционные характеристики разгона, а потом понемногу начал брать круче к ветру и вскоре довел угол межу курсом и направлением ветра до сорока пяти градусов. Далее попробовал сделать поворот оверштаг, но и сам сработал штурвалом неидеально, и бариновские парни на шкотах замешкались, так что корабль просто встал в положении носом к ветру. Пришлось ставить кливер, выводить его под ветер и ждать, пока тот развернет посудину до приемлемого угла.

В общем, поворот оверштаг у нашей команды получился с третьей попытки. На радостях я развернулся и решил попробовать поворот фордевинд, то есть при ветре с кормы. В общем-то он вышел сразу, если не считать того, что грот перебросило с борта на борт так резко, что торчащий на корме Кикиури еле успел пригнуться. Не помешает после этого такелаж проверить, подумал я и взял курс на бухту с верфью. Ничего, еще потренируемся. Ведь в лагуне просто идеальные условия — ветер есть, а волнение почти отсутствует.

ГЛАВА 6.

Второго сентября «Победа» совершила первый поход в условиях, более или менее напоминающих те, для которых корабль и создавался. Рано утром выйдя из лагуны, мы за одиннадцать часов обогнули северную часть острова Чатем и вечером прибыли в бухту Ваитанги, на берегу которой располагалось самое большое местное селение, а в полукилометре от него — резиденция Ильи. То есть корабль встал на якорь в семи километрах от верфи, но это если считать по суше. Нам же пришлось пройти около ста сорока, на что потребовалось одиннадцать часов. Почти весь путь был проделан под парусами, и только последний тридцатикилометровый отрезок был пройден на дизеле, потому как ветер дул нам прямо в лоб. Я решил, что и корабль, и команда готовы к путешествию в Австралию, куда через неделю собирался большой катамаран с новой партией колонистов.

Тут, конечно, некоторые могут спросить — с чего это я начал считать морские расстояния в километрах, хотя положено в милях. Тому две причины. Первая из них заключалась в том, что морское дело на острове уже двадцать второй год развивалось под руководством Ильи, который никаких миль не признавал вовсе, потому как захваченные им с собой карты имели километровый масштаб. И аборигены, неплохо представляя себе километр, не знали даже самого слова «миля».

Вторая причина была связана уже со мной. Из четырех купленных мною в спортивном интернет-магазине байдарочных спидометров один оказался с брачком — у него не включался режим измерения скорости в узлах, то есть милях в час. Он мог мерить только в километрах в час или метрах в секунду. Да и не настолько уж я морской человек, чтобы расстояния иметь в виду исключительно в милях, нос корабля называть баком, а корму — ютом.

Кроме «Победы», в бухте находился катамаран «Москвич», меньший из двух, составлявших океанский флот острова. Его водоизмещение было около пятнадцати тонн, а двадцатитоннная «Волга» в данный момент пребывала на плановом ремонте, который продолжится еще около месяца.

Схема катамарана была выбрана Ильей из-за большой площади палубы. Ведь основное назначение этих судов — возить или лес, или людей. На пятнадцатитонном корабле нормальной компоновки и думать нечего было везти за один раз десять кубометров леса или пятьдесят человек, а катамаран с этим справлялся. Кроме того, из-за большого относительного удлинения поплавков он требовал меньшей парусности для достижения заданной скорости.

Но главного недостатка катамарана, то есть высоких нагрузок на соединяющую поплавки раму, Илья преодолеть не смог. И плавание на этой посудине было безопасным только при волнении до пяти баллов. Правда, пустой корабль без особого вреда выдерживал и шесть, но у груженого уже начинались неприятности. При семи баллах они были уже и у пустого, а груженый начинал помаленьку разваливаться. Восемь баллов катамаран без груза мог выдержать не больше часа, да и то при определенном везении, а груженый до такого волнения просто не дожил бы, развалившись раньше.

В конце предпоследнего похода за деревом «Москвич» влип-таки в шторм, и только распоряжение капитана немедленно скинуть все бревна в океан спасло корабль, да и то потому, что до острова оставалось километров пятьдесят, а ветер гнал катамаран прямо на него. Кстати, примерно четверть бревен прибило к берегу, и их потом выловили.

~~~

Илья, как капитан, которому положено покидать корабль последним, пока оставался на острове, а мы с Виктором и Ньютоном первым рейсом «Победы» перебирались в Австралию. И до выхода в море нужно было установить на «Москвиче» тракторный дизель. Все равно его везти на новое место — так пусть он хоть при необходимости поможет катамарану уйти от шторма или просто побыстрее выброситься на берег, если уйти не получится. Хотя, конечно, при каждом взгляде на «Москвич» мне вспоминалась русская рулетка.

Впрочем, и островитяне это понимали не хуже меня, поэтому примерно треть собиралась остаться на Чатеме, чему Илья не препятствовал. На новое место за новой жизнью шли исключительно добровольцы.

~~~

Кроме установки дизеля на «Москвиче», до отбытия мне предстояло провернуть еще одно дело, причем в самом прямом смысле денежное. Если мы собираемся устроить в Австралии что-то, хоть отдаленно напоминающее державу, то у нее должна быть своя валюта. Золото на месте несостоявшегося Мельбурна, где теперь потихоньку рос город Ильинск, переселенцы уже нашли и даже намыли килограмма два. Оставалось по прибытии начеканить из него монет.

Если кто-нибудь думает, что я, напрягши художественные способности, нарисовал эскизы будущих монет, а потом вооружился ювелирными инструментами и сел вырезать матрицы для чеканки, его ждет разочарование. Во-первых, нарисовать портрет Ильи было для меня абсолютно непосильной задачей. А во-вторых, мы все-таки прибыли в семнадцатый век из двадцать первого, где подобные задачи решаются проще.

Итак, я взял цифровой фотоаппарат и сделал несколько снимков нашего будущего императора. Из них он выбрал наиболее ему понравившийся. Правда, там он был не в фас и не в профиль, а вполоборота, да при этом еще и улыбался. Но мне было все равно, и я быстренько обработал изображение в Фотошопе. На всякий случай еще раз показал его оригиналу, потому как получилась какая-то ну вовсе страшная оскаленная рожа. Однако Илья ее утвердил, заявив, что он собирается не в фотомодели, а всего лишь в монархи. И тут нужна не красота, а внушительность, в достатке имеющаяся в моем эскизе.

Как раз на подобный случай я захватил с собой маленький, но жутко дорогой станочек для фрезеровки печатных плат, управляемый от ноутбука. А дальше он просто выфрезеровал на матрицах мои картинки, так что вскоре я отчеканил из свинца пробные рубль и червонец. Рубль был диаметром два сантиметра, а десятка — четыре с половиной, и при изготовлении из золота они будут весить пять и пятьдесят граммов соответственно.

Эти монеты пока предназначались исключительно для внешнего употребления: на них я собирался закупать живность на Филиппинах. Потому что если расплачиваться золотым песком или самородками, это может вызвать нездоровое любопытство типа: «А где это добыто и много ли там еще осталось?» С монетами же мы будем обычными чужестранцами из неведомых дальних земель.

Кстати, золото было только что добыто, а вот драгоценных камней у нас имелось довольно много.

Еще Илья захватил с собой приличный мешочек искусственных сапфиров и рубинов, потому как достать их тогда можно было за копейки. Ну и я за двадцать лет тоже набрал средних размеров ящик, в основном обрезков, среди которых попадались и довольно крупные. Более того, я кое-как освоил и огранку, потому как сапфир, например, в виде диска диаметром дециметр или рубин строго цилиндрической формы могли вызвать ненужное недоумение. Но в первом походе, на Филиппины, основным платежным средством будет золото.

Я не собирался сразу рассказывать испанцам про Австралию. Поэтому наш корабль хоть и прибудет на Филиппины прямиком из могучей Австралийской империи, но располагаться она будет в Антарктиде. Пусть плывут туда, если так уж припрет: я не пожалею красок на описание всех трудностей и опасностей, подстерегающих неопытного путешественника. И дам совершенно точные координаты, мне не жалко. Но для того, чтобы мои рассказы не выглядели простой болтовней, следовало немножко подготовиться.

Когда я в процессе сборов в прошлое заказывал в интернет-магазине светодиодные фонари и прожекторы, то один раз по ошибке ткнул курсором в какой-то товар без фотографии, называющийся ЯСС. Посмотрев, какие копейки он стоит, я не стал удалять его из корзины, а просто продолжил набирать в нее действительно нужные вещи. Подумаешь, появится еще один фонарик, причем, судя по цене, совсем маленький.

Однако таинственный ЯСС оказался не фонарем, а Яйцом Сувенирным Светодиодным. Здоровенное такое яйцо из белого пластика раз в пять больше куриного. Если нажать на малозаметный выступ с его узкого конца, оно плавно начинало светиться сначала синим, потом зеленым, затем желтым и красным, после чего столь же плавно потухало до следующего нажатия. И сейчас я начал помаленьку придумывать, что это такое.

Предположим, в Антарктиде водится много самых страшных хищников, но наистрашнейший из них — ледяная птица. Нечто вроде страуса, только совсем без крыльев и гораздо крупнее. Мамонта, зараза, убивает одним ударом бронированного клюва, а у нас в Антарктиде их и так почти не осталось! Что она еще делает, я придумаю потом, в плавании — там будет достаточно свободного времени. А ЯСС, получается, будет ее яйцом. Которое вот таким образом светится, пока оно еще живое. А у живого яйца есть одно интересное свойство, заявлю я. Его скорлупа необычайно прочна, но если яйцо все-таки разбить, то взорвется оно посильнее бочки с порохом.

И значит, нужно еще быстренько соорудить ружье, якобы стреляющее такими яйцами. На самом деле оно должно всего лишь оглушительно грохать и давать ярчайшую вспышку, так что особых трудностей тут вроде не предвиделось.

~~~

Виктор к этому времени закончил писать «Историю народа мориори», которая вскоре станет одной из глав «Новейшей истории Австралийской империи». Кроме нее, в принципе должна быть еще и древнейшая, но ее мы напишем потом, потому что пока совершенно неясно, какой она будет.

Поначалу Маслов был не совсем согласен с моей исторической концепцией, но приводил какие-то странные аргументы. Мол, писать надо правду.

— Да кто же спорит! — подтвердил я. — Именно ее, родимую. Но это ведь можно сделать по-разному. Вот и надо сразу писать ее так, чтобы потом не пришлось каждый эпизод по десять раз переписывать. Ты-то про это только читал, а я своими глазами видел, как в течение жизни одного только моего поколения история радикально переписывалась четыре раза! А по мелочи — это уже и не припомнишь. И у меня нет никаких оснований думать, что раньше дело обстояло как-то иначе. А это говорит об отсутствии системного подхода. Писали, исходя из сиюминутных интересов, причем не советуясь с коллегами, вот и получалось черт знает что. А у нас появился уникальный шанс сразу создать такое историческое полотно, которое потом если и придется корректировать, то самую малость и по возможности незаметно. Кстати, есть ведь в нашей писаной истории пример именно такого подхода — я имею в виду летописи о приглашении Рюрика на царствование. Наверняка ведь там чистая правда написана — действительно пригласили! И в общем-то не так уж трудно представить, как это выглядело в деталях. Выбрали варяги пару сотен воинов поздоровее и с такими зверскими рожами, рядом с которыми наш будущий император показался бы кем-то вроде ангела небесного, и построили их в круг. Вот, значит, стоит этот круг, а внутри его плахи. Топоры сверкают, воины скалятся. Короче, лепота. И в эту лепоту заталкивают славянских вождей и вежливо так им говорят — вы бы, уважаемые, пригласили Рюрика на царство, что ли. Во избежание. А то мало ли…

~~~

В общем, теперь Виктор приступил к главе «Колонизация», пока не уточняя, чего именно и с какими целями.

~~~

Провожало нас довольно много народу, и Илья в том числе. Он, кстати, начал проводы с того, что всучил мне наволочку с какими-то тряпками внутри.

— Это флаги, — пояснил Баринов, — а то ты про них, кажется, забыл. На всякий случай сразу три штуки.

— Да, действительно, это я как-то упустил. И на что они похожи?

— Желтое полотнище с горизонтальной черной линией в одну десятую ширины флага на одной трети от его верхнего края.

— Мм… ладно, сойдет. И что эго символизирует?

— А я откуда знаю? Мое дело придумать, а уж объяснять смысл — твое, ты же у нас главный идеолог. Просто я не мог найти достойного применения твоей светоотражающей ткани. Говоришь, из нее теперь полоски на робы дорожных рабочих шьют? Так это нам еще лет двести не понадобится. А флаги получились красивые, сам потом посмотришь. Да, и вот еще, держи.

С этими словами он вручил мне небольшую бумажку.

— Секретные инструкции? — поинтересовался я.

— Адмиральский патент. Вдруг тебя на Филиппинах спросят, кто ты такой, — вот и покажешь.

Я развернул документ. И по форме, и по содержанию творение Ильи больше всего напоминало справку с места работы советских времен, только с золотым заголовком и серебряными завитушками по периметру.

— У себя в каюте в застекленной рамке повешу, — пообещал я. — И счастливо оставаться, нам уже пора. До встречи в Ильинске! Как раз после нашего возвращения с Филиппин и будет самое время переносить императорскую резиденцию на материк.

И, потихоньку напевая: «На материк, на материк ушел последний ка-а-араван!» — я поднялся на борт и обратился к старпому:

— Ну что, поехали? Командуй, Миша, а я посижу в тенечке и посмотрю, как это у тебя получается.

Сейчас «Победа» впервые выходила в море не только с экипажем, но и с пассажирами. Точнее, с одним пассажиром, то есть Виктором, и пассажирками, коих имелось девять штук. Все беременные женщины из текущей партии переселенцев, в том числе и Витина жена, плыли не на катамаране, а на моем корабле, где им была отдана кают-компания и два прилегающих к ней закутка. И сейчас Михаил начал свое командование с громового «А ну брысь!», по которому пассажирки мгновенно очистили палубу. Ньютон же этот приказ проигнорировал. Он не без основания считал, что лично ему «брысь» имею право говорить только я.

На третьи сутки мы подошли к будущему проливу Кука, то есть пятидесятикилометровому промежутку между Северным и Южным островами Новой Зеландии. «Москвич» показал очень неплохой ход — порядка пятнадцати километров в час, и «Победе» иногда приходилось идти под всеми парусами, чтобы выдержать заданную скорость. Правда, тут сыграла свою роль и орава переселенцев, которым все равно нечем было заняться, вот они и гребли попеременно, помогая двум похожим на перевернутые кульки парусам «Москвича».

— Корабль на горизонте! — заорал наш впередсмотрящий Толя.

Я взял бинокль и направил его на еле заметную черточку впереди. Так, что мы видим? Каноэ, где-то по десятку гребцов с каждой стороны, то есть сравнительно небольшое. Мачты нет, парусов, естественно, тоже. В принципе для нас опасности не представляет, но идет оно курсом, пересекающимся с нашим. Зачем давать маори возможность рассмотреть наши корабли с близкого расстояния?

Спустившись в грузовой отсек, я достал с полки фюзеляж летающей модели «Орел». Вторым заходом вытащил два крыла, за пять минут присоединил их и, заведя движок, поставил модель на катапульту, которая, по сути, являлась просто большой рогаткой с центральной направляющей. Сам же «Орел» был моделью, замаскированной под огромную птицу, только с мотором вместо клюва. Но зато с размахом крыльев почти четыре метра!

Проверив, как работает радиоуправление и нормально ли передается изображение с телекамеры «Орла» на монитор, я запустил гордого птица в воздух.

Вот уж не знаю, видели ли здешние аборигены настоящих орлов, но мой произвел на них неизгладимое впечатление. Когда он в первый раз с воем пронесся над каноэ, маори попадали на дно и даже пытались закрывать головы руками. И потом так припустили к берегу, что весла в руках гребцов натурально гнулись. А я еще боялся, что по моему самолету начнут стрелять из луков!

С «Москвича» послышалось радостное улюлюканье — мориори очень не любили своих бывших новозеландских соседей. Через десять минут вернувшийся и севший на воду около «Победы» самолет был выловлен специальным сачком, и мы продолжили путь.

На четвертый день пути ветер начал усиливаться и вскоре достиг примерно десяти метров в секунду, а волнение я на глаз оценил баллов в пять. «Победе», разумеется, оно не причиняло никаких неудобств, ведь это были океанские волны, широкие и пологие, но низкую палубу катамарана то и дело окатывало водой. Впрочем, с него радировали, что у них все в порядке. Более того, имевшийся среди переселенцев ученик шамана заявил, что ветер, как ему кажется, усиливаться больше не будет. Вообще-то он и раньше неплохо предсказывал погоду, поэтому пришлось ему поверить. Тем более что альтернативы продолжению похода все равно не было.

Вскоре ветер все-таки немного усилился, и периодически начинался дождь, но это безобразие продолжалось меньше суток, так что все обошлось. А потом он начал слабеть и через четыре дня исчез вовсе. Но мы были уже у Тасмании, так что это нам почти не повредило. Просто последние полдня пути катамаран шел на веслах, а «Победа» — на дизеле.

Город Ильинск представлял собой просто холм у впадения реки Ярры в бухту Порт-Филипп. На вершине холма стоял частокол, из-за которого было видно только три наблюдательные вышки и мачту, то есть антенну радиостанции. Чуть правее на берегу бухты явно строилось что-то вроде верфи, и мы, уточнив прибрежные глубины по радио, двинулись именно туда.

Переход «остров Чатем — юг Австралии» был закончен. Людские потери отсутствовали, катамаран потерял два весла, я — шляпу, которую с меня сдуло на шестой день пути, а Ньютон — почти килограмм веса. Моему коту очень не понравилось морское путешествие, и вряд ли теперь он будет сопровождать меня в дальних походах. Хотя, может, все еще как-то и образуется.

ГЛАВА 7.

Дон Себастьян де Вальдоро, командир гарнизона, алькальд порта и комендант крепости Себу, выслушал запыхавшегося посыльного и поднялся из-за стола. Слава Господу, наконец хоть какое-то разнообразие в этой унылой службе на забытом богом клочке земли!

Комендант поднялся на Западную башню форта и посмотрел в указанном посыльным направлении. Действительно корабль. Приложив к правому глазу подзорную трубу, дон Себастьян смог неплохо его рассмотреть.

Небольшая двухмачтовая шхуна незнакомых очертаний, чем-то напоминающих голландские. Водоизмещение, скорее всего, чуть меньше ста тонн. Пушек не видно, да и не может их быть много на таком корабле. Флаг незнакомый. Желтый, причем какого-то ядовитого оттенка, с черной полосой ближе к верхнему краю.

Корабль приближался довольно быстро, и через полчаса он уже бросил якорь примерно в трех кабельтовых от берега, но чуть в стороне от порта, так что оказался на самом краю зоны досягаемости пушек крепости, причем только самых больших, которых было всего четыре штуки. С корабля спустили лодку необычных округлых очертаний, и она быстро направилась к берегу. Слишком быстро, отметил про себя комендант. Гребут всего двое из трех, да и то какими-то маленькими веслами без уключин, а скорость не меньше пяти узлов! Даже, пожалуй, чуть больше.

Лодка подошла к причалу, но экипаж не стал ее найтовать, а просто выдернул из воды, словно она ничего не весила, и положил на доски. После чего старший из прибывших обратился к дону Себастьяну на английском:

— Герцог Алекс Романцеффде Ленпроспекто, адмирал флота Австралийской империи, прибыл к вам с официальным дружественным визитом. С кем имею честь?

Дон Себастьян представился и в некоторой растерянности перевел взгляд с лодки на шхуну и обратно. Что за Австралийская империя? Если этот пришелец действительно герцог и адмирал, то почему он прибыл на таком корабле? И наконец, что это за странная лодка и из чего она сделана?

Видимо, последний вопрос слишком ясно читался на лице коменданта, потому что назвавший себя герцогом усмехнулся:

— Обычная надувная лодка из шкуры полярной жабы. На редкость невкусная тварь, но шкура у нее хорошая. И к тому же обладает некоторыми полезными свойствами, которые, с вашего позволения, я продемонстрирую чуть позже. Но у вас, кажется, возникли некоторые сомнения относительно моей персоны, которых вы, как воспитанный человек, решили пока не выражать вслух? Мне нетрудно внести ясность в этот вопрос, но сделать это можно только на борту моего корабля.

— Мои обязанности как алькальда порта все равно требуют его посетить, — сообщил несколько обескураженный дон Себастьян.

— Замечательно! Тогда прошу — в нашей лодке есть место еще для одного.

Люди герцога вновь спихнули лодку на воду и перебрались в нее. С некоторой опаской комендант последовал их примеру. Плоское днище неприятно пружинило под ногами, и, кроме того, посудина колыхалась, как живая.

— Садитесь сюда, — показал Романцефф на поперечную доску из какого-то непонятного материала оранжевого цвета. После чего на каком-то незнакомом языке сказал несколько слов своим спутникам, а сам устроился на корме, около зеленого механизма, укрепленного на внешней стороне лодки и наполовину свисающего в воду.

Поначалу лодка шла на веслах и вовсе не так быстро, как ожидал дон Себастьян. Но в двадцати саженях от берега герцог дернул за какую-то веревку, механизм заурчал, и странная лодка вдруг рванулась вперед со скоростью порядка шести узлов.

— Это двигатель, — объяснил герцог, — мы их широко используем. Как он работает, я покажу вам на корабле. Да и вообще приготовьтесь увидеть множество удивительных вещей.

~~~

Я, честно говоря, не ожидал, что дон так легко согласится посетить наш корабль в одиночестве. И вряд ли дело тут только в интересе к надувной лодке. Скорее всего, тому имелись какие-то более весомые причины. А во все времена они, как правило, так или иначе связаны с деньгами. Будем иметь это в виду, а пока надо убедить визитера, что я хотя бы приблизительно тот, за кого себя выдаю.

Гость тем временем с интересом оглядывался. Надо думать, при ближайшем рассмотрении мой корабль значительно отличался от посудин этого времени. Но пора, пожалуй, приступать к светской беседе. Или к разводу, если применить несколько менее возвышенную терминологию.

— Прошу в мою каюту, там уже накрыт стол, — предложил я. — Заранее извиняюсь за некоторую тесноту: на корабле такого размера просто нет места для приличных помещений. Но, надеюсь, меню обеда окажется достойным вашего внимания и как-то компенсирует неудобства.

Меню действительно было выдающимся — правда, только по тем временам. На первое предлагалась растворимая лапша системы «доширак», причем еще в упаковке. На второе — консервные банки с бычками в томате, рижскими шпротами и красной икрой. Кроме консервов, стол украшало пластиковое блюдо с малосольными огурчиками. На третье имелись пакетики с какой-то шипучей дрянью. Помните — «только добавь воды»? Она тоже стояла на столе в виде пятилитровой пластиковой бутыли «Шишкин лес». Завершали композицию электрочайник и графин самогона моего личного производства. Вместо столовых приборов лежали два дешевых ножа с ложкой, вилкой, двумя открывалками и небольшим лезвием. Такой китайчатины у меня было много, и предназначалась она для подарков.

— По старинному австралийскому обычаю первым делом надо выпить за встречу. — С этими словами я разлил самогон по пластиковым стаканчикам. — Закусывать положено огурцом. Ну, будем здоровы!

Дон употребил стакан залпом и даже не поморщился. Ничего тут они пьют, привыкли небось к рому, а ведь по сравнению с моим продуктом это такая гадость! Закусив, мой гость начал с некоторым недоумением осматривать сложенные ножи. Я показал ему, как выдвигать предметы, сам открыл консервы, залил в чайник воды и включил его. Почему-то алькальда очень поразила засветившаяся синим кнопка.

— Сейчас вскипит, — пояснил я. — А пока давайте под икру выпьем еще по чуть-чуть.

Есть мне совершенно не хотелось, потому как перед визитом на берег я слопал полукилограммовую банку жирной свиной тушенки. Теперь я мог безбоязненно выпить хоть литр, однако смотреть на шпроты, а уж тем более на доширак, получалось, только преодолевая отвращение. Но все же я залил растворимую лапшу кипятком и объявил, что национальный австралийский суп через пять минут будет готов к употреблению.

Понятное дело, целью обеда вовсе не было поразить гостя изысканностью вкуса предложенных блюд. Требовалось всего лишь быстро продемонстрировать такое количество диковин, после которого у него исчезнут сомнения хотя бы в том, что мы действительно прибыли из какой-то неизвестной, но высокоразвитой страны. И это, судя по виду алькальда, вполне удалось, так что можно было переходить ко второму этапу.

Я разложил на столе карту. Очень точную в той части, которая уже была известна испанцам, и с небольшими отступлениями от действительности в южном направлении. В частности, вместо Австралии там было нарисовано два маленьких острова в тех местах, куда уже точно заплывали корабли европейцев. Тасмания, правда, имелась на своем месте и без искажений. Ну а Антарктида получилась самую малость преувеличенной, и поперек нее шла крупная надпись «Австралийская Империя». Все названия были выполнены русскими буквами.

— Вот здесь находится наша страна, — показал я. — Предваряя ваш вопрос, могу сказать, что она позиционирует себя как христианскую, но и другие веры не преследуются. Веками Австралия придерживалась политики изоляционизма, но недавно, с восшествием на престол его императорского величества Ильи Первого, было принято решение о постепенной ее отмене. В частности, мы уже начали колонизацию вот этого района. — Я обвел пальцем огрызки настоящей Австралии и Тасманию. — Мне же его величество поручил предпринять все необходимые шаги для установления дипломатических, а то и союзнических отношений с теми цивилизованными странами, которые этого пожелают.

С этими словами я достал монету, но не рубль или десятку, а стольник. Две таких шайбы я отчеканил из алюминия, и они представляли собой просто червонец, только с лишним нулем и словом «сто» вместо «десять».

— Вот наш император, его величество Илья Первый, — пояснил я, поворачивая монету портретом к гостю.

— Какой интересный металл, — заметил дон Себастьян и взял алюминиевый кругляш в руки. — Неужели эта монета внутри пустая?

— Нет, она просто сделана из алюминия. У нас он ценится много дороже золота. Да вот, смотрите.

Я выложил на стол золотой червонец.

— Видите? По объему монеты одинаковые, алюминиевая в семь раз легче, но стоит в десять раз дороже.

— Однако сколь высоко у вас качество чеканки!

— Не только ее, дорогой дон Себастьян. У нас все делается исключительно на высшем уровне. Более того, наша промышленность работает под девизом, высочайше утвержденным еще Леонидом Звездоносцем. Он звучит так: «Австралийское — значит отличное»!

— А почему ваш действующий монарх имеет всего одно имя? — поинтересовался алькальд, не выпуская червонца из рук.

— У нас принято, что правящий император царствует под одним именем и номером. Но через двадцать лет после его смерти присваивается второе, под которым он и входит в историю. Причем не всегда оно бывает комплиментарным. Например, один монарх сохранился в памяти поколений как Никита Задоголовый. Кроме того, каждый эпитет может быть только у одного монарха. То есть раз у нас уже был Иосиф Великий, то других великих не появится. Впрочем, в случае необходимости всегда можно использовать синонимы.

~~~

Но, видимо, наша лодка все-таки задела какие-то струны в душе благородного дона. Во всяком случае, он спросил, почему я назвал ее надувной.

— Да потому что она надувается перед использованием, а в сдутом и сложенном виде занимает совсем немного места. Вот, сами смотрите.

Я достал из шкафа пакет с китайским надувным плавсредством за тысячу рублей, которое для компенсации общей убогости имело звучное название «Челленджер».

— Это лодка?!

— Да. Правда, не такая большая, как та, на которой мы сюда приплыли, но двоих она выдержит.

Во всяком случае, так написано на упаковке, подумал я, но сказал другое:

— Позвольте преподнести эту лодку в подарок вам. Давайте я помогу вскрыть пакет.

Данное действие заняло несколько секунд, после чего я еще полминуты давился матерными эпитетами в адрес великого Китая и персонала интернет-магазина, продавшего мне десять этих «Челленджеров». Потому как наши настоящие лодки, «Солано», были зеленого цвета. И эти должны быть такими же, я специально оговаривал цвет! Ведь их делают из шкуры полярной жабы. И на упаковках действительно красовались зеленые посудины. Но то, что я достал из пакета, оказалось ярко-оранжевым. Тьфу! Пришлось импровизировать:

— Обратите внимание на расцветку! — залился я соловьем. — Обычно полярные жабы зеленые, но в период брачных игр самки меняют цвет вот на такой. Чтобы самцы мимо не проходили: со зрением у них не очень. Лодка из оранжевой самки — редкая вещь, но для установления добрых отношений мне ее совершенно не жалко.

После чего я снял с соска колпачок и показал, как туда надо дуть.

Дон Себастьян попробовал, и минут через пять его героических усилий лодка приобрела отдаленное подобие формы, но сам он совершенно выдохся.

— Тут, как и везде, нужны регулярные тренировки, — пояснил я и нажал кнопку на стене. Снаружи задребезжал звонок, и вскоре в приоткрытую дверь просунулся Кикиури.

— Слушаю, капитан!

— Надуй, — приказал я ему и подал лодку.

Кикиури исчез, и вскоре с палубы донеслось еле слышное тарахтенье компрессора. Через непродолжительное время процесс был закончен, и матрос пропихнул надутую лодку внутрь каюты. В помещении сразу стало тесно.

— Он надул ее так быстро? — удивился алькальд.

— Да, а чего же тут странного? Правда, для достижения таких результатов нужно тренироваться с детства. Впрочем, если каждый день надувать лодку по два раза, то уже где-то через год начнет получаться сравнительно неплохо. И давайте ее все-таки сдуем, а то тут стало совсем не повернуться.

С некоторым сожалением дон согласился, и лодка, пошипев минуты три, вновь превратилась в бесформенную оранжевую тряпку, которую я свернул и, засунув в пакет, вручил дону Себастьяну.

Только сейчас я понял, кого мне напоминал благородный дон. Моего московского знакомого — жившего в соседнем подъезде Васю — гаишника. Причем не только внешне, но, кажется, и по характеру. То есть неплохой человек. Берет, конечно, но в меру, не наглеет и не страдает потребностью унижать всех, кто оказался как-то зависим от него. И в характере есть черты не только хомяка, но и солдата. Значит, из этого и будем исходить в своих дальнейших действиях. Судя по всему, мой собеседник является вторым или третьим лицом на острове. Выше него должен быть губернатор и, возможно, какой-то духовный чин.

Я спросил:

— Дорогой дон Себастьян, не подскажете, как бы мне вручить губернатору верительные грамоты и письмо нашего министерства иностранных дел?

— Для этого вам придется идти в Манилу — он там, — пояснил дон.

— А кто его замещает?

Выяснилось, что это не такой простой вопрос. Губернатор почти не появлялся на Себу, передав всю власть канонику острова дону Хосе де Акосте. Но он три недели назад тоже отбыл в Манилу. Правда, скоро должен вернуться, а пока власть на острове вроде бы представляет дон Себастьян.

— Тогда не будете ли так добры принять документы для передачи в метрополию, королю или тому, кто у вас занимается внешнеполитическими вопросами.

Алькальду был вручен пакет с печатями.

— Ну и раз уж приходится к вам обращаться с просьбой, то позвольте для компенсации возникших при этом неудобств предложить вам еще один скромный подарок.

Я достал свой кремневый револьвер и протянул дону.

— Вот, возьмите, это шестизарядный пистолет.

— Надо же, как интересно, — удивился дон, — я видел нечто подобное в Испании, но давно. И у него было шесть стволов, а у вас вон какая остроумная конструкция. Однако насколько он легкий и как удобно ложится в руку! Что надо делать для выстрела?

В общем, мы вышли на палубу, я укрепил на корме мишень, и дон не успокоился до тех пор, пока не расстрелял оба заряженных барабана. Ну прямо как мальчишка, честное слово. Причем, надо заметить, стрелял он весьма неплохо.

— Великолепно! — не сразу успокоился алькальд. — Какая кучность! Не хуже чем у мушкета. И, значит, ружья ваших матросов устроены подобным образом?

— Да, — кивнул я, — и из них возможна прицельная стрельба на двести метров, то есть более чем на кабельтов.

Но игрушки игрушками, а дело делом, так что вскоре мы перешли к более приземленным вопросам. Дон познакомил меня с местной денежной системой и обрисовал порядок цен.

— Наша золотая монета называется эскудо, — пояснил он мне, — и она примерно такая, как ваш рубль.

Ага, подумал я, ты еще скажи, что рубль меньше. Я ведь перед визитом в прошлое посмотрел вес и примерную платежеспособность денег этого времени. Так вот, в эскудо, по моим сведениям, было три целых и две десятых грамма золота. А в рубле пять!

— Но основной монетой в колониях является серебряный песо, — продолжил свою лекцию дон Себастьян. — Вот посмотрите, у меня есть при себе.

С этими словами он вытащил из мешочка, пристегнутого к поясу, монетину размером примерно с советский юбилейный рубль и протянул мне. Я положил ее на маленькие электронные весы, развернутые дисплеем ко мне, так что дон и не понял, что я делаю. Так, двадцать три грамма, запомним. На одной стороне монеты римская цифра VIII, то есть восемь, а на другой что-то вроде герба.

— Одна восьмая песо — это реал. Мелкая серебряная монета, причем, говорят, последнее время их начали чеканить и из меди, но до нашей глуши подобные новшества еще не дошли.

— А сколько стоит, например, поросенок? — поинтересовался я.

— Наверное, два песо, — задумался алькальд, — но точно я не знаю. Могу сказать, что день на постоялом дворе обойдется вам в песо или полтора.

— Обошелся бы, но я туда не собираюсь. Кроме всего прочего, император запретил мне удаляться более чем на километр от корабля. Наш километр — это чуть больше половины английской морской мили. А как соотносятся между собой эскудо и песо?

— За один золотой эскудо дают два песо.

Так, похоже, здесь мой собеседник снова малость лукавит, потому как по моим сведениям, захваченным из будущего, соотношение должно быть примерно один к трем — один к четырем. А это может говорить о том, что честнейший алькальд собирается малость поправить свое благосостояние на моих торговых операциях. Потому как он уже знает, что платить я буду золотом.

— Мне бы хотелось купить у вас несколько живых поросят, ягнят и, возможно, жеребят, — сообщил я. — Не исключено, что в недалеком будущем придется сделать и более крупные приобретения. Насколько такое реально и как лучше это произвести, не подскажете?

— Поросят и ягнят купить можно, закупка продовольствия проходящими кораблями иных стран не запрещена. С лошадьми сложнее — тут, боюсь, возникнут определенные трудности. Впрочем, если вы не против, могу сегодня же прислать вам на борт одного торговца, который примет ваш заказ и потом доставит его на корабль. А вообще с торговлей — увы. Колонии не имеют права торговать ни с кем, кроме метрополии. Все грузы с Филиппин идут только по одному адресу — в Акапулько. Оттуда они доставляются в Испанию.

В этот момент раздался стук в дверь, и после моего «можно» в каюту заглянул Кикиури.

— Капитан, — сказал он, — в гавань входит какой-то большой корабль.

ГЛАВА 8.

Насчет того, что корабль большой, Кикиури слегка погорячился. Впрочем, если сравнивать его с надувной лодкой или даже катамараном «Москвич», то действительно можно было употребить такое определение. В общем, появившийся из-за мыса километрах в трех от нас парусник был всего раза в два побольше нашей «Победы». Я взял бинокль. Да, суденышко среднее. Два ряда пушечных портов, девятнадцать орудий с борта. Если прибавить носовую и кормовую пушки, получим сорок. В принципе немного, но нам в случае чего даже такого бортового залпа хватит с запасом, так что придется быть осторожными.

— Галеон «Карлос Второй»! — сообщил мне дон Себастьян, выразительно глядя на мой бинокль. — Пришел из Манилы. Разрешите вашу… э… двойную подзорную трубу?

— Да, пожалуйста, — протянул я бинокль дону.

— Губернатора на борту нет, — вскоре сообщил он мне, — это вернулся отец Хосе.

— Этот, как вы его назвали, канонир?

— Каноник, — улыбнулся алькальд. — Представитель церкви на нашем острове. В отсутствие губернатора — высшая власть в Себу.

Ну вот, подумал я, начальства прибавилось. Хотя подарок как раз для духовного лица у меня есть, а набиваться к нему в гости я не собираюсь. В общем, авось обойдется. И что, дон Себастьян назвал эту посудину галеоном? Действительно, низкий нос, характерная корма да и парусное вооружение соответствует. То есть на тех же основаниях, на каких карликового пуделя можно назвать псом, входящее в гавань судно являлось галеоном. Названным, между прочим, в честь действующего короля, не пользующегося ни малейшим авторитетом и практически отстраненного от власти своей матерью. Но показывать, что я знаком с местными реалиями, было ни к чему. По легенде, к нам в Антарктиду двенадцать лет назад прибило сильно поврежденный штормом английский бриг, и нашим медикам удалось выходить троих еще живых членов экипажа — оттуда и все сведения.

— Похоже, этот Карлос под номером два оставил после себя не самый яркий след, — заметил я, забирая у дона свой бинокль.

— Но ведь это наш теперешний король! И почему вы так решили?

— У вас кто-то осмелился назвать именем правящего короля такое убожество? Извините, но мне просто странно это слышать. Получается, что вашего монарха не только не боятся, но и совершенно не уважают.

— Знаете, дон Алекс, а ведь вы в чем-то правы, — вздохнул алькальд. — Но вынужден прервать нашу чрезвычайно интересную встречу: в связи с прибытием отца Хосе у меня появились неотложные дела в порту.

— Не смею задерживать, только захватите, пожалуйста, мой скромный подарок для достойного каноника.

С этими словами я спустился в каюту и достал из встроенного шкафчика алюминиевый католический крест, украшенный тремя небольшими сапфирами.

— Вот, возьмите. И передайте дону Хосе мое приглашение посетить «Победу». Или же согласие прибыть для встречи на берег, но, как я уже говорил, не дальше километра от корабля.

Дон Себастьян отбыл, напоследок пообещав, что торговец будет на борту моей шхуны уже сегодня.

Где-то через час галеон встал на якорь напротив центра городка, то есть примерно в километре от нас. Между ним и берегом начали курсировать две большие лодки. Мы же пока не могли похвастать особым вниманием к нашим персонам, и только около семи часов вечера приплыл обещанный доном Себастьяном торговец. Я договорился с ним о покупке небольшого количества свиной, овечьей и козлиной молоди, фуража для нее и добавил, что лошадей мне вообще-то тоже хотелось бы. Торговец обещал подумать и вскоре отбыл с четырьмя рублями аванса. Тем временем возня вокруг галеона поутихла, народ на палубе почти не появлялся — видимо, значительную часть экипажа отпустили на берег. Так что я вызвал команду боевых пловцов в полном составе и поставил им первую реальную задачу.

— Мину снарядить одним блоком, — приказал я.

Наши прикручивающиеся к днищу корабля мины могли снаряжаться полуторакилограммовыми аммоналовыми блоками в количестве от одного до четырех. Да, если в мину засунуть все четыре и привертеть это дело ближе к корме, где у здешних кораблей находится крюйт-камера, то при нажатии на кнопку пульта бабахнет так, что от посудины вообще ничего не останется. Но я почему-то не был готов сразу уничтожать корабль, да еще и с командой. Поэтому мина снаряжалась всего одним блоком, и Михаил получил приказ прикрутить ее к носовой оконечности.

Вскоре негромкий всплеск у кормы дал мне знать, что подводный пловец с миной отправились в путь. Выждав минут пятнадцать, я взял бинокль и начал наблюдение за галеоном. И чуть не пропустил момента, когда из воды у форштевня на мгновение высунулась рука — это наш диверсант выводил наружу антенну. Все, теперь путем нажатия на кнопку я могу в любой момент организовать галеону приличных размеров дыру чуть ниже ватерлинии. Это если он вдруг начнет вести себя агрессивно. А не начнет — так не волнуйтесь, снимем мы свою мину перед уходом: не бросать же столь ценное имущество. Это ведь наверняка не последний галеон в мире.

Еще через пятнадцать минут мокрый старший помощник вновь оказался на «Победе» и приступил к выполнению своих обязанностей уже в этом амплуа, а через полчаса стемнело окончательно. Так как моя вахта начиналась с шести утра, я отправился спать.

~~~

На следующее утро вокруг галеона опять поднялась какая-то суета. Лодки два раза сходили между ним и берегом, а затем крупная шлюпка подошла к его носу — кажется, на нее спустили якорь. После чего она проплыла немного вперед и утопила погруженную на нее железяку. Затем на галеоне начали выбирать канат, подтягивая судно к якорю. Кажется, такой геморрой называется верпованием, припомнил я. Но куда это корыто собралось так рано?

А от берега отчалила еще одна шлюпка, теперь уже по направлению к нам. В ней были шестеро гребцов, рулевой на корме и плешивый тип в белом балахоне с красным воротником, то есть явно духовное лицо. Неужели нас хочет осчастливить визитом сам каноник? Вряд ли — больно уж свита мелка и непрезентабельна. Хотя, с другой стороны, алькальд явился и вовсе в одиночку.

Вскоре мои сомнения были рассеяны. Прибывший поднялся к нам на борт, поползновения гребцов последовать за ним были пресечены выстрелом в воздух и направленными на шлюпку тремя стволами. Так что ему пришлось играть сольную партию.

— Настоятель храма Святого Франциска, — представился он. Разумеется, после должности он назвал и имя, но оно состояло как минимум из пяти слов, в силу чего я посчитал его необязательным к запоминанию. — Его преподобие каноник Себу дон Хосе де Акоста предлагает вам немедленно явиться в его резиденцию, — сообщил мне этот поп.

— Как ни жалко отвечать отказом столь замечательному человеку, но все же придется. Наш император запретил мне отдаляться от корабля, о чем я уже сообщил вчера господину коменданту.

— Вы находитесь на землях, принадлежащих испанской короне, и обязаны выполнять распоряжения ее представителей! — взвизгнул настоятель. Судя по всему, ему было весьма не по себе. И, кажется, понятно почему. Два раза повторив фокус с якорем, галеон вышел под ветер и теперь двигался так, чтобы закрыть нам выход из бухты. — Не усугубляйте своего положения бессмысленным сопротивлением! — закончил дон с пятичленным именем.

— Бессмысленным — не буду, — пообещал я. — А осмысленное сопротивление ничего усугубить не сможет, я вас уверяю. Вы останетесь у нас на борту? Заодно и на применение яиц ледяной птицы посмотрите. Неужели вам нелюбопытно? Странно. Тогда проваливайте, и побыстрее.

Но настоятель не успел воспользоваться моим любезным предложением, потому как подошедший уже метров на триста галеон открыл пушечные порты. Вряд ли он станет стрелять сразу, подумалось мне, но рисковать мы все равно не будем. На поясе у меня с самого утра висел пульт радиоуправления миной, и, положив палец на кнопку, я рявкнул:

— Яйца к бою!

Эта команда предназначалась для расчета яичной пушки, то есть отца и сына Канава. По ней Кикиури нырнул в трюм и через несколько секунд вылез оттуда с короткой жестяной трубой в руках и затычками в ушах. Труба имела раструб, рукоятку и сошки. А Толя уже тащил небольшой ларец, на крышку которого была наклеена картинка из какого-то японского мультфильма. Она изображала голенастую страхолюдную тварь наподобие страуса, только вовсе без крыльев, но зато со здоровенным зубастым клювом.

Понятное дело, весь этот цирк предназначался для настоятеля, взирающего на происходящее в некотором обалдении.

Тем временем Кикиури занял позицию на носу, установил свою трубу на сошки и, зажмурившись, потянулся к спусковому шнуру. Зная, что сейчас произойдет, я отвернулся, открыл рот и зажал уши ладонями.

Ох оно и грохнуло, ох и сверкнуло! Настоятель тупо моргал, держась за мачту, — скорее всего, он ничего теперь не видел и не слышал. Довольный Кикиури скалил зубы, а я нажал кнопку на пульте.

Черт побери, подумал я через пару секунд. Из какой задницы росли руки у строителей этого галеона? Взрыв всего полутора килограммов аммонала в щепки разнес ему весь нос примерно до третьего шпангоута! И теперь там была здоровенная дыра, в которую могучим потоком хлынула вода. Причем инерция корабля здорово усилила этот процесс. И вдобавок от резкого торможения фок-мачта завалилась вперед и вправо.

Через несколько секунд вся носовая оконечность галеона скрылась под водой, затем на поверхности осталась только корма, где суетились человек тридцать. Но «Карл Второй» недолго изображал из себя поплавок. Где-то через пару минут на месте взрыва остались только две шлюпки, причем одна была даже не перевернута, обломки рангоута и какие-то доски. И довольно много людей, цепляющихся за весь этот плавучий мусор.

Водоворот от ушедшего на дно галеона получился не очень сильным — он даже не перевернул шлюпку.

Я обернулся к настоятелю. Похоже, святой отец только сейчас проморгался после вспышки и начал хоть что-то видеть. То есть обнаружил отсутствие галеона.

— Что вы сделали? — возопил он.

— Утопил ваше корыто, — вежливо объяснил я и так очевидную вещь.

— Но там же был его преподобие каноник!

— Неужели? Никогда бы не подумал, что лица духовного звания могут быть столь неосторожными.

Я взял бинокль и присмотрелся к месту крушения.

— Скажите, дон Хосе одет в такую же одежду, как вы, только с золотым шитьем по воротнику?

— Да! Вы что, его видите?

— Вижу, — подтвердил я и крикнул: — Вака!

~~~

Пожалуй, тут лучше сделать небольшое отступление. Итак, придумайте какой-нибудь хвалебный эпитет и опробуйте его со словом «молодой» или «юный». Получилось? А теперь вместо «молодого» подставьте «старый». Как-то оно стало немножко не очень, да? А вот сочетание типа «старая сволочь» звучит так, словно эти понятия были изначально придуманы для употребления вместе. То есть данные филологические тонкости подчеркивают, что с возрастом человек, как правило, становится только хуже. Особенно с таким возрастом, как у меня.

Поэтому я показал нашему лучшему стрелку Ваке цепляющегося за небольшое бревно каноника.

Ибо этот хмырь уже продемонстрировал, как он к нам относится. И глупо надеяться, что после купания это отношение изменится в лучшую сторону, да и рожа у него какая-то уж больно противная. А в случае его трагической гибели договариваться придется уже с доном Себастьяном, что импонировало мне куда больше.

Так что Вака вскинул карабин «Тигр» с оптикой. Грохнул выстрел, и у Испании стало одним каноником меньше.

~~~

— Вы убили его! — завопил поп, но ограничился только этим, то есть не стал ни на кого бросаться.

Это хорошо, подумал я, человек демонстрирует нам наличие мозгов. И обратился к нему:

— Не подскажете, где в этом чудесном городке дом только что безвременно усопшего раба божьего дона Хосе?

— А… а… а зачем вам?

— Он же посмел посягнуть мало того что на герцога, но еще и на особу, приближенную к императору! По нашим законам сам посягнувший подлежит казни, это уже сделано. Кроме того, нужно разрушить его дом и отправить на каторгу родственников. И чего, спрашивается, вы смотрите на меня с таким удивлением — у вас что, другие порядки?

— Ваша светлость, у дона Хосе не было родственников на Филиппинах!

Ага, подумал я, меня уже титулуют как положено. Вот что значит всего два выстрела в нужное время и по соответствующим целям. Однако останавливаться на полпути — последнее дело, поэтому пришлось уточнить:

— Но дом-то есть? Вот и показывайте его мне, пока я не принял более радикальных мер. В конце концов, если разнести весь городок, то дом каноника наверняка тоже окажется разрушенным.

Настоятель внял моим доводам, и вскоре я уже рассматривал в дальномер особняк, вплотную примыкающий к единственной церкви городка — скорее всего, тому самому храму Святого Франциска. Так, до цели тысяча шестьсот тридцать метров.

Тут у меня за спиной раздался выстрел, но уже не из «Тигра», а из барабанного ружья. Обернулся — это Вака сменил оружие и теперь пальнул во что-то на воде.

— Некоторые поплыли к «Победе», — пояснил наш старший артиллерист, — и я их отпугнул.

Действительно, к нашему кораблю больше не плыл никто. Наоборот, бултыхающиеся ближе к нему изо всех сил старались увеличить дистанцию.

— Неужели пуля барабанки дает столь заметный всплеск на воде? — удивился я.

— Не знаю, — флегматично ответил Вака, передергивая затворный рычаг. — Но когда она попадает в голову, это видно очень хорошо. Что делать дальше?

— Становись заряжающим к сорокапятке. Стрелять буду я, но ты смотри внимательно. Кстати, навскидку, без таблиц — какой угол возвышения нужно брать при стрельбе на тысячу шестьсот метров?

— Одиннадцать градусов.

Я проверил по таблице и уточнил:

— Одиннадцать с половиной.

Вака тем временем раскрыл зарядный ящик нашей пушки, отвалил затвор в сторону, загнал снаряд в ствол и закрыл затвор. Я приник к прицелу. Ага, тут еще ветер, возьмем чуть левее… огонь!

Снаряд попал в самый угол второго этажа дома каноника. И проделал там здоровенную дыру, причем, судя по ее краям, этот второй этаж был сделан не из камня, как оно казалось с первого взгляда, а из оштукатуренных досок.

Вака уже загнал в пушку второй снаряд и закрыл затвор, когда я обратил внимание на посторонний шум — это вопил отец настоятель.

— Ваша светлость, вы сейчас разрушите храм!

— Ну не до фундамента же, — возразил я и скомандовал Ваке: — Еще три снаряда беглым туда же, теперь работай сам. Огонь!

Сорокапятка вновь грохнула.

— Там же кошки! — истошно воскликнул святой отец.

— Вака, отставить огонь. Какие кошки и где именно?

— Ну как же, ваша светлость ведь желали купить кошек, а они были… есть… только у дона Хосе! Они же погибнут от вашей стрельбы или разбегутся!

— Разбегутся — поймаете. Хотя в ваших словах действительно проскальзывают зерна истины. Однако моя светлость желала не только кошек, но еще и лошадей! В смысле жеребят. И теперь уже не купить, а получить в порядке возмещения морального ущерба. В общем, до трех часов пополудни я воздержусь от стрельбы по городу. Но если за это время мне не будет доставлено требуемое, то пеняйте на себя! А теперь марш на берег.

— К-как? — с трудом выдавил из себя настоятель. Я глянул — действительно, шлюпка, на которой он приплыл к нам, изо всех сил удирала в сторону берега.

— Толя, возьми лодку и отвези человека в порт, — приказал я и опять взял бинокль. Кажется, около пушек форта началось какое-то шевеление. Правда, до них почти полтора километра, но вдруг кто-нибудь возьмет да и попадет сдуру? Так что я указал Ваке новую цель, а сам отправился в трюм за «Орлом». Эта модель могла нести под крыльями две небольшие бомбочки, точнее, осколочные гранаты. Похоже, настало время проверить данную опцию на практике.

ГЛАВА 9.

Около полудня нас вновь посетил дон Себастьян де Вальдоро. До его прибытия мы успели разрулить ситуацию с фортом. Семь снарядов, выпущенных Вакой, привели к резкому падению энтузиазма среди артиллеристов, а последовавшее за артобстрелом появление «Орла», сбросившего свои гранаты на позиции, довершило картину. После боевого захода наш птиц сделал еще два — я хотел уточнить секторы обстрела пушек, но народ этого не знал и попрятался еще глубже. Однако на всякий случай мы чуть изменили свое месторасположение, причем сделали это на дизеле. Так как с берега на «Победу» к этому времени пялилось не меньше трети населения Себу, наш маневр вызвал заметный ажиотаж среди зрителей. Ну не привыкли они, что корабль может довольно шустро передвигаться без парусов и весел. А как только мы бросили якорь на новом месте, к нам направилась шлюпка с алькальдом.

— Рад вновь видеть вас на борту «Победы», дорогой дон Себастьян, — приветствовал я визитера. — Чашечку кофе не желаете? Можно и чего покрепче для успокоения нервной системы, а то утро выдалось уж больно суетливым. Но есть надежда, что остаток дня пройдет потише, без такого шума.

— Да уж, — вздохнул дон, — пошумели вы на славу. Что за огромная птица летала над фортом?

— Наш корабельный орел. Довольно мирная птичка, вообще-то говоря, но не любит, когда на нас нападают. Еле загнали в трюм — он все рвался еще и над городом полетать. Но почему у вас столь расстроенное выражение лица? Уверяю, лично к вам у меня нет ни малейших претензий.

— Зато они появятся у губернатора Манилы, когда до него дойдут сведения о сегодняшних событиях, — вздохнул комендант.

— Ну почему же? Тут все зависит от правильной подачи материала. Ведь что произошло на самом деле? Движимый не до конца понятными, но однозначно какими-то своекорыстными, а то и вовсе шкурными интересами, дон Хосе позволил себе напасть на мирную шхуну Австралийской империи, прибывшую в Себу с официальным дружественным визитом. Но недооценил ее возможностей, в результате чего Испания лишилась не только упомянутого каноника, но и галеона «Карлос Второй». Более того, капитан шхуны расценил происходящее как объявление войны и совсем было собрался приступить к боевым действиям, но тут в дело вмешались вы. Проявив недюжинное самообладание и большой дипломатический талант, вы смогли убедить капитана, что произошедшее являлось всего лишь досадной случайностью и никоим образом не отражает действительного отношения Испании к Австралийской империи. Все это я готов отразить в документе, который мы с вами сейчас и подпишем.

— Почтенный Гонсало пребывает в серьезном расстройстве, — заметил оживившийся при этих словах алькальд. — Ведь теперь вы наверняка возьмете все заказанное вами в качестве выкупа.

— Простите, не понял. С уважаемым господином Гонсало я не ссорился и не вижу ни малейших причин его обижать. Все ему заказанное будет оплачено в тех размерах, как мы и договаривались. Более того, если он поспособствует скорейшему появлению у меня на борту лошадей и кошек, которые действительно пойдут в возмещение ущерба, и лично проследит за качеством животных, то я готов как-то компенсировать его беспокойство.

— Разрешите немедленно передать ему эту радостную весть, то есть отправить сообщение с моей шлюпкой?

— Да, разумеется, сходите распорядитесь, а я пока набросаю договор о заключении перемирия.

Распечатанный в двух экземплярах договор был подписан доном без особых возражений, и его в основном интересовал сам документ. Если он написан от руки, то почему так аккуратно, а если отпечатан, как книга, то почему так быстро?

— У нас очень высокое качество образования, — несколько туманно пояснил я. После чего мы наконец перешли к главному вопросу. То есть чем и как я утопил галеон.

— Настоятель говорил что-то невразумительное о яйцах какой-то птицы, — заметил дон.

— Не какой-то, а ледяной. Это буквально кошмар нашего континента! Только с появлением мощной артиллерии мы смогли наконец-то дать достойный отпор этим тварям.

Дальше последовал краткий, но полный драматизма рассказ о свойствах описываемого объекта.

В моей интерпретации ледяная птица оказалась прожорливой скотиной высотой до семи метров в холке. Она развивала скорость до девяноста километров в час по ровному месту, поэтому убежать от нее было совершенно невозможно. Спрятаться тоже затруднительно, потому что своим клювом она легко разбивала не только лед, но и гранит. Основной рацион твари составляли люди, мамонты и белые медведи. Полярными жабами ледяная птица брезговала из-за их отвратных вкусовых качеств. Пингвинов не любила из-за привычки этих птиц селиться около воды, но при случае не отказывалась закусить десятком-другим зазевавшихся особей. Дрессировке не поддавалась абсолютно.

После рассказа дону было показано яйцо. С вытаращенными глазами посмотрев, как оно засветилось всеми цветами радуги, алькальд уверился в полнейшей правдивости моих описаний и даже припомнил, что среди моряков вроде ходила легенда о чем-то подобном.

~~~

Но дона интересовал и другой вопрос — каким образом наша надувная лодка, а теперь, как выяснилось, и корабль могут двигаться сами собой. К ответу на него я подготовился еще на Чатеме, так что сейчас смог полностью удовлетворить любопытство коменданта.

Может, конечно, возникнуть вопрос: а на кой хрен? Но тому имелись две причины. Первая состояла в том, что долго скрывать способность наших кораблей двигаться без парусов все равно не получится, даже если мы этого и захотим. А тогда вступит в действие вторая причина — ведь паровые двигатели уже есть! Пусть и очень несовершенные. Но, получив стимул, наверняка кто-нибудь догадается малость усовершенствовать ту же пароатмосферную машину Ньюкомена и поставить ее на корабль. А оно нам надо? Поэтому я решил изначально перенаправить мысли наших возможных последователей в более перспективном направлении. Ибо со многих точек зрения турбина куда совершенней поршневого двигателя.

Я быстро достал все необходимое для показа. Начал с парового котла граммов на триста, сделанного из листовой меди. Положив в топку под ним несколько кусочков сухого спирта, поджег его.

— Что это? — спросил дон, имея в виду сухой спирт.

— Белый уголь, — пожал я плечами. — В отличие от черного, он почти не дымит и куда легче разжигается. Правда, для его добычи приходится рыть более глубокие шахты.

Тем временем вода в котле закипела, и пар начал со свистом вырываться из узкого штуцера. Я поднес к нему маленькую жестяную турбинку на проволоке. Она завертелась.

— Видите? Выходящий под давлением пар может совершать работу. Но сейчас очень много энергии тратится зря. Однако с этим нетрудно справиться.

Далее был извлечен второй экспонат — маленькая трехступенчатая турбина с корпусом из стеклянной трубы для наглядности. Выходной конец вала был снабжен пластмассовой шестеренкой. При помощи шланга я подключил котел к турбине и подбросил сухого спирта. Турбинка завертелась.

— Теперь практически вся энергия пара тратится на вращение, не расходуясь понапрасну, — пояснил я своему зрителю. — И ее можно использовать для движения корабля.

Я затушил топку, шприцем долил воды в котел и установил котел и турбинку на модель лодки. Модель имела винт с большой шестерней на валу, и маленькая шестеренка турбинки вошла с ней в зацепление.

— Пройдемте на палубу, — предложил я дону.

Там уже стояла надутая лодка «Солано», наполненная водой. То есть имелся бассейн для демонстрации плавающей модели. Я опять разжег топку, подождал, пока закрутится турбинка, теперь через понижающий редуктор вращающая винт, и опустил кораблик в воду. Он бодро поплыл и вскоре ткнулся носом в противоположный край лодки. Сидящий там Кикиури развернул модель, и она вернулась к нам.

— Вот так и работают наши двигатели, — пояснил я, доставая модельку из бассейна. Будем надеяться, что дон хорошо запомнил все показанное. Впрочем, я и дальше не собирался делать тайны из своего паротурбинного кораблика. На здоровье — пусть те, кому не жалко денег и сил, пытаются повторить этот механизм. Самое интересное, что у них получится работающее изделие. Правда, работать оно будет очень и очень плохо и совсем недолго.

~~~

После демонстрации достижений судомоделизма мы вернулись в мою каюту и продолжили беседу, теперь уже на зоологические темы. Я объяснил, что у нас есть очень интересные и полезные животные, но не такие, как в более северных землях. И вот, значит, его величество Илья Первый распорядился попробовать развести овец, свиней, коз и лошадей. Потому как мамонтов в Австралии осталось совсем мало. Лошадь, конечно, намного мельче, но что уж тут поделаешь.

Однако выяснилось, что дон Себастьян не только ни разу не видел мамонта, но даже и не представляет себе, что это за зверь. Пришлось достать картинку и показать. На лице коменданта отразилась напряженная работа мысли.

— У нас есть похожие животные, — сообщил он мне. — Правда, они поменьше ваших мамонтов, но намного крупнее лошади. И даже, насколько я знаю, размножаются в неволе. Вот только шерсти у них нет. Называются слонами.

— Как интересно! — изобразил я неподдельный восторг. — Мы тоже про них слышали, но не знаем, где они водятся. А насчет шерсти — не страшно, некоторые мамонты в зрелые годы тоже лысеют, совсем как люди. Тогда мы просто одеваем их в шубы и валенки, а в особо сильные морозы повязываем шерстяные платки. Так что наша империя очень заинтересована в приобретении слоновьей молоди. За каждую особь мы готовы давать примерно такой камень.

С этими словами я продемонстрировал дону рубин весом около пятнадцати граммов.

Судя по всему, цена показалась дону Себастьяну вполне достойной, и неудивительно — по моим сведениям, за такой камушек, правда, природный, а не искусственный, в Европе можно было купить неплохое поместье вместе с титулом. Так что следующие полчаса мы с алькальдом обсуждали перспективы слоновой торговли. Интересно, где он их собирается взять — у испанцев же вроде нет колоний в Индии! Хотя слоны, кажется, и в Бирме водятся. А уж в Австралии они точно лишними не будут, и вряд ли их там придется одевать в шубы.

~~~

Около трех часов дня к нам начала поступать заказанная живность. Сначала явился какой-то мелкий церковный служка и привез корзинку с тремя довольно приятными на вид кошками. Правда, одна из них при ближайшем рассмотрении оказалась котом, так что я, немного подумав, вернул его посланцу отца настоятеля. Ибо Ньютон вряд ли потерпит конкурента, и значит, того ждет весьма незавидная судьба, потому как мой кот существенно крупнее. Потом прибыл купец Гонсало на трех лодках, и к вечеру я стал на пятьдесят пять рублей беднее, зато «Победа» приобрела явное сходство с Ноевым ковчегом. Ничего, капитан Врунгель тоже не гнушался перевозкой всякой фауны, подумал я, глядя, как трех жеребят пропихивают в кают-компанию под аккомпанемент поросячьего визга с кормы.

ГЛАВА 10.

Мы покинули остров Себу следующим утром. Причем у меня поначалу была мысль выйти в море еще вечером, но, глянув на свою команду, я от нее отказался. Эта самая команда пребывала полностью в неработоспособном состоянии.

Дело было в том, что на острове Чатем хоть сколько-нибудь крупных четвероногих вообще не водилось, даже крыс. Когда мы только появились, поглазеть на Ньютона аборигены сбегались целыми деревнями. Правда, те, кто ходил в новозеландские походы, отличались несколько большим зоологическим кругозором, но все равно зверей они не видели за их почти полным отсутствием и в Новой Зеландии, а птиц наблюдали или издалека, или уже в застреленном виде.

Так что теперь команда «Победы» больше всего напоминала малышей из глубинки, впервые попавших в зоопарк. Особенно отличился Кикиури. Мало того что его лягнул жеребенок, когда наш матрос решил посмотреть, что у него под хвостом. Так практически сразу после этого старший Канава был укушен поросенком. В общем, в состояние хоть какой-то работоспособности моя команда вернулась только спустя два дня.

До Ильинска мы добрались за полтора месяца. Уже за Новой Гвинеей нас настиг шторм, который «Победа» выдержала отлично, а команда — неплохо. Правда, хоть я и старался держать восточнее, но, когда шторм кончился, справа на горизонте обнаружился Большой Барьерный риф, так что мне пришлось срочно уточнять свои координаты и корректировать курс.

А вот зверью шторм не понравился, особенно лошадям. Они, заразы, заболели. Причем не морской болезнью, что я бы еще как-то понял, а медвежьей! Кают-компания была радикально загажена. И если потом лошадки немного оправились, то жеребенок начал чахнуть и к концу нашего плавания уже просто лежал в лежку. Это мне сильно не нравилось, потому как я где-то читал, что если лошадь легла, то это уже все. Она, мол, всю свою жизнь стоит на ногах. Впрочем, как зоотехник я ненамного превосходил свою команду.

Уход за зверьем был возложен в основном на Кикиури, который уже на четвертый день точно знал, кого чем кормить и какой стороной каждый из наших пассажиров кусается или лягается. Кстати, он явил собой пример стремительного карьерного роста. Выйдя в поход младшим матросом, Кикиури вернулся в Ильинск старшим животноводом, о чем я даже написал соответствующую бумагу. У меня была мысль, что это подвигнет его на изучение грамоты, но он просто каждый вечер просил сына вслух прочитать ему документ, а сам освоить этот процесс не рвался.

В общем, двадцать восьмого декабря одна тысяча шестьсот девяносто второго года «Победа» пришвартовалась к пристани города Ильинска, столицы великой Австралийской империи. Нас встречал Виктор, швартовочная команда и Ньютон. Причем последний явно догадывался, что именно ждет его на корабле, потому как метался по пристани, время от времени оглашая окрестности истошным мявом. И как только от пристани до борта шхуны стало меньше метра, он прыгнул и, чуть не сшибив оказавшегося у него на пути Михаила, с утробным рыком исчез в моей каюте. Ну а мы потихоньку начали разгрузку привезенной живности.

Ближе к вечеру я ознакомился с тем, что тут было сделано почти за три месяца моего отсутствия. Результаты, мягко говоря, не вызывали повышенного энтузиазма.

Основных строек в Ильинске было две — кирпичный завод и большой корабль, корпус которого уже начал приобретать какие-то очертания к нашему отбытию на Филиппины. К сожалению, эти очертания практически такими же и остались. Несмотря на то что я спроектировал предельно простую конструкцию, весь центр которой вообще был образован одними прямыми линиями, строители ухитрились просадить размеры двух шпангоутов. И увидев, что обшивка ложится на один борт явно кривее, чем на другой, обратились к Виктору с вопросом «что делать?». Получив честный ответ «не знаю», корабелы просто прекратили работу.

Аналогичная история произошла и с кирпичным заводом. Сам сарай для него был кое-как закончен, но с кирпичами для обжиговой печи вышла накладка. Их формовали вручную и потом обжигали на костре, но каждая последующая партия получалась хуже предыдущей. Так что после пятой, которая начала рассыпаться прямо в руках у строителей, был объявлен перерыв до появления начальства, то есть меня.

Но сказать, что колонисты все это время бездельничали, не поворачивался язык. Занятие у них имелось, и очень важное. Они обжирались мясом. Все подряд и с утра до вечера! Некоторые уже успели отрастить хоть небольшие, но все-таки животы, чего на Чатеме, насколько я был в курсе, пока не смог достичь никто.

Ведь до прибытия в Ильинск настоящего мяса никто вообще не пробовал — только рыбу, овощи и в умеренных количествах курятину. И пока строился форт, времени на охоту тоже почти не оставалось, да и не умели мориори охотиться. А тут появилось свободное время, да и кой-какой опыт у охотников наконец тоже образовался, так что местная живность вокруг Ильинска начала интенсивно отстреливаться. Под раздачу попали кенгуру, в основном какие-то небольшие, с собаку размером и серого цвета. И морские котики, которые, как оказалось, тут водятся в приличных количествах. Кроме того, километрах в двадцати от Ильинска обнаружился холм, в котором жили вомбаты. Это было что-то вроде гибрида морской свинки с медведем, обитающее в норах и весящее килограммов двадцать. Поближе познакомившись с этим существом, я наложил запрет на его отстрел. Потому как шкура у него так себе, мясо тоже, но зато этот зверь обладал уникальной особенностью — его какашки имели кубическую форму из-за своеобразного устройства задницы.

~~~

А в целом мне пришлось со вздохом отложить свои планы насчет подготовки экспедиции в Европу и впрячься в текучку. Сначала я занялся кораблем. Потому что первый рейс он совершит на остров Чатем, где погрузит на борт нашего монарха и привезет его в столицу империи. И пусть Илья тут строит вертикаль власти — в конце концов, он император или кто? А то ведь вон до чего дошло — первому министру, то есть вашему покорному слуге, некогда даже съездить в Париж! Это есть подрыв авторитета власти, и его надо побыстрее прекращать.

Так что я полдня прыгал вокруг недостроенного остова с лазерной рулеткой, а потом за пару дней прикинул, что, как и где надо доработать по месту, дабы обойтись без переделок уже испохабленного. В результате корабль, и на стадии проектирования не потрясавший воображения техническим совершенством, окончательно превратился в какой-то утюг, который при водоизмещении пятьсот тонн будет иметь даже чуть меньше ста тонн полезной нагрузки. Но зато изделие должно получиться прочным и устойчивым. Правда, тихоходным, но никто и не собирался устраивать на нем трансокеанские заплывы. Сначала он будет ходить между Чатемом и Австралией, а потом его предполагалось использовать как каботажник.

А Виктор неожиданно нашел еще одну область приложения сил помимо писания исторических хроник и преподавания в начальной школе города Ильинска. Услышав от меня, что привезенный лошаденок, скорее всего, скоро сдохнет, он заявил, что не допустит такого. Забрал этого будущего коня к себе домой и, что самое интересное, выходил-таки животину. Во всяком случае, жеребенок уже ходил и приобрел какое-то подобие аппетита. Видя такое дело, я скинул Маслову на ноутбук все материалы по разведению и дрессировке слонов, которые захватил из будущего, о чем пожалел уже через неделю. Потому как Виктор теперь чуть ли не через день приставал ко мне насчет ускорения приобретения этих замечательных животных. И чего, спрашивается, он пошел по исторической линии? Если бы сразу выбрал себе правильный путь, то к моменту отбытия в прошлое был бы уже каким-нибудь заведующим вольером в зоопарке.

В перерывах возни с кораблем я разобрался в кирпичном вопросе. Тут все оказалось очень просто — то есть были нарушены режимы и сушки, и обжига. Главный инженер проекта забыл, как переводить электронные часы в режим таймера. Потом он методом случайного нажатия на все подряд загнал их в режим установки будильника, а вывести оттуда не смог. Так что все партии начиная с третьей делались по принципу «от завтрака до обеда». На мой возмущенный вопрос — неужели трудно было дойти до рации и спросить об этом у Ильи, с которым колония связывалась по два раза в неделю, — абориген только развел руками. Столь сложный метод решения проблемы даже не приходил ему в голову — ведь подождать моего возвращения гораздо проще.

~~~

Наконец к середине мая корабль, нареченный «Газелью», был готов. Теоретически он являлся трехмачтовой шхуной, потому как на фок-мачте и грот-мачте у него стоял запасной комплект парусов от «Победы». А сзади имелась бизань с косым латинским парусом, сотканным из новозеландского льна. Но, по-моему, наше изделие гораздо больше напоминало калошу, чем шхуну.

Кстати, новозеландский лен, который рос на Чатеме, а теперь нашими стараниями и в окрестностях Ильинска, ко льну имел не большее отношение, чем морская свинка к морю и свиньям. Скорее он напоминал обыкновенный пырей, но только очень крупный и растущий шарообразными кустами диаметром до двух метров. Его узкие длинные листья имели внутри чрезвычайно прочные волокна, из которых хорошо получались и канаты, и ткань.

~~~

Флагман австралийского флота благополучно прошел испытания, на которых показал скорость аж целых семь километров в час на дизеле и столько же под всеми парусами при ветре примерно в четыре балла. Вместе же ветер и мотор разгоняли калошу до девяти километров. В принципе не так уж плохо, плоты, например, иногда плавают и медленнее.

И вот двадцать второго мая девяносто третьего года эскадра, состоящая из «Победы» и «Газели», отправилась на Чатем за императором и барахлом из моего сарая. Я же остался в Ильинске, ибо плавание продлится примерно по месяцу в каждую сторону, а бросать работы на такой долгий срок мы себе позволить не могли. Так что Михаил Баринов, как и его бывший младший матрос, тоже подрос в должности и стал капитаном «Победы». «Газелью» командовал капитан «Волги», месяц назад с трудом дошедшей до Ильинска и заново вставшей на ремонт.

День защиты детей, то есть первое июня, ознаменовался стычкой с австралийскими аборигенами. Человек двадцать решили напасть на пятерых наших охотников и отнять четыре имеющихся у них кенгуриных тушки. Будь это маори, вряд ли охотники вернулись бы домой, несмотря на наличие барабанных ружей. Но австралийцам хватило нескольких выстрелов, после чего они в темпе скрылись, утащив с собой двоих не то раненых, не то убитых. В общем, местное население пока не представляло особой опасности для нашей маленькой колонии. Куда больше неудобств доставляли змеи.

Змея для мориори являлась легендарным существом. На Чатеме их не водилось, но исключительно потому, что змеи там были истреблены еще первыми переселенцами задолго до появления Ильи. Причем не столько из-за опасности для человека, сколько потому, что этим переселенцам очень хотелось кушать. И к настоящему моменту змеи на острове сохранились только в передаваемых от отца к сыну сказаниях о необычайно вкусных и питательных существах, похожих на большого червя с зубастой головой.

Прибыв в Австралию и столкнувшись тут с ожившей легендой, колонисты не смогли преодолеть хватательных инстинктов, хотя Илья и предупреждал их о смертельной опасности змеиных укусов. В результате на сегодняшний день у нас имелось уже четыре летальных случая.

У меня же после отбытия «Газели» с «Победой» появилось время обдумать наши стратегические задачи. И очень скоро я пришел к выводу, что мы с Ильей не совсем правильно расставили приоритеты. Было решено, что на начальном этапе главным является подготовка кадров. Так вот в общем-то это оказалось правильно, но все-таки перед словом «кадров» следовало поставить «руководящих». То есть худо-бедно что-то умеющие рабочие у нас уже имелись, но теперь выяснилось, что этого недостаточно. Нужны были еще и начальники, причем желательно именно во множественном числе.

Всякое новое дело, если, конечно, есть такая возможность, лучше начинать или с модели, или с репетиции — это мой предыдущий жизненный опыт говорил твердо. И здесь возможность была, так что я пригласил к себе Кикиури и развернул перед ним сияющие перспективы. Витиному тестю было сказано, что его теперешний чин, старший животновод экспедиции, достаточно велик. Но это не потолок: ведь можно стать главным животноводом Австралийской империи! Такое звание подразумевает, что его носитель хоть и не сравнялся в ранге с посланцами богов, но довольно сильно к ним приблизился.

Далее я объяснил, что столь значительная фигура, как та, которой предлагается стать Кикиури, просто не может обойтись без вещественных признаков своего высокого положения. В качестве которых кандидату были продемонстрированы светодиодный фонарик с динамкой, часы, индийские штаны с рубахой, разноцветный дерматиновый ремень и полусапоги из какого-то пластика. Но чтобы заслужить высокое звание, Кикиури должен показать свои способности к руководящей работе. Пусть наберет для начала человек пять помощников и, сам пальцем не притрагиваясь к зверью, обеспечит полное процветание нашего животноводства. А когда это будет сделано и продемонстрировано, можно будет опять сколько душе угодно играть с поросятами, но уже совмещая подобные развлечения с руководящей деятельностью.

После решения сельскохозяйственных проблем настала очередь и военных. Или, может быть, все-таки полицейских? В общем, я пригласил на чай командира стрелков, ветерана четырех новозеландских экспедиций Саити Хору. Собственно, три десятка вооруженных барабанками мориори при четырех пушках составляли всю сухопутную армию Австралии. И это было единственное подразделение, где уже имелся вполне справляющийся со своими обязанностями начальник. Которому я и предложил заняться проблемой австралийских аборигенов. Потому как воевать-то мы с ними можем, но зачем? Для начала лучше попробовать как-то договориться насчет того, чтобы мы не мешали им, а они нам. А потом, чем черт не шутит, и перейти к взаимовыгодной торговле. Но для этого сначала нужна разведка, затем взятие языка, а лучше двух-трех, для преодоления языкового барьера, а дальше будет видно.

~~~

В конце июня Илья радировал, что отплывает на материк, в силу чего я позволил себе пригласить Виктора на стаканчик самогона — отпраздновать скорое появление императора. Потому как надоело мне хуже горькой редьки быть тут гибридом губернатора, главного инженера абсолютно на всех производствах и начальника школы подготовки матросов, коих в ближайшее время нам понадобится много. Виктор же являлся единственным в Австралии человеком (кроме меня, естественно), который знал, что продукцию нашего химкомбината можно пить.

Этот комбинат представлял собой три сорокаведерных самогонных аппарата и пять двухсотлитровых железных бочек. Два аппарата гнали первач, в третьем продукт подвергался второй перегонке. После чего в бочку рапсового масла добавлялась канистра спирта и досыпалось полведра золы. Затем бочка ставилась на огонь, где в ней поддерживалась температура порядка шестидесяти градусов. После трех часов подогрева с непрерывным помешиванием содержимое отстаивалось, фильтровалось через тряпку, и в результате получалось очень неплохое дизтопливо. Кроме того, аппараты производили и топливо для трицикла, который, как и предсказывал в далеком будущем шофер Серега, оказался чрезвычайно ценным приобретением.

Квадроциклы пока наотрез отказывались работать на спирту местного производства, а бензина оставалось всего шесть бочек. Тульское же изделие бодро тарахтело на смеси самогона двойной перегонки с рапсовым маслом и не чувствовало от этого никаких неудобств, разве что свечи приходилось чистить чаще.

— Это хорошо, что скоро приплывает Илья Антонович, — согласился Виктор, закусив рюмку топлива тушенной под листьями какой-то местной бузины кенгурятиной. — Потому как без него мориори не то что дичают… даже толком выразить не могу. Им ничего больше не нужно, вот! Еда есть, дети сыты и здоровы, а если какой заболеет, так и нового родить недолго. Не холодно, не мокро — чего еще надо?

— Во-первых, так себя ведут не все, — уточнил я. — Те, кто давно отирается возле Ильи, уже слегка прониклись новыми ценностями типа положения в обществе и карьеры. Тут, кстати, придется проследить, чтобы эти самые новые ценности не гипертрофировались. Ну а остальные… им пока всего хватает. Но скоро уровень жизни «новых мориори» настолько превысит их собственный, что им не захочется и дальше, образно говоря, лежать под пальмой. Которых тут нет, чему я до сих пор не могу нарадоваться. Кенгуру все-таки сами в рот не прыгают — за ними еще побегать надо. В общем, я надеюсь на один из главных двигателей прогресса — людскую зависть. Потому что иначе после нас все очень быстро скатится в первобытное состояние, а потом сюда явятся цивилизованные европейцы, и на этом с историей австралийского народа будет покончено.

ГЛАВА 11.

Встреча императора со своими подданными прошла торжественно. Армия выстроилась у пристани почти совсем ровно, а при сходе его величества с корабля даже ухитрилась взять барабанки «на караул». После чего раздался залп из всех четырех пушек, а затем заиграла музыка и народу было выставлено угощение — квас моего производства, в который я еще добавил спирта из расчета литр на ведро. Илья, правда, рвался тут же приступить к разгрузке «Газели» или как минимум к устроению прибывших с ним еще двух сотен колонистов. Однако я убедил его, что новичков прекрасно проводят до сарая, где им поначалу предстояло жить, и без него. Разгружать же корабль на ночь глядя ни к чему — мало ли что там может урониться или вовсе утонуть. Илья согласился, и мы с ним проследовали ко мне. У меня уже был свой небольшой полутораэтажный домик, ну а императорский дворец еще и не начинали строить, хотя место под него было уже найдено и размечено.

С утра же началась разгрузка, в которой император принял самое деятельное участие, да и я тоже не отставал. Причем не только в смысле руководства, но и в качестве грубой физической силы. Потому как Илья был как минимум вдвое тяжелее и вчетверо сильнее любого из островитян, исключая разве что своего старшего сына и меня. Мы уступали ему по каждому из параметров не больше чем в полтора раза. Вообще, конечно, голый по пояс император, в одиночку вытаскивающий из трюма двухсоткилограммовый фрезерный станок, являл собой довольно колоритную картину, которую Виктор даже успел запечатлеть для истории на цифровой фотоаппарат. Когда-нибудь на основе этого снимка придворный живописец изобразит эпохальное полотно, думал я, подводя лом под станину токарного станка, чтобы Михаил с Николаем смогли просунуть под нее край тележки. Ибо этот станок весил слегка за полтонны, и вытащить его на руках было уже проблематично.

~~~

Только поздним вечером все, привезенное «Победой» и «Газелью», наконец оказалось на берегу. Завтра Илья займется своими прямыми императорскими обязанностями, а я начну подготовку к следующей экспедиции. Но, увы, не в Европу, а опять на Филиппины. Железо следовало ковать, пока оно горячо. То есть пока на острове Себу заправляет достойнейший дон Себастьян де Вальдоро, а у него в знакомцах ходит некий господин Гонсало, который перед нашим отбытием достаточно толсто намекнул, что лично он не горит желанием воспринимать правила колониальной торговли как догму. При наличии обоюдной выгоды и соблюдении элементарных мер предосторожности данные правила можно будет трактовать достаточно широко, заверил меня почтенный купец. Илья же со своей стороны попросил меня лично устроить еще хотя бы одну торгово-закупочную экспедицию.

Подготовка к ней началась с того, что я подошел к небольшому домику, по моему распоряжению недавно возведенному чуть в стороне от форта, и прикрепил к его двери табличку. Причем буквами внутрь, ибо это был совершенно секретный объект. Надпись же на табличке гласила:

«Первая Ильинская разведшкола имени М. О. фон Штирлица».

Несколько кандидатов обоих полов я уже нашел, и следовало в темпе начинать обучение австралийских Абелей, Скорцени и Мат Хари.

Разумеется, я не надеялся за два-три месяца подготовить приличных агентов. Но кое-какие навыки я им привить успею, а двое из них уже умеют обращаться с радиостанцией, вплоть до представления об азбуке Морзе. Слава богу, хоть шифровальному делу их учить не надо, по крайней мере срочно. Ну и в процессе преподавания испанского я и сам маленько подучу этот язык, что тоже не будет лишним. Но вот к моменту путешествия в Европу, пожалуй, очень не помешает иметь хоть как-то функционирующую разведку, которая поначалу будет совмещена с диверсионной службой.

Однако в процессе обдумывания грядущего визита на Филиппины меня посетила и еще одна мысль, так что я в очередной раз пригласил Виктора на ужин.

— Видишь ли, — сказал я ему, — приличное государство обязано в числе прочих иметь и религиозные структуры. И хоть у нас законодательно закреплена веротерпимость, все-таки основная масса австралийского народа придерживается христианства.

В этом месте физиономия моего собеседника выразила такое удивление, что мне пришлось уточнить:

— Во всяком случае, так я сказал испанцам. И вряд ли сильно отклонился от истины, потому как кто сказал, что бог мориори Ио — это не Иисус Христос, только с сокращенным именем? Буквы-то совпадают. И биографии похожи, если вглядеться повнимательней.

— Так ведь нет же у Ио никакой биографии! — возразил сбитый с толку Маслов.

— Я про это и говорю. Раз нет — надо написать! А потом обнаружить в ней явное сходство со всеми четырьмя Евангелиями. И кроме того не помешает продумать саму историю возникновения христианства в Австралии. Мне почему-то кажется, что его сюда привнес апостол Фома.

Виктор по-прежнему был далек от понимания вставшей перед нами проблемы, поэтому я пояснил:

— Петр не годится: его уже приватизировала католическая церковь. Андрей тоже, потому как известен конец его жизни. Иуда не подходит совершенно по очевидной причине. А больше я из апостолов никого, кроме Фомы, и не знаю. Впрочем, это уже на твое усмотрение, вот тебе флешка, тут почти четыре гига про все это. В общем, а не стать ли тебе по совместительству главой австралийской христианской церкви? Поначалу исключительно для внешнего представительства.

Самое интересное, что особого протеста эта идея у Вити не вызвала, и уже минут через пять он согласился.

— Значит, я буду патриархом? — уточнил Маслов.

— Нет, это, пожалуй, не очень хорошо, ведь патриарх — однозначно православный сан, а у нас независимая церковь. По аналогичной причине не годятся и папа со всякими кардиналами. Действительно, здесь не мешает подумать…

Тут я вспомнил недавно сочиненную вывеску к только что основанному рассаднику культуры, и меня осенило:

— Как Христос назвал свою команду? Пастырями! Вот и у нас глава церкви так и будет называться — пастырь. А более мелкие иерархи получатся прибавлением уточняющей добавки спереди. Например, наш аналог митрополита — это группенпастырь. Епископа — бригаденпастырь, архимандрита — штандартенпастырь, и так далее.

— А кто такой архимандрит?

— Я-то откуда знаю? Посмотри на флешке, там все должно быть.

~~~

Через неделю после своего прибытия в столицу император наконец-то разобрался с неотложными делами и нашел время для выслушивания моего подробного отчета о визите в Себу и произошедших в процессе оного событиях.

— Зря ты катишь бочку на строителей галеона, — сказал он мне, когда я дошел до описания утопления этой посудины. — Ты просто не учел особого характера подводного взрыва. Ведь вода-то практически несжимаема, и вся энергия пошла в ограниченный объем носовой оконечности. Если бы корабль был железный, то часть ее погасилась бы в процессе пластической деформации, а в случае деревянного — увы. Кстати, тут тебя подвел излишний гуманизм. Привинтил бы мину к середине корпуса — корабль бы тонул в несколько раз дольше. Хотя, конечно, при этом увеличивался риск взрыва крюйт-камеры.

Когда я дошел до описания показа модели турбопарохода, Илья заметил:

— Вообще-то неплохо бы создать теорию регрессорства, чтобы все было по науке. А то ведь и револьвер, и паровая турбина получились в результате импровизации. Ладно, это дело я возьму на себя. Хотя навскидку твой кораблик нравится мне куда больше кремневого револьвера. Ведь тому не хватает только капсюлей, чтобы стать приемлемым оружием. Даже с теми конструктивными извращениями, которых ты туда понапихал. А работоспособную судовую турбину в ближайшие сто лет ни у кого построить не получится, включая даже и нас. То есть там не одна, а как минимум четыре ключевых трудности, на данном уровне развития непреодолимых. Материалы, центровка, подшипники и редуктор. Может, придумаешь еще что-нибудь в дополнение к револьверу, чтобы и там их стало хотя бы две? Раз уж твой дон и на барабанку облизывался. Кстати, давно хотел спросить. Зачем у нее рукоятка перед барабаном? Ведь за цевье при выстреле держаться ничуть не менее удобно.

— Тут дело в том, что у безгильзовых барабанов есть одна неприятная особенность — при выстреле в принципе может шарахнуть и в соседней каморе. Я, правда, сделал в барабанах латунные вставки, по сути неизвлекаемые гильзы, но мало ли, береженого Бог бережет. Ведь если держаться за цевье, то такой нештатный выстрел получится как раз в руку. А если за рукоятку, то пуля пройдет выше.

— Что-то я в твоем подарочном револьвере не припоминаю никаких вставок, — усмехнулся Илья.

— Естественно: там-то они зачем? Все равно стрелку ничего не будет — лишний выстрел просто изуродует сам револьвер, и все.

~~~

На следующий день я во исполнение рекомендации императора прикинул, что нужно сделать с барабанным ружьем, чтобы его можно было безболезненно продать или подарить дону Себастьяну. Итак, почему такая конструкция не получила распространения? Да потому что энергия и без того слабого патрона расходовалась еще и на утечку газов в щель между стволом и барабаном, и такое ружье мало отличалось от револьвера в смысле дальности и убойной силы. Наша барабанка была лишена этого недостатка, потому что барабан, кроме вращения, двигался еще и поступательно, перед выстрелом насаживаясь на выступ ствола. Вот это и надо убрать, а герметичность обеспечить минимизацией зазора между стволом и барабаном. Скажем, пять соток точности я на своем станочке вполне выдам — этого хватит. Но повторить подобное здесь не сможет никто, это раз. А два — даже если какой-нибудь уникум сможет свести зазор к полутора-двум десятым миллиметра, клинить такое ружье будет от малейшего загрязнения. Так, с общей идеей ясно, осталось продумать способ воспламенения. Пожалуй, для подсыпки пороха сойдет такая же затравочная камера, как в револьвере, а воспламенять его будет колесцовый механизм, заводимый при движении затворного рычага назад. Я даже начал рисовать реечно-шестеренчатую передачу этого самого завода, но потом вспомнил, что самому же придется ее делать, и решил быть проще. В конце концов, если к затвору привязать шнурок, другим концом намотанный на ось колеса-поджигалки, то это тоже вполне себе будет работать.

А в обед сыновья Баринова, в данный момент вновь пребывающие в ипостаси боевых пловцов, принесли мне заказанное, то есть двух небольших кольчатых осьминогов. Эти, пожалуй, самые ядовитые животные Земли обитали километрах в десяти от Ильинска, на мелководье. Хорошо, хоть они совершенно неагрессивные! То есть укусят только тогда, когда на эту тварь наступишь. Зато после укуса жертве не хватит времени прочесть даже короткую молитву. Мне же теперь предстояло заняться прикладной фармацевтикой, то есть попытаться выделить яд из слюнных желез этих милых созданий. Потому как не барабанными же ружьями вооружать наших разведчиков! А вот казавшийся мне поначалу абсолютно бесполезным пневматический «Макаров», захваченный в прошлое Виктором, тут будет в самый раз.

Так что я поблагодарил парней и сказал, что, кроме осьминогов, мне нужен пяток небольших попугаев, причем живых и абсолютно здоровых. За каждого я готов давать резину для рогатки или еще что-нибудь полезное, так что пусть пацаны из тех, что помоложе, попробуют себя в качестве охотников.

Нет, я не собирался наподобие какого-нибудь капитана Флинта податься на большую морскую дорогу с кричащим «Пиастры, пиастры!» попугаем в каюте. Специально выходить в море ради того, чтобы там кого-нибудь ограбить, не входило в наши планы. В конце концов пиратство, что бы там ни писали всякие романисты, далеко не самое благородное занятие. Правда, если на наше мирно идущее по своим делам судно кто-нибудь нападет, то вот его избавить от лишних ценностей, включая, естественно, и сам корабль, будет очень к месту. Но попугаи мне были нужны для других целей.

Самым важным в работе любой разведки является связь. Что толку в добывании пусть даже важнейших сведений, если они не будут вовремя доведены до своих? И поэтому у наших Джеймсов Бондов, заброшенных на Себу, будет рация.

Но просто так отправлять агентов, имеющих за плечами всего лишь два месяца обучения, означало сразу и однозначно их потерять. А вот если на месте окажется кто-то, кто поможет им легализоваться в качестве, например, своих новых туземных слуг, ситуация уже получится совсем другая. И этот «кто-то», или, называя вещи своими именами, пламенно любящий деньги почтенный господин Гонсало, будет, естественно, в курсе тайной миссии моих людей. Более того, ему скажут, что через них он сможет в любой момент связаться со мной. Но про рацию ему знать не обязательно, поэтому купцу покажут попугаев. Способных запомнить сообщение объемом до пятидесяти пяти слов и на манер почтового голубя долететь с ним до ближайшего нашего поселения, откуда оно уже большим курьерским орлом будет доставлено в Австралийскую империю.

С приездом Ильи наконец пришло время вспомнить, что всякое уважающее себя государство должно иметь не только сухопутную армию и военно-морской флот, но и авиацию, а очень уважающее — еще и ракетные войска. Так что во исполнение данного пункта сразу после разведшколы я открыл еще одну — летную. В первом потоке у меня было три курсанта — четырнадцатилетний сын Ильи Вася, этот уже от средней жены, и двое его приятелей похожего возраста. В качестве материальной части имелся мотодельтаплан, который был привезен в Ильинск на «Газели». Вообще-то я хотел захватить его еще первым рейсом, но тогда «Победа» была так нагружена, что вопрос стоял ребром — или трицикл, или дельтаплан. Вздохнув, я выбрал более полезный на начальном этапе колонизации трицикл, но теперь император привез-таки своему первому министру его любимую игрушку.

В принципе я не собирался ограничивать наш воздушный флот одной этой единицей. Я же говорил, что захватил из будущего довольно много авиамодельных двигателей? Так вот, для тех, кто представляет их в виде моторчика, помещающегося в кулаке, уточняю. Они бывают разные. В частности, ZDZ-420 имеет мощность тридцать пять лошадиных сил при весе менее десяти килограммов. После того как я приделал к такому движку понижающий редуктор под двухметровый винт, его тяга составила без малого семьдесят пять кило. А это означало, что такой силовой агрегат легко поднимет в воздух самолет со взлетным весом до трех с половиной центнеров, а в перегрузе — и больше четырех. То есть способный нести как минимум пятидесятикилограммовую бомбу. А зажигалки такого веса с запасом хватит любому здешнему кораблю. Если же сделать аэроплан с двумя такими моторами, то по меркам текущего времени это будет стратегический бомбардировщик.

Так вот, таких зет-ди-зетов у меня было шесть штук плюс столько же полных комплектов запчастей для капремонта.

Хотя создание воздушного флота и не стояло в списке первоочередных задач, кадры для него следовало начинать готовить заранее, чем я и занялся. Тем более что пилоты требовались не только для гипотетических самолетов, но и для радиоуправляемых моделей, которые у нас уже имелись.

~~~

В середине сентября все неотложные дела были если не закончены, то хотя бы приведены в состояние «дальше уж оно как-нибудь само пойдет». И девятнадцатого числа «Победа» отправилась в свой второй поход на Филиппины. На сей раз на ее борту было восемь человек. Капитаном так и остался Михаил Баринов, я же стал при нем адмиралом, ну и руководителем экспедиции заодно.

ГЛАВА 12.

Первую половину пути мы проделали даже немного быстрее, чем в прошлый раз, благодаря свежему юго-восточному ветру. Но уже при входе в Соломоново море он начал слабеть и менять направление против часовой стрелки, а когда мы вышли к острову Новая Ирландия, ветер уже был северо-восточным и еле заметным. Я как раз прикидывал — не предложить ли Мише запустить дизель, — как появился новый повод для размышлений.

По результатам первого филиппинского похода «Победа» была немного модернизирована, то есть на фок-мачте появилась корзина для наблюдателя, в случае необходимости могущего превратиться в стрелка. Потому как низкая палуба нашего кораблика не позволяла вести эффективный ружейный огонь по более высокому противнику, а встретиться нам могли в основном именно такие.

— Парус на горизонте! — закричал дежуривший в корзине Толя.

Вскоре выяснилось, что парус не один. Наперерез нашему курсу шли, а точнее, ползли два корабля — трехмачтовый и чуть отстающий от него двухмачтовый. Но все-таки для них ветер, хоть и очень слабый, был почти попутным, а нам он дул под углом шестьдесят градусов к курсу, так что мы двигались еще медленнее.

Прикинув, куда направляются обнаруженные суда, я посоветовал Михаилу не торопиться с дизелем, а сам полез за «Орлом». Ибо шли они точно к острову, где в этом месте не было ничего интересного, а значит, на самом деле им нужны мы.

Разведывательный полет показал, что первый корабль — это фрегат шестого класса по английской классификации, то есть имеющий всего одну батарейную палубу с восемью пушками по каждому борту. Вторая посудина оказалась бригантиной. Наш самолет не вызвал особого интереса, потому что ближе километра к гостям я его не подводил.

— Думаете, на нас хотят напасть? — поинтересовался Михаил, когда мы вытащили вернувшегося разведчика из воды.

— Кроме этого, при таком курсе они могут только выброситься на берег, — обратил я его внимание на очевидную вещь. — Через пару часов они прижмут нас к острову, причем ветер будет у них.

Вообще-то мы вели себя несколько неправильно для беззащитной жертвы. Ведь единственная возможность спастись была в том, чтобы сразу после обнаружения этих кораблей развернуться и со всей возможной скоростью дуть назад, — мы же продолжали ползти прежним курсом. И через два часа фрегат был уже менее чем в километре справа-спереди от нас. Тут на его носу возникло облако дыма, и вскоре метрах в двухстах перед нашим кораблем в воду плюхнулось ядро.

В прошлый визит я уточнил у дона Себастьяна насчет дальности здешних пушек. Выяснилось, что у меня были несколько преувеличенные представления о предмете. Я, например, считал, что двадцатичетырехфунтовая пушка может стрелять на полтора километра.

— Стрелять-то она может, — рассмеялся дон, — но вот попасть — увы.

В общем, дистанцией, с которой вообще имело смысл открывать огонь, тут считались восемьсот метров. Но обычно корабли сближались метров на триста и только тогда начинали палить друг в друга.

То есть нам явно предлагали не рыпаться и с философским спокойствием отнестись к тому, что в ближайшее время произойдет небольшой передел собственности. О чем говорил и черный флаг, взвившийся на фрегате.

— Нас грабят, — радостно сообщил я капитану. — Для начала попробуем ракеты — артиллерия пусть пока помолчит. И пора, пожалуй, заводить дизель и делать поворот на девяносто градусов вправо.

— Мы же подставимся под бортовой залп фрегата!

— Увы, придется рискнуть. А иначе его надо топить, чего лично мне совершенно не хочется. Вряд ли они попадут с такой дистанции, даже если и откроют огонь.

~~~

На палубе уже лежали три готовые к запуску ракеты, и я установил на катапульту первую. Это были не классические ракеты, а с небольшими крыльями и самолетным хвостовым оперением, то есть самолеты-снаряды наподобие Фау-1, только гораздо меньше и с твердотопливным двигателем. Телекамер они не имели, наводить надо было с корабля и на глаз. Впрочем, на восемьсот метров это нетрудно. Так что я поджег фитиль, дернул рычаг катапульты и взялся за рычажки пульта радиоуправления. Блин, фитиль горел слишком долго, моя ракета сейчас плюхнется в воду! Но нет, буквально в полуметре от поверхности из ее хвоста со свистом вырвался сноп огня, и наш подарок полетел к бригантине.

Все-таки Илья прав, думал я, наблюдая в бинокль за результатами попадания. Аммонала, правда, сейчас сработало в два раза меньше, чем было в мине, но результат получился вообще несравнимым. Всего лишь рваная дыра в борту средним диаметром метра полтора. Ладно, запускаем еще одну и попробуем положить ее поближе к ватерлинии, а то я в первый раз взял слишком высоко.

Вторая ракета сработала лучше — дырка получилась где надо, и туда хлынула вода. На всякий случай я добавил третью ракету, после которой бригантина быстро завалилась набок и вскоре утонула. А мы тем временем уже разогнались до десяти километров в час и потихоньку заходили фрегату с кормы. Он так и не выстрелил, когда «Победа» на короткое время подставила ему борт. Толя уже спустился с мачты, и теперь на его место лез Вака с «Тигром» за спиной.

Через сорок минут диспозиция выглядела так. Фрегат держит курс точно на остров, до которого три с небольшим километра. Его скорость — полтора километра в час. В трехстах метрах сзади находимся мы. Кормовая пушка фрегата молчит, Вака выстрелил уже пять раз. То есть, скорее всего, именно столько трупов у той пушки и валяется. Ведь сейчас практически штиль, море спокойное, а Вака с самого начала похода периодически залезал в это воронье гнездо и тренировался стрелять при куда большей качке. И теперь, скорее всего, у команды фрегата кончились желающие попробовать выстрелить из этой одиноко торчащей на корме пушки.

Пора было переходить к завершающей фазе конфликта, и Михаил чуть прибавил ходу, а Вака опять открыл огонь, теперь уже во всех, кого он вообще видел на фрегате. Когда до корабля осталось метров сто, я взял мегафон и предложил лечь в дрейф, после чего отправить к нам капитана для переговоров. Нам нужен фрегат, пояснил я, и мы его все равно получим. Берег тут песчаный, глубины небольшие, так что корабль не получит повреждений, даже сев на мель. Но в этом случае мы не оставим в живых никого, а так у команды есть шанс.

В принципе они могут просто взорвать свою посудину, подумал я, и тогда она нам точно не достанется. Но, видимо, мысль о столь беспримерном подвиге не нашла отклика у пиратов, и вскоре у нашего борта покачивалась шестивесельная шлюпка, а я беседовал с капитаном «Ястреба» — так назывался фрегат — Джулианом Поупом.

— Перед вашей командой три возможности, — пояснил я. — Первая — это довести фрегат до Себу, там принять груз и проследовать с ним до Австралийской империи. После чего вас высадят на ближайший необитаемый остров, и делайте там что хотите. Вторая начинается так же, но у нее другой конец. В Австралии вы принимаете на себя определенный объем работ, который будет рассчитан примерно года на три. Тогда по завершении вас доставят в Европу или высадят по пути в любом месте по вашему желанию. И наконец третий путь — на небо. То есть любой другой образ действий приведет к тому, что мы убьем всех. И черт с ним, с фрегатом, даже если его и придется потопить. Сейчас от вас требуется всего лишь согласие сопровождать нас до Австралии, а о своей дальнейшей судьбе можно будет подумать и в пути.

После того как пиратский капитан согласился, я немного рассказал ему о чудесах далекой Австралийской империи. В частности, о снежных алмазах, за которые сошла стекляшка со светодиодной подсветкой. Эти камни, объяснил я, обладают алхимическим сродством. То есть если кристалл аккуратно распилить строго по трансцендентной оси, то любое воздействие, оказанное на одну половину, тут же передастся другой. И не суть важно, на каком расстоянии друг от друга они будут находиться. После чего не пожалел радиодетонатора, двухсотграммовой аммоналовой шашки и куска пенопласта для демонстрации озвученных свойств. Посмотрев, как за бортом от нажатия моей кнопки грохнул небольшой взрыв, сэр Джулиан помрачнел лицом, но безропотно взял ящичек с радиостанцией, аккумуляторами и кое-чем еще.

— Это надо поставить в крюйт-камере, — пояснил я. — Если вы поведете себя разумно, то от него не будет ничего, кроме пользы, ибо с его помощью можно при необходимости говорить со мной. Если же фрегат по какой-либо причине удалится более чем на милю от шхуны или произойдет еще что-нибудь подобное, то, я думаю, последствия вы и сами неплохо себе представляете. Да, и вот еще что. На Себу вам будет погружен домашний скот. Если в пути произойдет падеж, то за каждую недостающую голову мы расстреляем по пять человек из команды. А если падеж будет значительным, в это число обязательно попадете и вы лично.

Убедившись, что собеседник прекрасно меня понял, я сердечно с ним попрощался. И вскоре фрегат повернул на северо-запад и потихоньку двинулся к Филиппинам, а в кильватере у него следовала «Победа». Я же прошел в свою каюту, включил монитор и вскоре рассматривал картинку, передаваемую телекамерой в презентованном пиратам ящике. Сначала на экране была темнота, а после включения подсветки стало видно, что ящик стоит меж каких-то бочек. Тут в динамиках раздалось чье-то потрясенное чертыхание. Нормально, подумал я, подав сигнал на выключение подсветки и камеры. Даже если это и не крюйт-камера, то все равно трюм, а килограмм аммонала — вещь серьезная. Но вряд ли джентльмены удачи рискнут обманывать меня так сразу ведь они еще и не убрали с палубы всех покойников. В общем, мы неплохо выполнили указание императора — по возможности воздерживаться от проявлений избыточного гуманизма. Ибо до появления представлений о сверхценности каждой человеческой жизни ждать надо еще лет двести, а пока придерживающийся подобных взглядов покажется окружающим просто идиотом. Самое печальное, напутствовал меня Илья, что в этом они будут полностью правы.

~~~

Фрегат оказался неплохим ходоком, и на одиннадцатый день пути мы подошли к острову Себу. «Ястребу» было указано место в самом дальнем углу бухты, а мы встали примерно там же, где в прошлый раз. И вскоре к нам уже спешила шлюпка с алькальдом и, как выяснилось, господином Гонсало. Мы поздоровались, после чего я пригласил гостей к столу. Однако дон Себастьян сказал, что он очень извиняется, но ему чрезвычайно любопытно посмотреть на… на…

Тут дон начал озираться, явно соображая, что бы такое назвать.

Ясно, подумал я, почтенный Гонсало хочет сообщить мне что-то наедине, а честнейший алькальд тут абсолютно ни при чем.

— На ваш механизм подъема якоря! — наконец нашел подходящий объект дон Себастьян.

Пока благородный дон глазел на электромотор с цепной передачей, мы успели обсудить потребности Австралии в домашнем скоте, его цену и способы доставки на борт «Ястреба». А потом явился удовлетворивший свое любопытство комендант, и мы приступили к трапезе, сопровождаемой неспешной беседой.

Выяснилось, что рассказ дона о почти годовой давности событиях в порту встретил полное понимание у губернатора Манилы, которое после демонстрации нашего с доном документа перешло в одобрение. Более того, губернатор поставил там и свою подпись, а также передал, что ждет нас в своем городе. Еще одна новость состояла в том, что на Себу теперь имелся свой губернатор — его мигом вышибли из Манилы и велели отправляться к месту исполнения своих обязанностей.

— Передайте его превосходительству приглашение посетить борт «Победы», — отреагировал я.

— Передам, — усмехнулся дон, — но вряд ли господин губернатор сможет нанести вам визит. У него… э… проблемы со здоровьем. Он и раньше-то был не очень равнодушен к рому, а после этой истории пьет вообще непрерывно.

— Жаль, — вздохнул я, — тогда будьте так добры передать ему мой скромный подарок.

Засим дону была вручена газовая зажигалка, богато… украшенная рубинами и сапфирами.

Потом я еще маленько рассказал о жизни в нашей империи, подчеркнул ее огромные размеры, и дон спросил, как же мы путешествуем по ледяным просторам.

— Во-первых, на буерах, — пояснил я и рассказал, что такое буер.

Объяснил, что по ровному льду он может идти почти против ветра и с приличной скоростью. После чего добавил, что основным видом каторжных работ у нас является заливка ледяных дорог для буеров.

— Там же, где дороги проложить невозможно, мы путешествуем на воздушных кораблях, — продолжил я свой правдивый рассказ.

Как и ожидалось, в этом месте лица собеседников выразили самое неподдельное изумление.

— Неужели у вас их нет? — в свою очередь удивился я. — Но это же так просто! Если хотите, я покажу вам модель — мы их используем для определения скорости ветра на разных высотах.

Дон с купцом выразили живейшее согласие, и вскоре я демонстрировал маленький, чуть больше метра диаметром, тепловой воздушный шар, склеенный из тонкой папиросной бумаги. Его подвесили к рее, я разжег горелку, и шар начал помаленьку приобретать форму. Я же тем временем объяснял:

— Дым всегда поднимается вверх, вы заметили? Так вот, это происходит потому, что горячий воздух легче холодного. А закон Архимеда действует не только в жидкости, но и в атмосфере, которой мы с вами окружены со всех сторон. Значит, если определенный объем горячего воздуха заключить в достаточно легкую оболочку, то, поднимаясь сам, он поднимет и ее. А если оболочка будет очень легкой, шар сможет поднять груз.

К этому времени мой монгольфьер уже надулся, я отцепил его от реи и отправил в полет — на нитке, естественно, чтобы далеко не улетел. Минут через пять сухой спирт в горелке кончился, и я потихоньку подтянул шар к себе. Вытащил из его верхушки затычку, после чего аккуратно сложил изделие и предложил дону Себастьяну:

— Если хотите, могу подарить это вам.

— Да, конечно, — сказал пораженный моей щедростью дон. — Но, значит, если сделать такой же шар, только во много раз больше…

— То на нем спокойно можно будет летать, — закончил я его мысль. — Совершенно верно, я потому и сказал, что это очень просто. А чтобы шар летел в нужную сторону, его можно вместо простой горелки снабдить паровой турбиной, которую я вам показывал в прошлый раз. Причем для воздушного винта даже не потребуется редуктора, его можно сажать прямо на вал.

Вот так, подумал я, глядя на дона, аккуратно укладывающего подарок в прилагаемую к нему коробку. Пусть теперь строят воздушные линкоры! Ведь как будет здорово, когда просторы пятого океана начнут бороздить бумажные монгольфьеры с паровыми турбинами. В конце концов, разве не о таком всю жизнь мечтал Жюль Верн?

~~~

Ближе к десерту беседа дошла и до фрегата.

— Если бы он не пришел с вами, я бы сказал, что это корабль английской постройки, — заметил купец.

— Вполне возможно, что и английской. Это наш трофей. Мы мирно плыли к вам, когда на нас напали эти нехорошие люди. Ничего не поделаешь, их пришлось пленить, а корабль объявить собственностью Австралийской империи. Однако, дорогой господин Гонсало, позвольте мне исправить одну маленькую несправедливость. Ведь мы с вами давно и плодотворно сотрудничаем, причем я надеюсь, что в будущем этот процесс продолжится и разовьется. Но ни одного подарка от нас вы еще не получили! Во исправление данного прискорбного недоразумения будьте так добры принять.

С этими словами я вручил почтенному купцу барабанное ружье, внешне неотличимое от тех, что были у наших матросов. И показал, что надо делать для выстрела и как снимать крышку для подсыпки пороха в резервуар и чистки колесцового механизма. В общем-то конструкция несильно отличалась от подаренного в прошлом году револьвера, так что дона с купцом заинтересовала только леска, намотанная на ось колеса-воспламенителя, а другим концом прикрепленная к затвору. Я был готов к подобному вопросу, и ответ последовал мгновенно:

— Это жила из левой задней ноги хихервохера.

Естественно, собеседники захотели узнать, кто это такой.

— Ну, — развел руками я, — как вам сказать. Он такой зеленый и прыгает коленками назад.

— Саранча? — догадался дон.

— А теперь я не знаю, что это за зверь, у нас такого не водится. Дон Себастьян, вы мне его не нарисуете?

Я подвинул коменданту бумагу и карандаш, и он, не чинясь, неплохо изобразил кузнечика.

— Да, наш хихервохер довольно похож на это животное, — кивнул я. — Только он покрыт шерстью и имеет вот такую морду.

Далее к голове кузнечика были пририсованы челюсти от крокодила.

— Интересно, какого он размера? — поинтересовался купец, с опаской глядя на рисунок.

— Примерно с кошку, — успокоил я почтенного Гонсало.

Дона же заинтересовал вопрос, почему для извлечения жил нужна именно такая нога.

— Так ведь у него толчковая — левая!

~~~

На этом обед был закончен. Завтра «Победе» и «Ястребу» предстояло выйти в море и пройти примерно пятьдесят километров до северной оконечности острова, где имелась небольшая бухточка, гораздо более пригодная для наших дел с господином Гонсало, чем порт Себу.

ГЛАВА 13.

Благодаря любезно согласившемуся проводить нас до Австралии фрегату мы могли теперь загрузить раз в пять больше всяких животин, чем в прошлый раз, и почтенный Гонсало просто цвел. Еще бы, ведь по самым скромным подсчетам он имел на этом ну никак не меньше двухсот процентов чистой прибыли. А вполне возможно, что и все триста. И, значит, настала пора предложить ему еще немного повысить свое благосостояние. Так, слегка, для начала раз в десять. И за ужином в моей каюте, где мы малость обмыли удачное завершение сделки, я сделал своему партнеру предложение, от которого он не смог отказаться. В основном потому, что совершенно этого не хотел. И всего за два мелких необработанных рубиновых осколка я был клятвенно заверен, что двое моих парней будут не только приняты в качестве мальчиков на побегушках, но и обучены началам непростого торгового ремесла.

Далее я посетовал купцу, что плавать в такую даль, как Себу, наобум не очень хорошо. Лучше, если о нашем появлении тут будут узнавать заранее и соответствующим образом готовиться. Кроме того, уважаемый Гонсало наверняка понимает, насколько важна в торговом деле информация, причем всякая. Политическая, экономическая, военная. Ведь мы только недавно узнали, что Испания сейчас воюет с Францией!

Купец это прекрасно понимал, и поэтому десятиграммового сапфира в качестве аванса ему вполне хватило.

Кстати, ничего особенного в его поведении не было. Он не продавал родины — тут пока просто не было такого понятия. И не только купцы, но даже канцлеры в открытую брали деньги у всех подряд, включая и своих теперешних противников. Почтенного Гонсало больше заинтересовало, почему я, будучи герцогом, занимаюсь таким нехарактерным для столь знатного человека делом, как торговля.

— Так ведь и английская знать, насколько мы в курсе, не брезгует подобным. Правда, не очень это афиширует, тут вы правы. Но у нас совсем другие порядки. Знатнейшие роды Австралии гордятся своими торгово-промышленными успехами! Более того, за выдающиеся достижения на данном поприще вполне возможно и обретение титула, такое у нас случается довольно часто.

После ужина купец откланялся. Завтра он должен был доставить припасы для экипажа «Ястреба», после чего мы двинемся в обратный путь. Но с самого утра мне предстоял визит на пленный фрегат.

Вообще-то поначалу я туда вовсе не собирался. В конце концов, про падеж животных я им объяснил достаточно определенно. Но Кикиури вдруг уперся рогом и заявил, что он не бросит своих зверей на произвол судьбы. В качестве животноводов команда «Ястреба» ему ни малейшего доверия не внушала.

И вот вскоре после рассвета почти вся наша команда погрузилась в две лодки и двинулась к захваченному кораблю. На «Победе» оставался один Миша Баринов.

Четверо моих людей были вооружены автоматами, двое — карабинами, и только я ограничился парабеллумом в открытой кобуре. Ведь на корабле даже после упражнений Ваки могло быть человек двести.

~~~

Но, как выяснилось, экипаж «Ястреба» сейчас состоял всего из шестидесяти двух моряков, включая капитана. Ведь к Филиппинам они добрались после полугодового перехода через Тихий океан, в который пустились не по своей воле, а после того, как за джентльменов удачи всерьез взялись испанцы. В довершение всего не менее трети были больны цингой. Ну ничего, сегодня им привезут витаминов, подумал я, выслушав рассказ капитана. А в ответ более подробно объяснил, чем им придется заниматься в Австралии.

В качестве исправительных работ нашим гостям предстояло организовать леспромхоз. Но не на материке, ибо нам только и не хватало еще возиться с их охраной. Ведь рядом расположен покрытый прекрасными лесами остров Тасмания — вот пусть и колонизируют его помаленьку.

Затем мы осмотрели трюм, где содержались наши животные. В принципе ничего, я ожидал куда большей грязи, но Кикиури был возмущен до глубины души.

— Значит, так, — сообщил я капитану и толпившемуся за его спиной десятку человек команды. — Господин Кикиури Канава является главным животноводом, и все его распоряжения подлежат немедленному и безусловному исполнению.

Но тут из-за капитана высунулся какой-то здоровенный и довольно грязный тип, который заорал:

— Мы, белые люди, будем подчиняться какому-то дикарю?!

А вот такие вещи оставлять без последствий никак нельзя, подумал я, доставая из кобуры парабеллум. «Калашниковы» моей команды и без того стояли в режиме автоматического огня и с досланным в патронник патроном.

Я поднял руку. Грохнул выстрел, перед глазами взбрыкнули похожие на ноги кузнечика рычаги парабеллума, и здоровяк свалился на грязные доски с дыркой в голове.

— Кто еще недоволен господином Кикиури Канавой? — поинтересовался я, не опуская пистолета.

Таковых не нашлось. Видимо, мой урок расовой терпимости чем-то тронул их загрубевшие в пиратстве души.

— Это был боцман, — вздохнул капитан, но тут же перешел к более насущному вопросу:

— Господин… э… Кикури говорит по-английски, по-французски или по-испански? Других языков в моей команде не знают.

— Кикиури, — поправил я капитана. — Нет, он говорит только по-австралийски.

— Но как же…

— Жить захотите — поймете, — пожал я плечами. — Впрочем, для обсуждения как этого, так и некоторых других вопросов приглашаю вас на борт «Победы».

~~~

Вскоре мы отчалили от фрегата и двинулись к нашей шхуне. В моей лодке теперь вместо Кикиури сидел сэр Джулиан. Наш старший животновод остался на «Ястребе». Оружия я ему не дал, потому как пользоваться толком он им все равно не умел, но зато снабдил карманной рацией и часами, наказав связываться с нами два раза в сутки, а в случае любого затруднения — немедленно.

Кстати, пиратского капитана почему-то не очень заинтересовала наша самоходная лодка из шкуры полярной жабы. Наверное, перед ним сейчас стояли проблемы поважнее. Например, какова будет его дальнейшая судьба.

По прибытии на «Победу» мы с ним плодотворно побеседовали. Кстати, выяснилось, что капитаном мой гость стал совсем недавно, когда предыдущий был убит в бою с испанцами у архипелага Хуана Фернандеса, после чего оставшиеся от пиратской эскадры два корабля и двинулись через Тихий океан.

— Дорогой сэр Джулиан, — начал я, — на самом деле ситуация вовсе не столь пессимистична, как это вам могло показаться. Сейчас перед вами разворачиваются не самые худшие перспективы. Ведь мы практически предлагаем вам основать колонию, которую будем всячески поддерживать. И желающие смогут вернуться в Европу не через три года, имея при себе только то, что есть у них сейчас. А, скажем, через пять, и уже сравнительно обеспеченными людьми. Или через десять. Тогда уже просто богатыми, а наиболее достойные смогут даже получить австралийское гражданство. Но о такой возможности пока не стоит объявлять во всеуслышание, — уточнил я. И, увидев в собеседнике интерес к затронутой теме, напрямую предложил ему подумать, кто из команды «Ястреба» сможет стать моим осведомителем.

— Перед выходом в море вы еще раз посетите «Победу», — пояснил я Поупу, — но теперь уже на своей шлюпке. Постарайтесь, чтобы в число гребцов попали перспективные в свете наших договоренностей люди, и укажите мне на них. А на прощанье позвольте вас предостеречь от необдуманных шагов. Мало ли, вдруг вам придет в голову просветить свою команду насчет того, что у некоторых ее членов появятся дополнительные доходы и возможности. В таком случае, как это ни прискорбно, я вынужден буду отдать приказ о вашей ликвидации, а на пост временного или даже постоянного губернатора одной из наших колоний подыскать кого-нибудь другого. А насчет того, что данный приказ будет выполнен быстро и точно, можете не сомневаться.

Затем я подарил дону распечатку краткого англо-русского разговорника. Правда, его текст был подвергнут небольшой коррекции. Везде, где в исходнике встречались слова «Россия», «русский», в моей распечатке стояли «Австралия», «австралийский».

~~~

Шестнадцатого октября наша эскадра покинула остров Себу и взяла курс на юго-восток. Впереди шел фрегат, за ним — «Победа». Первые две недели плавания прошли нормально, но потом начался не то чтобы шторм, но нечто весьма на него похожее. Ветер усилился почти до двадцати метров в секунду, а волнение я на глаз оценивал баллов в восемь. Причем ветер дул с востока, то есть нас вполне могло снести к Большому Барьерному рифу. Предупредив Поупа об этой опасности, я приказ Михаилу сократить дистанцию до фрегата. У меня были подозрения, что ночью он, пользуясь погодой, может попытаться сбежать, но пираты явно решили не рисковать. Мало того что у них в крюйт-камере лежал мой подмигивающий светодиодом подарок, так и места пошли уже незнакомые и для мореплавания изрядно опасные. Кроме того, по ночам мы включали довольно мощный прожектор, которым освещали конвоируемого. В общем, непогоду эскадра пережила малой кровью. Один из жеребят повредил ногу. Два поросенка заболели, а канонир, сильнее прочих страдавший от цинги, умер, так что теперь на борту «Ястреба» оставалось шестьдесят пиратов плюс Кикиури.

Вскоре ветер ослаб до свежего, и остаток пути мы преодолели за одиннадцать дней. Четырнадцатого ноября одна тысяча шестьсот девяносто третьего года наши корабли вошли в бухту Порт-Филипп, на берегах которой потихоньку рос город Ильинск. Про то, что это столица Австралийской империи, мы пока нашим пленникам говорить не собирались. В конце концов, им все равно скоро плыть на Тасманию — так зачем забивать морякам головы совершенно лишними сведениями из чужой географии.

~~~

Разумеется, Илья был поставлен в известность о захвате фрегата на следующий день после случившегося, иначе зачем бы на «Победе» стояла радиостанция. И потом мы с ним несколько раз обменивались мнениями о дальнейшей судьбе пленных, но все-таки рация — это не телефон, а ведь даже он не заменяет личного общения. И пока мориори избавляли «Ястреб» сначала от скотины, а потом и от всякого оружия, включая пушки, мы с императором, наблюдая за процессом, теперь уже лично обсудили, где и чем будут заниматься бывшие джентльмены удачи.

Сама идея загнать их на Тасманию не вызывала возражений, потому как такой лес, как там, у нас имелся не ближе трехсот километров от Ильинска. То есть транспортные расходы при его разработке были бы даже выше. Но вот конкретные способы реализации проекта, как выяснилось, мы представляли себе очень по-разному.

Я предполагал доставить пленных на выбранное место, снабдить инструментом, минимумом оружия и дать месяц на обустройство. После чего туда раз в неделю будет ходить «Газель» и забирать заготовленный лес, в обмен оставляя соль, порох и прочие предметы повседневного спроса.

— Я вам прямо-таки удивляюсь, господин первый министр, — ответствовал мне его величество. — Вот представь себе, что это тебя законопатили на Тасманию с предложением поработать лесорубом на таких условиях. А в качестве спутников… ну, скажем, пусть будет наша вторая рота БАО, где мы с тобой познакомились. Твои действия?

— М-да, — вынужден был согласиться я. — Сначала прикинул бы, что проще — захватить прибывающий лесовоз или тайком построить свой корабль. Параллельно с раздумьями организовал бы экспедицию с целью посмотреть, нет ли поблизости чего-нибудь ценного, что можно будет взять с собой. Золота, например. Затем уточнил бы, какова возможность перед отбытием в дальние края напасть на Ильинск и как минимум хорошо тут пошуметь, но лучше заодно и здесь прихватить что-нибудь полезное. После чего двинул в Европу или, что более вероятно, в Северную Америку.

— Вот-вот, совершенно естественный образ действий. И почему ты считаешь, что пираты поведут себя как-нибудь иначе? Поэтому мне организация обсуждаемого объекта представляется так…

В описании Ильи сияющие перспективы выглядели следующим образом.

Нормальный лагерь, организация которого придумана задолго до нас. То есть лагпункт и лесоповал. Вертухаи из мориори. Кроме того, активная политика, направленная на выявление среди заключенных лиц, желающих сотрудничать с администрацией, и постепенная передача им части управленческих функций.

— Во-первых, — пояснил Илья, — нам все равно придется как-то воспитывать кадры для подобных учреждений. Без них мы точно не обойдемся. А во-вторых, ты думаешь, что кто-то по окончании срока захочет остаться тут и подработать лесорубом? Очень сомневаюсь. А вот охранником — совсем другое дело. Особенно если в перспективе будет светить карьерный рост вплоть до начальника лагеря.

Я задумался. Зерна истины в рассуждениях Ильи действительно были, но чем-то мне это не нравилось. Начинать строительство светлого будущего с лагеря? Чем оно тогда закончится, хотелось бы знать. Кроме того, имелось и еще одно соображение, которым я поделился с императором.

— Нам очень понадобятся агенты в Европе, — напомнил я. — Да, куда-то, наверное, получится приткнуть и мориори, но не скоро. Так вот, если колония будет организована так, как предлагал я, то остается возможность кого-то со временем завербовать. А в твоем варианте она существенно ниже.

— Ладно, — согласился Илья, — поставим эксперимент. Все равно организовать нормальную охрану там, не ослабляя безопасности Ильинска, мы сейчас не можем. Но, разумеется, меры по предотвращению захвата лесовоза придется тщательно продумать и неукоснительно соблюдать. Кроме того, время от времени туда будут командироваться твои пилоты на предмет тщательной авиаразведки местности. Чтобы, если там начнет делаться что-то из того сценария, который ты мне расписал, мы могли заметить это заранее.

~~~

На следующий день «Ястреб» и «Победа» опять вышли в море. Им предстояло пройти чуть больше двухсот пятидесяти километров до устья реки Теймар, которую мы, чтобы не смущать знакомым словом оставляемых там англичан, назвали Тамарой. Где на берегу узкого и длинного залива, в который она впадает, будет основан форпост Австралийской империи. Название же ему пусть придумывают сами строители.

Кстати, с наименованием подлежащего колонизации острова вышла вот такая история. Я при прощании мимоходом сказал Поупу, что им предстоит осваивать Тасманию, в ответ на что он удивился:

— Как, вы знаете голландское название этой земли?

Вот ведь образованный-то какой попался, подумал я. Но раз уж так получилось, надо, пожалуй, еще расширить кругозор капитана. И не моргнув глазом заявил:

— При чем тут Голландия? Остров был открыт около тысячи лет назад экспедицией известного австралийского мореплавателя Зиновия Тасманидзе.

ГЛАВА 14.

После возвращения эскадры с Тасмании настала пора вплотную заняться появившейся в составе нашего военно-морского флота второй единицей. Ну или третьей — ведь если крепко зажмурить глаза, тогда и «Газель» можно принять за боевой корабль.

Первым делом мы с императором облазили трофейный фрегат от киля до клотика. Ничего так оказался кораблик. Хоть и слегка запущенный, но сравнительно новый, построенный не более десяти лет назад. Убедившись, что приобретение очень даже неплохое, мы в полном соответствии с традициями его переименовали. И теперь фрегат носил не какое-то невразумительное название «Hawk», а гордое русское, то есть, тьфу, австралийское имя «Ястреб». Затем мы с Ильей уточнили технические данные нашего нового корабля. Он имел водоизмещение порядка семисот тонн при длине по ватерлинии сорок девять метров, ширине девять и осадке около пяти. Поначалу возникла мысль снабдить фрегат дизелем, но потом мы от нее отказались. Во-первых, дизелей у нас мало, на все трофейные корабли один черт не хватит. Тем более что для судна такого тоннажа его мощность слишком мала. Во-вторых, больно уж много пришлось бы переделывать для такой установки. Так что мы с императором чуть ли не одновременно вспомнили народную мудрость «не тронь дерьмо — вонять не будет», она же «не мешай технике работать», и решили, что фрегат и так обойдется. Поставим на пару его шлюпок лодочные моторы — они в случае чего смогут поработать буксировщиками.

Артиллерию было решено заменить полностью. Бронза нам еще пригодится, а на фрегат лучше установить пятидесятимиллиметровые казнозарядные пушки, коих у нас имелось двенадцать штук, причем их производство было налажено уже в Ильинске.

Капитаном «Ястреба» назначили Мишу Баринова, а «Победу» он сдал своему младшему брату Николаю. Не знаю, насколько правдив был Жюль Верн в своем романе «Пятнадцатилетний капитан», но ведь наш все-таки существенно старше, подумал я, подписывая соответствующую бумагу. Коле на днях стукнет семнадцать! То есть он уже вполне взрослый для командования «Победой».

Тем временем как-то незаметно наступил новый, одна тысяча шестьсот девяносто четвертый год. Мы вновь отмечали его в узком кругу, не устраивая праздника для мориори. Потому как они пока понятия не имели, кто такой Христос, от Рождества коего ведется отсчет. Да и само число было далеко за пределами понимания большинства островитян, которые вообще не знали чисел больше двадцати. Но в Ильинске уже год функционировала школа, так что образованных людей становилось все больше. А рядом с будущим императорским дворцом было размечено место под церковь. Так что года где-то с семисотого можно будет вводить летоисчисление и связанные с ним праздники, а пока мы и так обойдемся.

В качестве новогоднего подарка Илья преподнес мне блокнотик с какой-то странной скотиной на обложке — не то рогатая зебра, не то полосатый козел. Неужели я захватывал в прошлое и такое?

— Записывай сюда всякие австралийские чудеса, — напутствовал меня император. — А то ведь кто у нас открыл Тасманию, я еще помню, а вот название зверя, из которого тянут жилы на леску, уже забыл. Самому же потом пригодится.

Первого января состоялась торжественная закладка императорского дворца. Илья пару раз копнул землю, после чего лопата в числе еще двадцати таких же была вручена бригаде землекопов. И, значит, если не случится ничего непредвиденного, к середине февраля котлован будет готов. Потом ляжет фундамент, и максимум через пару лет Илья сможет справить новоселье. Он будет жить в самом высоком здании Южного полушария, если, конечно, не считать тех сооружений инков, до которых еще не добрались испанцы. В императорском дворце предполагались четыре этажа и шпиль.

Первый этаж — это кирпичная коробка двадцать на двенадцать метров при высоте четыре. Второй — двенадцать на двенадцать, высота три с половиной. Третий этаж небольшой, двенадцать на пять при высоте три метра. Наконец, сверху на это нахлобучится небольшая будка, лично мне больше всего напоминавшая сортир на станции Шарапова Охота. Будка будет увенчана шестиметровым шпилем.

~~~

— А ведь в Европе про нас уже могут знать, — заметил Илья, когда мы вернулись в его временный дом.

— Думаю, что нет. Манильский галеон вышел к Акапулько только через полгода после нашего первого визита. То есть он туда, скорее всего, еще и не доплыл, это не очень быстрое судно. А оттуда до Европы новость будет идти еще не меньше трех месяцев.

— Да уж, жизнь тут сейчас течет очень неторопливо, — согласился император.

— Не то слово. Мне дон Себастьян как-то рассказал жуткую историю. Вообще-то связь Филиппин с Мексикой обеспечивают три галеона. Возят туда товары, оттуда — в основном деньги. Так вот, одиннадцать лет назад один из этих галеонов утонул сам, потом второй был захвачен пиратами, а третий встал на капремонт ввиду почтенного возраста, да так там и остался. Целых шесть лет колония варилась в собственном соку! Товары портятся, денег нет, то есть натуральный кризис перепроизводства. Себу захирел именно после этого, а раньше это был более или менее процветающий город. Но, значит, в конце концов приплыл туда галеон. Сгрузил деньги, забрал товар и отчалил. А потом выяснилось, что в Испании за это время прошла девальвация песо, а за ней раскрутилась инфляция. В общем, колонии недоплатили раза этак в три. Так что теперь контрабандой там не занимается только совсем уж ленивый.

— Это ты к вопросу о ценности своевременной информации?

— Именно к нему, родимому. Представляешь, сколько можно заработать на том, что о новостях в колониях наши люди в Европе будут узнавать на полгода раньше всех остальных? И наоборот, кстати, тоже. Поэтому у меня к тебе просьба. Составь, пожалуйста, список своих детей. Не обязательно официальных, побочные тоже сойдут. Я уже нескольких нашел, но не уверен, что это все. Потому как мориори на европейцев похожи не так чтобы очень, а вот твоих потомков можно отправлять хоть в Версаль. Но перед этим, разумеется, их надо найти и малость подучить.

~~~

Потом началась подготовка к очередному новозеландскому походу. Дело в том, что до сих пор на материке мы заготавливали в основном эвкалипты. Колония на Тасмании будет поставлять их же, только повыше качеством. Но ведь на Северном острове Новой Зеландии росло еще и так называемое железное дерево, более научно именуемое метросидерос войлочный. А маори называют это дерево «похутукава». И ладно бы только называли, но ведь они считают его священным! Поэтому при попытке добычи такой древесины не исключен конфликт.

Экспедиции, организованные Ильей, даже не пытались покуситься на такие деревья. Во-первых, стальных пил было мало, а похутукава очень прочна. И главное, у островитян тогда не было сил вступать в открытое противостояние со своими бывшими соседями. Но сейчас ситуация изменилась.

Ведь нам нужны мощные и по возможности неуязвимые корабли! А до стальной брони еще очень и очень далеко. Кроме того, императорский дворец, хоть он и будет называться малым, должен строиться из соответствующих высокому статусу его жильца материалов.

Поэтому я дорабатывал прицеп к одному из мотовездеходов, шестиколесному полноприводному «Поларису», а также следил за установкой кранов на «Ястребе». Кроме того, нужно было сделать что-то вроде понтонов для транспортировки бревен к кораблю, потому как близко к берегу он подойти не сможет, а железное дерево обладает нулевой или даже отрицательной плавучестью. Илья же гонял свое воинство, в основном отрабатывая различные варианты отражения атаки из леса. Оборону со стороны моря экспедиции обеспечит «Победа», которой в случае чего помогут пушки фрегата.

~~~

Как-то раз, возвращаясь с верфи довольно поздно, я вдруг почувствовал, что мне хочется чего-то странного. Поначалу я даже не понял, чего именно, но потом остановился, прислушался к себе. Оказывается, меня вдруг неизвестно с чего потянуло сделать что-нибудь приятное своей здешней жене Тане. Продолжая путь, я соображал — к чему бы такое? Своего не только дня, но даже и года рождения она не знала, и я соответственно тоже. Третья годовщина нашей, условно говоря, свадьбы будет в июле, да и не отмечали мы никогда этой даты. Тогда что?

Однако приемлемого ответа я не придумал и переключился на само предполагаемое действие. Подарить ей что-нибудь? Но ведь по австралийским меркам у нее не только есть все, включая резиновые сапоги. Она вообще купается в роскоши! Подумать только — целых три расчески. Плюс ножницы в личном пользовании. Не говоря уж про единственный в мире купальный костюм, который она надевала по большим праздникам.

В общем, я впал в некоторую задумчивость, но потом решил быть проще и спросить у самой Тани, чего бы ей еще хотелось.

Надо сказать, что с ответом она не задержалась:

— Возьми вторую жену!

Я немножко прифигел. По местным обычаям число жен не ограничивалось, но их набор был в какой-то мере формализован. Первую жену мог брать кто угодно, но вот перед взятием второй и далее соискатель должен был доказать две вещи.

Для начала — что он способен прокормить и вторую супругу тоже. Ну, с этим у меня проблем не было. Но, кроме того, вторая жена полагалась только тому, кто уже доказал свою состоятельность в качестве мужчины. Причем отсчет времени шел сразу, как только обнаруживалась беременность. Считалось, что на этом муж свою функцию выполнил, а дальше — это уже не его дело.

— Так у нас что, будет ребенок? — наконец въехал я. — Дорогая, дай я тебя поцелую. Но зачем мне еще одна жена?

— У императора Ильи их три, — напомнила Таня. — И это только постоянных, были и другие.

— Знаю я про этих других — он мне вчера список вручил на двух страницах мелким почерком. На то он и император. Да и вообще, Илья очень ответственный человек, чувствует свой долг перед народом — вот и старается по мере сил улучшить его генофонд. А я простой первый министр, мне до таких высот самопожертвования еще расти и расти.

Не знаю, все ли поняла супруга из моей речи, но она ее не убедила, это точно.

— Я ведь скоро не смогу ложиться, когда нужно, — продолжила Таня, — потом, вторая жена поможет мне по хозяйству и с ребенком.

В конце концов, я ведь сам спросил, что ей подарить, подумалось мне. Чего теперь кочевряжиться? Нужна вторая жена — да на здоровье, я теперь молодой, не надорвусь. И кивнул:

— Ладно, ищи себе компаньонку, я заранее согласен с твоим выбором.

А вот тут Таня меня просто не поняла:

— Как же так, — вопросила она, — неужели я должна выбирать тебе вторую жену?

— А кто, я, что ли? Тебе же с ней жить. Мое-то дело нетрудное, как-нибудь справлюсь в перерывах между экспедициями. А тебе с ней вести хозяйство. Опять же ребенка воспитывать, сама говорила. В общем, не увиливай, выбор за тобой. Это, между прочим, еще и знак высокого доверия, которое я к тебе испытываю. И все, вопрос решен, так что давай ужинать, а потом спать. Сегодня-то тебе еще можно, насколько я понимаю?

Заснуть мне удалось только ближе к утру, да и то с мыслью о том, что, если бы кто-нибудь попытался сейчас подсунуть мне вторую жену, я бы ее точно отправил спать на веранду независимо от достоинств.

~~~

Ближе к концу января я испытал свой лесовозный комплекс в действии. То есть присоединил к шестиколеснику прицеп, посадил за руль островитянина, до того неплохо управлявшегося с тульским трициклом, и велел ехать на ближнюю вырубку, до которой было восемь километров. Сам сел сзади.

По крайней мере, туда он доехал терпимо, особенно последнюю часть пути. На месте прицеп был отсоединен, и на него положили четыре связанных между собой здоровенных бревна, изображавших одно железное. После чего его опять привязали к «Поларису», но уже за передний конец одного из бревен. Таким образом, центр прицепа примерно совпадал с центром тяжести груза. И мы поехали назад.

Но вот тут оказалось, что для такой езды водительская квалификация моего ученика совершенно недостаточна. Он и на ровном-то месте чуть не опрокинул импровизированный автопоезд, а уж когда пошли ухабы, я его ссадил сразу. По мне, так сооружение вполне терпимо управлялось, и мы доехали до Ильинска без происшествий. Значит, в Новой Зеландии водителем лесовоза, скорее всего, придется работать мне самому. Ну кроме разве случаев, когда потребуется вывезти самые мелкие бревна, — тогда пусть островитяне тренируются. А привезенную нами связку мы вывалили в море. Теперь экипажи лодок займутся ее буксировкой к «Ястребу», где бревна будут подцеплены краном, вытащены из воды и засунуты в трюм. Потом все то же самое, но в обратном порядке, а затем новая тренировка. И так до тех пор, пока действия если и не дойдут до автоматизма, то хотя бы лишатся элементов бестолковой суеты, в достатке присутствовавших на первой попытке. Потому как в Новой Зеландии нужно будет работать по возможности быстро: на затяжную войну с маори сил у нас все равно не хватит.

После того как бревна перестали ронять сначала в воду, а потом на палубу, и убедившись, что жизни обоих пострадавших при этом не угрожает опасность, я перешел к следующему этапу тренировок. Не без душевного трепета, потому как шестиколесник у меня имелся всего один. Но лучше все-таки пусть его утопят у Ильинска — тут не так трудно будет достать, чем то же самое произойдет у берегов Новой Зеландии. И теперь вездеход по два раза в день грузили на понтоны и доставляли сначала на фрегат, а потом обратно. Один раз он действительно чуть не булькнул. Соскочил крюк, но качающийся на двух оставшихся «Поларис» все-таки удалось поднять на палубу. После чего и сами крюки, и места их зацепления были модернизированы.

Закончив с тренировками по частям, экспедиция перешла к учениям в целом. Рано утром мы отошли на пять километров от Ильинска, где сравнительно недалеко от берега росло здоровенное бутылочное дерево. Правда, мне его ствол напоминал не столько бутылку, сколько задницу, но на результатах тренировки это не должно отразиться. Ведь железные деревья произрастают как раз в прибрежной полосе, с этим нам повезло. Если бы они росли в центре Новой Зеландии, то я и не знаю, как бы мы их оттуда вытаскивали.

Короче, надо было успеть высадиться, спилить дерево, избавить ствол от сучьев и доставить его на фрегат. А в это время вторая рота ильинского воинства будет изображать из себя маори и всячески мешать лесорубам. Кроме того, я специально поставил на бензопилы самые тупые цепи, чтобы операция по возможности приблизилась к тому, что ждало нас потом.

Все-таки длительные предварительные тренировки привели к тому, что в этот раз все прошло если не идеально, то уж, во всяком случае, вполне терпимо. И я, убедившись, что личный состав более или менее готов к предстоящему делу, назначил выход в море на второе февраля, то есть через день. И, как будто он только этого и ждал, тут же зарядил дождь. У меня даже возникла мысль провести еще одну тренировку, но потом я плюнул. В конце концов, льющаяся с неба вода мало чему может помешать, да и не факт, что в Новой Зеландии погода будет такой же.

Так что мы вышли в море строго по плану. И в соответствии с ним направились сначала на Тасманию — посмотреть, как там устроились колонисты.

ГЛАВА 15.

Они устроились неплохо. Полуостров у впадения небольшой речки в Тамару с трех сторон был окружен водой, а с четвертой уже имелся внушительный частокол. Перед ним начали рыть ров, то есть моих слов, что на острове живут не очень мирные аборигены и не самые безобидные звери, колонисты мимо ушей не пропустили. Правда, насчет аборигенов я сказал в основном на всякий случай. Нет, по моим сведениями, они тут действительно имелись, но в количестве пяти тысяч на весь очень немалый остров. И никаких упоминаний об их свирепости мне не попадалось.

Из плотоядных зверей самым страшным был тасманийский сумчатый волк, сильно недотягивающий до своих серых братьев по названию, живущих в Европе. Но все-таки хищник, никуда не денешься. Кроме того, разведывательный отряд колонистов уже видел так называемого тасманийского дьявола, или сумчатого черта. А его устрашающие ночные вопли слышали все. Я предупредил экс-пиратов, что это хоть и небольшая, но очень агрессивная зверюга с необычайно мощными челюстями. И присмотрелся к тому, как они тут налаживали свой быт.

Внутри ограды уже было две постройки — небольшой домик и приличных размеров сарай. Рядом стояли две шатрообразные палатки с «Ястреба», которые мы оставили команде фрегата. Начиналась постройка второго сарая и еще какого-то здания раза в два поменьше. В общем, колонисты не теряли времени зря, в ознаменование чего я презентовал им небольшой бочонок самогона. Что вызвало неприкрытый восторг, поначалу даже перешедший в ажиотаж. Глядя на эту картину, я размышлял об инертности технической мысли человечества и отсутствии тяги к знаниям у большинства его представителей. Ведь ром тут пробовали все, и в немалых количествах! Но вот откуда он берется, выходит, никто не знал. Потому как если бы среди команды нашелся хоть один квалифицированный человек, духовная жажда колонистов была бы утолена задолго до нашего появления. Прямо какая-то удивительная неграмотность, иначе не скажешь. Ладно, пусть они не знают принципа работы двигателя внутреннего сгорания и не имеют понятия даже о приемнике прямого усиления. Но ведь самогонный аппарат — это не синхрофазотрон! А на кораблях его не было, притом что изобретен он уже довольно давно. Вот и тащили манильские галеоны воду в запечатанных кувшинах, которая к концу их многомесячного пути все равно часто протухала. В то время как могли бы просто залить в аппарат морской воды, после чего спокойно пить дистиллированную, для вкуса добавив в нее самую малость морской. Или спирта, оставшегося от предыдущего включения того аппарата, но в штатном режиме.

В связи с этим у меня возникла идея — не устроить ли нам тут филиал химкомбината? Вон тот луг вдоль речушки прекрасно подойдет под сахарную свеклу, а с топливом на лесопилке проблем быть не может по определению, его даже специально заготавливать не надо. Таким образом будут убиты сразу два зайца. Во-первых, произойдет удовлетворение духовных потребностей колонии. Во-вторых, мы сможем увеличить производство горючего, на что до сих пор элементарно не хватало рабочих рук. Кроме того, автоматически произойдет повышение образовательного уровня английских моряков. Увидев устройство нашего большого аппарата, хоть кто-то да поймет, из чего и как можно сделать маленький, а знания лишними не бывают. Мало ли куда наших гостей потом забросит судьба!

~~~

Путь от Тасмании до южной оконечности Северного острова занял у нас неделю. За это время дождь два раза начинался и прекращался, но к Новой Зеландии мы подошли при ясной погоде. Под острым углом повернули на юго-запад и пошли вдоль берега, который я внимательно рассматривал в бинокль. Кроме меня, внешний вид железных деревьев был известен капитану Коле и дослужившемуся до старпома Толе, которые продолжат вахту, когда у меня устанут глаза. Жалко, что у нас не получилось приплыть сюда в конце декабря, когда эти деревья цветут, — тогда бы они выделялись на фоне зелени без всякого бинокля, но похутукавы и так должны были изрядно отличаться от прочей флоры.

К вечеру мы подошли к крайней западной точке Северного острова, после которой берег круто поворачивал на северо-восток. За весь день искомое дерево удалось увидеть всего один раз, но оно росло мало того что в одиночестве, так еще и в неудобном месте.

Вечером мы отошли в океан километров на сорок, где и легли в дрейф до утра. А с рассветом опять приблизились к Северному острову и продолжили путь вдоль берега. Около трех часов дня в поле зрения вновь обнаружились характерные силуэты, на этот раз сразу три и растущие совсем рядом с кромкой прибоя. Но все-таки три — это мало, так что я пометил место на карте и приказал двигаться дальше.

Наконец перед самым закатом попалось то, что нужно. Целая роща — с моря видно штук пятнадцать, но не исключено, что на самом деле их куда больше. Довольно удобный подход и береговая полоса без рифов. Но высаживаться было уже поздно, и мы продолжили путь, потихоньку забирая чуть мористее. Ибо если за нами кто-то наблюдает с берега, то пусть он думает, что мы просто проплывали мимо по каким-то своим делам.

За ночь эскадра описала круг и к утру опять была у рощи. Началась высадка. Причем так и хочется добавить «десанта», потому как действительно было очень похоже.

Сначала две моторные шлюпки доставили к берегу пятьдесят стрелков при одном пулемете, которые быстро заняли прикрывающую позицию, а шлюпки вернулись к фрегату. В одну набились лесорубы, а другая с четырьмя островитянами, не считая меня, потащила понтон с шестиколесником и прицепом. Потом одна шлюпка сделала еще рейс, доставив мотки провода, блоки, датчики, аккумуляторы и прочие части системы охранной сигнализации. Пока лесорубы возились с первым деревом, я под охраной стрелков окружил вырубку сигнальным периметром. По крайней мере, теперь вряд ли у кого получится незаметно подобраться к нам ближе чем на триста метров. А с кораблей вели непрерывное наблюдение за морем.

За день было спилено четыре дерева, но обработать и доставить на «Ястреб» смогли только три ствола. Правда, лесорубы утверждали, что они уже приноровились и завтра дело пойдет быстрее. На ночь мы приняли весь личный состав на фрегат, но мотовездеход с прицепом оставили у самого берега.

Первая ночь прошла спокойно. Охранная сигнализация молчала, с кораблей тоже ничего подозрительного не заметили. И с самого рассвета вновь началась пахота. За день я сделал девять рейсов на своем лесовозе от вырубки до берега, перевезя восемь стволов и кучу веток толщиной примерно с телеграфный столб, которым тоже найдется применение. Кончился второй день так же, как первый, то есть люди вернулись на корабль, а лесовоз остался на берегу. В эту ночь сигнализация уже вякнула где-то ближе к утру. Возможно, ее потревожил какой-то зверек, потому как больше ничего не произошло.

Третий день ознаменовался совершенно невиданными трудовыми успехами — мне пришлось сделать десять ходок со стволами и две с сучьями. На вырубке осталось два полноразмерных дерева и два недоростка высотой метров по десять. Причем интуиция мне хоть и неуверенно, но все же намекала, что жадность фраера губит и надо ограничиться уже добытым. Правда, жаба говорила нечто противоположное, в результате чего я ограничился полумерами.

Мотовездеход и прицеп были подняты на корабль, а охранная сигнализация оставлена. И она сработала около трех часов ночи, причем от всей души. Завопили обе сирены, включились светодиодные прожектора. Дежурный артиллерист с «Победы» тут же выпустил туда осветительный снаряд. Наблюдатель потом утверждал, что в кустах вроде мелькнули какие-то силуэты, но точно сказать не мог.

Понемногу ажиотаж улегся, но часа в четыре дежурный с мачты сообщил, что вроде он видит лодку. Причем, несмотря на ночной бинокль, он ее увидел довольно поздно, когда она подошла к нам уже километра на два. Вскоре за ней была обнаружена еще одна, и я встал к сорокапятке. Но каноэ, будто почувствовав, что на него смотрят через прицел, отвернуло и вскоре скрылось за изгибом берега. Впрочем, почему «будто»? Например, летчики в войну были уверены, что хороший истребитель этот взгляд чувствует четко, потому-то он до сих пор жив.

То есть пока маори вели себя как хорошие солдаты.

Ранним утром на берег опять был высажен десант с заданием быстро забрать сигнализацию и вернуться. Ему никто не мешал, и в десять часов утра мы двинулись в обратный путь. Я бы сказал, обратный в самом что ни на есть прямом смысле, ибо наша эскадра повернула на юго-запад и пошла вдоль берега, понемногу от него удаляясь. Мы плыли скорее в сторону Антарктиды, чем Австралии. Ибо почти наверняка за нами наблюдают, и ни к чему так сразу сообщать недоброжелателям свой адрес.

Весь день мы продолжали путь на юго-запад, а за нами следовали два каноэ маори. Причем если бы не самолет-разведчик, мы бы их и не увидели: они держались чуть за горизонтом. Эскорт не отстал от нас и ночью, более того — он попытался приблизиться. Но к утру ветер подул с востока, и каноэ повернули назад, потому как при дальнейшем движении за нами они могли и вовсе не выгрести обратно против ветра. Упорные, однако, у нас соседи, и смелые к тому же, но не дурные, что печально. Не рисковали зря ни на берегу, ни в море.

Спустя десять дней наши корабли вошли в бухту Порт-Филипп.

~~~

Там уже готовился к спуску на воду корпус второго грузового судна, построенного по мотивам «Газели». Но все-таки оно было чуть длиннее и имело более благородные обводы, потому как его уже предполагалось использовать на океанских маршрутах. По моим прикидкам, наш новый корабль должен будет развивать примерно девять километров в час на дизеле и до пятнадцати под парусами, причем сможет ходить и достаточно круто к ветру. Дело в том, что в этих широтах преобладали восточные и юго-восточные ветры, так что плавание к Южной Америке напрямую будет сопряжено с немалыми трудностями. Испанцы так вообще поднимались до сорок второй параллели к северу и только там ложились на курс к Америке, иначе их галеоны сносило обратно. Нас же такие зигзаги не устраивали, но путь на восток надо было прокладывать обязательно. В основном за чилийской селитрой, но там и кроме нее было немало интересного.

В силу этих соображений на новый грузовоз, нареченный «Соболем», был поставлен второй, и последний, тракторный дизель. Дальше придется либо делать что-то самим, либо обходиться одними парусами.

Подобную ситуацию я прогнозировал еще в процессе подготовки визита в прошлое, поэтому у меня имелось три четырехметровых бесшовных стальных трубы с внешним диаметром четыреста пять миллиметров и внутренним триста восемьдесят. И две чуть поменьше, с диаметрами триста восемьдесят пять и триста шестьдесят пять соответственно. Все это я взял специально под изготовление на месте цилиндров и поршней для двигателей — естественно, паровых. Более того, имелся и доработанный под имеющиеся размеры проект прямоточной паровой машины двойного расширения.

Однако Илья, в целом не отрицая моих планов, предложил сначала сделать что-то вроде модели с цилиндрами из 180-мм труб. Потому как опыта изготовления паровиков у нас нет, портачить же лучше на чем-нибудь небольшом. К настоящему моменту такая машина у него была уже почти готова, так что я вооружился сварочным аппаратом и приступил к изготовлению котла для нее. Прямоточного, потому как медные трубки много места не занимают, отчего их и было взято довольно много. По идее такой котел мог давать пар давлением до ста атмосфер, но, если у меня получится хотя бы пятьдесят, тоже будет совсем неплохо.

~~~

Как я уже упоминал ранее, в великой Австралийской империи не было ничего, хоть отдаленно напоминающего безработицу. Более того, рабочих рук хронически не хватало, и не только квалифицированных, а вообще всяких. Дети с девяти лет уже копались на огородах, даже солдаты нашей миниатюрной армии постоянно привлекались на что-нибудь срочное, но все равно любой проект упирался прежде всего в вопрос: кто это будет делать? Во время последнего визита на Себу я поделился нашими трудностями с почтенным Гонсало, и он обещал помочь. Как и ожидалось, купец оказался человеком слова, и в очередной радиограмме с Филиппин сообщалось, что завербованы пятьдесят шесть человек, в основном плотники, но среди них четыре кузнеца. Они ознакомлены с условиями предлагаемого пятилетнего контракта и согласны на них. Кстати, условия по нынешним временам были весьма неплохие. Гарантировалась работа по специальности и оплата не менее двадцати копеек в день, если контрактник выполнит норму. На питание же уйдет не больше половины, то есть экономный человек сможет откладывать по золотому рублю каждые две недели! Правда, не очень афишировалось, что для достижения подобного результата этот самый человек должен быть не только экономным, но еще и непьющим. Ибо Илья уже подписал указ о государственной винной монополии.

По окончании срока мы обязались доставить всех желающих на Филиппины за десять рублей с человека. Если же кто захочет остаться у нас, то при условии ненарушения законов во время работы по контракту ему будет предоставлено австралийское подданство. Плюс беспроцентный кредит на покупку земли или открытие своего дела для желающих.

Помимо описания красочных перспектив, контрактников предупредили, что в Австралии всякое проявление расовой или религиозной нетерпимости карается очень строго, вплоть до смертной казни. И вот мои парни радировали, что Гонсало готов отправить к нам первую партию рабочих. В ответ я дал подтверждение заказа, что означало — завербованных надо грузить на корабль и везти на небольшой необитаемый островок в Соломоновом море, где их будет ждать «Ястреб».

На следующий день наш фрегат вышел в море под командой Михаила Баринова. Я оставался на материке: сын Ильи уже достаточно взрослый человек и опытный моряк, да к тому же немного знающий английский язык и еще более немного — испанский.

Мне же теперь предстояло немного отвлечься от парового котла. Ведь чтобы платить те самые копейки, их надо было сначала иметь! А мы пока обходились первобытным коммунизмом с элементами натурального обмена. Но, значит, настала пора переходить на более высокую ступень общественного развития.

Так что я вновь запустил свой станочек для фрезеровки плат, и вскоре двое островитян приступили к чеканке валюты. Естественно, сотая доля рубля стала называться копейкой. Но все равно это получилась довольно крупная денежная единица, так что был введен еще и грош, который я объявил сотой долей копейки. И гроши, и копейки чеканились из бронзы, имея по два номинала — «один» и «десять». Почему именно из нее? Да потому, что у нас имелись бронзовые пушки, снятые с «Ястреба». Для начала на деньги было разделано маленькое восьмифунтовое орудие.

Грош я недолго думая сделал равным советской копейке. Десять грошей получились с пятак. Копейка была такой же по диаметру, но вдвое толще. Гривенник же вышел чуть побольше советского юбилейного рубля.

Илья же в преддверии грядущего прогресса начал по вечерам читать кодекс Наполеона, а потом и делать краткие выписки из него.

— Очень, оказывается, разумная бумага, — поделился он со мной, — особенно если убрать лишние в наших условиях статьи, а оставшиеся изложить попроще. Вполне сойдет как основа австралийского гражданского права. Вот только название придется какое-нибудь другое придумать.

— Да ну его, — махнул я рукой, — у меня водяной насос течет и давление в котле выше двадцати атмосфер не поднимается, а тут еще придумывать название чужому кодексу! Пусть так и остается, как есть. Мало ли, вдруг у нас был такой великий юрист с экономическим уклоном. Например, Наполеон Моисеевич Задрыгайло. Надо только не забыть сказать Виктору, чтобы он вставил его в историю, и все.

ГЛАВА 16.

В конце апреля город Ильинск обогатился испанским кварталом. Поначалу новоприбывшие жили в палатках, но уже к середине мая потихоньку начали расти первые дома. Контрактникам был выделен лес, ну а дальше они обходились сами. Кстати, многие прибыли со своим инструментом, но он заметно уступал нашему, так что мало кто им работал.

Трудились испанцы на постройке нового корабля, заложенного сразу после спуска на воду корпуса «Соболя», который к маю был уже достроен и проходил испытания. А новый корабль предназначался для путешествий в Европу. Все-таки «Победа» была маловата и не отличалась особой скоростью. Так что мы с Ильей взяли чертежи яхты, а точнее, шхуны «Америка» и адаптировали их к нашим производственным возможностям. Кроме того, мы предусмотрели установку паровых машин и разделение корабля на шесть отсеков для непотопляемости. Задача, конечно, была намного сложнее постройки «Газели» или даже «Соболя», но испанцы в основном действительно оказались квалифицированными людьми. Причем когда я с цифрами в руках продемонстрировал Илье экономическую подоплеку их работы, император хохотал минут пять.

~~~

Итак, представьте себе, что вам нужно построить корабль. У вас есть любые инструменты, вокруг полно леса, но в вашем подчинении всего две семьи мориори, потому что свободных людей больше нет. Да и эти не заняты в основном потому, что почти ничего не умеют. Ваши действия? Самый, казалось бы, логичный путь — это попытаться чему-нибудь их научить. Ага, флаг вам в руки. Даже если хоть сколько-нибудь ответственные работы вы будете делать сами, все равно ваш корабль в лучшем случае будет примерно как лодка, на которых отдыхающие катаются в парке Горького, только дырявый. Да и получится он года через два, не раньше.

А можно погрузить оба этих семейства общим количеством одиннадцать голов в прицеп к шестиколеснику и отвезти их на тридцать километров вверх по Ярре, к месту впадения в нее небольшого ручья. Там за два дня показать им, как мыть золото, и отчалить.

В первые две недели они намоют достаточно для расплаты с господином Гонсало за его труды по вербовке. Но они будут продолжать свою деятельность, и через два месяца золота хватит для оплаты восьми месяцев работы пяти десятков испанцев. Многие из которых знают плотницкое ремесло куда лучше вас, не говоря уж про мориори.

А последних можно затем привезти обратно в Ильинск. Двоих оставить у большого самогонного аппарата, а остальных отправить сначала пропалывать, а потом собирать сахарную свеклу. Так вот, десятой части их продукции хватит, чтобы половина ранее заплаченного плотникам золота вновь вернулась к вам и была пущена в дело по второму кругу.

То есть, по сути, имел место обмен полугода труда четырех островитян с детьми, ничего толком не умеющих делать, на год работы пятидесяти шести очень квалифицированных испанцев. Нет, все-таки деньги — это величайшее изобретение человечества, без них невозможны подобные обмены, тут не может быть ни малейших сомнений. А если у кого-то сомнения все-таки есть, то, согласно закону сохранения, у этих людей нет чего-нибудь другого. Например, тех самых денег.

~~~

Все на свете когда-нибудь да кончается, так что вскоре кончились и мои мучения с паровым котлом. Получив давление в сорок пять атмосфер, я решил, что пока этого хватит, тем более что Илья как раз закончил свой двигатель. Причем и котел, и паровик оказались сделаны очень неплохо, всего за две недели их удалось заставить нормально работать вместе. По косвенным оценкам, наш механизм выдавал где-то сил восемьдесят. С котлом получилось вообще замечательно, ибо я, не умея точно рассчитывать производительность, сделал его с запасом. Практика же показала, что этот запас вышел как минимум двойным. То есть один такой котел сможет обеспечить паром два малых движка производства Ильи. Значит, вопрос с энергоустановкой строящегося корабля решен. Я делаю еще один точно такой же котел, Илья — три движка по образцу только что испытанного, и все. Трехсот с небольшим сил хватит для шхуны водоизмещением двести тонн.

Но параллельно с изготовлением второго котла мне пришлось заняться прикладной баллистикой. Или это следует назвать как-то иначе? В общем, я начал стрелять из пушки по доскам и бревнам.

Ведь идеальных материалов на все случаи жизни не существует, у каждого есть своя область применения. Алмаз, например, имеет высочайшую твердость, но брони из него не делают вовсе не из-за дороговизны. Древесина железного дерева тоже исключением не являлась. Чем-то она была лучше эвкалипта, чем-то дуба, а в чем-то им многократно уступала. Например, она отлично работала на сжатие и скручивание, а вот на изгиб выдерживала только статические нагрузки. Правда, довольно большие. Повышенная же колкость приводила к тому, что ядро при попадании дробило дерево в щепки. Вот я и придумывал различные виды деревянной композитной брони.

Спустя неделю непрерывной стрельбы появились первые результаты. Наивысшую устойчивость к ядрам продемонстрировала переклейка следующего вида. Сначала — пять сантиметров эвкалипта. Затем — пятнадцать железного дерева. И наконец, вновь эвкалипт, только теперь уже толщиной двадцать сантиметров. Но это должна быть именно переклейка — просто уложенные друг на друга доски обладали куда худшими защитными свойствами. Однако варить столярный клей из костей нас с Ильей научил еще старшина в БАО, и с костями в Австралии особой проблемы не было. Так что наш новый корабль уже будет иметь броневой пояс по всей ватерлинии и точечную защиту отдельных мест, от которых зависит живучесть корабля.

Закончивший испытания «Соболь» сделал два рейса на Чатем, привезя в Австралию еще четыре сотни островитян. На этом основной поток переселенцев кончился. Около тысячи взрослых с примерно вдвое большим количеством детей покидать свой остров не пожелали. Что же, это их право. Скорее всего, еще время от времени будут появляться желающие перебраться на материк, но уже в единичных количествах. Основой экономики острова некоторое время будет как новозеландский, так и русский лен, в обмен на который аборигены Чатема получат от нас предметы первой необходимости. Ну а потом, когда этих культур станет достаточно и в Австралии, остров, надо думать, начнет потихоньку скатываться в изоляцию, а его население — обратно в первобытное состояние.

~~~

Тем временем с Себу пришла еще одна радиограмма, где сообщалось, что завербованы два десятка каменщиков и, кроме того, из Китая доставлен заказанный мною шелк. Так как второй котел был уже готов, а Илья делал детали параллельно для всех двигателей, то месяца два в запасе у меня имелось. Раньше императору никак не успеть, а вот мне не помешает повидаться с почтенным Гонсало. Поэтому в середине июля я поднялся на борт «Ястреба», который взял курс на Соломоново море. Если все пройдет без неожиданностей, то я еще успею вернуться до рождения своего первого здешнего ребенка. Если же задержусь, тоже не очень страшно. В конце концов, в предстоящем процессе от меня все равно почти ничто не зависит. И молодая мама с дитятей не останутся без помощи, потому как в полном соответствии с ее пожеланиями я уже третий месяц ходил в двоеженцах.

~~~

Путь к острову занял у нас три недели, и к моменту нашего прибытия снаряженная Гонсало каррака уже ждала нас там. Однако встречал меня не только купец, но и, как я с удивлением увидел, дон Себастьян де Вальдоро.

— Здравствуйте, дорогой дон Себастьян, — приветствовал я его, — неужели в Себу случилось что-то такое, из-за чего вы лично отправились в плавание?

Выяснилось, что да, случилось. Только не в Себу, а сначала в Мехико, потом в Маниле. То есть вице-король Новой Испании, получив сведения о наличии вблизи Южного полюса огромного материка с какой-то Австралийской империей на нем, отправил в генерал-капитанство распоряжение установить с этой империей дипломатические, а выйдет — так и союзнические отношения. Манильский губернатор, он же по совместительству генерал-капитан, думал над этой бумагой недолго и просто спустил ее непосредственному исполнителю, коим назначил дона Себастьяна.

— Мы в принципе не против, — заверил я дона, — но, конечно, на словах такие вещи не решаются, надо смотреть документы. Проект союзного договора у вас с собой?

Разумеется, у дона он был, и аж в двух экземплярах, так что мы сразу после обеда сели его обсуждать. Впрочем, мне хватило десяти минут, чтобы понять — это банальная отписка. Манильскому губернатору поручено что-то с кем-то установить? Так он и установил, поэтому отстаньте. А то, что, по сути, этот договор никого ни к чему не обязывает, дело десятое. Например, там была статья о том, что с письменного разрешения из Мехико манильским купцам разрешено торговать с нами китайским шелком, фарфором и пряностями. Да пропади они пропадом, эти фарфор и пряности, не нужны они нам. Шелк же Гонсало и так привез, причем наценка на неофициальность данного действия была куда ниже гипотетических расходов на экспедицию за разрешением. Даже если предположить, что его почему-то дадут бесплатно.

Нам же предлагалось взять на себя обязанность в случае необходимости рассмотреть вопрос о военной помощи генерал-капитанству. Я три раза перечитал эту фразу, пока понял, где у нее конец, где начало и о чем она, собственно, говорит. Оказалось, ни о чем. Хорошо, пусть когда-нибудь возникнет упомянутая там необходимость. Мы сразу начнем рассматривать вопрос о военной помощи, я не против. А вот сколько будет длиться это рассмотрение, зависит не от какой-то бумажки с вице-королевскими печатями, а совсем от других факторов.

Однако нужно же выдвинуть какие-то встречные условия! Так что я предложил Новой Испании принять на себя аналогичные обязательства насчет военной помощи. Дон Себастьян не моргнув глазом согласился, и вскоре договор, названный нами Соломоновым, был подписан. После чего алькальд уступил место в моей каюте почтенному Гонсало.

С ним мы пообщались куда более продуктивно. Началась беседа с того, что уважаемый купец стал богаче, а я беднее на четыре мелких рубиновых осколка и один сапфировый, чуть покрупнее. После этого к моему собеседнику перекочевали двадцать три золотых австралийских рубля, и денежные расчеты за шелк и очередную партию контрактников были закончены.

Надо сказать, что почтенный Гонсало с блеском выполнил мои пожелания, естественно не забыв при этом и себя. Я ведь просил его подыскать нам не только строителей, но и человека, который возьмется организовать кабак в городе Ильинске. Ну не мне же там за стойкой торчать, в самом деле! И уж тем более не мориори, этим детям природы. Так вот, один содержатель трактира из Себу выразил желание попробовать счастья на новом месте, причем захватив с собой семью. Потому как на Филиппинах последнее время хронический кризис, так и совсем разориться недолго. Во избежание чего кабатчик, продав свою точку, готов плыть в неведомую Австралию.

Выгода же Гонсало была в том, что второй кабак в Себу принадлежал ему. И, скорее всего, проданный переселенцем объект тоже не попал в посторонние руки.

Ясно, подумал я. Что же, в плавании будет время поговорить с почтенным кабатчиком и объяснить ему, что осведомление властей об умонастроениях посетителей есть занятие очень богоугодное и выгодное. Если откажется — его дело, но это вряд ли. Даже несмотря на предупреждение, что малейшая нечестность в этом нелегком, но хорошо оплачиваемом труде чревата летальным исходом.

Вечером, проверив, как разместились на «Ястребе» вновь прибывшие, и попрощавшись с господином Гонсало и доном Себастьяном, я отдал приказ с рассветом выходить в море.

~~~

Почти всю дорогу ветер нам благоприятствовал, и вскоре я уже прикидывал, что буду делать через три-четыре дня в Ильинске. Но тут погода продемонстрировала мне — судно, лишенное мотора, без ветра плавает ну очень медленно. Три дня мы болтались посреди океана, в час по чайной ложке приближаясь к материку. На четвертый подуло что-то, в принципе похожее на ветер, и «Ястреб» смог увеличить скорость аж до трех километров в час. Так мы ползли еще сутки с хвостиком, а потом раздался голос впередсмотрящего: «Корабль на горизонте!» С надеждой, что нас сейчас опять начнут грабить, я вооружился биноклем и поднялся на самый верх кормовой надстройки.

Вскоре стало ясно, что не все коту масленица, и уж по крайней мере сегодня грабить нас точно не будут. Ибо корабль поначалу вообще показался мне одномачтовым, но потом, по мере приближения к объекту наблюдения, я понял, что мачт у него когда-то было две. Даже и не скажешь, бригантина это или шхуна, потому как вместо фок-мачты у корабля торчал какой-то небольшой огрызок. Грот-мачта сохранилась, на ней уныло болтался одинокий трисель, даже с расстояния в четыре километра больше напоминавший штопаную тряпку, нежели парус. Никаких признаков жизни на корабле не наблюдалось.

Тем временем фрегат довернул на полтора румба влево и теперь потихоньку шел прямо к встреченному инвалиду. Когда до него оставалось меньше километра, там наконец-то обнаружился человек. Он на четвереньках выполз из недр своего корабля и попытался махнуть нам рукой, чуть не упав при этом. Вскоре появился второй, но этот чувствовал себя даже хуже первого. Во всяком случае, он так и не смог подняться на ноги.

Интересно, подумал я. Насколько хорошо Михаил помнит то, что я рассказывал ему о возможных опасностях на море? Оказалось, неплохо.

— Абордажной команде — биологическая тревога! — скомандовал он.

Полтора десятка мориори тут же натянули перчатки и марлевые повязки.

— Стрелкам — приготовиться! — раздалась команда, когда до чужого корабля оставалось метров тридцать. Лязгнули затворные рычаги барабанок.

Но на палубе больше никто не появился, даже когда фрегат подошел почти вплотную и с него были заброшены абордажные крюки.

Тот, кто вышел на палубу первым, попытался сделать шаг, но у его ног в доски ударила пуля.

— Стой, где стоишь! — крикнул я ему и спрыгнул на низкую палубу не то шхуны, не то бригантины. Подошел и присмотрелся. Черт его знает, на чуму вроде непохоже, а все остальное нам не так страшно.

Человек что-то прохрипел. Видя, что я его не понимаю, он повторил, и теперь у него получилось:

— Пить!

Сказано это было по-французски.

С борта «Ястреба» мне бросили флягу, и я вручил ее стоящему напротив меня человеку. Как раз в это время ветер чуть усилился, а дул он со стороны присосавшегося к фляге господина. Я поморщился — он благоухал отнюдь не «Шипром». Но, кажется, причина отсутствия команды встреченного нами корабля понемногу начинает проясняться.

Покуда первый хлебал, я распорядился, чтобы сюда доставили канистру с водой: ведь тут есть по крайней мере еще один живой.

Минут через пять напоенный наконец смог нормально говорить, и я узнал печальную историю бригантины «Ла Белле», то есть «Красавицы». Оказывается, Людовик XIV повелел проверить слухи о том, что на юго-запад от архипелага Огненная Земля находится так называемая Терра Австралия Инкогнита, то есть неизвестный южный материк. Во исполнение чего и была снаряжена экспедиция на «Красавице». До Магелланова пролива она добралась без особых приключений, но сразу после него попала в шторм, который гнал бригантину на запад почти две недели, чуть не утопив при этом. Нескольких матросов смыло за борт, и треснула фок-мачта. Ее кое-как починили и продолжили путь, но вскоре попали в еще один шторм. Мачта рухнула, покалечив при этом капитана, но снасти удалось быстро обрубить, и корабль остался на плаву. После чего он почти полгода плыл по ветру, ибо с оставшимся парусным снаряжением это было единственное доступное направление. Две недели назад был открыт последний бочонок с водой, но она оказалась испорченной. Выпившие ее к сегодняшнему дню почти все умерли. Двое пытались пить морскую воду, но один умер, а другой сошел с ума и бросился за борт. Мой собеседник, корабельный врач Анри Воллан, прокипятил остатки воды и пил ее понемногу, только чтобы не умереть от жажды, и так же поступили четверо матросов и квартирмейстер, принявший командование после смерти капитана. Сейчас, кажется, на борту бригантины живы только они.

— Ну что же, — пояснил я собеседнику, — могу сказать, что вы почти достигли цели своей экспедиции. Всего три тысячи миль строго на юг — и вы в территориальных водах австралийской метрополии. Но одна из ее колоний гораздо ближе, до нее три дня пути при таком ветре, как сейчас. Мы можем взять на буксир вашу бригантину, но по прибытии в колонию она будет национализирована. То есть мы ее заберем себе, выплатив команде остаточную стоимость. Вам же после пяти лет работы по специальности, если она есть, или подсобником, если со специальностью не очень, будет предоставлена возможность вернуться в Европу. Так что выбирайте. Да, чуть не забыл. Если вы решите продолжать путь на юг, то мы совершенно бесплатно дадим вам тонну воды и две… нет, даже три удочки. Тут неплохо клюет, если вы еще не в курсе.

ГЛАВА 17.

Марианна Австрийская, вдовствующая королева Испании, в раздражении отодвинула бумаги. Боже, чем только занимаются подданные ее несчастного сына! В то время как страна только что выбралась из очередного голода, денег в казне нет, несмотря на поступления из Нового Света, а французы уже взяли Херону! И в такой момент какой-то идиот подсовывает королю дурацкое вранье с окраины Филиппин. Впрочем, почему какой-то и именно идиот? Все началось с женитьбы Карлоса на этой стерве из Нойбурга! Уже через год после свадьбы он перестал слушать советы матери. Ему кажется, что он проводит самостоятельную политику, в то время как на самом деле пляшет под дудку своей жены. Вот и получается, что вместо реальных докладов он получает глупые сказки. Подумать только, какая-то Австралийская империя! Диковинные звери и страшные птицы, яйцами которых можно утопить корабль и разрушить полгорода. Огромный, как дракон, дрессированный орел на корабле, подобно собаке нападающий на того, кого ему укажут. Им там даже лень сочинить правдоподобную историю! Рома они перепили, что ли? Или совсем одурели от безделья?

Вдовствующая королева уже совсем было собралась бросить бумаги в камин, но передумала. Скоро к ней зайдет бывший премьер-министр, а ныне оберкамергер граф Оропеса, один из немногих оставшихся достойных людей при дворе. Пусть он глянет, чем занимаются в колониях подданные испанской короны вместо службы. А пока надо зайти в часовню. Когда же наконец Господь услышит ее молитвы и приберет эту потерявшую всякий стыд девку Марию Анну Пфальц-Нойбургскую? Которая за пять лет замужества так и не удосужилась родить наследника престола!

О том, что в таких делах молитву лучше подстраховать намеком верным и решительным людям, вдовствующая королева не думала в силу особенностей характера.

~~~

В отличие от Марианны Австрийской у графа Оропесы документы не вызвали сильных эмоций. Он просмотрел их все, включая непонятный рисунок какого-то филиппинского алькальда, пожал плечами, прошелся по кабинету и опять вернулся к бумагам. Теперь он их уже не просмотрел, а внимательно прочитал, делая кое-где пометки на полях. Закончив, граф вызвал секретаря и отправил его в библиотеку с приказом найти план Себу.

Вечером, когда план был ему доставлен, он вновь разложил документы и около часа работал с ними, время от времени что-то измеряя циркулем на плане. Закончив, он запечатал филиппинские бумаги в пакет, добавил к ним план Себу и еще раз вызвал секретаря.

Ее величество все-таки женщина, подумал граф, провожая взглядом выходящего молодого человека. И поэтому живет чувствами. Иногда это полезно, но в некоторых случаях наподобие этого эмоции мешают разглядеть не самые очевидные, но довольно интересные вещи, которые граф увидел сразу. И решил поделиться ими с человеком, чьим, как тогда такое называлось, клиентом он был. То есть от которого получал пенсион, заметно превышающий его оберкамергерские доходы плюс доплаты за особо интересные новости.

Человека звали Вильгельм Оранский.

~~~

Его величество Вильгельм III, король Англии и Шотландии, получил пакет из Мадрида на двадцатый день после его отправления, то есть третьего мая одна тысяча шестьсот девяносто четвертого года. После первого прочтения он отложил бумаги, но только для того, чтобы выбрать время и заняться ими более основательно. Это удалось сделать только через три дня.

Для начала Вильгельм решил рассортировать все содержавшиеся там сведения на точные, преувеличенные и сомнительные, для чего разделил лист бумаги на три графы и ненадолго задумался. Итак, первое, что не вызывает сомнения, — прибытие в порт Себу какого-то корабля, не принадлежащего ни одной из известных держав. Второе — то, что сразу после этого галеон «Карлос Второй» взорвался в порту, а потом корабль открыл огонь по городу и форту, причинив некоторые разрушения и тому и другому. После чего администрации Себу удалось как-то загладить инцидент.

Сверившись с планом, король отнес к точным и сведения о дальнобойности пушек неизвестного корабля. Потому как стрелять с одного места и по городу, и по форту он мог только в том случае, если его орудия прицельно били не менее чем на милю.

Утверждение, что гость из неведомых краев мог довольно быстро двигаться без парусов и весел, Вильгельм после тщательного обдумывания тоже занес в первую графу. Просто потому, что придумывать такое не было ни малейшего смысла, данное свойство ничего не добавляло в картину разгрома, учиненного пришельцем. Кроме того, судя по бумаге, это видело полгорода.

Следующим пунктом прошли размеры корабля и калибр его пушек. По утверждениям побывавшего на борту алькальда, судно имело всего шестьдесят футов в длину! И при этом несло довольно большие для такого маленького корабля паруса. Алькальду не было никакого резона преуменьшать размеры, подумал Вильгельм. Наоборот, его заслуги смотрелись бы более ярко, будь корабль огромным. То же самое можно сказать и про калибр пушек — всего два дюйма! Правда, они имели необычайно длинные стволы, сделанные из железа или стали, но никак не из бронзы.

Далее — многозарядное оружие пришельцев. В этом нет ничего удивительного, такое неоднократно пытались делать и в Англии, правда, пока без особого успеха.

Итак, что получается? В мире есть какая-то страна, корабли которой могут двигаться без парусов и вооружены мощными дальнобойными пушками. Причем, скорее всего, это еще и очень быстрые корабли.

Подчеркнув этот вывод, король перешел к сведениям, которые следовало отнести к преувеличенным. Первым во вторую графу попал орел. То есть быть-то он, скорее всего, действительно был, но никак не мог иметь указанных в рапорте старшего канонира форта размеров. Пятьдесят футов в размахе крыльев — да где бы он поместился на том корабле? Максимум десять, если не меньше. Птица, конечно, и в этом случае получается большая, но все же разумных размеров.

Потом туда же было занесено утверждение, что галеон утопили с одного выстрела. В этот момент на борту пришельца находился только настоятель местного храма, слова которого никак не следует считать истиной в последней инстанции. Кроме того, король счел явно преувеличенными сведения о причиненных городу и особенно форту разрушениях. Смысл тут был ясен — или прикрыть уже свершившееся воровство, или попытаться получить средства на восстановление якобы разрушенного.

В третью же графу оптом поместилось все остальное. То есть наличие огромной и могучей Австралийской империи, ее необыкновенные животные и птицы, яйца которых обладают большой убойной силой и светятся всеми цветами радуги при поглаживании. В принципе что-то может и оказаться правдой, но ни подтвердить, ни опровергнуть пока ничего нельзя.

На этом Вильгельм Оранский закончил изучение присланных из Мадрида документов и убрал их в секретер. Король не любил принимать поспешных решений. Пусть полежат, к ним можно будет вернуться чуть позже, когда появятся какие-нибудь новые мысли на эту тему.

~~~

Через неделю бумаги были вновь извлечены из секретера. На этот раз основное внимание король уделил рисунку алькальда, где тот попытался изобразить мельком виденный им механизм, подобный которому якобы обеспечивал движение корабля. Во всяком случае описываемая машинка толкала маленькую, чуть побольше башмака, лодочку.

Итак, алькальд утверждает, что в двигателе используется энергия пара. Где-то сравнительно недавно Вильгельм уже слышал подобные слова, но вот где? Вспомнить не удалось, и король присмотрелся к поясняющим надписям. Так, вот здесь написано, что это паровой котел… паровой котел! Точно, именно так называлась хитрая кастрюля для быстрого приготовления пищи, изобретенная одним французом, перебравшимся в Лондон. Он даже из костей ухитрялся сварить в ней что-то съедобное! А обычная, причем довольно старая говядина после приготовления в этом котле была сравнима с нежной телятиной. Кажется, такое устройство довольно долго использовалось на дворцовой кухне, а его автор был даже представлен ко двору. Но потом он вместо совершенствования своего изобретения занялся какой-то химерой…

Тут Вильгельм вскочил и в волнении заходил по кабинету. Он вспомнил, что ему докладывали о новой идее этого француза. Как же его звали? Папен! Да, именно Дени Папен. А он утверждал, что на основе его котла возможно создать машину, преобразующую энергию пара в механическую. Причем ее можно будет использовать не только для, скажем, откачки воды в шахтах, но и для приведения в движение повозок или кораблей. Где же теперь этот француз? Кажется, он покинул Лондон, не найдя тут поддержки своих проектов.

Король позвонил в колокольчик и велел заглянувшему в кабинет секретарю срочно выяснить судьбу французского ученого Дени Папена, несколько лет назад придумавшего паровой котел для быстрого приготовления пищи.

На это потребовалось меньше часа. Секретарь доложил, что в данный момент Папен находится в Германии при дворе какого-то мелкого князька. Велев выяснить все точно, Вильгельм продолжил размышления. Получается, француз был прав! И уж во всяком случае он сумеет разобраться, как же в действительности выглядело то, что изобразил филиппинский алькальд. Значит, Папена надо немедленно приглашать в Англию, причем на такие условия, чтобы он не колебался ни минуты. Кроме того, рисунок можно показать сэру Исааку Ньютону. Возможно, у него тоже появятся какие-нибудь идеи. А то, что Ньютон, по словам секретаря, относится к Папену довольно неприязненно, так это даже хорошо. Значит, он не пропустит ошибок француза, которые наверняка будут: без них не обходится ни одно новое дело. А королевская казна вполне может позволить себе оплатить независимую работу двух ученых над одной и той же проблемой.

~~~

Потому как только вчера Вильгельм наконец понял, что с самого начала казалось ему неправильным во всей этой филиппинской истории. Мотив, а точнее, его отсутствие. Зачем вообще чужой корабль заходил на Себу? Явились, постреляли, потом подарили крест из неизвестного металла, украшенный драгоценными камнями, который непонятным образом исчез при транспортировке в Испанию. И все! Спокойно двинулись дальше по каким-то своим делам. Этим пришельцам не нужны были ни вода, ни провизия.

Но тогда вполне возможно следующее объяснение. Их главный — действительно герцог, корабль — его личная яхта, и он просто путешествует для своего удовольствия. Такая гипотеза объясняла и малые размеры судна, и кажущееся отсутствие мотива для захода в Себу. Да мало ли что, может, герцогу просто стало скучно в море.

Однако из этого ответа естественным образом вытекал тревожный вопрос. Если маленькая личная яхта обладает такой боевой мощью, то на что же тогда похож большой военный корабль этой неизвестной страны?

Да, пока все это происходит в далеких краях, практически на противоположной стороне земного шара. Хорошо, пусть не завтра, не через год и даже не через десять, — но корабли пришельцев все равно когда-нибудь появятся у берегов Европы! Или Индии, что ничуть не лучше. Значит, Англия просто обязана использовать данное ей время, чтобы подготовиться и встретить этот момент во всеоружии.

А пока надо срочно послать быстроходный корабль на Филиппины, размышлял далее король. Тем более что сейчас Англия — союзница Испании, так что найти повод для такого визита будет нетрудно. Пусть этим займется граф Оропеса — он уже намекал, что в связи со всеобщим подорожанием пенсиона ему хватает только на весьма скромную жизнь.

Значит, посланцы английского короля на месте соберут все сведения о таинственных пришельцах. Если же те повторят визит, то попытаются завязать с ними отношения.

~~~

Спустя месяц Людовик XIV, он же «король-солнце», получил сведения, что англичане спешно отправили на Филиппины корабль, причем его основная задача — как можно быстрее доставить туда небольшую группу дипломатов под руководством старой лисы Уильяма Темпла.

Новость заставила короля задуматься. Что они там затеяли? Вдруг это связано с возникшими буквально на днях слухами, что далеко на юге есть еще не открытый материк, причем населенный, корабли которого недавно появились у Филиппин? И ведь он сам два года назад отправлял экспедицию на поиски этой земли, но никаких вестей от нее пока нет. Может быть, англичанам повезло больше? Кому бы поручить разузнать об этом… пожалуй, лучше всего справится д’Аржансон. И пусть он обратит внимание вообще на все дела, которыми Вильгельм вдруг занялся лично, хотя они вроде бы и не требуют непосредственного участия в них самого монарха.

Людовик чувствовал, что война, которую сейчас его Франция ведет с коалицией из Англии, Голландии и Испании, слишком дорого обходится стране. Пусть французы пока еще побеждают, но каждое выигранное сражение обходится дороже предыдущего и, главное, не приближает конца войны. В такой ситуации лишним козырем может стать любой дополнительный фактор, если его вовремя распознать и правильно использовать. Интуиция подсказывала королю, что в этом свете надо побыстрее понять, с чем именно связано непонятное оживление вокруг Филиппин.

ГЛАВА 18.

Из-за возни со спасением французов к рождению своего ребенка я в Ильинск не успел. Когда до столицы оставалось километров двести, пришла радиограмма, что я уже восемь часов как отец. Родилась дочка, звать Наташа, внешностью, по утверждению Ильи, вся в папу. Я посмотрел в зеркало, прикинул, как может выглядеть похожая на меня дочка, немного посочувствовал ей и отправился в закуток на баке, где был установлен мой универсальный станочек. Во время плавания я от безделья занимался либо огранкой камней, либо изготовлением еще одного подарочного кремневого револьвера, равномерно чередуя эти занятия.

Вскоре после прибытия выяснилось, что французы обладают довольно полезными для нас специальностями. Про корабельного врача я говорил, так что в его лице австралийская медицина получила еще одного представителя. Квартирмейстер, он же исполняющий обязанности капитана, оказался сыном разорившегося парижского ювелира, так что после недолгой беседы я уже показывал ему свое ограночное оборудование. С ним мы договорились на процент, причем следующим образом. По записям, сколько весили камни до моей огранки и сколько после нее, был установлен коэффициент утруски. Продукция француза, которого звали Огюст Мерсье, должна была укладываться в этот норматив. Предположим, он получит рубиновых осколков на сто карат, по нормативам должен выдать ювелирных камней общим весом шестьдесят пять карат, а он огранит их так аккуратно, что получится семьдесят пять. По нашему договору половина сэкономленного записывалась на счет француза. И он мог получать в собственность необработанные камни соответствующего веса, но не более двадцати карат каждый.

Судя по тому, как загорелись глазки у Мерсье и с каким энтузиазмом он приступил к работе, условия показались ему более чем приемлемыми. Мне тоже, потому как теперь я из того же сырья получал больше ограненных камней и к тому же не тратил времени на возню с ними.

Среди четырех матросов один был помощником корабельного плотника, да и остальные в общем-то тоже знали, как держать инструмент, так что, когда они оправились от последствий пищевого отравления, усиленного голодом и жаждой, им было поручено восстановление «Красавицы». Я решил, что теперь она станет шхуной, то есть и на фок-мачте будет нести косые паруса. Такая оснастка требовала меньше народу для работы с нею, что в наших условиях являлось очень важным.

Я же делил свое время между надзором за восстановлением французского корабля, постройкой корпуса нашей новой шхуны и помощью Илье, который все никак не мог закончить три паровых движка, предназначенных для нее.

В процессе совместных работ на «Красавице» я обратил внимание на самого молодого из матросов, которому только-только стукнуло двадцать. Он и был на положении именно «молодого», то есть подай-принеси-получи по шее. В силу чего не испытывал повышенной любви к сотоварищам. Паренек же оказался смышленым и не лишенным честолюбия, так что скоро у него появились и неофициальные, но хорошо оплачиваемые обязанности по сбору информации. Но я соблазнил его не столько деньгами, сколько возможностями карьерного роста. Потому как недавно прибывший кабатчик тоже отнюдь не гнушался стука, и, выходит, только в Ильинске у меня было уже два агента. Если же добавить к ним трех стукачей на Тасмании во главе с капитаном Поупом, то вообще получается полноценная тайная полиция. Где, естественно, вскоре появятся и руководящие должности, которые займут самые достойные из агентов.

~~~

Закончив с паровыми движками, мы с Ильей переключились на винты, коих требовалось изготовить две штуки. Во всех предыдущих случаях использовались привезенные из будущего, ну а тут уже настала пора делать их самим. Бронзы у нас было вполне достаточно, материалы для расчета имелись, так что оставалось только прикинуть технологию.

После пары экспериментов мы отказались от идеи отливать винты целиком. То есть лопасти будем делать из отливок по одной, потом забьем их в вырезы на ступице, зафиксируем электросваркой, доработаем по месту и отцентруем. Ох и геморрой же получится! Хотя к этому делу можно привлечь испанцев. Вряд ли их стране хоть чем-то поможет знание обрывков технологии изготовления бронзовых винтов.

Правда, у испанских плотников вызвала определенный интерес наша сушильная камера. То есть кирпичный сарай, куда загружались доски и через них продувались горячие топочные газы. Про электровентиляторы они даже не догадывались, но при желании к подобной сушилке вполне можно приспособить и мехи. Впрочем, это не очень страшно. Пока сведения дойдут до Филиппин, и то пройдет пять лет. Да и нужна эта сушилка, только если работаешь в спешке, а вообще-то трех лет естественной сушки дереву вполне хватит. Хотя я где-то читал, что англичане сушили отборный лес для лучших кораблей двадцать лет.

~~~

Кроме того, наконец-то была получена первая партия бездымного пороха местного производства, что позволило мне приступить к экспериментам со снарядами для наших гладкоствольных пушек.

Они делались на основе стальных труб внутренним диаметром пятьдесят миллиметров и имели длину ствола два двадцать, то есть почти сорок пять калибров. До этого мы использовали снаряды с нераскрывающимся оперением, которые нормально летели на километр, а потом начинали кувыркаться. При стрельбе дымным порохом такое нас в общем-то устраивало, но с бездымным появлялись новые возможности, кои теперь следовало реализовать.

Начал я с попыток приспособить к снарядам раскрывающееся оперение, но особым успехом эта затея не увенчалась. Летали мои образцы очень хорошо, далеко и точно, но не все, а примерно треть. Некоторые начинали беспорядочно вертеться сразу после вылета из ствола, а остальные — пролетев от трехсот метров до километра. В общем, повозившись недели две, я перешел к снарядам, которые назвал полуреактивными. То есть к обычной чушке с нераскрывающимся оперением добавлялся реактивный заряд, работающий через фигурное сопло. Проходящие сквозь него газы обеспечивали подкрутку летящего снаряда. Ну и показывали его траекторию, потому как реактивную струю было неплохо видно. Вот эти боеприпасы вели себя очень неплохо — с ними дальнобойность наших пушек выросла до трех километров, а скрытый брак составлял всего около пяти процентов. Причем на такой дистанции цель размером со средний корабль поражалась примерно каждым третьим выстрелом, что, с моей точки зрения, было очень неплохим результатом. А то я уже начинал волноваться, чем же мы вооружим шхуну, работы над корпусом которой уверенно двигались к завершению. Ибо радиоуправляемые модели самолетов и ракетопланов все-таки были невосполнимым ресурсом. Запустишь — и все, одной боевой единицей станет меньше, новых же взять неоткуда. Полторы сотни приемников с рулевыми машинками — это ведь, если прикинуть стоящие перед нами задачи, до смешного мало.

~~~

Вечерами же ко мне часто заходил на огонек Анри Воллан. Поначалу в буквальном смысле, потому как электрическое освещение моего дома, да еще и светодиодными лампами, произвело на него сильное впечатление. Я объяснил, что мне это необходимо, потому как для работы с чертежами и прочими бумагами часто остается только ночь, а сидеть тут при свечах — увольте, я вам не Пушкин. Энергии же особые кристаллы, добываемые в шахтах вблизи Южного полюса и называемые светодиодами, потребляют немного. На весь дом вполне хватает небольшого ветряка с преобразователем и аккумулятором от «КамАЗа». Не знаю, насколько хорошо доктор воспринял мои объяснения, но больше он про освещение не спрашивал.

В основном мы с ним беседовали про Францию и про справедливость. Воллан оказался бывшим гугенотом, перекрестившимся в католичество после того, как Людовик XIV отменил Нантский эдикт. То есть мой собеседник не отличался религиозной упертостью, но преследование гугенотов ему активно не нравилось. Я поддакивал, время от времени вставляя намеки, что те из них, кто ни под каким видом не желает отказаться от веры отцов, вполне могут попытаться начать новую жизнь на новом месте. Где верить можно вообще во что угодно, и единственное условие — при этом не мешать реализовывать данное право другим.

Однако доктор оказался не только скрытым гугенотом, но при этом еще и совершенно явным утопистом. Мало того что он знал, кто такие Мор и Кампанелла, и даже читал «Город солнца». Он был большим поклонником какого-то Габриэля де Фуанье, который почти двадцать лет назад выпустил книжку «Южная земля» с описанием страны Австралии, расположенной в Антарктиде. Там, по заверениям автора, царил самый что ни на есть оголтелый коммунизм. Воллан наизусть шпарил длиннейшими цитатами, из коих я запомнил только то, что в этой антарктической Австралии девяносто шесть миллионов населения и она является очень технически развитой страной. Люди там живут в круглых домах с железными колоннами, а над площадями натянуты огромные полотнища для защиты от палящего южного солнца. Народ, естественно, счастлив в труде и равенстве, а про деньги помнят только некоторые историки. Кстати, то, что он увидел у нас, показалось ему довольно похожим на описанные этим Фуанье картины. Действительно, в Ильинске ведь пока первобытный коммунизм на фоне весьма совершенной техники. И яркий тент над площадкой перед моим домом.

Я попытался объяснить, что равенство по утопистам — это одно, а составляющее основу гражданского права Австралийской империи равенство возможностей — совсем другое, но, кажется, не преуспел. Доктор просто сказал — мол, со временем мы сами придем к тому, что в совершенном обществе ни один его член не должен жить лучше другого. Вникнув в эту формулировку, я решил форсировать работы по совершенствованию тайной полиции. А то не успели оглянуться — и у нас уже есть свой анархо-коммунист! Правда, не выросший на местной почве, а выловленный в океане, но все же. Хотя, пожалуй, его энергию вполне возможно направить и в более конструктивное русло. Показать человеку путь, которым в свое время прошел Че Гевара. Пусть едет во Францию и проповедует там равенство, братство и все остальное! Главное, чтобы не забывал упоминать при этом про далекую, но вполне реальную Австралию, где вышеупомянутое уже есть. Мы ему поможем. Снабдим печатной продукцией, деньгами, а со временем, глядишь, и до оружия дело дойдет. Только все это надо делать достаточно быстро, пока он от избытка душевных сил не начал агитировать прямо в Ильинске. И такая возможность у нас была, ибо после новогодних праздников планировались сразу две экспедиции — в Южную Америку за селитрой на «Соболе» и в Южную Африку за алмазами на «Победе».

Но пока у нас шел только конец ноября, ознаменовавшийся спуском на воду корпуса новой шхуны, названной «Чайкой». Спуск прошел нормально, и нам с Ильей в ближайшие две недели придется основательно поработать руками, то есть установить и смонтировать силовую установку будущего корабля. Доверять это нашим ученикам еще рано, но они будут присутствовать в качестве подсобной силы, так что когда-нибудь молодые механики из мориори смогут производить подобные операции самостоятельно.

~~~

В этот раз в Ильинске уже было кому отмечать наступление Нового года, кроме нас троих, и мы отправили трицикл с двумя мориори на поиски чего-нибудь, хоть отдаленно напоминающего елку. Экипажу были вручены картинки, с коими следовало сверяться, и тульский трехколесник утарахтел на север. Через десять дней он вернулся с сообщением, что елка найдена, и старший экспедиции протянул мне фотоаппарат со снимками.

Ничего так себе елочка, подумал я, пролистывая их. Только, судя по траве вокруг, совсем небольшая. А что это около нее на последнем снимке — суслик, что ли?

Я увеличил угол снимка и офигел. Это оказался не суслик, а мой собеседник, стоящий под деревом среди примятой травы чуть выше его роста. Прикинул размеры елочки — получилось не менее сорока метров высотой. А может, и все сорок пять.

— Там поменьше нет? — поинтересовался я у мориори.

— Есть, но они не такие красивые.

В общем, вскоре шестиколесник приволок в своем прицепе совсем маленькую, десятиметровую елочку, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся больше похожей на сосну, и ее начали наряжать всем, что попадалось под руки, потому как елочных игрушек я с собой в прошлое не захватил.

Праздник прошел весело и даже с огоньком, то есть ближе к его концу испанцы подрались в кабаке с французами, отчего наш очаг культуры загорелся. Пока я его тушил, Илья быстро восстановил конституционный порядок, причем малой кровью, всего-то сломав челюсть испанскому плотнику и три ребра французскому матросу. Других пострадавших в драке не было, если, конечно, не считать мелочи типа выбитых зубов.

В результате второго января нового, одна тысяча шестьсот девяносто пятого года прошло первое судебное заседание Австралийской империи. Продолжалось оно минут десять, после чего подсудимые, кроме двоих увечных, отправились отрабатывать свои пятнадцать суток. Им предстояло отремонтировать кабак, а потом приступить к рытью котлована под фундамент будущей тюрьмы. Мы с Ильей решили, что ее надо строить даже быстрее, чем церковь.

~~~

В середине января «Победа» отправилась на запад, а в конце «Соболь» ушел на восток. Нашим первым кораблем командовал Николай Баринов, и ему предстояла задача высадить экспедицию хоть и не на самом Береге Скелетов, но очень близко от него. Кстати, что-то подобное я имел в виду, еще когда заказывал набор для постройки «Груманта», из-за чего и настоял на двойном увеличении мощности движка по сравнению с проектным. Ведь в тех местах шансы не быть выкинутым на берег прямо пропорциональны тяговооруженности корабля.

Разумеется, перед визитом в прошлое я собрал массу сведений о полезных ископаемых по всему земному шару, и среди них был автореферат диссертации одного англичанина об истории разработки алмазной россыпи при впадении ручья Бокабонги в океан. Самой диссертации в Интернете не было, и чертов ручей отсутствовал на всех картах, но диссертант подробно описал, где он был в конце девятнадцатого века, так что мне удалось сузить зону поиска до пятнадцати километров по побережью. В общем, Коле следовало сначала подняться на север до Танжера, высадить там француза и возвращаться на юг Африки. Найти ручей, а потом и алмазы на нем. Их надлежало добывать, руководствуясь авторефератом, где достаточно подробно описывалось, где, что и в каких количествах было обнаружено. После чего поступать согласно инструкциям, принятым по радио. В случае же их отсутствия, что вполне могло быть, ибо Коля все-таки не очень опытный радист, «Победа» должна двигаться назад, в Австралию.

Перед «Соболем» же стояла задача раздобыть полтораста тонн селитры. Лучше, если удастся купить, но в крайнем случае можно и добывать самим: я указал на карте несколько мест, где это должно вызвать наименьшие трудности. После чего возвращаться, не дожидаясь специальных приказов.

~~~

До конца мая мы возились с «Чайкой», пока наконец мелкие недоделки не были устранены. Корабль стало можно считать готовым к дальним рейсам. Шхуна получилась отличная. Правда, она немного не дотягивала до своего прототипа, яхты «Америка», которая под парусами развивала ход в шестнадцать узлов, то есть без малого тридцать километров в час. Чайка разгонялась только до двадцати пяти, но ведь у нее была еще и силовая установка из двух спаренных паровиков, так что один раз мне удалось около получаса выдерживать скорость тридцать семь. В общем, при хорошем ветре наш новый корабль мог дойти до Филиппин меньше чем за три недели. Я как раз соображал — проверить это на практике или все-таки двинуть сразу в Европу, — как из Себу пришла радиограмма. В порту появился английский корабль, привез каких-то вроде бы дипломатов. И они второй день занимаются расспросами всех, кто хоть что-то знает о наших визитах.

В ответной депеше приказав нашим парням любыми способами, вплоть до крайних, не допускать нанесения почтенному Гонсало ни малейшего вреда, включая финансовый, я распорядился с утра поднимать якорь. Ничего страшного, перед дальней дорогой всегда полезно немного размяться.

ГЛАВА 19.

Сэр Уильям Темпл отодвинул объемистую тетрадь, куда он записывал все, что узнавали и докладывали его помощники. Да, Джонатан, конечно, молодец. Впрочем, сэр Уильям никогда и не сомневался в способностях дальнего родственника, своего бывшего секретаря, которого он пригласил в это неожиданное путешествие на Филиппины. Надо сказать, Джонатану приглашение показалось очень своевременным, а то ведь обстоятельства сложились так, что иначе ему пришлось бы принять не только сан, но и приход, к каковой перспективе он относился без всякого восторга. Ну а тут он, конечно, оказался на своем месте: второй помощник Темпла, Джобс, при всей своей старательности не умел расположить к себе людей, что сказывалось на количестве и качестве добываемых им сведений. Сам же сэр Уильям в силу возраста и связанного с ним не очень крепкого здоровья в основном сидел дома, иногда выходя погулять во внутренний дворик особняка, в котором раньше жил каноник, спровоцировавший конфликт с австралийцами. И заплативший за это своей жизнью да плюс утянувший с собой на дно почти полторы сотни испанских моряков.

~~~

В это время дон Себастьян де Вальдоро опустил подзорную трубу, в которую он наблюдал за появившимся над портом орлом. Все правильно, это орел австралийцев, только в этот раз он кружит на очень большой высоте. Наверное, скоро будут гости. Но он, кажется, улетает?

Комендант опять взял трубу и начал внимательно оглядывать горизонт в той стороне, куда удалялась огромная птица. И вскоре обнаружил верхушки мачт приближающегося корабля.

Через полчаса дон Себастьян был совершенно уверен в двух вещах. Первое — корабль австралийский. Второе — это не «Победа», хотя тоже двухмачтовая шхуна. Но сегодняшний гость заметно крупнее кораблика, на котором до сих пор их посещал дон Алекс. И, кстати, он приближается очень быстро.

Дон Себастьян услышал торопливые шаги и обернулся. Точно, к нему спешит этот пронырливый англичанин, Свифт. Уж не из-за них ли австралийцы устроили внеплановый визит? Ведь Гонсало сказал, что его помощники отправили попугая с вестью на следующий день после прибытия англичан.

— Рад вас видеть, уважаемый дон де Вальдоро, — поклонился подошедший англичанин, — и неужели это тот самый австралийский корабль?

— Здравствуйте, Джонатан. Да, это австралиец, флаг виден уже хорошо, но не тот самый. Он заметно крупнее, и у него как минимум восемь пушек. Кроме того, он идет очень быстро — «Победа» никогда не демонстрировала нам такой скорости. Никак не меньше двадцати узлов.

— Невероятно, — только и смог сказать пораженный Свифт. За год, прошедший с момента отбытия из Англии, он приобрел определенные знания в морском деле и поэтому смог оценить цифру, названную комендантом. — Ведь с такой скоростью не может идти ни один корабль!

— Получается, что этот может. Кроме того, вовсе не факт, что он сейчас развивает максимальную скорость. Или что это самый быстроходный корабль австралийского флота. Я к тому, что при встрече с этими людьми надо быть готовым к невозможному.

Через сорок минут гость уже заходил в порт. Убрал паруса, без них неторопливо подошел к тому месту, где раньше останавливалась «Победа», и бросил якорь. Вскоре от него отделились четыре низких зеленых лодки и быстро поплыли к берегу.

Свифт во все глаза смотрел на первым выбравшегося из лодки австралийца. Скорее всего, это и был сам герцог.

Довольно высокий, ростом чуть больше шести футов, мужчина европейской внешности, на вид ему чуть за тридцать. Небольшая борода-эспаньолка, волосы каштановые, парика не носит. Одет в синий костюм какого-то непонятного фасона, но, несомненно, очень удобный и качественно сшитый. На голове шляпа из того же материала. Орденов и украшений нет, шпаги тоже, но из небольшой кобуры на ремне выглядывает рукоятка пистолета. Его спутники ниже, худощавей и, скорее всего, не европейцы. Почти все вооружены барабанными ружьями, похожими на то, что есть у купца Гонсало, но у двоих какие-то другие, покороче и с торчащими из-под ствола вниз изогнутыми рыжими пеналами.

Тем временем прибывший сердечно поздоровался с комендантом и обратил свой взор на англичанина, явно предлагая представиться.

— Джонатан Свифт, старший секретарь сэра Уильяма Темпла, прибывшего на Филиппины с дипломатическим визитом.

— Алекс Романцефф, герцог, адмирал Австралийского флота.

Тут герцог слегка запнулся. У Свифта сложилось мнение, что тот сначала собрался было представиться полным титулом, а потом почему-то передумал. Интересно, что это может значить? Возможно, потом, когда удастся познакомиться с правилами австралийского этикета…

Англичанин был прав в том смысле, что герцог действительно собирался назвать свое полное имя, которым он в первый визит представлялся дону Себастьяну. Однако сразу вспомнить его он не смог и поэтому ограничился фамилией.

— Счастлив знакомству, — поклонился Джонатан. — Сэр Уильям был бы рад видеть вас своим гостем, но нас уже осведомили об инструкциях, данных вашей светлости императором.

— В этот визит они не действуют, — улыбнулся герцог. — Корабль достаточно велик для того, чтобы можно было взять с собой достойную охрану. Так что его величество отменил свой запрет. Я как раз собирался посмотреть город, а то до сих пор как-то не получалось, но, если сэр Уильям оказывает мне честь своим приглашением, буду рад принять его прямо сейчас, не откладывая.

Дон Себастьян с интересом глядел на англичанина — ну-ка, и как он теперь будет выкручиваться? Но, оказывается, такой вариант не стал для Свифта неожиданным. К нему вдруг подбежал какой-то пацан, Свифт сказал ему несколько слов, и тот со всех ног помчался вверх, где в трети лиги от порта на холме стояли церковь и дом покойного каноника. Сам же англичанин ответил, что он рад, его патрон тоже будет рад, и поэтому он, Свифт, с удовольствием проводит дорогих гостей.

Герцог кивнул, сказал несколько слов коменданту, отчего тот буквально расцвел и тут же заявил, что, к величайшему сожалению, неотложные служебные дела требуют его присутствия…

И исчез, даже не уточнив, где именно.

~~~

За ужином сэр Уильям беседовал со своим секретарем о состоявшемся днем визите.

— Ну что же, — подвел он итог, — думается, что на первый вопрос его величества ответ уже есть. Можно почти наверняка сказать, какова была цель первого визита сюда австралийцев.

— Купить животных, — кивнул Свифт.

— Нет, это не главное. Они установили личные контакты с тем, с кем и собирались, то есть с властью и торговлей. Судя по всему, здешний комендант куплен ими с потрохами, а про Гонсало я и не говорю. Кстати, отсюда не видно подробностей, но я уверен, что в шлюпке, которая сейчас направляется к австралийскому кораблю, именно он и находится.

— Но ведь пока непонятно, в чем заинтересованы австралийцы, — с сомнением сказал Свифт. — Домашнего скота им больше не нужно. Кроме, может быть, слонов, которых, кстати, Англия сможет им предоставить дешевле и быстрее, чем Испания.

— Мой юный друг, — вздохнул сэр Уильям, — герцога не интересует Испания. Он ведет свои дела с конкретными людьми, причем не только щедро, но и честно.

— Пока это ему выгодно.

— Если иметь в виду выгоду не сиюминутную, а долговременную, то это выгодно всегда. Поэтому он наверняка предпочтет получить своих слонов от коменданта — где, кстати, этот испанец собирается их взять? Пусть даже чуть позже, чем от Англии, обидев тем самым дона Себастьяна. И если мы решим вмешаться в эту операцию, то нам придется не конкурировать с алькальдом, а действовать совместно с ним. Если, конечно, мы не хотим ссориться с герцогом. А мы не хотим, тем более сейчас и из-за каких-то слонов.

— Да, сэр, а вы поняли, какой пост он занимает в своей империи?

— Скорее всего, министр колоний. Но это не столь важно, а важно то, что он является близким другом австралийского императора, в чем я ему склонен верить. Вот, посмотрите.

С этими словами Темпл протянул Свифту небольшой листок плотной бумаги.

Джонатан присмотрелся. Черно-белый рисунок, но способ исполнения непонятен. Очень качественный. На первом плане стоят два молодых человека. В том, что стоит справа, можно узнать герцога, только без бороды. Рядом второй, чуть пониже, но гораздо шире в плечах и с небольшой бородкой. За ними — какой-то невообразимо огромный дворец.

— Это не рисунок, а так называемая светопись, или фотография, — пояснил Темпл. — Герцог обещал завтра показать мне данный процесс в деталях, а пока просто имейте в виду. У них есть машина, которая может запечатлевать выбранные мгновения. И она, в отличие от художников, не умеет льстить своим клиентам.

Вообще-то сэр Уильям не ошибался, считая, что на врученной ему бумаге точно изображен действительно имевший место в жизни сюжет. Этот снимок был сделан в одна тысяча девятьсот пятьдесят девятом году. Свежеиспеченный кандидат физматнаук Баринов и приехавший в отпуск капитан Романцев сфотографировались на смотровой площадке в Лужниках. Фоном послужило здание МГУ.

~~~

Следующим днем англичане нанесли ответный визит герцогу Алексу. Он прислал за Темплом и Свифтом одну из своих зеленых самоходных лодок, управляемую совсем молодым матросом. Джонатану было немного не по себе в этом похожем на какое-то морское животное изделии, сэр Уильям благодушествовал, словно он с детства только на таких лодках и плавал.

Путь до «Чайки», так назывался корабль, продолжался всего минут пять, причем попали они на него не совсем обычным способом. С двух стрел на борту в воду была спущена сетчатая платформа на канатах и притоплена примерно на фут. Лодка встала над сеткой, наверху что-то негромко завыло, и вскоре гости, не вставая с досок-сидений, оказались на палубе «Чайки». Их встречал сам герцог.

Он предложил англичанам сначала ознакомиться с принципами и приемами фотографии, после чего будет накрыт обед, и вскоре гости с интересом смотрели за манипуляциями хозяина.

Для начала он взял большое увеличительное стекло, задернул шторы в двух иллюминаторах каюты, оставив только небольшую щель. Поднес к ней лупу, а к лупе — лист бумаги. На ней появилось изображение освещенного солнцем порта, только перевернутое.

Затем Алекс достал темный пузырек, высыпал оттуда щепоть какого-то белого порошка, размазал его по бумаге и отдернул штору. Теперь на бумагу падал прямой солнечный свет, под действием которого порошок на глазах потемнел.

Сэр Уильям сразу понял принцип австралийской светописи. Действительно, если линза дает изображение на плоскости, а некоторые материалы на свету изменяют свой цвет, то почему бы не соединить эти два свойства вместе? Причем оба они по отдельности давно известны в Европе. Но отчего же там не додумались до фотографии? Ведь это так просто! Как и прочие австралийские диковинки, подумал Темпл. Например, воздушный шар, сразу по прибытии в Себу за большие деньги купленный у алькальда. Несколько квадратных футов тонкой бумаги и маленькая жестяная коробочка, которую можно заправлять даже и не белым углем, которого в Европе нет, а сухими щепками. И ведь летает!

Герцог тем временем объяснял Джонатану тонкости светописи. Показал стеклянные пластинки, на которые наносится вещество, затем деревянный ящик на трех ногах и с увеличительным стеклом в переднем торце. Но сэру Уильяму это было уже неинтересно, и он с позволения хозяина вышел на палубу. В конце концов, у австралийцев много неизвестных механизмов, кроме этого… как его… да, фотоаппарата. Но Темпла больше интересовали люди.

Немногочисленные матросы не обращали никакого внимания на англичанина. Почти все они отличались от европейцев чуть более смуглой кожей и слегка приплюснутыми носами, но вскоре сэр Джулиан обнаружил троих, которые были одновременно похожи и на тех, первых, и на европейцев. Пожалуй, если бы такой тип встретился мне в Лондоне, я бы не обратил на него особого внимания, решил Темпл.

Заинтересовавшая его троица в этот момент по очереди разглядывала порт в двойную подзорную трубу, которыми австралийцы пользовались вместо обычных. Время от времени то один, то другой разражался смехом. Наверное, так ведут себя английские моряки, глядя на какую-нибудь туземную деревушку. Англичанин вздохнул.

В какой-то мере он был прав, но не совсем. Эта троица не просто глазела на порт — она работала. Задачей трех курсантов школы имени Штирлица в данный момент являлась отработка мизансцены «цивилизованные люди знакомятся с бытом и жизнью дикарей». Разыгрывалось же это представление для единственного зрителя, то есть сэра Уильяма Темпла.

~~~

Тем временем на палубу вышел герцог, а за ним — Свифт, тащивший фотоаппарат. Секретарь возбужденно сообщил, что он все понял и сейчас сделает несколько снимков. Действительно, он установил треногу, уткнулся носом в заднюю панель ящика, потом накрылся куском темной материи и попросил Темпла встать чуть правее и не двигаться. Затем рукой сделал что-то около линзы. Потом его место занял герцог и сфотографировал обоих англичан.

— Примерно через полтора часа снимки будут проявлены и отпечатаны, — пояснил он, — а пока приглашаю вас отобедать чем бог послал.

После обеда Свифту и Темплу была устроена экскурсия по внутренним помещениям корабля. Причем если Свифт просто удивлялся необычайно комфортным условиям, в которых жила команда, то сэр Уильям задумался, зачем такое вообще нужно. Объяснение он нашел только одно — что эта команда, по английским меркам, вся состоит из офицеров, потому она так и малочисленна. Ведь каждый матрос — это как минимум еще и солдат. Причем, судя по рассказам испанцев о необычайной меткости выстрелов с «Победы», солдат очень хороший. Но, скорее всего, только этим их умения не ограничиваются. Наверняка они в случае надобности могут быть и артиллеристами — ведь «Чайка» имеет восемь пушек, а численность ее команды никак не больше тридцати человек.

Около одной из пушек англичане задержались, рассматривая это орудие с ненормально длинным и тонким стволом, установленным на какой-то довольно массивной железной конструкции. Свифт заикнулся было о том, что ему очень любопытно посмотреть эту пушку в действии, в ответ на что герцог с видимым энтузиазмом взялся лично продемонстрировать ее стрельбу.

— Вот только куда стрелять будем? — осведомился он, с усмешкой глядя на Джонатана. — По городу — невежливо по отношению к уважаемым донам де Вальдоро и Гонсало. По форту жалко, мы и в первый визит его основательно поуродовали. Хотя… вы только посмотрите, какой замечательный кораблик стоит в полумиле от нас! И цвет яркий, на фоне воды выделяется просто великолепно.

Тут герцог показал в сторону бригантины «Джампер», на которой англичане прибыли в Себу.

— Уверяю вас, что ее получится пустить на дно максимум со второго выстрела. Впрочем, я надеюсь, что мне, как неплохому артиллеристу, хватит и одного.

После этого англичане сочли уместным вежливо посмеяться и больше вопроса о показе оружия в действии не поднимать, а перейти к похвалам качеству только что принесенных снимков. Разумеется, оба понимали, что герцог шутил. Но черт их знает, этих австралийцев, до чего у них принято доводить свои шутки! Ведь так и не удалось точно выяснить, какое действие какого лица привело галеон «Карлос II» к его печальному концу.

И незадолго до завершения визита Алекс пригласил Темпла в свою каюту, где наедине сообщил ему что-то важное. Во всяком случае, весь путь до дома сэр Уильям был хмур и на вопросы своего секретаря отвечал односложно. По прибытии в особняк каноника он отказался от ужина, сразу поднявшись в свой кабинет, где пробыл в одиночестве около часа, после чего послал за Свифтом.

— Джонатан, — немного торжественно обратился к своему родственнику сэр Уильям, — как мне сказал герцог, «Чайка» после Филиппин направляется не в Австралию или ее колонии, а в Европу. Сэр Алекс был столь любезен, что предложил плыть с ним людям из нашей команды. Он не ограничил числа, но сказал, что может выделить на всех одну небольшую каюту семь на десять футов. Я принял решение — мы с тобой отправляемся с ними.

Свифт молча опустил голову в знак согласия. При всех довольно-таки родственных отношениях с сэром Уильямом сейчас его мнения никто не спрашивал. Джонатана просто поставили в известность о не подлежащем обжалованию резком повороте судьбы.

ГЛАВА 20.

Наш поход в Европу начался с того, что пара боевых пловцов вновь посетила английскую бригантину, проделав это столь же незаметно, как и в первый раз. Они отвинтили от ее корпуса мину и доставили ценное имущество обратно на «Чайку». Вы что думаете, мы не заминировали чужой корабль, торчащий в бухте и вооруженный пушками, сразу после своего прибытия? Ну-ну…

Может быть, когда-нибудь в светлом будущем, когда количество кораблей у Австралийской империи начнет исчисляться сотнями, а поголовье первых министров у ее императора — десятками, появится возможность иногда впадать в благодушие. Да и тогда подобным лучше не злоупотреблять. Ну а пока мы по умолчанию считали каждый встречный корабль потенциальным врагом.

Кстати, «Джампер» оказался качественным корабликом, его днище было обшито медью. Но в установочном комплекте мины имелись и саморезы по металлу, так что она привинтилась даже прочнее, чем к дереву.

Сразу после прибытия пловцов с миной на «Чайку» мы подняли якорь и двинулись в обход острова Себу, чтобы затем взять курс на запад.

Думаю, понятно, зачем мы взяли с собой англичан. В гости все-таки лучше являться по приглашению или рекомендации, так что здесь наличие на борту сэра Уильяма может оказаться весьма полезным. Тем более что у него есть мощная бумага от Вильгельма Оранского, который не только английский король, но еще и нидерландский статхаудер, то есть правитель. Кроме того, следовало заранее озаботиться решением языковой проблемы.

Моего английского вполне хватало для бесед, но все-таки знал я его не идеально, да и был это не совсем тот язык, на котором говорили сейчас. То есть любой житель как самой Англии, так и колоний мгновенно признал бы во мне иностранца. Но во мне — это ладно, однако для моих разведчиков подобное было бы весьма некстати. А теперь у них будет минимум полгода общения с живыми носителями языка.

Наконец, хоть мы и изучили текущее время по доступным документам, о хоть сколько-нибудь полном его знании речи не шло. Наверняка имелась масса мелких и не очень подробностей, про которые я был абсолютно не в курсе. Из этих соображений беседы с англичанами будут очень полезны. И их разговоры между собой тоже, потому как если кто думает, что их каюта не была оборудована прослушкой и видеонаблюдением, то я даже и не знаю, как такое назвать.

А вот Виктор после долгих раздумий остался в Австралии. Во-первых, он плохо переносил морские путешествия — от перехода с Чатема на материк он отходил неделю, — так что перспектива годового плавания повергала его в ужас. Кроме того, у него родился второй ребенок, на сей раз дочь, которой он не хотел бросать столь надолго. Ну и его обязанности как летописца, пастыря, министра просвещения и генерального животновода требовали присутствия в Ильинске.

Ньютон тоже остался на материке, потому как море он переносил даже хуже Виктора. Так что первый кошак австралийского материка, своего рода кошачий Адам местного значения, не покинул своих уже довольно многочисленных потомков. Которые оказались очень полезными животными, потому как в силу полного отсутствия мышей начали потихоньку охотиться на змей. Правда, сам Ньютон к ним относился с опаской, две филиппинские кошечки вообще боялись всего и из дома почти не выходили, — но их дети оказались куда смелей. Особенно отличилась одна кошка из первого помета. В юности она была укушена змейкой, но выжила и приобрела иммунитет к укусам. Теперь она относилась к змеям как к законной добыче и тому же учила своих котят. Чему я был весьма рад, ибо благодаря кошкам, кажется, можно будет обойтись без завоза в Австралию мангустов.

~~~

Как только мы обогнули остров и легли на курс, сэр Уильям поинтересовался, из каких интересов мы плывем на запад.

— Видите ли, — начал я, — вы, наверное, слышали, что Земля имеет форму шара, и мы сейчас находимся почти на противоположной от Европы стороне. В такой ситуации, вообще-то говоря, можно плыть куда угодно. Да, западный путь из-за лавирования между островами может оказаться чуть сложнее, но зато на нем не будет встречных ветров и течений, благодаря которым испанцы вынуждены возвращаться в Мексику довольно хитрым зигзагом. Кроме того, на востоке мы уже бывали, а на западе — еще нет, так что мне просто интересно.

В принципе высказанное мной тоже было правдой, но главная причина выбора направления заключалась в ином. Я хотел до визита в Европу встретиться с «Победой». Если у той все пройдет хорошо, то добавить к рубинам с сапфирами еще и алмазы, а если не очень — хрен с ними, с камнями, потом нароем. Главное, чтобы с «Победой» и ее экипажем не случилось ничего непоправимого.

Основная масса алмазов Южной Африки вообще-то залегала довольно далеко от побережья. Это были кимберлитовые трубки, то есть коренные месторождения. Имелись еще и россыпные, результат эрозии коренных. То есть их оттуда вымыло и миллионы лет потихоньку тащило вниз, к океану. Но тут трудность заключалась в том, что, достигнув берега, алмазы продолжили свой путь дальше, и теперь большая их часть пребывала на океанском дне у Берега Скелетов. Однако имелись и небольшие россыпи, еще не завершившие свой путь, и одну из них, в отложениях того самого ручья, и предстояло найти экспедиции с «Победы».

Еще мне не давал покоя самый крупный алмаз в мире, то есть «Куллинан». Но вряд ли получится его найти, потому как координат прииска, где он был добыт, мне разузнать не удалось. Впрочем, вместо одного крупного можно добыть очень много мелких, и у меня уже были мысли по организации нормального рудника в Кимберли. Я даже попросил Илью подумать на тему небольшого парового экскаватора, но начало практической реализации этого проекта отложил на не самое близкое будущее.

~~~

Море Сулу мы преодолели за сутки, после чего повернули на восемь румбов к югу и десять дней плыли сначала по Южно-Китайскому, а потом по Яванскому морю. Где кончается одно и начинается другое, моя карта точно не указывала, но на вид эти моря ничем друг от друга не отличались. Один раз на горизонте показался парус, но вскоре исчез.

Вечером одиннадцатого дня пути мы были в двухстах километрах от Зондского пролива, где я приказал сбросить скорость, чтобы пройти этот самый пролив утром. Потому как место было очень удобное для отлова всяких одиночных путешественников вроде нас.

И действительно, в проливе мы увидели паруса сначала впереди, а потом сразу два справа. Неизвестные действовали слаженно, хоть и не могли обмениваться сигналами, и расстояние между нами и чужими кораблями начало сокращаться, несмотря на то что мы шли под всеми парусами. Но ветер был довольно слабый, а потенциальные противники, как я вскоре разглядел, кроме парусов имели и весла.

Минуты две я боролся с искушением маленько повоевать, но потом голос разума взял верх, и была отдана команда поднимать пары в обоих котлах. Ибо путешествие еще только началось, и ни к чему тратить боеприпасы там, где без этого можно прекрасно обойтись.

Вскоре «Чайка» разогналась до двадцати пяти километров в час, а после сорока минут такого хода стало ясно, что ее траектория не пересекается с путем ни одного из шедших ей наперерез кораблей. Но мимо одного мы прошли довольно близко, километрах в полутора, и я его внимательно рассмотрел.

Судно было длинным, узким и низким, имея две мачты по оконечностям, на каждой из которых было по косому парусу наподобие латинского. И по ряду весел с бортов, которыми оно интенсивно загребало. На носу торчали трое в ярких одеждах и каких-то тюрбанах на головах, они яростно жестикулировали, время от времени показывая руками в нашу сторону. Видимо, столь быстроходных кандидатов в жертвы им до сих пор не попадалось.

То есть нападающие не были европейцами. Собственно, из-за таких, как они, пираты из Европы так и не смогли закрепиться в этом регионе.

— Мусульмане, — сказал Темпл, тоже наблюдавший за кораблем. — Им лучше не попадаться.

— А что, их английским коллегам можно попадаться безбоязненно? — хмыкнул я.

Свифт же не скрывал разочарования. Он-то надеялся, что сейчас увидит наши пушки в действии! А вместо этого ему показали, какую скорость может развивать «Чайка» при ветре около трех баллов. Тоже, конечно, интересно, но хотелось-то большего.

Спустя час с минутами неудачливые преследователи скрылись за горизонтом, а мы вышли в Индийский океан. Теперь нам предстояло пройти девять тысяч километров до мыса Доброй Надежды. В принципе, если подопрет, мы при желании сможем зайти на Кокосовые острова, до которых оставалась тысяча километров, или, уже ближе к Мадагаскару, на Маврикий, кроме которого там есть и еще какие-то островки. Но если не произойдет ничего непредвиденного, то первая высадка произойдет на атлантическое побережье Южной Африки. А может, даже этого не понадобится.

Почти сразу после выхода в океан ветер подул с севера и вскоре достиг пяти баллов, так что «Чайка», слегка накренясь, буквально полетела по волнам. Такая благодать длилась почти неделю, а потом ветер начал слабеть и вскоре стал почти незаметным. «Чайка» плелась со скоростью пенсионера на прогулке, а вокруг потихоньку становилось все жарче и жарче, хотя мы и удалялись от экватора. Вскоре пришлось включить кондиционеры, имеющиеся на корабле в количестве двух штук, из-за чего скорость упала еще примерно на километр.

Охладители были собраны на элементах Пельтье, в силу чего не требовали вообще никакого обслуживания и могли работать если не вечно, то уж не меньше, чем живет человек. Однако они жрали электроэнергию, сажая аккумуляторы, и для их подзарядки один из двух винтов «Чайки» теперь под напором воды вращался не вхолостую, а крутил генератор, из-за чего мы и потеряли тот самый километр скорости, — но повода спешить пока не было. Мне удалось связаться с «Победой», и я узнал, что она три дня назад только вышла из Танжера и сейчас маневрирует против ветра, двигаясь на юг вдоль африканского берега.

Любопытство же англичан по поводу дующего из забранной решеткой круглой дыры прохладного ветерка было удовлетворено по уже опробованной схеме. Я показал им фотографию и объяснил, что в трюме установлены холодильные железы вот такого зверя. Некоторые по неграмотности принимают их за уши, но на самом деле они нужны для замораживания жертвы. Зверь называется горный чебуратор.

В тетрадку со всякой австралийской экзотикой он у меня был записан заранее.

~~~

Что интересно, в Индийском океане нам стали часто попадаться летучие рыбы. Видеть-то я их видел и в первом походе на Филиппины, но редко и издалека, а тут они так и выскакивали из воды. Причем если днем они летали довольно низко, то по ночам набирали до пяти метров высоты, неоднократно шлепаясь прямо к нам на палубу. По виду эти создания напоминали крупную селедку со стрекозиными крыльями, но по вкусу ее существенно превосходили. А как-то раз нам довелось поучаствовать в событии, сильно пополнившем наши продовольственные запасы.

В ту ночь летающие селедки падали на «Чайку» особенно густо, но с утра их поток не иссяк, как обычно. Они вырывались из воды целыми стайками, пару секунд летели над самой поверхностью, опустив в воду бешено виляющий хвост. И, набрав таким образом скорость, взмывали ввысь. Вскоре мы увидели, с чем связана их паника. «Чайку» догнала стая тунцов, и сейчас в прозрачной воде вокруг корабля было видно множество этих рыбин, похожих на гигантских, до полутора метров в длину, скумбрий. Они-то и охотились на летучих рыб. Я только успел подумать, что неплохо бы оценить вкус наших новых гостей, но мориори уже сориентировались — ведь чем-чем, а рыболовством все они занимались с детства.

В руках у матросов появились короткие толстые удочки с двухмиллиметровой леской и крючками, которые вполне подошли бы в качестве якорей для средней судомодели. Как наживку использовали в изобилии разбросанных под ногами летучих рыб, и вскоре на палубе забилась куда более крупная добыча. Пару раз клюнувший тунец был столь велик, что вытащить его из воды могли только несколько человек: у одного не получалось.

Этот праздник заготовки кормов продолжался минут двадцать, после чего потихоньку сошел на нет, увеличив наши запасы на полтора десятка рыбин, самая крупная из которых имела в длину метр тридцать и весила около девяноста килограммов.

— Ну вот, — сказал я Темплу, — а вы спрашивали, на какой срок «Чайке» хватит имеющегося на борту продовольствия. Вон оно, само на корабль прыгает, так что голод нам точно не угрожает. Кок сообщил, что сегодня уже будет тушеный тунец под белым соусом. Поэтому приглашаю вас с Джонатаном отобедать у меня.

~~~

За обедом разговор от летучих рыб как-то незаметно перешел на полеты вообще. Я порылся в шкафу и вытащил несколько снимков, изображающих дирижабль «Гинденбург» в разные моменты его недолгой службы. В том числе и в последний, где он взрывается около причальной мачты. Объяснил, что воздушные путешествия вообще-то не самая безопасная вещь на свете, морские в этом отношении все-таки предпочтительней.

Ибо если кто-то тут соберется строить монгольфьеры, эти бумажные шары поначалу у них будут гореть как свечки. Так пусть утешаются, что не у них одних.

Кстати, Свифт оказался довольно сообразительным молодым человеком. Он уточнил у меня, правильно ли, что подъемная сила воздушного шара зависит от разницы температур внутри и снаружи. Получив утвердительный ответ, англичанин самостоятельно сделал вывод, что воздушные корабли более эффективны в странах с холодным климатом. Я заверил Джонатана, что уж с чем-чем, а с холодом в нашей метрополии проблем не бывает никогда. Темпл же предположил, что в свете вышеизложенного первой европейской страной, обладающей воздушным флотом, станет Московия.

Англичане посмеялись, а я подумал — не рано ли веселитесь, господа? Ибо построить дирижабль вполне возможно и без применения устройств или материалов из двадцать первого века. Включая даже двигатель, который лучше делать не паровым, а двухтактным бесклапанным компрессионным. Вроде маленьких авиамодельных моторчиков. А Петр Алексеевич зело любопытен до всяких заморских технических диковин, так что в свое время можно будет и пообщаться с ним на эту тему.

~~~

Штиль продолжался дней десять, за которые мы прошли меньше трехсот километров, и только девятого июля подул юго-восточный ветер. Воспрянувшая «Чайка» вновь понеслась на запад, чуть забирая к югу, но вечером ей пришлось ненадолго притормозить, потому что мы обнаружили небольшой островок почти прямо по нашему курсу.

Вообще-то величие любого открытия сильно зависит от эпохи, в которую оно сделано. Например, в текущем семнадцатом веке был открыт закон всемирного тяготения. Величайшее достижение человеческой мысли! А в двадцать первом его проходят в восьмом классе средней школы. Правда, проходят так, что еще лет тридцать прогресса в том же направлении — и закон придется открывать заново, хотя это уже другая сторона проблемы.

Но возможен и обратный вариант. Например, попробуйте-ка в двадцать первом веке открыть неизвестный науке остров, причем не прибрежный. Если это получится, ваше имя год не будет сходить со страниц географических журналов! А здесь, в веке семнадцатом, история выйдет самая тривиальная. Подумаешь, открыли еще один ни к чему не пригодный клочок земли посреди океана. Что, и даже высаживались на него, не пожалев времени? Ну, совсем людям заняться нечем.

Не будь на борту англичан, я бы точно высадился на эту известковую плешь размером пол километра на двести метров при максимальной высоте метров двадцать в ее южной оконечности, где росла какая-то чахлая зелень. И, воткнув туда австралийский флаг, назвал бы остров своим именем! Но из-за гостей приходилось изображать полнейшее равнодушие — ибо по легенде австралийские экспедиции вообще не посещали этого района. Но координаты я все-таки уточнил, получив что-то в районе восьмидесяти семи градусов восточной долготы и четырнадцати южной широты. Еще раз сверился со своей картой — ничего, кроме локального уменьшения глубины, на ней в этом месте не было.

Англичане тоже увидели остров, но ни малейшего энтузиазма он у них не вызвал. Впрочем, ни Свифт, ни Темпл не знали, что его тут просто не должно быть. А я знал, и, нанеся его на карту, отдал приказ добавить парусов и продолжать путь, сам же отправился в радиорубку. Потому как Илья просил меня внимательно отнестись к вещам, которые хотя бы намекают на то, что этот мир чем-то отличается от нашего прошлого.

Разумеется, думал я, крутя верньеры настройки, этот островок вполне мог существовать и в нашем прошлом, тихо исчезнув сам собой к двадцатому веку. Но вдруг нет и он является одним из тех самых отличий, о которых говорил Баринов? Ибо у него была какая-то гипотеза, кою он желал подтвердить или опровергнуть.

ГЛАВА 21.

Второго декабря одна тысяча шестьсот девяносто пятого года в Лондоне стояла на редкость мерзкая погода. Шедший со вчерашнего вечера дождь ночью перешел в снег, который прекратился только к десяти утра, успев покрыть землю белыми пятнами, а дороги — дополнительным слоем мокрой грязи. Впрочем, его величество Вильгельм III не собирался в этот день покидать Виндзорского замка. Он только что получил обстоятельный доклад своей разведки о состоянии дел во Франции и собирался весь день посвятить его изучению.

До обеда король вникал в экономическое положение своего главного противника. По докладу получалось, что за последний год оно хоть и ухудшилось, но не настолько, насколько можно было надеяться. Значит, война будет продолжаться, покачал головой король. Ибо она не из тех, которые заканчиваются взятием вражеских столиц. Войны, подобные этой, идут до тех пор, пока расходы на них не превышают гипотетических выгод, кои сможет получить выигравшая сторона. Значит, если экономическая картина не изменится, Франция согласится на мир где-то года через два-три, не раньше, и почти независимо от побед своей армии в Испании. Но что со специальным поручением, которое от его имени было дано этому, как его… а, графу д’Алансеру. Его арестовали как английского шпиона? Замечательная новость, к тому же обошедшаяся всего в полторы сотни двойных луидоров, то есть двести сорок гиней. Арест этого неудачника за робкие попытки расспросов означает: дело действительно серьезное, — что, собственно, и требовалось выяснить.

Полгода назад к Танжеру приблизилась небольшая шхуна, напоминающая голландские, но с необычно большой площадью парусов. Она не стала заходить в порт, а легла в дрейф примерно в полутора милях от него, простояв так с восьми утра до полудня. Потом, подняв паруса, двинулась на юго-запад. За ней погнался французский фрегат «Мираж», и через два часа оба корабля скрылись за горизонтом. Больше их никто никогда не видел.

Значит, решил Вильгельм, мои подозрения, скорее всего, имеют под собой почву и «Мираж» действительно вознамерился задержать австралийский корабль. В таком случае судьба фрегата и его команды вряд ли когда-нибудь станет известной, если только о ней со временем не расскажут сами австралийцы. Но наверняка можно считать, что она незавидная. Однако с чем связано появление корабля австралийцев — случайность? Или, может быть, это их реакция на отправку экспедиции на «Джампере»? Хотя нет, начало июля — это слишком рано. Даже если австралийцы имеют в Лондоне своих шпионов, которые узнали об отправке в тот же день и немедленно отправили корабль с этим известием, все равно у них не получилось бы успеть так быстро, пусть их суда и превосходят по скорости лучшие английские. Но, может быть, сведения передаются как-то иначе? Например, в Европе используются почтовые голуби. А австралийцы, судя по их орлу, достигли больших успехов в дрессировке птиц. Вдруг у них есть какие-нибудь летуны, способные преодолевать тысячи миль над океаном?

Вильгельм вздохнул. Он уже давно чувствовал нарастающее противоречие между увеличивающимся темпом жизни и скоростью передачи сведений, оставшейся неизменной со времен Римской империи. Даже финансировал работы известного ученого Гука по созданию оптического телеграфа. Да, тот его создал, и теперь приходится принимать меры, чтобы сведения о телеграфе не утекли во Францию. Ибо что от него толку в Англии, где половину года погода стоит если и лучше, чем сегодня, то совсем ненамного? Не ставить же телеграфные башни через каждые триста футов. А вот во Франции условия заметно лучше. Правда, изобретением Гука заинтересовались во флоте, но оно не решает проблемы связи с колониями. Что бы ни случилось в той же Индии, он узнает об этом в лучшем случае через семь месяцев, а вообще-то может пройти и год.

~~~

В этом месте размышления короля были прерваны осторожным звяканьем колокольчика, и в кабинет зашел дворецкий.

— Ваше величество, — поклонился он, — гонец со срочным письмом из Дувра.

— Немедленно ко мне, — отреагировал король.

— Но, ваше величество, он в таком виде…

Вильгельм молча посмотрел в переносицу дворецкому. Тот поклонился и исчез. Что же, этот, в отличие от своего предшественника, умеет вовремя замечать свои ошибки. Ишь как кинулся вниз по лестнице! Кажется, понял — в каком виде будут королевские гости, решать не ему. И что этикет надо скрупулезно соблюдать только тогда, когда это не мешает исполнению действительно важных вещей.

По виду гонца в самом деле можно было легко определить погоду, не выглядывая на улицу. С него все еще продолжало капать. И видно было, что путь дался ему нелегко, но он браво прищелкнул каблуками и, чуть приглушив голос, гаркнул:

— Ваше королевское величество, пакет от сэра Уильяма Темпла, прибывшего в Дувр сегодня утром на одном из двух кораблей неизвестной национальности.

— Благодарю вас, молодой человек. Но вы, кажется, совсем продрогли? И еле держитесь на ногах, так что садитесь.

Вильгельм указал курьеру кресло чуть сбоку от своего рабочего стола. Тот с сомнением глянул на него, потом на себя, открыл было рот, но король не терпящим возражений тоном пресек его попытку:

— Во дворце найдется достаточно людей, которые потом почистят или вовсе заменят это кресло, но никто, кроме вас, не расскажет мне, что произошло сегодняшним утром в Дувре. А я желаю услышать подробный рассказ, что вряд ли получится, если вы останетесь на ногах. Садитесь, это вам приказывает ваш король. Пожалуй, даже…

Вильгельм достал из украшенного венецианским стеклом шкафа графин, наполнил небольшой хрустальный кубок и протянул гонцу:

— Выпейте, шотландский виски — лучшее средство против простуды, это я по себе знаю. И начните с самого начала. Видели ли вы, как именно появились корабли? Кто вам вручил пакет, лично сэр Уильям? Как он выглядел, на чем добрался до берега? В общем, я вас внимательно слушаю.

Через полчаса курьер покинул королевский кабинет, два лакея унесли не так уж и сильно испачканное кресло, а Вильгельм вскрыл доставленный ему пакет. Там оказался еще один, совсем маленький, около двадцати исписанных мелким почерком листов бумаги и пять черно-белых рисунков, выполненных неизвестным способом и в незнакомой Вильгельму, но предельно реалистичной манере. Кроме бумаги, в пакете содержалось и нечто вроде карандаша, но сделанного из странного, переливающегося на свету материала. И хотя королю хотелось первым делом ознакомиться с рисунками, он взялся за листы, оказавшиеся докладом Темпла.

Король был педантичным человеком и считал, что с любой новостью лучше знакомиться не абы как, а в строгой последовательности. Сначала — предыстория появления этой новости. Затем — она сама, после чего можно перейти к дополнениям, если они есть, — в данном случае король отнес к ним маленький конверт. И наконец, иллюстративный материал — его надо смотреть последним.

На прочтение доклада королю хватило получаса. Что же, он в очередной раз не ошибся в людях — старый Уильям и его секретарь Свифт с блеском выполнили возложенную на них миссию. Пожалуй, на этого молодого человека следует обратить особое внимание. А рисунки, значит, все, кроме одного, сделаны именно им и представляют собой австралийскую светопись, именуемую фотографией?

Вильгельм вновь протянул было руку к ближайшему, но взял все-таки конверт, где, как это он уже знал, находилось личное послание герцога. Вскрыл, достал небольшой листок необычайно белой и плотной бумаги, на которой довольно странным шрифтом, но в то же время очень аккуратно было написано следующее:

Ваше Величество, представляюсь по случаю прибытия в Англию для установления дипломатических отношений между нашими странами — герцог Алекс Романцефф де Ленпроспекто, адмирал флота Австралийской империи. Жду решения Вашего Величества на борту своего корабля «Чайка».

И довольно незамысловатая подпись, начинающаяся с буквы «А».

Теперь можно было переходить к снимкам, и король взял первый из них. Палуба корабля, на ней в напряженных позах стоят Свифт с Темплом, а на заднем плане — городок, утопающий в тропической растительности. Это запечатлено еще на Филиппинах, понял Вильгельм.

На втором снимке был какой-то остров посреди океана. Третий — старый, сделанный не Свифтом, с герцогом и австралийским императором на фоне огромного дворца. От этой фотографии Вильгельм не мог оторваться минут двадцать. Но все же отложил снимок и перешел к следующему, весь центр которого занимала пушка австралийцев. Сбоку от нее стояли два артиллериста и герцог с двойной подзорной трубой в руках. Наконец, последняя картина изображала горящий корабль, причем довольно большой, с не менее чем шестьюдесятью пушками в трех орудийных палубах. В самом деле, Темпл писал, что сразу после Гибралтара их попытался остановить португальский тяжелый фрегат, да примет Господь души его команды в полном составе.

Оставался еще странный карандаш, который Темпл назвал «роллером», — именно им и был написан его рапорт. Уильям утверждал, что таким карандашом можно провести линию длиной в полмили, после чего его принято выбрасывать и брать следующий. Король повертел в руках занятную вещицу. Значит, полмили? Мне не написать столько и за год, но даже когда краска в этой игрушке кончится, я не стану ее выбрасывать, решил Вильгельм.

~~~

Разобравшись с содержимым пакета, король приступил к обдумыванию прочитанного и увиденного. Итак, что это добавляет к ранее полученным сведениям? Первое — сам факт существования Австралийской империи можно считать доказанным, и ее техническое превосходство над европейскими странами тоже. Дальше Темпл утверждает, что ему косвенным путем удалось установить численность австралийцев, которая, по его прикидкам, никоим образом не превышает семи миллионов человек, а скорее даже ближе к пяти. Иными словами, у этой империи хронический дефицит рабочих рук при избытке земель, правда, малопригодных к заселению из-за очень холодного климата. Герцог в беседах неоднократно подчеркивал, что у Австралии нет интересов к колониям вне зоны ее влияния, каковая ограничена десятью градусами южной широты с севера, сотым восточным меридианом с запада и сто шестидесятым — с востока.

Вильгельм сверился с картой. Что же, пока эти требования не задевают интересов Англии. Там почти сплошное белое пятно, посреди которого находится остров Вандименова Земля,[4] открытый пятьдесят лет назад Абелем Тасманом, и еще два, а по данным Тасмана, даже три примерно такой же площади, про которые вообще нет достоверных данных даже о месторасположении. Таким образом, один из важнейших вопросов — это насколько можно верить словам герцога об ограниченности австралийских территориальных притязаний. С первого взгляда они похожи на правду, потому как колонизация обозначенного на карте куска при таком населении займет как минимум лет сто, если не двести. Но это еще нуждается в уточнении.

Король сделал пометку и перешел к следующему пункту. В чем торговый интерес австралийцев? Темпл пишет, что в покупке чугуна, железа, меди, олова и различных видов тканей за золото и драгоценные камни. Объясняет он такой выбор тем, что австралийцы, разумеется, все это могут делать и сами, причем гораздо более высокого качества. Особенно ткани, но и сталь у них выше всяких похвал. Однако такое качество нужно не везде, зато рабочие руки, коих хронически не хватает, все равно отвлекаются. И австралийцы хотят покупать то, что умеют делать и в Европе, сами же собираются сосредоточиться на производстве тех вещей, которых, кроме них, не сделает никто. Тоже довольно логично. И тоже, если это правда, никак не задевает интересов Англии. Наоборот, с учетом предложенных цен торговля с Австралией может оказаться достаточно выгодным делом, несмотря на огромное расстояние до нее.

Следующим пунктом были военные аспекты взаимоотношений с неведомой империей, и вот тут Вильгельм не усмотрел ни малейших поводов для оптимизма. По словам Уильяма, пушки австралийцев могли стрелять почти на две мили, а только на «Чайке» их стояло восемь штук. Несчастный португалец был сожжен всего четырьмя выстрелами с расстояния семь кабельтовых, причем одна-единственная носовая пушка сделала их за две минуты, ни разу не промахнувшись при этом. Так близко фрегат был подпущен из-за первоначального желания герцога решить дело миром: «Чайка» открыла огонь только после выстрела из носовой пушки фрегата. Французский же корабль был ранее утоплен «Победой» — она стреляла с двенадцати кабельтовых и истратила пять снарядов. Как можно бороться с таким противником?

Король взял лист бумаги, свежеприобретенный роллер и занялся подсчетами. Итак, пусть английские корабли смогут открывать эффективный огонь с пяти кабельтовых, хотя это и некоторое преувеличение. Австралийцы — с полутора миль. На уничтожение одного корабля у них уйдет две минуты стрельбы одной пушкой, если же учесть их общее количество, то пятнадцать секунд времени. Англичанам же для сближения на дистанцию эффективного огня при скорости в шесть узлов потребуется пятнадцать минут! То есть атака менее чем шестьюдесятью кораблями одновременно вообще бессмысленна. А ведь рассматривался самый выгодный для нападающих случай, когда противник вообще стоит. Учитывая же, что австралийские корабли могут развивать очень высокую скорость…

Нет, вздохнул король, такое нереально. Они же не смогут атаковать все сразу, будут мешать друг другу, и «Чайка» просто расстреляет их по очереди. Значит, следует записать, что в открытый бой с австралийцами нельзя вступать ни под каким видом, и двигаться дальше. То есть решить, стоит ли приглашать гостей, причем если да, то куда именно. Или, наоборот, самому нанести им визит?

Сам по себе вопрос не вызывал особых трудностей. Вильгельм всегда считал, что чем меньше о тебе знают другие — все равно, враги это или друзья, — тем лучше. Из этих соображений идеальным был бы вариант, при котором герцог вообще не покинет своего корабля, но такое пожелание вряд ли встретит благосклонное понимание с его стороны. Но желательно, чтобы посещению им Лондона, по крайней мере немедленному, препятствовали какие-нибудь трудности, состав и характер которых предстоит уточнить в ближайшее же время. Например, очень плохая погода, из-за которой дороги перешли в непроходимое состояние. Ну а в Дувр его не пускать нельзя, так что следует предупредить власти города и порта о максимальном гостеприимстве по отношению к австралийцам. Глядишь, им и не захочется ехать куда-то еще. Но, значит, тогда самому придется наносить первый визит. Причем именно на корабль, потому как в Дувре, конечно, найдется где устроить прием с королевской пышностью, — вот только кому это надо? Уж во всяком случае не ему, Вильгельму III. Гораздо полезнее будет своими глазами увидеть «Чайку». Да и герцог, судя по докладу Темпла, к подобным вещам равнодушен.

Значит, решено, подумал король. Завтра с утра выезжаю в Дувр. С собой пока никого не возьму: по результатам первой встречи станет ясно, какие люди потребуются для продолжения контактов. Или все-таки захватить Папена — благо и живет, и работает он здесь, в Виндзоре?

Когда год назад прибывшему в Лондон Папену показали рисунки филиппинского алькальда и объяснили, что на них изображена действующая модель паровой машины, он впал в восторг.

— Гениально, — объяснял этот ученый француз вручившему бумаги секретарю, — просто гениально! Ведь самым узким местом паровой машины является поршень. Его вес, инертность, необходимость тщательной подгонки к цилиндру… расчеты показывают, что эта пара должна быть изготовлена с такой точностью, чтобы в зазор между цилиндром и поршнем нельзя было просунуть даже мизинца! И ведь надо будет при каждом ходе менять направление парового потока. А потом еще требуется преобразовать поступательное движение во вращательное. Этот же неведомый гений вообще отказался от поршня! Энергия пара, всегда движущегося в одну сторону, сразу преобразуется во вращение. Я уверен, что паровая машина по такой схеме может быть быстро создана и покажет высокие результаты.

И действительно, всего за восемь месяцев Папен построил модель турбины и установил ее на небольшую лодочку, поднимающую одного человека. Она довольно шустро плавала по пруду около замка. Правда, шестеренки, которыми вращение передавалось от вала на винт, регулярно ломались, в чем француз обвинял королевских часовщиков, якобы изготовивших их слишком грубо.

Кроме того, над этой же проблемой работал и сэр Исаак Ньютон. Он сначала занялся теорией и вывел уравнения, по которым, зная температуру и давление пара на входе и выходе турбины, можно было подсчитать ее мощность. Причем, приняв данные, уже полученные на модели француза, он получил совершенно фантастические результаты! Машина всего в пятьдесят раз больше изготовленной Папеном заменит две тысячи гребцов.

Сделаем так, решил король. Сегодня же Папен совершенно случайно узнает, что в Дувр прибыли австралийцы и король завтра отправляется туда. Наверняка он попросит взять его с собой, в чем не будет повода отказать. Ни к чему показывать герцогу свою особую заинтересованность в их технических новинках. А ученый — совсем другое дело, он просто не смог сдержать врожденной восторженности натуры.

~~~

Через полчаса в кабинет зашел королевский камердинер.

— Натаниэль, — сообщил ему король, — завтра утром ты в сопровождении четырех гвардейцев едешь в Дувр.

Камердинер кивнул. Это была принятая между ними фигура умолчания, означающая, что вообще-то поедет не только он, но и его величество. Не то чтобы инкогнито, однако не привлекая к поездке лишнего внимания. Например, неоднократные посещения поместья Уильяма Темпла проходили, как правило, именно по такой схеме.

— Возможно, с тобой захочет ехать наш ученый механик, Дени Папен. В таком случае не нужно ему препятствовать.

Слово «возможно» король несколько выделил, и это означало — ответственность за превращение данной возможности в факт возлагается на него, Натаниэля Мосли. Камердинер вновь кивнул. Он не находил ничего странного в манере Вильгельма даже доверенным людям не говорить того, без чего можно обойтись. В конце концов, невысказанное не может быть и услышанным лишними ушами, без каковых, как он точно знал, не обходится ни один королевский двор Европы.

ГЛАВА 22.

В своей… э… нет, не прошлой, как-то это звучит уж больно потусторонне. В своей старой жизни я неоднократно читал, как русские, волею судьбы заброшенные в жаркие края, вовсю тоскуют о зиме и снеге, уделяя этому занятию чуть ли не каждую свободную минуту. Но по опыту жизни новой я пришел к выводу, что это, наверное, были какие-то неправильные русские. Потому что иначе пришлось бы признать неправильным себя, чего мне почему-то не хотелось.

В общем, то, что последние четыре года я не видел ни снега, ни минусовых температур на улице, меня не напрягало нисколько. Правда, лед я держал в руках, и неоднократно, сам получая его в наших холодильных установках. Кроме всего прочего и для показа курсантам школы имени Штирлица, а то видео все-таки давало не очень полное представление об этом состоянии воды.

Так вот, утром второго декабря, выйдя на палубу «Чайки», я увидел, что она покрыта снегом, и никакого восторга это у меня не вызвало. Отвратные погоды стоят в Англии, с Австралией не сравнить, подумал я, до конца застегивая молнию куртки. А вот мориори были в восторге.

На острове Чатем снег вообще-то иногда выпадал. Но редко — далеко не каждый год и даже не каждое десятилетие. И там имелось поверье, что человеку, хоть раз в жизни прошедшемуся босиком по снегу, от высших сил полагаются какие-то бонусы. Поэтому палуба «Чайки» была истоптана вдоль и поперек. Не простудились бы, подумал я и велел продолжать ремонт, который мы начали еще на ходу.

Самый жестокий шторм, который я до сих пор видел, настиг нас вовсе не на ревущих сороковых, как вроде бы положено. Мы попали в него в Бискайском заливе, где нас трепало почти двое суток. Причем «Победа» пережила буйство стихии без последствий, а вот у «Чайки» расшаталось нижнее крепление фок-мачты, в трюме открылись две небольшие течи, и такелаж кое-где требовал ремонта или даже замены.

Вскоре на палубе появились наши англичане, уже с баулами и в парадной одежде. Им не терпелось побыстрее ступить на землю Англии, покинутую более полутора лет назад. Впрочем, тогда они не надеялись вернуться домой столь быстро. Теперь же они радостно погрузились в надувную лодку, и через пять минут она запрыгала по мелким волнам в сторону порта.

Мы бросили якорь немного в стороне от так называемой бухты, которая на самом деле представляла собой просто более или менее удобное место для подхода с суши к морю. То есть она была открыта практически со всех сторон, что мне в общем-то нравилось — всегда можно сняться с якоря и уйти в случае чего.

Кстати, в Дувре я уже бывал, и не так давно — в две тысячи первом году. И сейчас смотрел, что тут изменилось по сравнению с теми временами.

Естественно, замок Дувр никуда не делся, он торчал на своем месте, то есть километрах в четырех восточнее. А вот волнорезов не было, и собственно порт располагался там, где в двадцать первом веке был пляж. Мы же стояли там, где тогда был именно порт, а сейчас пока еще ничего. Я огляделся. Такое впечатление, что город разросся за минус триста лет, — помню, тогда он показался мне совсем небольшим. А вот знаменитые белые скалы выглядели весьма непрезентабельно, то есть имели совершенно явственный грязно-серый оттенок. Может, в этом была виновата погода. Или другой вариант — все-таки эти скалы в значительной мере символ, и вполне возможно, что в двадцать первом веке их как-то чистили для придания большей привлекательности. Или красили в белый цвет, хотя вот это, пожалуй, вряд ли.

Убедившись, что лодка с англичанами благополучно достигла берега, высадила их и развернулась обратно, я отправился в трюм — посмотреть, на какой стадии там застрял ремонт нижнего крепления фок-мачты.

К обеду я опять вылез на палубу и получше рассмотрел порт, благо дождь на время прекратился. Кажется, никаких соседей, которых следует всерьез опасаться, тут сейчас нет.

В принципе наши боевые пловцы могли работать и в гидрокостюмах, так что у меня даже возникла мысль маленько потренировать их в реальных условиях холодного и мутного моря, но, подумав, я от нее отказался. Минировать в Дувре было совершенно некого. Но что это? На палубе стоявшей ближе всех к нам небольшой шнявы началась какая-то суета. Видя это, расчет второй бортовой пушки, не дожидаясь моей команды, занял свои места у орудия, а на «Победе» повернулся вбок ствол сорокапятки.

Тем временем шнява снялась с якоря и, поймав ветер двумя кливерами, поползла к западному краю бухты. Где опять бросила якорь, но так, чтобы между ней и нами оказался какой-то обшарпанный лихтер.

Небось Свифт с Темплом уже наябедничали, что мы любое несанкционированное приближение вооруженного судна рассматриваем как агрессию, подумал я. Но где у той шнявы пушки? Хотя хрен их знает, вдруг у нее орудийные порты замаскированы так хорошо, что их не видно. Тогда молодцы — вовремя проявили разумную осторожность.

~~~

К вечеру ремонт был закончен, других новостей не появилось. Когда стемнело, то «Чайка», то «Победа» время от времени включали прожектора и обводили лучами прилегающую к нам акваторию. В первый раз это вызвало в порту что-то вроде небольшой паники, а потом народ привык. В общем, ночь прошла спокойно, а утро порадовало нас сразу двумя новостями. Первая — погода настолько улучшилась, что пару раз из-за туч даже показывался краешек солнца. Вторая же заключалась в том, что в Дувр прибыл гонец от короля с приказом относиться к австралийцам со всей возможной почтительностью, как того требует высокий ранг прибывших гостей из дружественной державы. Во исполнение чего капитан порта лично явился на «Чайку», долго рассыпался в любезностях, а потом сказал, что наши команды могут беспрепятственно сойти на берег, а ежели среди них окажутся персоны благородного происхождения, то он, капитан порта, готов лично принять их у себя.

Я поблагодарил капитана за любезность, подарил ему зажигалку и сказал, что персоны действительно прямо сейчас и будут.

Моим курсантам пора было начинать знакомиться с Англией, причем каждому в своей роли.

Самый молодой из них, Василий Баринов, имел звание животновода второго ранга, специализируясь на лошадях. Вообще-то он начинал свою карьеру курсантом летной школы, но она была прервана тем обстоятельством, что фигурой и силой он пошел в отца. То есть в семнадцать лет, не имея в организме ни капли лишнего жира, Вася весил около девяноста килограммов. Вот ему-то точно найдется чему здесь поучиться, подумал я.

Следующую персону звали Кеша Тамахи, он был простым флотским лейтенантом. А патриархом среди моих будущих разведчиков являлся тридцатилетний Уиро Мере-тики, бывший ученик шамана, а ныне гауптштурмпастырь Австралийской христианской церкви. В рясе, фуражке, со здоровенным алюминиевым крестом на груди и кобурой с револьвером на ремне он смотрелся очень импозантно.

Револьверы имела вся троица, причем, в отличие от моих подарочных изделий, это были нормальные самовзводы. А ребята умели не только их носить, но и очень неплохо стрелять, так что в случае чего они смогут постоять за себя.

И вскоре первая гуманитарная миссия Австралийской империи вступила на английский берег. Я же остался на корабле, ибо без приглашения от персоны рангом не ниже моего лезть на берег было, по моим понятиям, не совсем прилично. Да и как-то лень, честно говоря. В моей каюте тепло, чисто и сухо, а там все обстояло строго наоборот.

Ближе к вечеру «Чайку» посетил еще один гость — Свифт.

— Здравствуйте, Джонатан, — приветствовал я его, — вам настолько не понравилось в Дувре, что вы решили вернуться? Пожалуйста, ваша каюта не занята.

— Что вы, — улыбнулся этот потенциальный писатель и уже вполне состоявшийся разведчик, — замечательный город. Который к тому же только что удостоился визита его величества Вильгельма Третьего.

— Большая честь, — кивнул я, — и что теперь в связи с этим делать мне? Просветите, будьте добры, я ведь не силен в тонкостях вашего этикета.

— Его величество остановился в гостинице «Южные ворота», куда и приглашает вас на ужин. Однако это я выражаю свое личное мнение — если вы пригласите его на «Чайку», он не станет отказываться.

— Разумеется, приглашаю! Немедленно передайте ему это. И посоветуйте мне, какой именно ужин накрыть к прибытию столь высокого гостя, — вы ведь неплохо представляете себе возможности нашего камбуза. И на сколько персон?

— Его величество обычно наносит частные визиты в компании своего камердинера. Правда, я надеюсь, что в данном случае и мне будет оказана честь сопровождать его. Насчет же кухни — наверное, лучше всего подойдет национальная австралийская.

После чего Свифт отбыл, а я послал юнгу за дошираком, бычками в томате, порошковыми соками и самогоном. Соленые огурцы, к некоторому моему сожалению, у нас уже кончились.

Король прибыл на «Чайку» через сорок минут, и вскоре мы с его величеством с интересом рассматривали друг друга.

Само собой, у меня в ноутбуке имелись портреты всех хоть сколько-нибудь заметных политических деятелей этих времен, и в том числе два — Вильгельма Оранского. К их достоинствам относилось то, что оба принадлежали кисти каких-то довольно известных мастеров, а к недостаткам — весьма относительное сходство друг с другом. Впрочем, увидев короля, я вынужден был признать, что на оригинал эти портреты походили еще меньше.

Вильгельм оказался невысоким мужчиной лет пятидесяти на вид, причем мне при первом же взгляде на него вспомнились пикейные жилеты из «Золотого теленка». Да уж, Вильгельм — это голова! И палец в рот ему лучше не класть, тут не может быть никаких сомнений. Потому как столь прямой и открытый взгляд может быть только у очень хитрого и осторожного человека.

Я приподнял шляпу, поклонился и представился, король сделал то же самое, потом назвался сопровождавший его субъект с незапоминающимся лицом, вроде как камердинер, и мы прошли в мою каюту. Я показал гостям, куда повесить верхнюю одежду, и пригласил к уже накрытому столу.

Под плащом у короля был черный костюм, шитый серебром, из-под которого выглядывали пышные кружевные манжеты и похожий на веер воротник. Кажется, он назывался жабо. А то, что я принимал за довольно пышную шевелюру, оказалось очень качественно сделанным небольшим париком. Свифт с Темплом тоже имели эти заменители шляп и даже пару раз надевали их за время плавания, но их парики были куда пышнее и даже с нескольких метров не вызывали никаких сомнений в своем искусственном происхождении.

Мы выпили, закусили соленым тунцом, после чего я залил кипятком «доширак» и приступил к беседе.

К чести короля, он не стал изображать из себя совсем уж простака и сразу сказал, что его в основном интересует как настоящее, так и прошлое политических векторов развития Австралии. Про всяких экзотических животных он тоже с удовольствием послушает, но потом, уточнил его величество.

Я устроился поудобнее и начал свой рассказ. В моей интерпретации история человеческой цивилизации выглядела следующим образом.

Давным-давно, когда по Европе еще бродили дикари в шкурах и с каменными топорами, и только в Египте имелось что-то похожее на зародыш государства, в мире уже существовали две могучие державы — Атлантида и Австралия. Причем атланты считали южные земли своей колонией, в незапамятные времена взбунтовавшейся и отколовшейся от метрополии, но австралийцы говорили то же самое про атлантов. Периодически между державами вспыхивали войны, и чем дальше, тем они были разрушительней. Число жертв в них исчислялось миллионами.

Последняя война оказалось особенно яростной — обе страны воевали на уничтожение. Причем атлантам удалось создать оружие огромной силы, одним взрывом разрушающее все подряд на многих сотнях квадратных миль. Однако Австралия имеет очень большие размеры, и применение этого оружия, хоть и сопровождалось огромными жертвами, не привело к уничтожению всей страны. А вскоре атомные бомбы, как называлось это оружие, появились и у австралийцев. Более того, наши ученые смогли создать водородную бомбу, которая оказалась в сотни раз мощнее атомной. Так как Атлантида представляла собой сравнительно небольшой остров площадью всего в треть миллиона квадратных миль, то за несколько бомбардировок она была в буквальном смысле стерта с лица земли. Там осталось лишь несколько небольших островков, уточнил я и показал на карте Канары.

Но победа обошлась Австралии слишком дорогой ценой. Почти вся страна лежала в руинах, девяносто процентов населения погибло, а среди оставшихся в живых почти не было здоровых. Начался долгий путь вниз, люди забывали знания предков в стремлении просто выжить, и это продолжалось около полутора тысяч лет. Тогда и начался первый период изоляции — он был вынужденным: ни на какие связи с внешним миром просто не оставалось сил.

Но где-то во втором тысячелетии до Рождества Христова удалось оправиться от последствий войны. Вновь начали развиваться наука и техника, хотя и сейчас они еще далеко не достигли довоенного уровня. Корабли австралийцев опять вышли в мировой океан. Более того, предпринимались попытки восстановить утраченный секрет атомной бомбы, но они ни к чему не привели, кроме огромных затрат. И вскоре все исследования в данном направлении были запрещены, причем этот запрет действует и поныне.

В те времена Австралия поддерживала довольно тесные контакты с Европой. Но после того как при помощи полученных от нее знаний Александр Македонский вместо развития своей страны завоевал полмира, начали раздаваться голоса в пользу ограничения внешних связей. После же падения Римской империи было объявлено, что любые путешествия за пределы территориальных вод разрешены только по личному указу императора. А каждый, кто попадет в Австралию из внешнего мира, ни при каких условиях не может ее покинуть, причем даже император не вправе отменить этот порядок.

В этом месте я сделал перерыв, в процессе которого развел клубничного пойла себе и предложил сделать это же своим гостям. После чего вернулся к повествованию.

— Однако пять лет назад на престол взошел его величество Илья Первый. Он давно уже не сомневался, что политика изоляционизма себя изжила и сейчас не приносит Австралийской империи ничего, кроме вреда. Но действовать следовало осторожно, потому что у нас, не знаю как в других местах, император вовсе не так свободен в своих действиях, как это может показаться. Если он, не подумав, начнет принимать решения, идущие вразрез с настроениями заметной части общества, ему гарантированы большие трудности.

— Думаю, что так везде, — кивнул Вильгельм. — На счастье нашей страны, король ее главного врага, Франции, этого не понимает и не признает, но от его непризнания факт не перестает быть фактом.

— Так вот, — продолжил я, — его величество решил отменять изоляционизм постепенно. И ввел особый статус колоний, где имеют силу те же законы, что в метрополии, только совсем немного измененные. В частности, запрет покидать пределы там действует не пожизненно, а всего пять лет. Кроме того, император может именным указом сократить его до трех лет, но только конкретному лицу. К тому же недавно принято уточнение, гласящее, что статус колонии имеют лишь те земли, куда уже ступала нога императора. Все остальное — это не колонии, а поселения, где вместо свода законов империи действует устав первопроходцев, не содержащий в себе никаких ограничений подобного плана. И наконец, буквально перед самым нашим отбытием был принят еще один указ, определяющий статус свободных экономических зон. Это будут небольшие огороженные территории вблизи крупных колониальных портов, которые не считаются землей Австралии, в силу чего их можно беспрепятственно покидать. Пока такая зона всего одна, в городе Ильинске, но это лишь начало. Думаю, смысл политики его величества понятен — он в постепенной отмене мешающих развитию внешней торговли ограничений.

— Да, разумно, — согласился английский король.

После чего уже я начал расспрашивать его о нынешнем состоянии дел в Европе вообще и в Англии в частности. К чести Вильгельма следует уточнить, что его рассказ был несколько ближе к действительности, чем мой, хотя тоже не обошелся без некоторых неточностей. В частности, из него следовало, что он, Вильгельм Оранский, занял трон просто потому, что Яков II взял и отрекся, осознав свою крайнюю непопулярность. О том, что отречению предшествовало восстание при активной зарубежной помощи, не было сказано ни слова.

~~~

Так как уже потихоньку начало темнеть, король сказал, что, сколь ни приятно ему мое общество, он вынужден покинуть «Чайку». Но надеется еще не раз посетить этот замечательный корабль, где осталось столь много интересного, еще неизвестного ему. В ответ я выразил ту же самую надежду, и мы попрощались. Свифт же чуть задержался и шепнул мне, что вместе с королем приехал известный механик Дени Папен, который просит разрешения завтра посетить «Чайку».

Скорее всего, мне удалось сохранить безразличное выражение лица, но вообще-то новость меня удивила. Вроде бы Папен сейчас должен находиться вовсе не в Англии. А это означает, что он тут по приглашению Вильгельма, последовавшему, скорее всего, одновременно с отправкой экспедиции на «Джампере». Ай да его величество, шустрый, однако, господин сейчас сидит на английском троне.

Я в некоторой задумчивости открыл стенной шкафчик, где у меня хранились лекарства. С краю уже стоял баллончик-ингалятор с вентолином — средством для купирования приступов астмы. Я знал, что Вильгельм страдает этой болезнью, но помрет он от воспаления легких. Да и не очень-то этот вентолин лечит, просто, как и написано в его инструкции, ослабляет приступы. У меня была мысль при случае подарить ингалятор Вильгельму, но теперь я пребывал в некоторых сомнениях. Купирует он один приступ, потом другой, потом третий — глядишь, в нужное время у организма окажется больше сил и он справится с воспалением легких. В результате Вильгельм преставится не через семь лет, а на пару десятков позже. Нам такое нужно? Особенно учитывая неординарные способности его величества.

Нет, это не наш метод, решил я, убирая ингалятор подальше. Затем, подумав, отправил туда же феноксиметилпенициллин. А из недр аптечки было извлечено и поставлено на самое видное место универсальное лекарство от всех болезней — французский шипучий аспирин. Вот его можно спокойно дарить в любых количествах, не волнуясь, что у пациента от этого хоть что-нибудь вылечится.

ГЛАВА 23.

Все-таки в положении герцога есть и определенные неудобства, вынужден был признать я на третьи сутки нашего стояния в Дувре. Ибо в море отсутствие женщин на корабле переносится как-то сравнительно спокойно. Ну нет и нет, взять тоже неоткуда, и организм, понимая такое дело, не очень возмущается, тем более что наш рацион включал в себя сбалансированное количество солей брома. Но тут-то берег! И существ противоположного пола неплохо видно даже без бинокля.

Свою команду я заранее просветил насчет такой не очень привлекательной особенности здешних мест, как сифилис. Рассказал о распространении и симптомах, показал снимки больных на разных стадиях… и, кажется, слегка перестарался. Потому как когда вчера Свифт сказал, что он нашел соответствующее заведение, дамы там очень даже ничего и с нетерпением ждут заморских гостей, желающих нашлось только четыре человека. Остальные же смотрели на них как на героев, отправляющихся совершать беспримерный подвиг. Да и у них, когда они набивали карманы выданными мной презервативами, лица были какими-то не совсем обычными. С такими рожами не на свидание к дамам идти, а в атаку на пулеметы!

Ну а мне эти простые радости были пока недоступны. Ибо поход в бордель на глазах у всего города я счел несовместимым с высокими званиями герцога, адмирала и особы, приближенной к императору, а сохранить подобное втайне нечего было и думать.

Король еще раз посетил «Чайку», но в этот раз ненадолго — просто чтобы лично обсудить наше дальнейшее пребывание в Англии. Он сообщил, что Дувр не очень подходит, и не столько из-за своей непрезентабельности, сколько из-за удаленности от столицы. И пригласил меня в свою лондонскую резиденцию, Кенсингтонский дворец. Однако предложил дождаться роты гвардейцев, которая скоро прибудет для организации эскорта, соответствующего моему высокому рангу.

На самом деле король, конечно, знал, что лично я не усмотрел бы в отсутствии сопровождающих никакой дискриминации, но ему не хотелось отпускать меня одного. И, как мне казалось, та самая рота тут была для отвода глаз: ей небось еще будет дан приказ не особо спешить. Просто его величеству требовалось время для организации незаметного, но плотного наблюдения за гостями, и я с пониманием отнесся к его проблемам.

В общем, на четвертый вечер нашего пребывания в Дувре наконец-то появилось сорок конников при четырех каретах, и утром следующего дня я в компании своих трех курсантов и четырех стрелков во главе с Вакой покинул борт «Чайки» и понесся к Лондону со скоростью порядка пятнадцати километров час.

Погода была чисто английской, то есть либо туман, либо дождь, либо оба этих подарка природы вместе. Карета хоть и имела окна, но составленные из мелких, да к тому же кривоватых стеклышек, так что разглядеть сквозь них что-либо было проблематично. Естественно, никакого отопителя там не наблюдалось, в силу чего температура отличалась от уличной совсем ненамного. Ну и качало этот ящик здорово, причем именно качало, а не трясло. Ее деревянные рессоры обладали достаточной мягкостью и приличным ходом, но вот демпфирование отсутствовало как класс. И, попав колесом в какую-нибудь рытвину, мой экипаж потом чуть ли не минуту раскачивался подобно шлюпке на волнах.

В таких, мягко говоря, спартанских условиях мы ехали двенадцать часов и на место явились уже в полной темноте, освещаемой только факелами нашего эскорта.

Карета подвезла нас к подъезду какого-то небольшого здания из красного кирпича, скупо подсвеченного двумя фонарями. Я достал из сумки переносной светодиодный прожектор, включил его и под сдержанное оханье гвардейцев осмотрел место своего пребывания на ближайшие несколько дней.

А ничего так, подумалось мне. Главное, никакой излишней роскоши. Где-то я уже видел очень похожее строение, но вот где? А, вспомнил, это же вылитый Савеловский вокзал, только без застекленного проема над главным входом. Прямо чем-то родным повеяло, вот ей-богу. Если дело дойдет до установления нормальных дипломатических отношений, надо будет купить у короля этот домик под наше посольство, решил я, поднимаясь за камердинером на второй этаж, где меня ждал Вильгельм.

Так как вообще-то уже был довольно поздний вечер, король ограничился кратким приветствием, после чего самолично проводил меня с моей командой в отведенные нам комнаты.

Их оказалось четыре — два раза по две смежных — плюс небольшая прихожая, в которой нас уже ждал какой-то лакей. В его сопровождении я прошелся по всем четырем помещениям, полюбовался на горящие свечи в развесистых канделябрах, предупредил свою команду насчет пожарной безопасности и велел устраиваться в комнате, смежной с моей. Ибо ни туалета, ни ванной апартаменты не имели, и требовалось их срочно организовать. Так что лакей был озадачен наказом немедленно притащить сюда бочку чистой воды, а мои парни полезли под кровати за ночными горшками. Все эти богато разукрашенные посудины они сволокли в одну из свободных комнат, и я оранжевым маркером изобразил на ее двери два ноля, пояснив, что теперь тут у нас сортир. Во второй комнате — ванная, там к стене был на скорую руку привернут походный умывальник, а на полу разложены два небольших надувных бассейна. После чего я уточнил расписание дежурств и отправился в свою комнату.

Она была поменьше той, где осталась моя свита, но зато имела огромную кровать с балдахином. У них тут что, потолок течет, а иначе зачем кровати крыша, хмыкнул я, приглядываясь к простыням. При свете свечей они выглядели еще ничего, но стоило включить фонарь, как обнаружились подозрительные пятна. Вообще-то чистое белье мы тоже захватили с собой, но пока я просто скинул тряпки на пол, а сам улегся на освободившееся место, сняв только сапоги, ремень и куртку. В конце концов, мне ведь приходилось спать и в куда более антисанитарных условиях, подумал я, проваливаясь в объятия Морфея. Нельзя же требовать от простого королевского дворца немыслимой роскоши Савеловского вокзала!

~~~

Проснулся я довольно поздно, когда за окнами уже начало светать. Умылся, причесался и спросил у лейтенанта, есть ли новости. Их не было, так что я поинтересовался, запомнил ли он короля. Получив утвердительный ответ, отправил Кешу пройтись по коридорам. Если по дороге встретится кто угодно, кроме Вильгельма, этого встречного надо остановить и сообщить, что их светлость герцог изволили восстать ото сна. Если же попадется король, следовало поклониться и по возможности почтительным тоном сказать: «Ваше величество, позвольте вас осведомить, что герцог уже проснулся».

Лейтенант Кеша вышел и вскоре вернулся в компании двух лакеев, один из которых был вчерашним. А тот, коего мы видели в первый раз, вдруг нагло, никого не спросясь, попер в мою комнату. Вака потянулся было к кобуре, но я покачал головой и, велев Васе Баринову разобраться, но без членовредительства, осведомился у оставшегося рядом с нами труженика дворцового сервиса:

— Милейший, не подскажете, что там забыл этот невежа?

Тот с истинно английской невозмутимостью ответствовал, что этот, которого сейчас держит за шиворот спутник моей светлости, является…

Далее оратор выдал какую-то фразу, из которой я понял только ее окончание — «выносящий ночные сосуды».

— Так он за горшками, что ли? — дошло до меня. — Тогда пусть идет вон туда, они все уже там. И, как бы это вам помягче сказать… в общем, моя охрана имеет приказ стрелять во всякого, кроме короля, посягнувшего на меня или мое имущество. А под той кроватью лежит моя сумка! В общем, скажите спасибо, что я успел вмешаться, а то ведь все могло кончиться куда печальней.

Лакей кивнул, сказал, что он обязательно примет к сведению сказанное мной, после чего встал в позу и торжественно сообщил, что его величество Вильгельм III приглашает меня на завтрак. И опять застыл столбом.

— Показывайте дорогу, — велел я, перепоясываясь ремнем с кобурой.

~~~

Завтракали мы с Вильгельмом вдвоем, если не считать того, что нам прислуживал тот самый камердинер, обязанности которого, судя по всему, далеко выходили за рамки помощи его величеству в раздевании и одевании. В процессе поглощения пищи король проявил вежливый интерес к животному и растительному миру Австралийской империи, но, так как я специально с вечера еще раз перечитал свой блокнот с конспектами на данную тему, все прошло гладко.

— Жаль, что во время своих визитов я не знал всех этих занимательнейших вещей, — фальшиво огорчился король. — Подумать только, мне не довелось увидеть, как светится яйцо ледяной птицы!

На самом деле ему было начхать на это свечение с высокой колокольни, как мне показалось. Ведь его уже видели Свифт с Темплом и подробнейшим образом описали, да и свидетелей взрыва галеона в Себу более чем достаточно. В общем, король даже не потрудился потщательней изобразить сожаление, а перешел к чуть более интересной теме — моему парабеллуму. Причем его заинтересовала не конструкция или тактико-технические характеристики, а тот факт, что я постоянно ношу его на ремне.

— Так ведь ваши дворяне тоже почти все со шпагами, — пояснил я, — и у нас, судя по немногим сохранившимся документам, в далеком прошлом тоже так было. Однако уже как минимум несколько сот лет личным оружием дворянина является не шпага, а пистолет.

— Кстати, у вас есть дуэли?

— А как же, — подтвердил я и подумал, что и впрямь не помешает на обратном пути накатать какой-нибудь соответствующий кодекс. — Далеко не все дела можно решить через суд, иногда единственным выходом является дуэль. Правила?

Тут я на минутку задумался, ибо в моем образовании именно по этому вопросу наличествовал зияющий провал. Единственное, что я хоть как-то помнил, была сцена дуэли Ленского с Онегиным. Где Евгений, кстати, совершенно хладнокровно пристрелил молодого поэта, а сокрушаться начал уже сильно потом и, скорее всего, исключительно для публики.

— Они таковы, — разъяснил я основы нашего еще не написанного кодекса. — Дуэлянты расходятся на заранее оговоренное расстояние, обычно на сто шагов. И по команде секунданта могут либо начинать стрелять, либо идти к противнику. Назад — нельзя. Таким образом, перед каждым стоит не столь простой выбор, ибо со ста шагов из пистолета попасть в человека весьма затруднительно. Но чем ближе подойдешь к противнику, тем больше вероятность, что он начнет стрелять раньше. В общем, дуэль, как и многие другие стороны человеческой деятельности, по сути, требует хорошего владения искусством вовремя остановиться.

— Вот здесь вы совершенно правы, — усмехнулся собеседник и наконец-то перешел к действительно важному вопросу: — Англия не против установления дипломатических отношений с Австралией и даже готова предоставить ей режим наибольшего благоприятствования в торговле, но только при условии признания Навигационного акта.

В ответ я сознался, что оба эти слова по отдельности мне знакомы, но вместе я их слышу в первый раз.

— Ничего удивительного, — улыбнулся король, — вот вам его текст. Читайте прямо сейчас, это ни в малейшей степени не пойдет вразрез с этикетом.

Документ оказался не очень объемным, но весьма содержательным. В нем просто и незамысловато объяснялось, что все товары из Азии, Африки и Америки могут ввозиться в Англию исключительно на английских кораблях. Для европейских товаров было сделано послабление — кроме английских, их могли ввозить и корабли стран-производительниц. То есть направлен он был против посреднической морской торговли, чем в основном пробавлялись голландцы. Кстати, Вильгельм, несмотря на свой нидерландский титул, вполне данную меру поддерживает. И в общем-то понятно почему. Как и всякий закон, этот ведь может иметь избирательное действие, так что вряд ли голландские негоцианты, близкие к Вильгельму, терпят большие убытки. Небось тут изначально понапихано лазеек, но пропускают в них только нужных людей, это и ежу понятно. Да вот одна из них, которую видно даже с первого прочтения: «Или в гаванях той страны, где они впервые могли быть нагружены на корабль». Каков слог, а? «Могли быть». А могли, значит, и не быть, и дальше уже начинается теория вероятности. Прямо камень с души, честное слово! Ибо я начал уже самую малость, почти незаметно, но все же волноваться.

Дело было в том, что алмазы, которые мне передал капитан «Победы» Коля Баринов, происходили как раз из Африки. Экспедиция нашла ручей, описанный в реферате, и алмазы примерно в тех местах, где им и полагалось быть. Более того, в полукилометре нашелся еще один ручей, в отложениях которого тоже удалось найти алмазы! Правда, всего три, но зато один из них весом почти в пять граммов. И все это мы собирались оставить в Англии, ибо нам-то они в таких количествах уж точно ни к чему. То есть начали бы свою деятельность с прямого нарушения Навигационного акта. А тут такое уточнение! Разве не могли эти камни впервые быть погружены на корабль в Австралии? Могли, и еще как, я навскидку готов придумать несколько способов. Их, например, сначала туда орлы принесли в клювиках, и только потом алмазы оказались на корабле. Вот и все, такая вероятность есть, буква закона соблюдена, а все сомневающиеся могут идти лесом, моя же совесть абсолютно спокойна.

— Вполне разумный документ, — хмыкнул я, — правда, тут имеется некоторая неясность. Ведь Австралия — это не Африка, не Азия и даже не Америка.

— Разумеется, можно будет внести дополнение, согласно которому австралийские товары приравниваются к европейским, — заверил меня Вильгельм.

— Если так, то никаких возражений против данного документа у Австралийской империи нет, я могу официально подтвердить это от имени его величества императора.

В ответ на мои слова король столь невозмутимо кивнул, что я подумал — скорее всего, на самом деле он сильно обрадован. Странно, неужели Вильгельм полагал, будто мы начнем контрабандой что-то продавать в Англии? Ну, лет через сто, может, и найдутся желающие, однако пока все нами произведенное нами же и будет потребляться. А вот добытое, то есть золото и алмазы да плюс мои рубины с сапфирами, пойдет на оплату за английские товары. И чего тогда Вильгельм радуется, своими руками готовя путь, по которому из Англии начнет утекать железо, сукно и прочие полезные вещи? Немного забегая вперед, могу сказать, что ответ я получил этим же вечером, а пока король предположил:

— Наверное, следующим шагом развития англо-австралийских взаимоотношений будет учреждение посольств. И если с вашим у нас все более или менее понятно, то как быть с нашим посольством в империи?

— Посылать его в метрополию не только бессмысленно, но и не нужно. Наш император сейчас в основном занимается вопросами развития колоний, и как минимум десять лет такое положение дел будет сохраняться. Более того, незадолго до нашего отбытия он заложил свою резиденцию в Ильинске, который объявлен столицей Новой Австралии, так что разумнее всего будет отправить посольство именно в этот бурно растущий город.

— Но как же долго будут идти вести оттуда, — вздохнул Вильгельм.

— Если вы сами будете заниматься их доставкой, то конечно. Однако сведения из Ильинска нашему посольству в Лондоне могут быть доставлены за месяц.

Самое интересное, что тут я почти не лукавил. Ведь никаких спутников связи на орбитах не болталось, а связь с противоположных концов земного шара при наших мощностях передатчиков сильно зависела от состояния ионосферы, так что на обмен радиограммами при неблагоприятных условиях вполне мог уйти если не месяц, то уж неделя запросто. Даже на установление связи с Колей Бариновым из Индийского океана у меня ушло пять дней, а ведь это почти вдвое меньшее расстояние. Ибо мы не могли круглосуточно торчать у раций, а пытались связаться в строго определенное время. Не получилось в этот раз — перерыв до завтра, и так далее.

— Так вот, — продолжал я, — мы готовы передавать не только свои, но и ваши послания, и, разумеется, с полным пониманием отнесемся к тому, что они будут шифрованными. Правда, не очень длинными — пока Австралия готова предоставить Англии лимит в виде тысячи знаков в месяц. Знак — это буква, цифра или пробел.

Вот тут Вильгельму даже малость изменило его самообладание.

— Это очень щедрый жест с вашей стороны, — заметил он. — И, с благодарностью его принимая, хочу сделать ответный. Ведь вашему посольству все равно придется искать себе дом в Лондоне? Могу предложить арендовать нужные помещения прямо в этом дворце.

— Здесь? — удивился я. — Но ведь, прошу прощения, где оно тут поместится? Ему же не хватит четырех небольших комнат.

Король рассмеялся:

— Как часто люди ошибаются, составив представление о чем-то на основе взгляда только с одной стороны! Вот, взгляните.

С этими словами он отдернул штору на торцевом окне своего кабинета. Я глянул. Да, действительно, то, что я вчера посчитал всем дворцом, оказалось всего лишь его фасадом. К которому имелось три пристройки как минимум вчетверо большей площади да плюс в глубине парка отдельно стояло еще одно двухэтажное здание размером примерно с тот самый Савеловский вокзал. На него и указал мне Вильгельм.

— Я предлагаю вам арендовать его.

— А сколько он может стоить, если мы захотим его купить?

— Учитывая расположение, скажем… двадцать две тысячи фунтов.

— Замечательно, — улыбнулся я и полез в карман. — Тогда можно еще вопрос? Оцените, пожалуйста, вот этот камень.

Я протянул ему маленькую коробочку из лучших сортов пластмассы, в которой лежал тридцатипятиграммовый рубин, очень удачно ограненный Мерсье накануне нашего отплытия.

— Не знаю, — с сомнением сказал король, рассматривая камень на свет, — но как минимум вдвое дороже дома.

— Значит, вас устроит такой обмен?

— Меня-то устроит, но неужели вам не жалко расстаться с таким чудом?

— Жалко, — не моргнув глазом соврал я. — Но установление и поддержание нормальных, я бы даже сказал, доверительных отношений с вашим величеством стоит и большего.

ГЛАВА 24.

Покидая королевский кабинет, я с некоторым трудом превозмог искушение оставить там жучка, то есть маленький радиомикрофон. Все-таки их у меня было немного, а король вряд ли в ближайшее время станет говорить что-нибудь важное именно там. Нет уж, сначала нужно найти подходящие места, а только потом расходовать невосполнимых жучков, решил я, возвращаясь к своей команде.

Вечером король собирался устроить небольшой ужин в тесном кругу, где мы приступим к обсуждению торговых дел, а пока камердинер, коего звали Натаниэль, вызвался показать мне дом, за который я уже внес предоплату.

Дворец всего несколько лет назад был выкуплен королем у графа Ноттингемского, и в доме, куда мы направлялись, раньше жила младшая ветвь графского семейства, а при короле ему еще не нашли определенного применения. Одно время была мысль разместить там королевских белошвеек, но королева, которой они в основном и были нужны, скончалась от оспы год назад, а тут подвернулись мы.

Я прошелся по пустующим помещениям и решил, что ничего лучше и искать не надо. Все равно, где бы ни поселилось наше посольство, слежку за ним установят обязательно, но расположение рядом с королевской резиденцией имело в этом плане определенные преимущества. В том смысле, что процесс обязательно должен идти в обе стороны, а тут слушать передачи с установленных в резиденции микрофонов можно будет не выходя из посольства — расстояние-то от силы метров триста. Интересно, участок земли пойдет в комплекте с домом или за него придется вносить отдельную плату? Недолго думая я спросил об этом у Натаниэля:

— Наверное, вместе с домом, но какого размера участок вы имеете в виду?

— Примерно его пятьдесят на триста футов. Нам ведь придется построить еще оранжерею для попугаев и небольшой дельфинарий.

На самом деле строить можно было вообще что угодно, хоть вавилонскую башню, потому как тут был важен не столько результат, сколько процесс. Ибо в силу крайней малочисленности наших дипломатов глупо было надеяться, что они смогут спокойно бродить по Лондону и незаметно для местных служб вербовать осведомителей. А вот когда в процессе строительства здесь начнет колбаситься неконтролируемое количество посторонних, появятся какие-то шансы на успех. Конкретный же выбор объектов был сделан из соображений подкинуть местным пищу для размышлений о способах нашей связи с метрополией. Свифт с Темплом уже интересовались насчет попугаев, ну а теперь пусть англичане сами догадаются, что дельфины тоже чрезвычайно умные животные и прекрасно поддаются дрессировке.

~~~

Вечерний ужин у короля прошел в расширенном составе. С нашей стороны, кроме меня, присутствовал и Мере-тики, только что под именем отца Юрия возведенный в ранг чрезвычайного и полномочного посла. С английской же имелось два господина средних лет и две дамы. Одна на вид лет тридцати с небольшим, чуть полноватая шатенка, а другая — голубоглазая блондинка, которой лично я на вид не дал бы больше двадцати. Обе были довольно привлекательны. Ну и сам Вильгельм, естественно, плюс периодически появляющийся неизменный камердинер.

После взаимных представлений выяснилось, что мужчина помоложе является видным экономистом и членом палаты общин сэром Чарльзом Давенантом, а постарше — бароном Гастингсом. Дамы оказались его дочерьми, баронессами Марией и Элеонорой.

Как ни странно это может звучать, но, увидев их, я первым делом напряг обоняние и принюхался.

Еще до отправки в прошлое я прочитал достаточно много материалов об этих временах, и среди них был отчет русского посла об аудиенции у Людовика XIV. Он начинался словами «его величество смердел, аки дикий зверь».

Не знаю, то ли у посла было особо чувствительное обоняние, то ли англичане по чистоплотности превосходили французского короля, но лично я про них так бы не сказал. Они, конечно, попахивали, но терпимо, в пределах допустимого. Но то, на что я готов не обращать внимания в процессе беседы с мужиком, при хоть сколько-нибудь тесном общении с дамами представлялось мне совершенно неприемлемым. Так что я извинился, быстро сбегал к своей команде и велел обеспечить как минимум две бочки горячей воды и иметь в виду, что ее может потребоваться больше, после чего вернулся к королю и его гостям.

~~~

Всю первую половину ужина мы беседовали с Давенантом — сначала о предстоящих торговых операциях, а затем и вообще об экономике. И тут я услышал странную вещь. Оказывается, по общепринятым среди здешних экономистов взглядам, производительными классами, которые увеличивают богатство страны, считаются те, у кого доходы превалируют над расходами! А те, у кого, наоборот, вместо сбережений только растущие долги, суть непроизводительные потребители, бремя для общества. То есть примерно его половина, куда входят беднейшие крестьяне, рабочие, матросы и солдаты. Черт возьми, подумал я. Так ведь Австралия готова оказать вам бескорыстную услугу, забрав их всех и почти не потребовав платы за это! Ну разве что пусть возместят нам транспортные расходы, и все. Вот, оказывается, откуда берет начало господствующая в двадцать первом веке точка зрения, что самый уважаемый член общества — это спекулянт чужими деньгами: ведь у него наибольшее превышение доходов над расходами.

— Если же вы желаете поглубже ознакомиться с основными направлениями английской экономической мысли, рекомендую труды Грегори Кинга, — начал закругляться Давенант. После чего, как и положено в неплохо срежиссированном спектакле, инициатива тут же была перехвачена другими действующими лицами.

— Ах, сэр Давенант, — томно вздохнула старшая из баронесс, Мария, — я понимаю, что вы с герцогом обсуждаете необычайно важные вещи, но пожалейте же наконец и дам! Мы буквально сгораем от любопытства. Ваша светлость, ну неужели вы так и не расскажете нам о себе? Ведь мы даже не знаем, женаты вы или нет!

Не только вы, подумал я, тут никто этого не знает, потому как во время плавания я не говорил с англичанами на подобные темы. И выложил на стол две фотографии:

— Да, разумеется, женат, вот снимки моих жен.

— Одна из них умерла? — не поняла блондинка.

— Почему? Обе живехоньки. Просто по нашим законам число жен не ограничивается, лишь бы муж был в состоянии их кормить и… э… иногда удовлетворять.

Король остался невозмутим, барон хрюкнул, Давенант принял вид оскорбленной невинности, Мария томно вздохнула, а Элеонора стала внимательно изучать фотографии, изредка поворачиваясь и бросая взгляды в стоящее у стены зеркало на подставке. Небось сравнивает, подумал я. И, будем объективными, у нее есть основания признать себя победительницей на этом мини-конкурсе красоты. Впрочем, девочка не знает, что я перестал оценивать женщин исключительно по внешним данным еще лет шестьдесят назад, но само ее старание внушает определенный оптимизм. Как ответственно она относится к порученному ей делу!

В общем, я еще минут двадцать развлекал общество байками об австралийской жизни, потом Давенант откланялся, а только этого и ждавший камердинер вмешался в беседу:

— Ваша светлость, я тут подумал про попугаев посольства. Разумеется, им будет построено соответствующее помещение, но пока его величество предлагает разместить их в зимнем саду дворца. Если вы не против, дамы вам его покажут.

— Обе? Нет, спасибо, мне просто неудобно отвлекать на такую малость сразу всех. Госпожа Элеонора, можно попросить вас на время стать моим гидом?

И вот после ужина мы с младшей баронессой оказались в этом самом зимнем саду, где я незамедлительно перешел к сути проблемы:

— Дорогая Элли, вы не против, если я буду так вас звать? Замечательно. Позвольте вам признаться, что, увидев вас, я был мгновенно сражен вашей несравненной красотой в самое сердце. И не будьте столь жестоки, скажите мне — готовы ли вы ответить взаимностью прямо сейчас?

— Здесь? — охнула собеседница, с сомнением глядя на какие-то акации, среди которых происходила наша беседа.

— Ну что вы! В моих апартаментах. Но позвольте предостеречь — я буду любить вас исключительно по-австралийски, ибо иные способы мне неизвестны. Согласны? Тогда пошли, не будем терять времени.

На раздевание дамы ушло минут пятнадцать, несмотря на ее посильную помощь в этом процессе. После чего я осмотрел ее одежду и, обнаружив искомое, то есть пару крупных платяных вшей, свернул тряпки и отнес в соседнюю комнату, приказав подвергнуть химобработке. Сам же вернулся к баронессе, сгреб ее в охапку и, не обращая внимания на неуверенный писк, погрузил в надувной бассейн и приступил к отмыванию.

После третьей смены воды я решил, что пока сойдет и так, Элли была вытерта, а потом отнесена на уже застеленную чистыми простынями кровать, где мы наконец-то приступили к делу.

~~~

Проснувшись где-то часов в десять, я с удовольствием посмотрел на спящую Элли и признал, что девочка оказалась очень и очень даже ничего, причем дело не только в моем восьмимесячном воздержании. С ней ведь даже поговорить в перерывах было приятно, не говоря уж обо всем прочем. И то, что баронессу мне совершенно явно подложили, впечатления нисколько не портило.

Я встал, умылся, оделся, потом сходил посмотреть, не высохло ли одеяние дамы, вчера прокипяченное с лизолом и сейчас висевшее поперек ванной комнаты на натянутой леске. Убедившись, что еще нет, достал из сумки свой халат. Мне он был примерно до колен, так что Элли будет как раз до пяток — вполне сойдет хоть и за экзотическую, но вполне приличную одежду. Вытащил было блокнот с ручкой с целью подарить даме, ибо наговорил я ей довольно много и не собирался останавливаться на достигнутом — так пусть записывает, чтобы потом не запутаться при докладе. Но, подумав, решил, что это пока рановато, и извлек бусы из мелких искусственных сапфиров. Или это называется ожерельем? В общем, блестит, и ладно, надо же сделать девочке приятное.

К моему возвращению она уже проснулась. Я показал ей наш туалет, после чего заставил умыться и вычистить зубы. Затем протянул халат и, когда она в него влезла, подарил бусы. Она обрадовалась, но зачем-то вознамерилась позвать горничную. Оказалось, чтобы та ее причесала.

— Без нее никак не получится? — поинтересовался я.

Выяснилось, что получится, но, во-первых, знатной даме неприлично причесываться самой, а кроме того, у нее нет расчески. Я тут же вручил ей этот инструмент и объяснил, что по австралийским обычаям ничего неприличного в этом нет, так что вперед, дорогая, завтрак у нас через пятнадцать минут.

Причесываясь, она успела рассеять мое недоумение относительно крыши у кровати. Оказалось, это против клопов, а то ведь некоторые забираются на потолок и пикируют оттуда на спящую жертву. Этой же цели служат резные ножки. Какие-то насекомые срываются вниз на участках с отрицательным уклоном, а какие-то могут заблудиться в лабиринтах орнамента. Я тут же вспомнил свою гарнизонную молодость и сообщил, что ножки можно поставить в консервные банки, причем не с водой, а лучше сразу с керосином. Не уверен, что баронесса все поняла, но совершенно явно постаралась запомнить.

Легкий завтрак состоял из растворимого кофе с сухарями, а после него я не удержался и еще раз использовал даму по прямому назначению — благо теперь и раздеть, и одеть ее обратно не представляло ни малейшего труда. Потом начался очередной сеанс удовлетворения любопытства — надо думать, и девочки, и королевского камердинера. На сей раз Элли заинтересовали подробности моей жизни с двумя женами.

— Вы что, так и спите втроем? — широко распахнула она голубые глаза.

— Нет, я вообще привык спать один, это для тебя было сделано исключение. А жены по очереди приходят ко мне вечером, мы занимаемся любовью, а потом жена идет к себе.

— Ах, как я им завидую! — вздохнула красавица. — Жить среди всяких чудес, видеть заморские диковинные страны… а я вот была только в Лондоне и Чатеме!

Офигеть, подумал я, обе моих жены тоже оттуда. Хотя, конечно, это не совсем тот Чатем, да и вообще они называют его «Остров», но все равно. И, между прочим, девочка в какой-то мере права. Они действительно видели дальние страны, ибо родились на острове, а сейчас живут в растущем городе на материке. И впрямь их окружают чудеса. Обе умеют щелкать выключателями, не пугаются при виде ноутбука, а младшая, Зоя, даже научилась ездить на трехколеснике и пользоваться карманной рацией.

Но вообще-то, конечно, вырисовываются интересные перспективы, продолжил я свои рассуждения. Выходит, у баронессы есть программа-максимум — то есть не просто пообщаться со мной ночь-другую-третью, но и, если получится, окрутить и убедить взять с собой. Вильгельм со своим камердинером решили внедрить агента прямо под бок вхожему к австралийскому императору человеку? А что, интересная мысль, надо выбрать время и обдумать ее поосновательней.

~~~

Днем произошел показ достижений австралийского воздухоплавания аборигенам Англии, в числе которых были не только король со своим неизменным камердинером плюс, естественно, баронесса, поверх моего халата надевшая шубу. Но и специально прибывшие ученые — уже знакомый мне Дени Папен и тезка моего кота, то есть сэр Исаак Ньютон. Который, между прочим, смотрел на Папена как тот самый кот на дворняжку, а француз явно отвечал сэру полнейшей взаимностью.

Я вынес в парк очередной монгольфьер, раза в полтора больше купленного Темплом у алькальда. Кстати, я делал вид, что не подозреваю об этом гешефте. И, значит, набил коробочку сухим спиртом, поджег его, подождал, пока воздух внутри нагреется и распрямит складки на боках шара, после чего запустил аэростат. Как и в Себу, на нитке, только на сей раз она была специально потерта в одном месте. Причем мне даже не пришлось дергать, чтобы нитка оборвалась, — очень кстати случился довольно сильный порыв ветра, и шар отправился в свободный полет, потихоньку набирая высоту.

— Бывает, — равнодушно пожал плечами я, — ничего страшного, такие зонды еще есть и на «Чайке», и на «Победе». Зато мы теперь совершенно точно знаем направление и силу ветра на высоте в двести футов.

Тем временем по приказу короля за шаром устремились полтора десятка всадников, ибо я сказал, что минут через пятнадцать белый уголь прогорит и шар опустится на землю. Все правильно, так задумывалось, потому как просто на летящий куда-то шарик могут и не обратить внимания, а вот когда по земле за ним с гиканьем и свистом мчится орава королевских гвардейцев, — это уже событие. Которое никак не пройдет мимо французской разведки, если, конечно, там сидят не полные дебилы. В мои планы совершенно не входило делать из монгольфьеров тайну, скорее даже наоборот.

— Ах, Алекс, ты не поверишь, но я с детства завидовала птицам, свободно парящим в высоте! — продолжила начатое после завтрака дело баронесса. — Неужели у вас люди летают по небу? И ты тоже летал?

— Разумеется, — ответил я чистую правду. — Ведь мне довелось шестнадцать лет прослужить в авиации — так называются наши небесные войска, и дослужиться там до капитанского чина. Первые три года, кстати, мы служили в одной роте с будущим императором.

~~~

После обеда я в компании Мосли и Папена отправился в Виндзор посмотреть на паровую лодку и высказать свое мнение относительно этого самоходного судна. Дорога заняла полтора часа, и вскоре я уже разглядывал творение Дени Папена.

Корпус турбины представлял собой медную трубу диаметром сантиметров двадцать при длине около метра. На выходной конец вала была насажена маленькая бронзовая шестеренка, входившая в зацепление с большой, почти полуметрового диаметра. Я провернул ее, чтобы проверить осевое и радиальное биение. Они оказались миллиметра по три, да к тому же еще валы и турбины, и винта имели заметный люфт.

— Мой двигатель содержит восемь дисков с лопастями! — гордо сообщил мне Папен. — И все они имеют разный угол установки по отношению к оси цилиндра.

А здесь он молодец, небось сам догадался. Впрочем, это ему все равно не поможет, прикинул я и попросил продемонстрировать механизм в действии.

Подручные спихнули лодку в пруд, Папен лично залез в нее, разжег топку под своим котлом, про который он уже успел похвастаться, что там развивается давление аж в пятнадцать атмосфер, и повернул рычаг крана. Пар со свистом попер из множества щелей, турбина провернулась и со скрежетом, переходящим в вой, начала набирать обороты. При этом она тряслась как я не знаю что, а шестеренки гремели и вибрировали. Лодка тронулась и вскоре была уже на середине пруда, но тут произошло неизбежное. От дикой тряски турбину сорвало с креплений и развернуло почти поперек лодки, окутавшейся облаком пара. Но по инерции судно все же достигло берега, и туда выбрался сравнительно невредимый Папен. Сняв кожаный шлем и перчатки, он пожаловался:

— Королевские часовщики опять изготовили детали с совершенно недостаточной точностью! Когда же наконец они научатся нормально работать?

Лет через сто пятьдесят, подумал я. И заметил, что у, нас в Австралии шестерни делают не из бронзы, а из особо прочной стали. Папен поблагодарил, а про то, что зубья вообще-то лучше делать косыми, я ему говорить не стал. Про систему смазки тоже. В конце концов, ну кто я такой, чтобы лишать человека радостей самостоятельного творчества?

ГЛАВА 25.

Вильгельм Оранский отошел от окна и задернул штору. В Англии, надо думать, и кроме короля есть кому смотреть за кипучей деятельностью, развернутой австралийцами в проданном герцогу Алексу здании. Три больших кареты сегодня второй раз вернулись из Дувра, привозя какие-то ящики и объемистые тюки с «Чайки». Что там, король не знал, но несильно расстраивался по этому поводу. Потому как это, конечно, было интересно, но не очень важно. А самую важную тайну австралийцев он, кажется, уже знает. Причем, что интересно, он-то знает, а герцог — нет! В том смысле, что она для него совершенно обыденна, и он просто не придает значения ее сокрытию.

Эта тайна вовсе не в устройстве их двигателей, пушек или ружей, что есть хоть и довольно интересные, но все же частности. Она в другом. В ответе на вопрос, откуда взялось все это и многие другие технические чудеса австралийцев типа искусственного холодного света или неизвестное количество другого, о чем Свифт с Темплом слышали только мельком или не слышали вовсе. Ведь как появляется какой-нибудь новый механизм? Раньше Вильгельм считал, что в результате труда талантливого механика. Тот, скажем, долго делает часы, а потом его осеняет, что их можно снабдить маятником, отчего точность хода сильно повысится. Но на самом деле это не совсем так! Сначала ученый, в данном случае Галилей, установил законы движения маятника. Затем какой-то голландский инженер сообразил, что вытекающие из этих законов свойства могут значительно увеличить точность хода часов, и придумал, как это воплотить в металле. И наконец, только после этого механик сделал новые часы. То есть всякое новшество зарождается в трудах ученого, обретает черты реальной конструкции усилиями инженера и, наконец, воплощается в металл, камень и дерево руками механика. Да, иногда кажется, что все сделал один человек, как это случилось с телеграфом, изобретенным Гуком, но это означает только то, что в данном случае он оказался един в трех лицах. То есть исключение. Но ведь вся европейская техника именно так, на основе исключений, и развивается, в чем одна из причин ее отставания от австралийской.

И первая половина главного секрета австралийцев в том, что у них это поняли очень давно, поэтому для герцога такое положение дел настолько естественно, что он с трудом представляет себе какое-нибудь другое. А вторая — в том, что три эти фигуры равнозначны и считаются важнейшими в государстве.

Наука без инженеров и механиков в конце концов выродится в схоластику.

Инженер без ученого, с одной стороны, и механика — с другой будет тратить все свое время на либо никому не нужные, либо вовсе не осуществимые проекты.

Механик без ученого и инженера будет всю жизнь делать одни и те же изделия, изредка внося в них усовершенствования, не придающие новых свойств, а всего лишь облегчающие труд мастера.

Разумеется, один человек может сочетать в себе черты и двух, и даже трех этих фигур. Например, про герцога не скажешь однозначно, инженер он или механик. Скорее всего, и то и другое. Судя по паре его оговорок, австралийский император является крупным ученым. То есть у них подобные занятия не только не зазорны для знатных людей, но и, наоборот, способность к ним значительно увеличивает престиж.

В свете подобных установлений весьма показательна история с паровой лодкой. Сэр Исаак Ньютон, без сомнения, гениальный ученый. Но он не инженер и не механик. И знать не желает Папена, который в данном проекте выступает именно как инженер! А Папен требует от механиков только повышения точности изготовления шестеренок, не привлекая их к работе в целом. Результат — лодка, которая плавает очень быстро, гораздо быстрее, чем могла бы на веслах, способна без поломок переплыть только небольшой пруд, да и то далеко не всегда. И все потому, что ученый, инженер и механики работают каждый сам по себе.

~~~

А теперь надо, не теряя времени, обдумать выводы, которые следуют из этих постулатов, решил Вильгельм. С одной стороны, процесс создания системы по австралийскому образцу не может быть быстрым, он займет даже не годы, а десятилетия, и вроде бы спешить некуда. Но ведь австралийцы максимум через две недели покинут Англию, и до их отбытия следует принять определенные решения.

С товарами все ясно — металлов и сукна Англия производит больше, чем потребляет сама, и, значит, излишки все равно будут проданы, вопрос только в цене. Так как предложенная австралийцами устраивает всех, то никаких подводных камней тут нет. Но вот вторая часть их потребностей, то есть люди…

Пришельцам не нужны ученые и инженеры. Они хотят завербовать на десять лет примерно сотню корабельных мастеров, и смысл этого понятен. Океанский флот империя начала строить недавно, а каботажное плавание в их водах осуществлялось на кораблях, сделанных изо льда. Вот так, берется подходящая ледяная гора, которых там с избытком, с нее обтесывается все лишнее, затем туда ставят двигатель, и полученное судно плавает несколько лет. Но такое возможно только в холодных водах их метрополии, сейчас же, в связи с началом колонизации, перед ними встала проблема расширения производства деревянных кораблей. Что ж, можно позволить набрать мастеров для этого. Да, по истечении срока домой вернутся далеко не все. Однако немногие вернувшиеся принесут большую пользу, ведь, судя по «Чайке» с «Победой», корабелам будет чему поучиться в далекой Австралии. Но просто так разрешать вербовку, разумеется, нельзя. Пусть поделятся каким-нибудь секретом, не имеющим военного значения, но очень важным для Англии. Например, секретом их хронометров, уходящих всего на несколько секунд в сутки. Ведь в Адмиралтействе готовы заплатить за это двадцать тысяч фунтов.

Вильгельм сделал соответствующие пометки и продолжил свои размышления.

Да, английские инженеры и ученые австралийцам не нужны, что может говорить сразу о двух вещах. У них вполне достаточно своих, а наших придется переучивать дольше, чем просто выучить кого-то с нуля. И это серьезно — ведь научная элита не рождается сама собой, ее надо готовить. А судя по отношению австралийцев к нашим ученым, мы готовим их неправильно. В пользу этой версии говорит то, что герцог хочет обеспечить эмиграцию в Австралию представителей непроизводительных классов, но обязательно с детьми, и чем их будет больше, тем лучше. Учитывая же его обмолвку, что талант не зависит от знатности, можно предположить, что этих детей там будут учить. Да, добившиеся успеха вряд ли вернутся в Англию. Но ведь добьются его не все, и каждый вернувшийся будет представлять огромную ценность. Он сможет рассказать, чему и как учат австралийцы. Значит, и это надо разрешить герцогу, причем вот тут совсем бесплатно. Во-первых, такой образ действий согласуется с официальной экономической теорией, хотя, судя по тому, как Алекс усмехался, слушая Давенанта, у австралийцев иная точка зрения. Ну и проще будет провести хоть какую-нибудь подготовительную работу среди кандидатов, правда, времени на нее почти не осталось.

Король отложил бумаги и прошелся по кабинету. Пожалуй, уже можно делать и первые политические выводы. Главный из них был ясен уже давно — пусть не сейчас, но когда-то в будущем Австралия обязательно станет главным конкурентом Англии. И против нее не годится испытанный способ, неоднократно опробованный на континенте, то есть воевать чужими руками. Хотя… ладно, к этому еще будет время вернуться. Потому как в ближайшие десять лет, если не больше, с австралийцами придется поддерживать наилучшие отношения. Но, учитывая перспективу, надо уже в ближайшее время подкорректировать наши отношения с некоторыми европейскими странами. И в первую очередь с Московией.

Молодой царь Петр все лето бился лбом в азовские стены, а осенью ушел несолоно хлебавши. Но он упорный, так что все равно возьмет Азов, пусть и не в этом году. Но дальше его никто пускать не собирается, ибо московиты на Черном море не нужны ни англичанам, ни голландцам, ни полякам. И вообще никому. Пусть лучше ищут выход в море на Балтике, где они будут долго разбираться со шведами, таким образом исключив и себя, и Швецию из европейской политики. Да, так было задумано, но в свете только что открывшихся обстоятельств следует действовать иначе.

Пусть Петр берет Азов, но не останавливается на этом. Далее — Керчь, и русские корабли оказываются в Черном море. В этом мы окажем ему всяческую поддержку, причем, если потребуется, и не только дипломатическую. Естественно, русский царь скоро поймет, что он всего лишь выбрался из маленькой лужи в большую, и начнет точить зубы на черноморские проливы. Вот тут Турции, чтобы не потерять еще и их, придется принять чью-то помощь. И если подгадать момент так, что именно тогда Франции будет не до Турции, то единственным вариантом для турок станет помощь английская. Платой за которую будет предоставление концессии на прокладку канала из Средиземного моря в Красное. Ибо к моменту начала открытого противостояния с австралийцами Англия уже должна иметь более удобный путь в Индию, чем сейчас.

Между прочим, усмехнулся про себя Вильгельм, такой вариант следовало обдумать и независимо от появления австралийцев — ведь короткий путь в Индию нужен не только из-за них. Опять же есть хоть и небольшая, но все же вероятность, что московиты сравнительно быстро справятся со шведами. А их появление в Балтийском море принесет Англии больше неудобств, чем в Черном.

Однако канал — это проект на достаточно далекую перспективу, вынужден был признать Вильгельм. Ведь начинать его рыть можно только после того, как влияние Франции на Средиземном море будет существенно ослаблено. Вообще-то в последние годы с данной задачей неплохо справляется и сам Людовик, но необходимы дополнительные усилия в этом направлении. А если к ним удастся привлечь австралийцев, будет и вовсе замечательно. Тут надо все очень тщательно обдумать, но у него, Вильгельма, время еще есть. Он в самом расцвете сил, имеет неплохое здоровье, а универсальное лекарство от всех болезней, кроме отравлений, подаренное ему герцогом Алексом, уже показало свою замечательную эффективность против простуды.

~~~

Вдовствующая королева Марианна с раздражением отбросила свежий номер «Gacetta». О боже, до чего докатилась Испания! Король узнает важнейшие и прямо относящиеся к нему новости последним в Европе, да и то из какого-то никудышного листка. Было ли что-нибудь подобное, когда она, его мать, держала в руках нити управления государством? Нет, ничего подобного не было и быть не могло. А теперь — позор! — в Англию приплывают какие-то могущественные чужестранцы, Вильгельм принимает их как самых дорогих гостей, а Карлос не только не знает, что они прибыли из каких-то близких к испанским колониям земель, но и о самом событии его осведомили только сегодня!

Господи, услышь мои молитвы, привычно подумала вдовствующая королева, направляясь в часовню. Она не могла знать, что по этому маршруту, равно как и по любому другому из земных, ей осталось ходить всего три месяца.

~~~

Король Франции Людовик XIV, разумеется, узнал о прибытии австралийцев в Дувр на следующий вечер после этого события. И в самом начале нового, одна тысяча шестьсот девяносто шестого года у него уже имелось достаточно материалов, чтобы начать их обдумывать.

Да, он правильно почувствовал еще полтора года назад, что дело это очень перспективное. Но проклятый узурпатор Вильгельм Оранский и тут обошел христианнейшего короля! Переманил к себе Папена, который уже построил ему самодвижущуюся лодку. Главное, ведь Папен — француз! И как этот мерзавец мог забыть о своем долге рождения? О том, что долг перед своим королем — самый священный из всех? И если бы он один такой был, этот Папен. Более полутора сотен тысяч гугенотов, вместо того чтобы смиренно принять католичество, сбежали только за последние двадцать пять лет! Нет, тут надо что-то делать. Может, дополнить эдикт шестьдесят девятого года указанием о том, что смертной казни подлежат не только те беглецы, что стали работать кораблестроителями у чужих государей, но и вообще все? Конфискацию же имущества распространить и на их родственников. Но об этом еще будет время подумать. А пока…

Король уже понимал, что Франция испытывает жесточайший кадровый голод. Ушли в могилу великие полководцы, с которыми она выиграла столько войн, а новые… да откуда только берутся такие бездари, умеющие лишь лживо льстить его величеству? Тринадцать лет назад умер Кольбер. И хоть он под конец своей жизни и осмелился осуждать политику своего короля, за что вполне справедливо был удален от двора, достойной замены ему так и не нашлось. Чем дальше, тем в большем расстройстве пребывают финансы Франции.

Однако французская разведка по-прежнему лучшая в Европе, подумал Людовик. Копии рисунков парового двигателя были доставлены в Париж еще полгода назад, но до сих пор никто из Академии наук так и не смог понять, как может работать изображенное там. Чем вообще занимаются эти бездельники?

Если бы король позволил себе вспомнить свой же указ, то легко ответил бы на этот вопрос. Академики в полном соответствии с королевской волей занимались изящной словесностью, сохранением и умножением богатств французского языка и тому подобными вещами, имеющими на редкость мало общего с паровыми турбинами. И с воздушными шарами тоже, потому что это изделие австралийцев, недавно упавшее между Лондоном и Виндзором, удалось, хоть и не совсем в исправном виде, доставить во Францию.

Король уже видел этот летавший по небу бумажный мешок, но вопрос оставался открытым — где найти ученых, которые разберутся, как это работает? А как было бы хорошо иметь, кроме морского, еще и воздушный флот. Но люди, люди… где их взять?

Людовик не знал, что по крайней мере один из таких людей все еще пребывал на земле Франции, но тому шли последние минуты. Ибо из-за мыса, закрывающего вход в небольшую бухту в десяти лье на восток от Тулона, уже показался низкий силуэт с двумя скошенными назад короткими мачтами. Корабль марокканских контрабандистов пришел за беглецами, которым уже нечего было терять во Франции, чтобы, как им обещал Воллан, доставить их на португальский остров Мадейра. Откуда их должны были скоро забрать возвращающиеся домой корабли австралийцев.

ГЛАВА 26.

Только перед самыми новогодними праздниками до англичан наконец дошло, что и письменность, и язык австралийцев больно уж напоминают московитские, хотя, конечно, имеются и существенные отличия. Свифт с Темплом, не зная ни слова по-русски, смогли только подметить, что в нашем языке встречаются слова с греческими и латинскими корнями, и в алфавите есть буквы, похожие на греческие. И цифры у нас арабские.

— Все правильно, — объяснил я Вильгельму, — ведь до второй эпохи изоляционизма был длительный период, когда мы поддерживали довольно тесные связи с Европой и Азией. И не только торговые — тогда были особые люди, подвижники, их еще называли прогрессорами. Они видели смысл свой жизни в том, чтобы нести свет знаний отсталым народам. Кто именно научил арабов математике, я уже и не помню, но вот у славян работали последние наши прогрессоры, Кирилл и Мефодий. Они-то и научили их письму. Австралия тогда вообще с интересом относилась к славянским княжествам, у нас даже была своя миссия на Белом море — город Китеж. Не слышали? Ну в общем-то это вполне понятно, мы же ее уже шестьсот лет как эвакуировали. Кстати, и мои далекие предки имели русское происхождение.

А дальше я рассказал королю волнующую приключенческую историю о том, как группу русских пленников, захваченных Батыем под Козельском, пригнали аж в Китай. Но там они под руководством молодого княжича Романа устроили побег и захватили китайский корабль. Их пытались ловить на севере, думая, что они поплывут к родным землям. Но козельцы всех обманули и двинулись прямо на юг, где их никто не ждал. И в конце концов после долгого пути по океану оказались в Австралии. Где и прижились, со временем получив титулы за верную службу. Кстати, непечатные выражения в австралийском языке пошли именно от них. А что сейчас творится в русских княжествах, не знаете?

Вильгельм, само собой, знал, и неплохо. Но начал врать, зараза, что они до сих пор пребывают в дикости, а их новый царь вообще слаб на голову. Причем позиция у него была железная — ведь именно такие слухи тогда и ходили по Западной Европе. Если же вдруг выяснится, что сообщенное мне королем не совсем соответствует истине, он разведет руками и скажет, что разделял всеобщие заблуждения. Вот не хочется ему, чтобы мы после Англии завернули еще и в Россию.

На Новый год наше посольство устроило фейерверк. Вообще-то я всегда увлекался подобной пиротехникой, так что теперь, освободившись от всякого подобия административной или даже уголовной ответственности, что могло иметь место в местах моего прошлого проживания, спокойно отдался своему хобби. Вильгельм поначалу морщился, представив себе, что теперь будут говорить в Лондоне и окрестностях, но потом, похоже, нашел в происходящем что-то положительное, просветлел лицом и исчез. Видимо, давать указания своему камердинеру или еще кому-нибудь из аналогичной конторы.

Ну а после праздников мой путь лежал в Дувр. Надо было самому проследить за подготовкой трех кораблей, зафрахтованных нами для перевозки людей и грузов в Австралию. Но перед отъездом я ненадолго забежал в часовенку, имеющуюся при нашем здании, где гауптштурмпастырь отец Юрий быстренько сочетал меня законным браком с третьей женой, баронессой Элеонорой, урожденной Гастингс, которая с этого момента становилась герцогиней Романцевой. Кстати, ее больше всего поразил заключительный момент обряда, когда из недр походного алтаря громко и качественно заиграл марш Мендельсона. Ну а сразу после венчания мы с новоиспеченной герцогиней отправились в Дувр.

Собственно говоря, зафрахтовал я только два судна — «Уайт Хоре» и «Мэри», трехмачтовые посудины тонн по восемьсот, которые мне казались пинассами, но англичане считали, что это просто корабли. Кроме них имелся здоровенный фрегат «Винчестер» на полторы тысячи тонн, но он шел с нами за свой счет. На нем должно было плыть английское посольство и завербованные на десять лет корабельные мастера. По прибытии же на место он останется демонстрировать английский флаг в Ильинске сроком на три года, будучи все это время в распоряжении посла.

На фрегате изначально было не очень много пушек, всего двадцать четыре, но и то десять сняли для получения дополнительного места. Я объявил, что идти мы будем на максимальной скорости и вообще не высаживаясь на сушу до самой Новой Австралии, чтобы обернуться туда за полгода. Ну или в крайнем случае за семь месяцев, если не повезет с погодой. Нытье капитанов о том, что пресная вода испортится, а солонина протухнет, было пресечено моим вежливым объяснением, что запасы воды я им буду возобновлять прямо в море, а продукты, если брать их нормального качества и правильно хранить, не протухнут и за несколько лет. Вообще-то капитаны уже читали бумагу о том, что на время плавания корабли считаются эскадрой под моим командованием и, как всякий порядочный адмирал, я буду вправе повесить кого угодно в любой момент и на любой подходящей детали такелажа. Причем шкиперы торговцев вообще не имели ничего против, ибо им было уже доплачено за неудобства, а вот капитану фрегата пришлось проглотить эту пилюлю задаром. И теперь он с каменным выражением лица выслушивал мои предупреждения о том, что если во время плавания из-за антисанитарии произойдет падеж среди пассажиров, то я немедленно воспользуюсь своим правом, и отнюдь не в отношении простых матросов.

~~~

Всю следующую неделю в Дувре царил бардак. Постоянно прибывали всякие каботажные посудины с заказанными нами товарами. Я непрерывно собачился с капитанами по поводу условий, в которых они собирались везти переселенцев, заставляя их организовать на своих корытах хоть какое-то подобие умывальников, раз уж тут нет душевых. Кроме того, на «Мэри» в камбузе обнаружилась совершенно неописуемая грязь, которая немного уменьшилась только после того, как я лично набил морду коку и предупредил, что мои солдаты, которые в количестве четырех рыл поплывут на «Мэри», за такую стряпню просто пристрелят его, а готовить потом будут сами.

Мориори нужны были на английских кораблях для наблюдения за условиями перевозки и для связи с «Чайкой», так что моя команда уменьшилась до девятнадцати человек, не считая меня и свежеиспеченной герцогини. Хорошо, хоть она не путалась под ногами, а смирно сидела в каюте, где раньше жили Свифт с Темплом, потихоньку осваивая там швейную машинку «Радом».

Старый дипломат Темпл, который сразу после нашего прибытия в Англию умотал в свое поместье вроде как лечить обострившийся за время плаваний радикулит, теперь опять был в Дувре, свежий и полный сил. Чрезвычайным и полномочным послом назначили именно его, Свифт стал первым секретарем. А вообще английское посольство состояло из четырех дипломатов и восьми мушкетеров для охраны и представительства.

Я навестил Свифта с Темплом на «Винчестере», похвалил их двухкомнатную каюту, но заметил, что в ней темновато. Дело было уже после захода солнца, и она освещалась свечами. Англичане согласились, что светодиодные лампы куда лучше, но, увы, в Англии их делать не умеют. В ответ я продемонстрировал широту натуры и предложил на время плавания установить по два светильника в каждом помещении. И установил, а для подзарядки аккумуляторов приладил на корме шест с небольшим ветряком. Мало того, параллельно с лампами я смонтировал дипломатам еще и микрофоны с видеокамерами, но сообщить им об этом мне помешала моя врожденная скромность.

Вскоре начали прибывать переселенцы. Для них было приготовлено несколько больших палаток, ибо на кораблях еще продолжались работы, причем поначалу отопление временных жилищ вовсе не предусматривалось. А ведь на улице стоял хоть и английский, но все же январь, и все эмигранты были с детьми, причем некоторые с грудными. Узнав об этом, я вызвал Свифта и объяснил — сейчас ему еще раз доведется полюбоваться на работу носовой пушки «Чайки». После чего предложил пари, что я с километра разнесу в щебень магистрат Дувра, не затронув стоящих почти впритык к нему домов, ну разве только там стекла повылетают. Почему-то пари он не принял, но уже к вечеру в палатках появилось какое-то подобие буржуек.

На следующий день я прошелся по палаткам. Меня интересовало, что заставило этих людей, бросив все, отправиться в далекую и неизвестную страну. Ответ был виден сразу и невооруженным глазом — нищета. То есть бросать им, по сути, было нечего. Кроме того, там было довольно много, почти треть от общего количества семей, вдов с детьми. Что в общем-то понятно — в случае потери кормильца шансы выжить у семьи английского крестьянина стремились к нулю, и переселение в далекую Австралию выглядело вполне приемлемым выходом. Вот небось Вильгельм лапки-то потирает, усмехнулся я. Вроде как и выполнил наши договоренности, но подсунул ни к чему не пригодный контингент! Однако вот здесь он крупно ошибался. В Ильинске при тамошнем климате даже вдова, работая на поле, прокормит как минимум человек пять, так что балласта среди переселенцев я почти не усмотрел. Не считать же им детей, которые на самом деле есть главная надежда Австралии! Тем более что половина из них вполне трудоспособного возраста, то есть им больше десяти лет.

А вообще состав нашего пополнения выглядел следующим образом.

Пятьдесят два мужика в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти. Около восьмидесяти женщин и примерно триста сорок детей, из которых шестеро вообще грудные, а десятка три младше четырех лет. И два протестантских священника, причем откормленная рожа старшего из них наводила на мысль о том, что вот уж он-то решился на переселение в неведомые края отнюдь не из-за беспросветной нужды. В общем, пока я решил по умолчанию считать обоих агентами, а чьими именно — потом разберемся.

По завершении осмотра я пригласил всех на время выйти из палаток, после чего сказал им краткую речь:

— Господа! Позвольте вам сообщить, что с этого момента вы приобрели высокий статус иммигрантов великой и могучей Австралийской империи. Почему, спросите вы, я называю его высоким, хотя он не дает никаких прав, а только накладывает обязанность беспрекословно подчиняться любым распоряжениям представителей власти? Да потому что империя с сегодняшнего дня тоже принимает на себя обязанность защищать вас и заботиться о вас. Поэтому о любых трудностях, притеснениях со стороны команды, болезнях и так далее вам следует незамедлительно сообщать солдатам империи, коих будет по четыре на каждом корабле. Обещаю вам, что каждый сигнал будет внимательно рассмотрен. Кроме того, статус иммигранта является первой ступенью к австралийскому подданству, а это уже совсем другое дело. Подданный империи имеет не только обязанности, но и права, записанные в конституции.

Если, конечно, Илья уже успел ее сочинить, подумал я и продолжил:

— Соблюдение каковых прав обеспечивается всей мощью империи. Теперь все зависит только от вас. На благодатной земле Новой Австралии не голодает никто, если, конечно, он не законченный лентяй. Верная же служба обязательно будет замечена. Перед вами теперь открываются сияющие перспективы вплоть до получения личного дворянства. Еще раз повторяю — отныне ваша судьба в ваших руках. И не надо пугаться предстоящего плавания. Да, оно будет долгим, но представители империи примут все меры для того, чтобы обеспечить его максимальную безопасность.

Завтра вы погрузитесь на корабли, а послезавтра мы выйдем в море. Имейте в виду, что до самого конца пути корабли не пристанут ни к какой суше. Вопросы есть? Нет? Странно. Тогда желаю вам счастливого пути и благополучного прибытия в пункт назначения, то есть в столицу Новой Австралии город Ильинск.

~~~

Вообще-то я не думал, что захваченных из Англии припасов хватит на семь месяцев пути. Но ведь «Чайка» по скорости превосходила любой из английских кораблей вдвое, а «Победа» — в полтора раза. Вот они-то и будут по очереди посещать встречные порты или просто высаживать на какой-нибудь берег охотничьи команды, догнать же потом эскадру им не составит особого труда. В частности, первый такой заход предполагался на Мадейру. Там можно будет прикупить свежей провизии, ну и забрать французских гугенотов, которых Воллан смог уговорить на переселение в Австралию. Если, конечно, у него это получилось.

~~~

Однако встретиться с французами мне пришлось несколько раньше, а именно — этим же вечером. И посланы они были не Волланом, а в некотором роде его оппонентом, то есть Людовиком XIV по прозвищу «король-солнце».

В двенадцатом часу ночи вахтенный, обозревая окрестности в ночной бинокль, увидел, что со стороны моря к «Чайке» приближается какая-то шлюпка. Так как я еще не спал, то, прежде чем освещать неведомых гостей прожектором, о них доложили мне. Я подумал, что для брандера посудина слишком мала, и вообще похоже, что кто-то хочет пообщаться с нами, не привлекая излишнего внимания. Так что мы не стали подсвечивать приближающуюся лодку, и вскоре она была пришвартована к борту «Чайки», один из прибывших остался в ней, а второй был препровожден в мою каюту, где он первым делом представился:

— Виконт Александр де Тасьен, личный посланник от его величества Людовика Четырнадцатого к его светлости герцогу Алексу Романцефф.

Представившись в ответ, я в некотором затруднении продолжил разглядывание посланника. Интересно, столь явственный красный с синим отливом оттенок физиономии у него от холода или от неумеренного пьянства? Хотя какая разница — что так, что этак человеку первым делом надо налить стакан, что я и сделал. Выпив предложенное так, будто там был не крепкий самогон, а боржоми, посланец с сожалением поглядел на дно стакана и без предисловий перешел к делу:

— Его величеству угодно узнать, какую сумму деньгами или чем-либо иным Австралийская империя запросит у Франции за помощь в создании воздушного флота.

Вот так, вынь да положь французскому королю ВВС, и все. Что тут можно ответить? А, была не была.

— Если мерить на деньги, то каждый воздушный корабль обойдется от трех до десяти тысяч фунтов золота, — озвучил я наши расценки. — Или, если это вдруг покажется его величеству несколько затруднительным, от тридцати до ста тысяч человек. Молодых, здоровых и готовых навсегда переселиться в Австралию. Причем доставка их туда за ваш счет и на ваших кораблях. Разумеется, заказы мы принимаем только на условиях полной предоплаты.

— Простите?

— Деньги вперед, — пояснил я для экономически малограмотных.

— То есть… (на лице посланника отразилась напряженная работа мысли) мы вам заплатим, и только после этого вы приступите к постройке воздушных кораблей? Сколько времени это займет?

— Не больше трех лет. Может, и за два управимся, но точно обещать не могу.

— Хорошо, я передам его величеству. Но как нам известить вас о его решении?

— Пошлите гонца на Филиппины, в Себу, — предложил я, — мы там бываем довольно часто. Или, если хотите, можем через некоторое время сами связаться с вами.

С этими словами я порылся в глубинах своего секретера и извлек пластиковый жетон московского метро. У меня еще с прошлого тысячелетия завалялся десяток этих бледно-зеленых полупрозрачных кругляшей, и, отправляясь к Илье, я захватил их с собой — благо места они не занимали.

— Вот, возьмите. Каждый, кто покажет такой знак, будет являться нашим представителем. Вы уж там парижскую полицию предупредите, что ли. Впрочем, это вам виднее.

Один такой жетон я при расставании на всякий случай вручил Анри Воллану. Теперь, если он попадется, у него появится шанс не сразу оказаться на виселице.

Через пять минут гонец, приняв на посошок еще один стакан, откланялся. Я начал было соображать, где же мы возьмем хоть один воздушный корабль в случае согласия Людовика, но потом плюнул на это дело. В конце концов, никто еще не отменял восточной мудрости о том, что к тем временам помрет либо ишак, либо эмир, либо Ходжа Насреддин.

~~~

А утром одиннадцатого января наша эскадра покинула Дувр и отправилась в свой далекий путь.

ГЛАВА 27.

На семнадцатый день пути «Чайка» подняла все паруса и, быстро оторвавшись от ползущей со скоростью бегуна трусцой эскадры, понеслась вперед, то есть на юг. Но не в Антарктиду, нам туда было в обшем-то не нужно, а всего лишь к острову Мадейра, до которого оставалось двести пятьдесят километров.

Этот остров имел довольно интересную биографию. Вообще-то открыли его в незапамятные времена, упоминание о нем встречалось и у древних римлян, но официально, то есть с втыканием флага в землю, это сделали португальцы в пятнадцатом веке. Причем сразу после открытия им захотелось чего-то этакого, возвышенного — ну там посадить дерево, например, построить дом, а дальше, чем черт не шутит, и воспитать ребенка.

Однако даже с первым пунктом сразу возникли трудности. Ведь остров не зря получил свое название, которое переводится как «лесной». Он действительно весь был покрыт густым лесом. И где тут, спрашивается, сажать что-то, если все места уже заняты? Да и с домом тоже не очень. Ладно, под один можно и вырубить местечко, но вдруг их потребуется десять? Да с приусадебными участками — тут замучаешься пни корчевать.

Но Господь не зря снабдил человека мозгами. Пораскинув ими, португальцы быстро нашли простое и красивое решение. Точно как обитатели Вороньей Слободки у Ильфа с Петровым, они взяли и подпалили этот остров со всех четырех углов. И, убедившись, что горит он ярко, весело и гаснуть совершенно не собирается, зондеркоманда отплыла в свою Португалию, ибо оставаться на Мадейре стало решительно невозможно.

Через несколько лет португальцы вернулись на покрытый пеплом остров и начали сажать там деревья, цветы и сахарный тростник с виноградом, принялись строить дома… в общем, жизнь закипела. Вот только с тех пор на острове можно было встретить растения со всего мира, кроме тех, что произрастали на нем изначально.

Еще одной интересной особенностью данного клочка земли было то, что за него никто и никогда не воевал. Колонизация обошлась без эксцессов, ибо остров изначально был необитаем. Потом, в начале шестнадцатого века, произошел так называемый дружественный захват Мадейры испанцами. То есть они так и сказали, чисто по дружбе, что им этот остров нравится, и все тут. Испания тогда пребывала на пике своего могущества, так что португальцы утерлись. Но к концу века семнадцатого она с этой вершины скатилась уже весьма низко, и португальцы тихой сапой восстановили статус-кво. Похожая история произошла и при Наполеоне, когда в качестве дружественных оккупантов выступили англичане. Но до нее оставалось еще больше ста лет, а пока «Чайка» обогнула остров и около шести часов вечера бросила якорь в гавани Фуншала, его столицы.

Там было довольно оживленно, но при нашем появлении мелкие посудины бросились врассыпную, а единственный из крупных кораблей, пузатый бриг, тут же закрыл орудийные порты, поднял голландский флаг и вообще начал всячески демонстрировать свое миролюбие. В порту тоже поднялась суетня, завершившаяся прибытием к нам начальника порта. Все-таки в быстром распространении слухов есть положительные моменты, подумал я, принимая явившееся с визитом должностное лицо. И поставил его в известность о наших потребностях:

— Хотелось бы приобрести у вас десяток барашков и по пять бочек мадеры и сухого вина. Что? Ну разумеется, за деньги, мы же с вами не ссорились. Да и назывался бы тогда этот процесс не «приобрести», а «получить». Кроме этого, есть и еще один вопрос. Не прибывала ли к вам недавно партия французов, которые должны ждать нас здесь?

Начальник побледнел и залепетал что-то не очень вразумительное, из чего я понял, что этих людей марокканцы продали как рабов, так что сейчас они трудятся на виноградниках…

— Тогда мы желали бы купить еще и футов двести хорошей пеньковой веревки, — расширил я перечень текущих потребностей. Что интересно, чиновник мгновенно понял, зачем она нам понадобилась, и неуверенно осведомился, нельзя ли без этого как-нибудь обойтись.

— Можно, — обнадежил его я, — если не позже завтрашнего утра все эти люди будут на борту «Чайки», сытые, умытые, хорошо одетые и, главное, всем довольные. Вы уж как-нибудь договоритесь с ними, чтобы они не имели к вам претензий. Ибо в противном случае с городом могут произойти серьезные неприятности.

Начальник отбыл, на берегу почти сразу началась какая-то деятельность, несмотря на то что солнце уже зашло. Всю ночь, по докладам вахтенных, там бегали с факелами и вопили, а в пять часов утра к нам вновь подошла шлюпка, но ее прогнали, сказав, что герцог спит. Но пообещали, что выстрелят из пушки холостым сразу, как он проснется.

Ну, насчет сразу ребята, конечно, малость погорячились. А умыться, причесаться, выпить чашечку кофе? В общем, пушка бабахнула ровно в десять утра по гринвичскому времени. От берега сразу отделилась шлюпка портового начальника, а за ней — две более крупные, под завязку набитые людьми. Я взял бинокль на предмет посмотреть, не вооружены ли они, и вскоре почувствовал некоторое смущение. Говоря вчера про приличную одежду, я ведь имел в виду, чтобы людей нам доставили не голыми и не в рванье! Но островитяне решили подстраховаться. Судя по всему, они как раз всю ночь и собирали самые роскошные одеяния. В частности, расшитый серебром коричневый камзол, в котором нас вчера посещал чиновник, теперь болтался, как на вешалке, на каком-то тощем парне лет двадцати. И почти все остальные были тоже одеты явно с чужого плеча.

Кое-как построив прибывших на палубе «Чайки», я их сосчитал. Сорок два человека, среди них одна женщина. Даже скорее молоденькая девушка, вся заплаканная и прижимающаяся к парню чуть постарше ее. Что-то эта пара не очень похожа на всем довольных…

— В чем дело? — осведомился я, подойдя.

Девица вообще заревела в голос, а парень бухнулся мне в ноги и что-то забормотал, из чего я смог разобрать только «не погубите». Да, кажется, конкретно от этих я если и дождусь связного рассказа, то не сейчас.

— Кто у вас тут старший?

Вперед вышел мужчина средних лет, один из немногих, на которых еще оставалась их одежда. Ничего так, лицо довольно располагающее, а главное, говорит связно и по делу.

В общем, история оказалась довольно банальной. Эти двое были влюбленной парочкой, которая решила сбежать, ибо девушку уже кому-то обещали. В плавании все было нормально, марокканцы относились к пассажирам уважительно и, кстати, никому их не продавали, а просто высадили на остров и уплыли. Ну а тут, увидев людей и посчитав их бесхозным имуществом, местные решили, что им самое место в рабстве. Было это четыре дня назад, так что новоявленных рабов сегодня должны были в первый раз гнать на сахарный тростник, но девушку уже успели изнасиловать.

— Где виновные? — поинтересовался я у начальника порта.

Тот забормотал что-то вроде того, что это очень уважаемый человек, племянник губернатора, и девице уже дали два золотых компенсации…

Пока он не сказал про племянника, я слушал его спокойно, но после этих слов у меня внутри что-то повернулось. Ну надо же, и здесь свинячат родственники власть имущих! А у нас, блин, как раз есть два десятка снарядов из первой партии, которые мы взяли просто на всякий случай, ибо прямо они летели только на пятьсот метров. Но тут-то до порта и четырехсот не будет! И народу не видно, так что вряд ли образуются жертвы среди мирного населения.

— Ограниченно годными заряжай! — рявкнул я. — Вака, пирс, вон тот сарай и стоящий за ним домик здесь совершенно лишние. Командуй.

Загрохотали все три пушки левого борта, и пирс окутался дымом. Затем сквозь него начали пробиваться языки пламени, потому как около половины наших снарядов были зажигательными. Сарай же явно оказался складом, и вскоре он заполыхал куда ярче пирса. Чиновник стоял ни жив ни мертв.

— Если вы и дальше будете изображать из себя памятник Колумбу, — вежливо обратился я к нему, — то через полчаса гореть будет уже весь ваш паршивый городишко.

— Но что я могу сделать?

— Например, объяснить горожанам, что единственный шанс сохранить свои дома, имущество, а то и жизни состоит в том, чтобы немедленно и в любом виде доставить сюда губернатора и его поганого племянника. Понятно? Тогда бегом, у вас есть ровно сорок минут.

Губернатор явился на борт «Чайки» сам, и сравнительно быстро. Он оказался старичком довольно благообразной внешности и, главное, настолько небогато одетым, что у меня даже зашевелилось что-то вроде совести.

— Ваша светлость, — сказал он, чуть не плача, — дон Ануш сбежал еще вчера, как только узнал, что ваш корабль пришел за этими людьми, и никто не знает, где он! К тому же он мне не племянник, а муж моей внучки. Умоляю, пощадите город!

— Я-то здесь при чем? Город намечен к уничтожению за оскорбление, нанесенное иммигрантке Австралийской империи. Если вам удастся как-то смягчить ее, он может остаться цел.

В общем, начальник порта с губернатором минут пять чуть ли не на коленях ползали вокруг этой девицы, выгребли ей все деньги из поясных кошелей и отдали перстни с пальцев, пока она наконец не вышла из ступора и не проблеяла нечто, что я счел возможным принять за прощение.

— Ваше счастье, что госпожа оказалась столь великодушна, — резюмировал я. — Но где, черт побери, заказанное нами, то есть вино и бараны? Мы и так торчим на вашем острове уже лишний час. Кстати, фрукты у вас тут какие-нибудь растут? Значит, и их два десятка больших корзин, ассортимент на ваше усмотрение. И, господа, прошу вас учесть на будущее. Вполне возможно, что на ваш остров прибудет еще одна партия переселенцев. Вы уж постарайтесь с ними повежливее, ладно? Между прочим, если бы не ваше хамское отношение к гостям, я бы заплатил вам за те неудобства, которые принесло вам их пребывание на вашем острове. То есть вы могли получить приличную сумму, а теперь вместо этого будете подсчитывать убытки от сгоревшего. Сколько с меня за продукты, вроде мы договаривались на двадцать восемь рублей? Вот вам три червонца, сдачи не надо, но не тяните время, прошу вас.

Моя просьба была совершенно лишней. До прихода лодок с провизией я только-только успел сказать новоявленным иммигрантам речь, в общем повторяющую ранее сказанную в Англии, но с добавкой типа «вы сами видели, как империя защищает своих людей». После чего «Чайка» подняла якорь и, к явному облегчению островитян, направилась в открытое море.

К четырем часам дня мы догнали эскадру. На короткое время корабли легли в дрейф, бараны и фрукты были поделены между всеми кораблями, французские переселенцы — между пинассами, но не все: двое остались на «Чайке». Один из них был тот самый старший — я хотел уточнить у него, почему его люди решили покинуть Францию и кто из них кто. Но кроме него остался еще и парень в камзоле с начальственного плеча.

Когда мы удалились от Мадейры километров на пять, я собрался было пообедать, но перед этим глянул на сидевших на палубе иммигрантов, ибо в трюме было тесно, а погода стояла отличная. И перехватил умоляющий взгляд того парня.

— Вы что-то хотите спросить?

— Да, ваша светлость… скажите, это правда, что в вашей стране люди умеют строить летающие машины?

— Разумеется, а чем они вас так заинтересовали?

Выяснилось, что паренек с детства задавался вопросом, отчего человек не летает. И самостоятельно догадался, что из-за недостатка сил. То есть он опытным путем выяснил, какое усилие галка может развивать своими крыльями, потом сравнил с аналогичным параметром для человека и пришел к выводу, что царь природы относительно своего веса слабее галки в пятнадцать раз, и, значит, никакие крылья ему не помогут. Однако Франсуа, так звали энтузиаста авиации, вскоре сообразил, что дым почти всегда поднимается вверх. А если заключить дым в мешок, подумал молодой исследователь, то интересно, поднимется мешок в воздух или нет? Ясное дело, мешок никуда не поднялся. Но за этими занятиями Франсуа застукал графский управляющий, настучал графу, а тот вдруг почему-то возмутился, что его крестьяне иногда позволяют себе слегка поэкспериментировать. В общем, парень, не дожидаясь неприятностей, сбежал. И где-то через месяц бродяжничества встретился с Анри Волланом, который сказал, что далеко за морем есть страна Австралия, где люди давно научились делать небесные корабли и вовсю на них летают. Вот так Франсуа оказался на борту «Чайки».

Я поинтересовался, грамотный ли он, и получил ответ, что да — его два года учил приходской священник. Кроме того, Франсуа неплохо считал в уме, хотя таблицы умножения не знал и результат получал многократным сложением. В общем, я показал ему фото нашего дельтаплана и сказал, что смогу взять его служить в авиацию, но для этого ему придется за время плавания выучить австралийский язык. И, значит, теперь он целиком погрузился в учебу, в основном по Библии, ибо у меня нашлись ее тексты и на французском, и на русском.

~~~

Во время загрузки продуктов Свифт перешел на «Мэри», это было понятно — англичан заинтересовало, что за людей «Чайка» привезла с Мадейры. А через три дня, когда ветер ослаб настолько, что корабли еле плелись, он вернулся на «Винчестер», и вскоре я с интересом слушал его беседу с Темплом.

— Знаете, я только теперь поверил, что герцог действительно начал бы стрелять в Дувре, если бы мы не позаботились об обогреве переселенцев, — признался Свифт.

— Вот поэтому тебе пока не доверен пост посла, и его величество вынужден посылать на край света твоего старого дядюшку, — усмехнулся Темпл. — Чего же тут удивительного? Согласен, его светлость Алекс — милейший человек. Более того, он остается таковым, даже если немного затронуть его личные интересы. Но вот когда нарушаются интересы державы — совсем другое дело. Эти же люди в тот момент уже принадлежали Австралии, а скупость и нерасторопность магистрата могли привести к потерям среди них. Разумеется, герцог начал бы стрелять! Просто для того, чтобы подобное не могло повториться в будущем. Потому как хорошо знал, что король прекрасно поймет его побудительные мотивы, а чье-то возмущение подобным образом действий не отразится на торговых операциях между Англией и Австралией. И, между прочим, я не сомневаюсь, что если в пути умрет кто-нибудь из корабельных мастеров, то он, как и обещал, повесит нашего капитана. Потому что мастера нужны империи, да и за них уже заплачено, а кто будет командовать «Винчестером» — капитан или старший помощник, — Австралию не интересует.

— И, наверное, мне следует зашифровать и передать королю отчет о беседах с этими французами?

— Зашифровать — конечно. А вот передавать пока не стоит: мы еще не так далеко от Европы — вдруг да и подвернется оказия, с которой мы отправим твою бумагу.

— Но ведь шифр…

— Мальчик мой, эти люди воевали уже тогда, когда ни одной из европейских стран вообще не было, — наставительно сказал старый лис. — А война и шпионаж во всех его формах, включая шифровальное дело, неразделимы. Я уверен, что герцог прочтет твое послание даже с большей легкостью, чем ты прочитал бы письмо Цезаря протопретору Терму, где будущий император просто писал слова наоборот и без пробелов между ними. Кроме того, мне кажется, что твой доклад все же страдает некоторой однобокостью. Ты увлекся описанием событий, предшествовавших стрельбе в порту, потом самой этой стрельбой, но совершенно не отразил ничуть не менее важного момента. Заплатил ли герцог за доставленные ему продукты? Если да, то сколько? Жалко, что ты этого не знаешь, но у тебя еще есть время исправить последствия некоторой поспешности при расспросах. Лично я думаю, что Алекс заплатил, и причем даже несколько больше, чем обещал поначалу. Примерно так было в Себу, и если подобное повторилось на Мадейре, это позволит сделать вывод об одном довольно интересном принципе австралийцев. Мне кажется, они считают — частные лица не должны отвечать по обязательствам государства или иных частных лиц. Но так это или нет, еще предстоит выяснить.

На этом я выключил аппаратуру. Мне тоже пора было приниматься примерно за то, что уже сделал Свифт, то есть приступать к писанию отчета о произошедшем на Мадейре. Кроме того, его следовало дополнить конспектом беседы английских дипломатов, после чего на ближайшем сеансе связи передать Илье. И наконец, на основе этой беседы не помешает составить дополнительные инструкции главе нашей резидентуры в Англии, а по совместительству — чрезвычайному и полномочному послу Австралийской империи Уиро Мере-тики.

ГЛАВА 28.

Еще когда нынешняя герцогиня Элли Романцева была моей невестой, а она проходила в этом звании целых три дня, ее заинтересовали вопросы австралийской женской моды. В частности, насколько сильно она отличается от европейской. Я объяснил, что если брать суть, то ничем. И там и там основная задача одежды — подчеркнуть выигрышные стороны фигуры и скрыть те, которые не полностью соответствуют представлениям зрителей о прекрасном. Но так как Австралия вообще-то страна рационалистов, то имеются и существенные отличия. Например, у нас значительно меньше нижняя граница площади одежды, до которой она еще считается приличной.

Этого пассажа Элли не поняла, и пришлось подкрепить рассказ иллюстрациями. Первая из них изображала девушку в купальнике.

— Не очень приличным для появления на публике считается все, что меньше этого, — пояснил я. — В таком виде у нас можно ходить по улицам, если, конечно, погода позволяет. Но в колониях это бывает часто.

— А в церковь? — ужаснулась невеста.

— Да, для церкви и торжественных приемов правила чуть строже.

Я показал Элли следующую картинку:

— Тут уже нужна юбка, причем не короче, чем до середины бедра. И верхняя часть, в данном случае блузка. Причем зазор между ними не должен превышать десяти сантиметров, то есть четырех дюймов. Кроме того, возможен и брючный костюм.

Естественно, он тоже был подкреплен иллюстрацией, а я потихоньку продолжил свою лекцию:

— Таким образом, у дамы богатый выбор стилей и фасонов. Например, если она является обладательницей красивой попы и хочет обратить внимание окружающих именно на эту деталь своей фигуры, ей больше подойдет брючный вариант.

— А мне? — с неподдельным энтузиазмом поинтересовалась баронесса. — Мне что больше всего подойдет, как ты думаешь?

— Да что угодно, у тебя все красивое, — отмахнулся я, не особенно погрешив против истины. Как уже говорилось, Элли была очень даже ничего на вид. На ощупь, впрочем, тоже. — Так что выбирай сама, вот тебе пища для размышлений.

Я подал ей папку с вырезками из дамских журналов, текст на которых был заранее ампутирован:

— Вот в плавании ты и займешься своим гардеробом. Швейная машинка на «Чайке» есть, тканей тоже навалом. Ты, кстати, шить-то умеешь? Ну раз тебе знакомо это дело, то машинку ты освоишь очень быстро.

~~~

В общем, до захода на Мадейру Элли почти не показывалась из каюты, превратившейся ее стараниями в какое-то ателье. Отрезы китайского шелка семнадцатого века мирно соседствовали там с ситцем и синтетикой из того же Китая, но только века двадцать первого, а мне теперь приходилось перед каждым исполнением супружеских обязанностей еще и выступать в роли восхищенного зрителя. Тем временем вокруг уже довольно сильно потеплело, и герцогиня стала появляться на палубе не только в захваченных из Англии платьях, но и в шмотках своего собственного производства, сделанных в полном соответствии с последними веяниями австралийской моды. Но тут выяснилось, что существует такая вещь, как солнце, на котором можно обгореть и за десять минут. Элли была в растерянности, ибо, получалось, в ее новых костюмах днем можно было находиться только в каюте. Но я объяснил девочке, что по австралийским понятием белая кожа вовсе не является признаком аристократизма. Более того, дело обстоит с точностью до наоборот, потому как в холодном климате метрополии загореть не так-то просто, и это могут позволить себе только знатные и состоятельные дамы. После чего ей была показана фотография, где пожилые толстые тетки голышом загорали в солярии. И несколько цветных снимков загорелых чуть ли не до черноты фотомоделей. Элли прониклась и теперь, вставая с восходом, каждый день по часу валялась в мини-купальнике на самом краю юта, загорая в лучах нежного утреннего солнца. Надо было видеть рожу капитана «Винчестера», когда он, обозревая море в подзорную трубу, в первый раз увидал такое зрелище. Я даже сделал несколько снимков через телеобъектив — авось пригодятся.

Тем временем становилось все жарче и жарче, а когда мы оставили позади острова Зеленого Мыса, началась просто парилка. Оно и понятно: до экватора оставалось меньше тысячи километров. Вновь появились летучие рыбы, но поменьше и не такие вкусные, как были в Индийском океане. Увидев их, Франсуа, фамилию которого я до сих пор как-то не удосужился узнать, осмелел настолько, что попросил у меня бинокль. Причем на «австралийском», хотя учил язык только вторую неделю. Правда, объяснить, зачем ему понадобился этот прибор, он смог только на родном языке. В общем, парень обратил внимание, что рыбы в полете вообще не машут крыльями, и хотел повнимательнее понаблюдать, как же они при этом летают. Я специально ничего не стал ему объяснять — хотелось посмотреть, до чего он сможет додуматься сам.

Двенадцатого февраля мы пересекли экватор. Ветер ослаб до полутора-двух баллов, и корабли еле плелись по тридцатиградусной жаре, которая почти не ослабевала и ночью. Причем все это на фоне практически стопроцентной влажности. Элли тихо радовалась, что успела нашить себе австралийских одежд, потому как ее английские платья для подобного климата не подходили совершенно. Судя по докладам моих солдат на английских судах, переселенцы хоть и страдали от жары, но пока дела обстояли все же терпимо, серьезно заболевших не было. Правда, кок на «Мэри» опять попытался накормить народ обедом с явственным привкусом тухлятины, и старший нашей тамошней группы на полном серьезе спросил меня во время очередного сеанса связи, не пора ли его пристрелить. Но я решил пока обойтись без крайних мер и велел просто выпороть кока шомполами, что и было проделано при полном одобрении команды. После чего, отправив его в трюм отлеживаться, мориори оккупировали камбуз. Я подкинул им свежей рыбы, а грязи они не переносили с детства, с этим на Чатеме было строго, так что через неделю боцман «Мэри» предложил им еще раз выпороть кока, а то ведь он уже почти оправился от экзекуции и скоро опять начнет травить команду и пассажиров своей вонючей стряпней.

Близкая к штилю погода продолжалась почти месяц, за который мы не прошли и тысячи километров. Причем на «Винчестере» народ ухитрился чем-то отравиться, так что вскоре его носовой свес оказался самым людным местом на корабле — там постоянно кто-то тужился в позе горного орла. Пришлось пожертвовать страдальцам активированного угля, и вроде это немного помогло.

Наконец пятнадцатого марта подул западный ветер, принесший с собой долгожданную прохладу. С каждым часом он крепчал и, достигнув примерно шести баллов к концу марта, с небольшими перерывами держался так почти три недели. При таком ветре «Чайка» могла развить почти тридцать километров в час, но у англичан не получалось выдать больше четырнадцати, да и то у фрегата периодически появлялись течи. Он был совсем новым кораблем, спущенным на воду за три месяца до нашего прибытия в Дувр, так что особенно удивляться не приходилось. Но все же мы за эти три недели дошли до Кейптауна, который пока еще был голландским перевалочным портом и назывался Капстад. И тут я совершил ошибку. Велев рулевому приблизиться к фрегату метров на пятьдесят, я взял мегафон и вызвал капитана с целью уточнить у него, может ли «Винчестер» продолжать плавание или ему требуется ремонт, каковой лучше произвести здесь, в Капстаде. Ошибка же заключалась в том, что я назвал английский корабль тем, чем его и считал, то есть корытом, употребив именно это слово — «пан». Капитан покраснел рожей и заорал в ответ, что его фрегат — один из лучших в Англии, и никакой ремонт ему не нужен. Так что мы прошли мимо будущего Кейптауна, а зря. На следующий день, когда эскадра была уже в Индийском океане километров на триста восточнее Игольного мыса, ветер потихоньку начал меняться на южный. А через три дня он усилился до восьми баллов, и фрегату стало очень нехорошо. Во-первых, он не мог выдерживать курс поперек ветра, его постоянно сносило. Потом грот-мачта расшаталась настолько, что с нее пришлось убрать все паруса, и теперь «Винчестер» с трудом выдерживал курс на северо-восток, то есть куда-то в сторону Мадагаскара.

Через трое суток ветер утих, и вовремя, потому как на борьбу с течами на фрегате были мобилизованы уже и пассажиры. Я определил наши координаты и выяснил, что снесло нас здорово, мы находимся ближе к Маврикию, чем к Мадагаскару. Ничего не поделаешь, придется сделать остановку на этом пока еще ничем не знаменитом острове, подумал я, командуя смену курса.

~~~

Двадцать четвертого апреля наши корабли достигли Маврикия и зашли в гавань, где пока еще не было города Порт-Луи, потому как до исхода голландцев с последующей колонизацией острова французами оставалось пятнадцать лет. Но все же тут видны были следы человеческой деятельности. В частности, две небольших лодки и средних размеров сарай на берегу, где сейчас суетились и размахивали руками несколько человек. Похоже, корабли не так уж часто посещали эти места.

Ремонт фрегата занял неделю. За это время днище самого тихоходного члена нашей команды, «Уайт Хоре», было как-то почищено от наросших на него ракушек. «Винчестер» и «Мэри» имели медную обшивку днища и поэтому обрастали заметно меньше. Наши же экспедиционные корабли не обрастали вовсе из-за специальной ядовитой краски, которой я захватил с собой в прошлое около полутора тонн. Причем фирма-продавец, что интересно, честно предупредила меня — краска не соответствует каким-то там международным нормам, и в некоторые места корабль могут просто не пустить. По-моему, тут они малость перестраховались. Во всяком случае, до сих пор нас никто никуда не пытался не пускать. Но эта краска была невосполнимым ресурсом, и сейчас Илья вел работы по созданию чего-нибудь подобного на основе ядовитой австралийской флоры. Кажется, он был уже близок к первым результатам.

Стосковавшиеся по твердой земле переселенцы восприняли заход на Маврикий как подарок судьбы и сейчас увлеченно охотились на еще остающихся тут черепах и дронтов. Хотя слово «охота» можно было смело брать в кавычки, ибо этот процесс выглядел следующим образом. К объекту просто подходили, били его палкой по голове и тащили к костру на предмет сварить или пожарить. И единственная трудность тут заключалась в том, что дронтов осталось уже очень мало и их не так просто было найти.

Глядя на это, я вспомнил свою старую задумку и первым делом попробовал у одного из костров жаренного на вертеле дронта. А ведь очень даже ничего, куда вкуснее индейки! За которыми, вообще-то говоря, Илья уже подумывал отправить экспедицию. Но ведь невкусная же скотина, только что большая и растет быстро! Однако именно эти свойства и требовали завезти ее в тоже большую и быстро растущую Австралию. Однако дронт на вкус ничуть не уступает курице, по размеру же ее существенно превосходя. Причем не факт, что переселенцам попались самые крупные.

Поэтому я объявил, что пожирание дронтов запрещено до того момента, пока на «Победу» не будет доставлено не менее дюжины этих птиц, причем абсолютно здоровых. За каждую из них я обещал заплатить по золотому рублю.

На острове сейчас жило чуть больше двух сотен голландцев, занимавшихся в основном выращиванием сахарного тростника и хлопка. Но особого дохода это не приносило, потому как сахарный тростник к тому времени можно было купить и поближе к Европе, да и хлопок тоже. Кроме того, его посевы, в отличие от более прочного тростника, часто уничтожались циклонами вроде того, что пригнал нас сюда. Кстати, крысы пока беспокоили колонистов не так сильно, хотя вроде бы голландцы покинут остров через пятнадцать лет именно из-за нашествия этих милых зверьков.

Я поинтересовался, есть ли у колонистов хлопок на продажу, и если да, то почем. И вскоре на «Чайку» уже грузили купленные мной три тонны. Кроме того, мне удалось уговорить две семьи хлопкоробов на переезд в Австралию. Ибо там ураганы бывают реже, а спрос на хлопок гарантируется государством. Действительно, до сих пор мы получали клетчатку для производства пороха из местного речного тростника, но это, конечно, был суррогат — хлопок куда предпочтительней.

Утром первого мая мы вновь вышли в океан. Перед отплытием я не удержался и сообщил островитянам, что если они выпустят почтовую марку голубого цвета с надписью «пост офис», то это скажется на экономике их колонии очень положительно. Кажется, моим словам не вняли, хотя я говорил чистую правду — в конце двадцатого века за марку «голубой Маврикий» давали до двадцати миллионов долларов.

~~~

Вопреки первоначальным планам теперь мы собирались сделать еще одну остановку на пути до Австралии — на острове Амстердам. К такому решению меня подвигли размышления об инерции мышления, которому, как оказалось, подвержен даже я, несмотря на определенные усилия по искоренению у себя этого свойства. Но тут, пожалуй, следует объяснить поподробней.

В свое время, когда я еще не был уверен, что отправлюсь в прошлое, но вполне допускал такой вариант, я познакомился с одним живущим в соседнем доме пенсионером, увлекающимся историей парового флота. Когда я сказал ему, что на технологиях середины девятнадцатого века можно создать котел с давлением в пятьдесят атмосфер, он долго смеялся, а потом объяснил мне, что тогда даже пять были недостижимой мечтой, а двадцатиатмосферный рубеж с трудом преодолели к Первой мировой, да и то далеко не все. Так как свободного времени у меня было до фига, а кроме того, хотелось проверить кое-какие мысли, — я предложил ему пари, что сделаю такой котел, причем максимум за неделю и из подручных материалов, используя свой настольный станок «Универсал». И действительно сделал, причем довольно просто. Ведь прямоточный котел представляет собой всего лишь змеевик, нагреваемый пламенем горелки. Вода подается в него под давлением, и, согласно проходимой еще в средней школе физике, под точно таким же давлением с противоположного конца трубки свищет пар. И от конструктора требуется только подобрать такую трубку, которая выдержит заданное давление.

Насос я сделал очень просто — в виде толстостенного вертикального цилиндра. В него заливалась вода, а сверху под давлением подавался углекислый газ из баллона. Затем намотал из толстостенной медной трубки трехслойную спираль, теплоизолировал ее асбестом, просунул внутрь сопло паяльной лампы и пригласил соседа на испытания. Пока не кончилась вода в цилиндре-насосе, мое устройство исправно гнало пар под давлением в семьдесят атмосфер.

Что интересно, сосед обиделся. Как же так, в авторитетных источниках написано одно, а тут какой-то с трудом закончивший заочный институт самоучка все делает не так, то есть неправильно, но оно у него почему-то работает!

Человек просто не учел масштабного фактора. Ибо то, что невозможно для мощности в десятки тысяч лошадиных сил, может оказаться вполне работающим просто на десятках, без тысяч. Но на малых кораблях в основном используются дизели, поэтому такая схема и не получила распространения. Однако на «Чайке» у нас стояли примерно такие котлы, только с более сложными водяными насосами и конденсаторами отработанного пара.

Сосед умер в две тысячи третьем году, но, даже если бы он и оставался жив, я не пригласил бы его в прошлое. Зачем он тут нужен — объяснять, что вот это невозможно по одним причинам, а вон то по другим? Спасибо, обойдемся.

Так вот, во время сидения на Маврикии меня осенило. Я ведь все-таки время от времени задумывался о дирижабле, который вроде бы пообещал Людовику, но представлял себе или что-нибудь вроде «Гинденбурга», или современные полимерные. Ни того ни другого мы в ближайшее время не могли построить в принципе. Но ведь, спросил я себя, какое дерево является самым прочным в мире? Вовсе не железное и не дуб, а бальса. Казалось бы, как это может быть, она ведь уступает даже липе? Но бальса очень легкая, и по соотношению прочности к весу она вне конкуренции среди древесины. Сравнительно небольшие конструкции из нее получаются даже лучше, чем из дюраля, пример тому — англо-канадский бомбардировщик «Москито». И небольшой дирижабль из китайского шелка и бальсы получится ничуть не хуже новейших полимерных, просто дороже, но у нас иные условия.

С двигателем же для него тоже есть выход. Помните, я говорил, что наш трицикл неплохо воспринял в качестве топлива смесь спирта с рапсовым маслом? Так вот, тут обнаружилась интересная вещь. Как только головка его цилиндра хоть чуть-чуть покрывалась нагаром, он, нагревшись, переходил на калильное зажигание. То есть свеча ему уже была не нужна. А ведь именно система зажигания представляет для нас наибольшие трудности, если, конечно, делать ее без деталей из будущего. То есть и с движками проблема вполне решаемая, и теперь я прикидывал, где можно устроить промежуточные базы для наших будущих воздушных лайнеров. Одно место уже есть — это тот самый Маврикий. А вот насчет второго я как раз и хотел посетить расположенный на полпути от Австралии до Африки остров Амстердам.

ГЛАВА 29.

Второго августа одна тысяча шестьсот девяносто шестого года наша эскадра вошла в залив Порт-Филипп и вскоре стала на якоря в устье Ярры, напротив Ильинска.

Город за время нашего отсутствия сильно разросся. Особенно меня удивило то, что императорский дворец был уже полностью готов, включая шпиль. Мало того, он был окружен оградой, внутри которой располагался довольно приятный на вид сад. Кроме того, рядом с моим домиком тоже торчали какие-то двухэтажные хоромы вроде как законченного вида. Это, что ли, сюрприз, про который мне говорил Илья?

Но надувная лодка из шкуры полярной жабы была уже спущена на воду, и вскоре на землю Новой Австралии ступила чета герцогов Романцевых. Сам герцог — после долгого отсутствия, а герцогиня впервые.

Среди встречающих были обе моих жены с дочкой Наташей, которая здорово подросла и на встречу притопала на своих ножках. Я перецеловал свое семейство и представил ему пополнение, то есть Элли. Зоя с Таней были уже в курсе, что у них появилась коллега, так что представление прошло чинно и без эксцессов. А потом со стороны императорского дворца в нашу сторону вдруг направилось что-то вроде микроавтобуса.

— Едет император Илья, — пояснила мне Таня.

Вскоре я уже мог разглядеть детали. К нам приближался застекленный деревянный ящик на колесах, размером примерно два на два на семь метров, богато украшенный резьбой и какими-то позолоченными завитушками. Колеса тоже были деревянными, спицованными, судя по цвету — из железного дерева. Их ободы оказались обшиты кожей. Сзади торчала труба наподобие самоварной, из которой валил дым. И что меня особенно удивило, это устройство на ходу свистело и завывало почти как турбина у Папена.

Оно чинно подкатилось к нам, встало. Сзади выскочили четверо мориори, быстро расстелили перед передней дверью колымаги ковер и распахнули ее. После чего оттуда степенно вылез император.

Памятуя, что на меня смотрит не только Элли, но и все на кораблях, имеющие острое зрение или подзорные трубы, я встал по стойке «смирно», приложил руку к шляпе и отрапортовал:

— Ваше величество! Посланная вами в целях установления дипломатических отношений с европейскими странами экспедиция успешно завершена. Отношения установлены, потерь в людях и технике нет, расход боеприпасов в пределах нормы, корабельные мастера и иммигранты доставлены. Начальник экспедиции адмирал флота Австралийской империи герцог Романцев.

— Вольно, адмирал, — благосклонно кивнул император, после чего мы обнялись. Элли во все глаза смотрела на разыгравшуюся перед ней сцену.

— Ваше величество, позвольте представить вам мою новую жену герцогиню Элеонору, — вспомнил я про нее.

— Очень приятно, — сказал Илья, после чего галантно поклонился и поцеловал даме ручку. — Я рад за герцога, ему повезло.

Элли в ответ затрещала, что его радость ничто перед ее восторгом при виде владыки огромной империи, который…

И далее она продолжала в том же духе еще минут пять. Причем не на английском: в плавании мы с ней занимались не только постельными развлечениями, но и австралийским языком, успехи в котором она сейчас и демонстрировала. Наконец она закончила, и я, отозвав Илью чуть в сторонку, смог задать не дающий мне покоя последние десять минут вопрос:

— У тебя что, в твоем рыдване стоит турбина?

— Ну вот еще, обычный уаттовский паровик, я отрабатывал конструкцию для привода станков. Ну а потом, чтобы добро не пропадало, соорудил вот такой экипаж для парадных выездов. Свист же записан на флешку и через усилитель воспроизводится динамиком с одной из твоих автомобильных сигнализаций. А чего это никто, кроме тебя, не покидает кораблей, им что, нужно специальное приглашение на разгрузку?

— Разумеется, — фыркнул я, — они же, чай, не в какую-нибудь глухомань прибыли, а в столицу Новой Австралии, чуть ли не под окна императорской резиденции. Так что нужно твое разрешение. Даешь? Ну вот и ладушки.

Я махнул рукой, рулевой моей лодки достал ракетницу и выпустил две зеленые ракеты. Почти сразу после этого на кораблях началась суета. Я вообще-то собирался командовать разгрузкой и размещением прибывших, но Илья меня удержал:

— Под это дело уже выделены пятнадцать человек — будущая администрация новых поселений, вот пусть они и работают, а мы посмотрим, как получится. Если совсем плохо, то вмешаемся, а если не совсем, то пусть учатся на своих ошибках. Поэтому ты скажи своим дипломатам, что я приму их завтра, потом сходи посмотри свой новый дом и устрой там привезенную жену. Кстати, они в той Англии что, все такие? Тогда и мне как-нибудь не помешает туда съездить.

— Нет, они там не такие, а в основном бледные мымры с лошадиными мордами. И не фиг тебе делать в той глухомани — ты же великий император. Понадобится еще жена, в дополнение к имеющимся, давай техническое задание — в следующий раз и тебе привезу. Ужинать к себе приглашаешь? А то уж больно любопытно узнать, что и как тут у вас происходило. По радиограммам оно как-то не так воспринималось, да и дворец охота посмотреть изнутри.

И вот вечером, оставив Элли обживать выделенные ей комнаты в новом доме, я отправился в императорскую резиденцию.

Просторный холл был увешан картинами на тему австралийской жизни. По одной стене висели портреты наших великих исторических деятелей, то есть Сталина, Брежнева, Андропова, в компанию к которым непонятно как попали Елизавета II, Победоносцев и Остап Бендер в исполнении Арчила Гомиашвили. Всю вторую занимали раскрашенные и увеличенные фотографии дирижаблей. На торцевой стене по сторонам широкой двустворчатой двери я с удивлением увидел капитана Врунгеля и барона Мюнхаузена. Судя по всему, это были наши великие путешественники. Если так, то когда-то тут примостится и мой портрет, подумал я, проходя в распахнутые двери и поднимаясь на второй этаж. Тут вообще-то была императорская приемная, но в данный момент она пустовала. Илья ждал меня на третьем, в своих личных покоях.

— Ну и как тебе у меня? — поинтересовался он.

— Ничего, но как-то больно уж все неуютно.

— Я же здесь живу всего четвертый день. И не стану этого скрывать от Свифта с Темплом — мол, подгадал свой приезд под прибытие посольства от ведущей европейской державы.

— Она вроде пока не так чтобы очень ведущая, — уточнил я.

— Тогда тем более им будет приятно слышать подобное. Со временем, конечно, обживусь. Кстати, как по-твоему, каких картин не хватает? А то на стенах осталось еще много пустого места.

— Ну, во-первых, парадного портрета твоего венценосного отца.

— Он же умер, когда мне было пять лет, от него осталась только одна мутная карточка!

— Так ведь венценосного, а не физического! А этот, согласно нашей истории, освободил трон всего пять лет назад. Думаю, сойдет Александр Третий — тоже представительный был мужчина, хотя, конечно, до твоих кондиций он все же не дотягивал. Ну и женских портретов надо побольше. Помнишь, одно время была такая, в итальянском парламенте… как же ее, потаскуху, звали…

— Чиполлина?

— Чичолина! — вспомнил я. — У меня в ноуте есть несколько довольно интересных снимков. И Лару Крофт с игры «Расхитительница гробниц», я привозил диск. И дадут мне когда-нибудь пожрать, интересно? Надеюсь, у тебя в меню не рыба, а то меня от нее уже воротит.

— Свиные отбивные с гречкой, — успокоил меня император.

Некоторое время я вкушал дары щедрой австралийской земли, а потом, отодвинув пустые пластиковые миски, осведомился:

— Но как же тебе удалось тут столько всего понастроить за год с небольшим?

Действительно, в Ильинске было уже три с половиной улицы деревянных домов, а вокруг центральной площади, кроме императорского дворца, располагались ничуть не уступающая ему по размерам церковь и три двухэтажных кирпичных строения. Мой дом, напротив него еще один почти такой же, но немного недостроенный, а чуть в стороне стояло строение раза в полтора побольше. Кроме того, на западной окраине Ильинска имелась тюрьма, пока совмещенная с полицейским участком.

Причем церковь была существенно крупнее, чем предполагалось по проекту. Правильно, конечно: ведь это главный храм колониальных земель, названный в честь самого почитаемого австралийского святого апостола Фомы, который, как известно, в конце жизни добрался до южного материка и основал там Австралийскую христианскую церковь. У нас он был известен как святой Фомен, и церковь, естественно, именовалась Фоменковским собором.

— Твой Гонсало не только навербовал в Маниле, но и доставил сюда полторы сотни рабочих, в основном строительных специальностей, — пояснил Илья, — поэтому строительство резко ускорилось. В готовой двухэтажке располагаются министерства животноводства и обороны, а недостроенная — английское посольство. Специально не торопились, чтобы ты мог спокойно и без суеты оснастить его всей необходимой электроникой.

— Это мы запросто, опыт есть, — кивнул я. — А как тут вообще живут переселенцы, волнений или бунтов не было?

— Типун тебе на язык. Правда, одного испанца пришлось расстрелять за разжигание религиозной розни, а четверо за это же отбывают двухлетний срок на химии — нитроглицерин производят. Уже четвертый месяц трудятся и до сих пор не взорвались, прямо фантастика какая-то. Из первой партии человек пятнадцать женились на мориори и стоят в очереди на подданство. Кабатчик вообще в дополнение к своей привезенной жене взял еще двух; ему я подданство уже дал, но неофициально, чтобы это не помешало основной деятельности. Стучит, подлец, со всем старанием и так, что любо-дорого слушать! Пора, пожалуй, и об орденах задуматься.

— Про южноамериканские экспедиции расскажешь?

— Из Миши получился не только неплохой капитан, но и приличный политик. Там же сейчас коренных патагонцев завоевывают пришедшие с севера арауканы. Да, собственно, уже почти завоевали. Так он договорился с арауканами о поставках селитры в обмен на наши старые кремневые ружья, а патагонцам, которым процесс завоевания по каким-то причинам не очень нравился, предложил перебираться в Австралию. В результате чего у нас тут, кроме Ильинска, теперь есть и рыбацкий поселок километрах в пятидесяти юго-западнее. Там бухта с двумя островами, они обосновались на внутреннем. Вообще-то изначально поселок назывался Патагонка, но документы на него составлял совсем молодой секретарь, так что он слегка ошибся при записи. Однако получилось нормально, ибо пашут они там действительно как папы Карло, так что имя Потогонка их деревне подходит ничуть не хуже. Здоровые, кстати, ребята, человек пять даже выше тебя.

После ужина я еще около часа рассказывал Илье о нашей экспедиции. Это выступление носило обзорный характер, подробный доклад я ему написал за время плавания, но изучит он его чуть потом. К докладу прилагалась флешка с записями — как звуковыми, так и видео.

— В общем, не нравится мне этот Вильгельм! — закончил я свое выступление. — Не могу понять чем, вроде мужик не только обаятельный, но и умный, по дурацким причинам на обострение не пойдет, но все равно. Какое-то странное чувство осталось от последних бесед с ним. Такое впечатление, что он провел меня, как мальчишку, а вот в чем — не могу понять. Одна отрада — помрет он сравнительно скоро, а его наследник, Георг, птица совсем другого полета.

— А с чего это ты, Леша, взял, что он на радость тебе вот прямо возьмет и помрет? — осведомился Илья.

— В энциклопедии же написано!

— Так он ее не читал. А я, наоборот, читал, и вот что по этому поводу думаю. Помер он в той истории в общем-то случайно. Чуть простуженный поехал на охоту, упал с лошади и сломал плечо. В результате легкая простуда развилась в воспаление легких, и произошел летальный исход. Теперь представим себе, что и в нашей истории все почему-то будет идти точно так же. Несмотря на то что все расписание Вильгельма уже давно не имеет ничего общего с тем, что было бы без нас. Не любил он Виндзор и не бывал там почти никогда, а теперь нашими стараниями в этом замке мастерские Папена. Опять же посольство под боком, про него еще доклад надо делать в палате общин, а Вильгельм не такой человек, чтобы не готовиться к своему выступлению. Ладно, предположим, что он каким-то чудом в то же самое время простудится, а потом поедет на охоту на той же лошади и по тому же маршруту. Но ведь, простудившись, он сожрет таблетку аспирина, которых ты по доброте душевной подарил ему аж две упаковки, пропотеет и обойдется без воспаления легких! Астма же у него совсем слабая, с такой и до восьмидесяти запросто живут. В общем, почитаю я твой доклад, послушаю да посмотрю записи, а потом уж и будем думать. Свифту с Темплом передай, что им назначено на семь вечера.

— О чем думать-то будешь, если не секрет?

— От тебя — нет. Естественно, я буду размышлять на тему о том, как в наших условиях реализовать творческое наследие Ивана Владимировича Мичурина. Ибо что он завещал всяким разным вроде нас с тобой? Не нужно, господа, ждать милостей от природы. Потому как можно и дождаться, это я уже от себя добавляю. Так дождаться, что мало никому не покажется.

Потом Илья, видимо оценив мою несколько обескураженную морду, уточнил:

— Но это вообще-то всего лишь один из вариантов, просто к нему надо быть готовым заранее. Когда потребуется, чесать репу будет уже поздно. Но может получиться и наоборот — что нам с этого Вильгельма придется сдувать пылинки и с рук кормить не то что аспирином, но даже антибиотиками. Пока же для принятия окончательного решения у нас слишком мало информации.

~~~

С утра я проехался по Ильинску на трехколеснике. Разумеется, город еще не настолько разросся, чтобы для перемещения по нему требовался транспорт, но положение герцога обязывало. Да и соскучился я по этой тарахтелке за время экспедиции, как ни странно.

Выделенные Ильей мориори, которых он тренировал на администрацию, в общем, нормально справились с размещением вновь прибывших. Единственное, что вызывало некоторые сомнения, — послов с их мушкетерами они расположили вместе со всеми, правда выделив им отдельную палатку. Но я тут же исправил упущение, предоставив посольству свой старый дом. Во-первых, все-таки представители сравнительно великой державы, а во-вторых, пусть будут поближе, а то мало ли что.

Через день после прибытия в Австралию ко мне подошел Франсуа и сказал, что, ежели моя светлость не возражает, ему хотелось бы показать мне кое-что.

Это «кое-что» было моделью планера, собранной молодым французом по результатам наблюдений за летучими рыбами. Кстати, как прототип они подходили для планера лучше птиц, ибо имели большее удлинение крыльев, и, кроме того, их хвостовое оперение четко разделялось на горизонтальное и вертикальное. Франсуа, наверное, думал, что я не видел, как он сразу после выгрузки с «Чайки» помчался на соседний с городом холм запускать свою игрушку. Но в первый раз она у него летала так себе, однако если он зовет меня посмотреть, то, наверное, ему удалось что-то улучшить.

— Поначалу я неправильно расположил центр веса относительно центра поднимающей силы крыльев, — пояснил Франсуа.

— Центр тяжести относительно центра давления, — поправил я его. — И сегодня восходящий поток немного не там, где он был вчера, давай-ка лучше перейдем вон туда, ближе к западному склону.

— Так вам все это уже известно, — опустил голову французский самородок.

— Разумеется. Но то, что ты смог додуматься до этого сам, не только ничего не зная ни об аэродинамике, ни о сопромате, но даже и не умея толком считать, говорит о том, что, если ты всему этому научишься, твое место будет в научной элите империи. Согласен учиться? Тогда запускай свой планер, мне все-таки интересно посмотреть, как он летает. А потом я представлю тебя его святости отцу Виктору, нашему пастырю, и ты пройдешь у него курс математики и австралийского языка до седьмого класса включительно. Если управишься меньше чем за год, то, значит, я в тебе не ошибся.

ГЛАВА 30.

Вильгельм Оранский получил два первых донесения от Темпла почти одновременно, хотя по времени написания они различались на полгода. Первое письмо пришло с купеческим судном, возвратившимся из Индии. По дороге оно зашло на остров Маврикий, где шкиперу и вручили ранее оставленный Темплом пакет. Второе вчера принесли из австралийского посольства. Судя по дате, его передача уложилась в две недели. Так как это было первое из отправленных через австралийцев, то оно было довольно длинным, ибо по договору с герцогом половина не использованного в текущем месяце лимита переносилась на следующие. Оба письма были уже расшифрованы. И хотя Натаниэль утверждал, что раскрыть новый шифр невозможно, король был согласен с Темплом — исходить надо из того, что для австралийцев он будет открытой книгой. Хотя как же можно расшифровать такое, король себе не представлял. Ключом к шифру являлось шестизначное число 245 397, которое нигде не было записано, дипломаты и шифровальщики его просто запомнили. И каждая буква заменялась другой в соответствии с этим числом. То есть первая в сообщении на ту, что шла через две после нее, вторая — через четыре, и так далее. Кроме того, дополнительным ключом являлась дата отправления. В случае четной даты отсчет шел вперед по алфавиту, нечетной — назад.

В первом письме вкратце сообщалось об инциденте на острове Мадейра, про который король уже знал. И гораздо подробнее описывалось появление французских гугенотов, которых, оказывается, кто-то из Франции отправил на Мадейру, сказав, что оттуда их заберут австралийцы. Что означает — у них уже есть свои агенты по крайней мере во Франции. Кстати, Людовик несколько лет назад отправлял экспедицию на поиски южного материка. Если она его нашла, то тогда все очень хорошо объясняется. Но на всякий случай исходить надо из того, что австралийские агенты есть и в Англии. И наконец, в письме была еще одна новость, которую Темпл счел самой важной. Из обмолвок герцога он понял, что в одной из новых австралийских колоний живут англичане! Кто такие, как они туда попали, он обещал написать позже. Но иносказательно, потому как не надеется на шифр, а следующее сообщение придется передавать через австралийцев. И вот теперь оно, уже расшифрованное, лежало перед Вильгельмом.

Так, что бы могло означать «земли вашего старого подданного»? Наверное, имеется в виду голландец, ведь английским королем Вильгельм стал, когда уже был статхаудером. И обязательно известный адресату, иначе иносказание лишается смысла. А кто ему известен из голландских мореплавателей, бывавших в тех краях? В первую очередь Абель Тасман. Значит, австралийская колония находится в месте, которое хоть где-то называется землей Тасмана. Дальше, вот интересная фраза — «друзья сэра Генри». Какого? Ну конечно, Моргана! То есть пираты. Действительно, они есть и в Индийском океане, и в Тихом. А результат их попытки ограбить австралийский корабль нетрудно себе представить. Так что там — каторга или место ссылки? Скорее первое, решил король после недолгого раздумья. Ибо зачем австралийцам куда-то ссылать пленных пиратов? Если бы те были им совсем не нужны, их бы пристрелили прямо на месте. Будем считать, каторга. Находящаяся на острове неподалеку от столицы колоний Ильинска. Значит, к этим документам следует вернуться… ну, скажем, послезавтра. За это время будет подготовлено все, что сейчас известно о земле Тасмана.

Как и собирался, король вернулся к обдумыванию документов через день. Теперь он уже знал, что интересующая его земля — это большой остров, примерно с Ирландию. И, получается, там добывают что-то полезное для австралийцев английские пираты? Очень интересно. Вряд ли их так уж сильно охраняют: ведь бежать некуда. Кругом дикие джунгли.

Вильгельм еще раз взглянул на карту. Вне всякого сомнения, остров лежит внутри зоны интересов австралийцев, с чем он согласился и даже подписал соответствующий документ. Поэтому проявлять к нему военный или торговый интерес ни к чему. Но вот какой-нибудь иной… или пусть интерес проявит якобы та страна, с которой герцог не подписывал ничего! Надо поручить Натаниэлю подумать об этом, решил король. Тем более что у нас есть что дать томящимся на каторге англичанам. Мы дадим им самую ценную вещь на свете — надежду.

~~~

Френсис Линсей, капитан посыльной шнявы «Свордфиш», смотрел на приближающийся Эдинбург со смешанным чувством. С одной стороны, он теперь один из самых молодых капитанов английского флота. Но с другой — капитан чего? Линейного корабля, фрегата? Нет и еще раз нет. Несмотря на проявленные им в боях с французскими каперами умение и отвагу, благодаря которым он и принял командование взамен умершего от ран капитана, этот пост — его потолок на ближайшие десять лет. Или даже до конца жизни, капитан не видел особой разницы. Ибо уже два года смыслом его жизни была она, Алиса. И если бы только этим ее имя и ограничивалось! Нет, оно звучало как Алиса Сесиль, графиня Кренборн. А вскоре, возможно, ее выдадут замуж за маркиза Солсбери. А даже если этот брак почему-либо и сорвется, захудалому шотландскому дворянину, коим был Линсей, графиню Кренборн все равно никто не отдаст.

~~~

Натаниэль Мосли отлично знал как это, так и многое другое. Он был в курсе, кто такая «она», и знал, почему и когда отец хочет выдать ее за престарелого лорда. А так же когда и как молодые люди ухитрились познакомиться и полюбить друг друга. Более того, для него не являлось тайной то, что молодой капитан обладал великолепными способностями к языкам и говорил по-французски едва ли не лучше среднего парижанина, а испанский и голландский знал если и хуже, то ненамного. И теперь он из окна своей кареты наблюдал за гаванью Ферт оф Форт, где от бросившей якорь шнявы уже отошла шлюпка с капитаном. Вот он ступил на берег и, сказав что-то гребцам, направился к порту, скорее всего, к почтовой станции. Кучер, не дожидаясь команды из кареты, тронул лошадей.

Френсис успел пройти всего пару сотен футов, когда его обогнала роскошная карета, запряженная четверкой. И встала. Открылась дверца, и на землю шагнул богато, но неброско одетый господин средних лет и совершенно незапоминающейся внешности.

— Натаниэль Мосли, личный камердинер его величества Вильгельма, короля Англии, — представился он. — Господин Линсей, король приглашает вас на ужин.

— Сейчас? — спросил ошеломленный Френсис, озираясь.

— Совершенно верно, — невозмутимо кивнул камердинер. — Его величество находится на борту своей яхты «Мария», которая стоит на якоре напротив почтовой конторы.

— Но я должен передать пакет от сэра Джорджа Рука лорду Каннингу, — неуверенно возразил молодой капитан.

— Это будет нетрудно: в данный момент лорд как раз наносит визит его величеству. И вы, если, конечно, примете приглашение короля, вполне можете и передать лорду свой пакет. Или в ваши планы входит до ночи стоять столбом посреди дороги?

Через шесть часов окрыленный Френсис покинул королевскую яхту, и вскоре шлюпка доставила его на борт «Свордфиша». В волнении он ходил по палубе своего корабля, вновь и вновь вспоминая подробности встречи с его величеством. Как неожиданно и волшебно повернулась судьба! Алиса не выйдет замуж за старика-маркиза. Более того, король дал слово, что независимо от результатов миссии Линсея ее больше никто не посмеет принуждать вообще ни к какому замужеству, коего она сама не пожелает. А в случае удачи… Господи, пошли мне силы выполнить все в точности… в случае удачи его величество будет сам просить ее руки для него, Френсиса! Да есть ли на свете что-нибудь, чего он не сможет совершить во имя такой цели?

Вильгельм тоже вспоминал только что закончившуюся встречу. Да, Натаниэль не ошибся, это очень способный юноша, и он действительно готов свернуть горы ради той девицы. Ох, молодость, молодость… Но на то и существует зрелость, чтобы направлять ее порывы в нужную сторону. В данном случае — сначала шесть тысяч миль на юг, а потом столько же на восток. Как, однако, вовремя герцогу Алексу понадобились английские кремневые ружья и мушкеты, о чем две недели назад сообщили из посольства! Вроде как австралийцы собираются торговать ими с какими-то дикарями, и им жалко поставлять настоящее оружие, потому как разницы дикари все равно не понимают. А нам они готовы обменять на это свои барабанные ружья в соотношении одно на пятьдесят. Вильгельм уже беседовал с оружейниками, которые изучили купленный на Филиппинах экземпляр и пришли к выводу, что даже когда в Англии научатся делать такие ружья, к чему пока есть очень серьезные препятствия, они получатся как минимум в сто раз дороже обычных.

Так что вскоре в Австралию отправятся два груженных оружием и припасами корабля — английский и голландский. Английский, даст бог, благополучно достигнет Ильинска, а голландский, под командой Линсея, которого, естественно, тогда уже будут звать как-нибудь иначе, например Ван Бателаан, потерпит крушение у берегов земли Тасмана.

Виконт Александр де Тасьен набрал полную грудь воздуха, задержал дыхание и, повернувшись в сторону сопровождающего его по коридорам Версаля дворецкого, сделал глубокий выдох. Пожалуй, кому послабее хватило бы его, чтобы зашататься, как от доброго кубка вина, но дворецкий не повел и ухом — он явно не относился к слабым натурам. А главное, ничего не сказал, из чего можно было сделать вывод — появление на королевской аудиенции, как бы это помягче сказать… очень сильно после вчерашнего… нарушением этикета не является. Строгость же Людовика XIV в вопросах этикета была общеизвестна. На всякий случай у виконта был при себе мускатный орех, но все же хорошо, что он не понадобится. А то, например, у его приятеля, шевалье де Кувре, жена по запаху безошибочно определяет, сколько тот выпил, чего, где, с кем и сколькими орехами потом пытался отбить аромат перегара. В общем, шарлатанство, и хорошо, что здесь можно обойтись без него.

Наконец они пришли в задрапированную портьерами небольшую комнату с зеркалом. Дворецкий еще раз напомнил, как надо зайти к королю, где остановиться, как поклониться и что сказать после этого. И, велев виконту ждать, просочился за одну из портьер.

Александр употребил предоставленное ему время на разглядывание своего костюма в зеркале и вскоре признал, что придраться, пожалуй, не к чему. Все-таки он не первый раз был в Версале, и даже встреча с королем являлась третьей в его жизни. Правда, в этот раз она получилась какая-то внезапная, оттого и вышли некоторые незначительные неувязки.

Наконец в комнате вновь появился давешний дворецкий, отдернул одну из штор, открыл оказавшуюся за ней дверь, и вскоре виконт уже заходил в малую королевскую приемную. После церемонии представления Людовик перешел к делу.

— Вы уже доложили мне все факты, связанные с выполнением вашей миссии, — начал он. — Теперь я хочу слышать ваше мнение, причем не скрывайте даже того, что вам просто кажется. Итак, насколько, по-вашему, герцог был искренен с вами?

— Настолько, насколько со мной был бы искренен приказчик ювелирной лавки, если бы я зашел туда с двумя ливрами в кармане прицениваться к брильянтовому колье, — не задумываясь, ответил виконт. — Его нисколько не удивили мои слова о летающих кораблях. Его…

Де Тасьен замялся, подыскивая нужные слова.

— Говорите, даже если вам кажется, что сказанное будет мне неприятно!

— Его немного развеселило желание вашего величества сделать такую покупку.

— Ясно, — мрачно кивнул Людовик. — Приказчику в лавке было скучно, а тут подвернулось хоть небольшое, но развлечение. Виконт, вам еще придется стать тем посетителем. Только вдруг окажется, что ваш кошелек полон золота, а купить вы захотите не колье, а всего лишь небольшой брильянт. Вы отправитесь к австралийцам и скажете, что нам нужно самое малое из их воздушных судов, пусть даже и не обладающее боевой мощью. Посыльное, например. И мы готовы дать за него одну сотую часть той цены, которую герцог определил как максимальную. Хоть деньгами, хоть людьми. Хотя второе нас устроило бы больше. Как по-вашему: они согласятся?

— Вполне возможно, — подумав, кивнул виконт.

— У вас есть какие-нибудь вопросы?

Тут де Тасьен почувствовал, что да, действительно надо задать вопрос. Причем хоть и не откровенно дурацкий, но не самый умный, чтобы король смог почувствовать свое несомненное интеллектуальное превосходство.

— Ваше величество, вы посылаете меня на Филиппины?

— Нет, всего лишь в Лондон, в их посольство, — благосклонно улыбнулся Людовик.

На этом аудиенция кончилась. Интересно, подумал виконт, выходя из дворца, есть ли в посольстве тот божественный напиток, которым меня угощал герцог?

~~~

Разумеется, в посольстве он имелся. А среди многочисленных инструкций послу была и такая фраза:

«Если заявится де Тасьен, наливать ему из бутыли номер три, не менее чем по стакану зараз. После первого закуску не предлагать».

ГЛАВА 31.

Двадцать третье сентября одна тысяча шестьсот девяносто шестого года выпало на воскресенье, и я, как это уже пару раз делал, выбрал время для посещения храма. Прихожан потихоньку становилось все больше и больше, в чем, без сомнения, была большая заслуга настоятеля Фоменковского собора штандартенпастыря отца Тимохи. Несмотря на свои неполные двадцать пять лет, выглядел он очень солидно для мориори, да и способности проявил просто выдающиеся.

Кроме технической и учебной литературы, в прошлое мной было захвачено и полкубометра гуманитарно-художественной в бумажном виде. К гуманитарной я отнес по два десятка Библий, Евангелий от Матфея и молитвословов, а художественную представляли «Золотой ключик», обе книги «Повести о Ходже Насреддине», первые три повести Волкова про Изумрудный город и в последний момент взятый с собой томик татарских народных сказок.

Так вот, обстоятельно изучив литературу по специальности, отец Тимоха перешел на художественную, начав с «Ходжи Насреддина». Книга привела его в полный восторг, и теперь он в своих проповедях цитировал ее едва ли не чаще Священного Писания, а недавно спросил, нет ли у меня материалов по процедуре канонизации.

Сегодня в храме было особенно многолюдно, ибо завтра стартовала очередная экспедиция в Южную Америку. Теперь она отправлялась за бальсой в виде древесины, семян и саженцев и за резиновыми деревьями, то есть гевеями. И многие моряки решили перед дальней дорогой получить порцию духовной пищи. Кроме того, старший из протестантских священников, пресвитер Питер Грейг, последнее время не пропускал ни одной службы. Младший же предпочитал таскать кирпичи на стройке протестантского храма.

Разумеется, в Австралии действовала абсолютная свобода веры. То есть верить можно было вообще во все что угодно, хоть в Ктулху, но потихоньку, незаметно для окружающих, чтобы не мешать осуществлению ими этого же права. Для публичных же собраний и постройки молитвенных зданий уже требовалось разрешение. Оно предоставлялось после сделанного во всеуслышание заявления о том, что новое религиозное течение не имеет ничего против ранее существующих в империи. Ну а для миссионерской деятельности простого разрешения было мало, требовалось еще и высочайшее одобрение. А оно давалось только по поручительству все тех же ранее существующих церквей.

Пресвитер, еще в плавании уяснив положение дел, сразу по прибытии в Австралию собрал народ и объявил, что протестантская церковь признает австралийскую христианскую не менее истинной, чем себя, и что она в его лице не видит никаких поводов для противостояния двух близких конфессий. Более того, закончил свою прочувствованную речь пресвитер, я надеюсь дожить до того момента, когда они объединятся на какой-нибудь общей платформе. И теперь, значит, он зарабатывал поручительство от Австралийской христианской церкви. Судя по мечтательному выражению на его хитрой морде, он представлял себе, как в скором времени будет мурыжить обратившихся за поручительством уже к нему католиков.

По окончании богослужения меня поймал наш пастырь Виктор, но на сей раз в ипостаси генерального животновода. Я, честно говоря, боялся, что он опять начнет приставать ко мне со слонами, но, как выяснилось, за время моего отсутствия он вник в проблему самостоятельно. В общем, везти их было еще рано, сначала требовалось создать инфраструктуру. И кроме того, без специалистов по выращиванию и дрессировке они или одичают, или вовсе сдохнут. Работа тут уже велась, но сейчас у Маслова появился новый проект. Тоже достаточно глобальный. Вынь да положь ему стеллерову корову! Ведь в ней до четырех тонн мяса, много жира, ценная шкура, а при жизни ее можно доить. Конкретных цифр надоя Виктор, понятное дело, не знал, но был уверен, что они всяко больше, чем у коров сухопутных.

Я представил себе доярок в аквалангах, хмыкнул, но спросил про другое:

— Они же живут где-то на Камчатке. Там климат не совсем такой, как у нас. Очень, я бы сказал, не совсем, доводилось мне бывать в тех краях.

— Так ведь куда им было еще податься? — горячо возразил Виктор. — Животное совершенно беззащитное и существовать может только там, где у него нет естественных врагов. А так им ничего не помешает жить и у нас, водорослей тут более чем достаточно. Найдем подходящую бухту, устроим плотину и начнем разводить! Вы, дядя Леша, только представьте себе — одна морская корова заменит десять обычных.

Я обещал подумать и посоветоваться с Ильей. А ведь действительно, почему у человека нет морских домашних животных? Да потому, что всех кандидатов в таковые он истребил задолго до того, как появилась нужда в их одомашнивании. И зачем, спрашивается, нам тупо повторять будущие ошибки человечества? Одну, с дронтами, вроде уже исправили. Может, исправить и эту, с коровой?

Вечером по расписанию произошел сеанс связи с нашим лондонским посольством. В этот день прохождение радиоволн было отличным, и я без помех быстро принял всю информацию от наших ребят. Новостей было две с половиной. Первая касалась поставок кремневых ружей. Мы хотели в следующий наш визит привезти барабанки, естественно сделанные по «модернизированной» схеме, а в обмен на них получить английское оружие. Вильгельм же предложил авансом отправить нам свои железяки, чтобы они оказались у нас поскорее. Сам он в смысле времени ничего не выигрывал, так как наш следующий визит планировался несколько раньше предполагаемого срока возвращения его кораблей. Правда, за свою любезность он просил три лодки из шкуры полярной жабы, но малых, то есть китайских, по тысяче рублей. И ему не обязательно из самки брачного периода, хотя, конечно, хотелось бы и хоть одну такую.

В принципе, конечно, пусть забирает, их в посольстве пять штук, и среди них две оранжевых. Но на кой хрен они ему так сильно сдались, что он ради этих пластиковых посудин собирается гнать корабль на край света?

В качестве второй новости выступал тайный ночной визит де Тасьена.

Виконт сообщил — Людовик все-таки очень хочет дирижабль, но заплатить за нормальный у него нет никакой возможности, так что он согласен и на недомерка. Ладно, мы тоже согласны, тем более что большой-то нам в ближайшее время и не построить. А вот маленький, тысячи на две-три кубов, пожалуй, и осилим.

В самом конце шла половинка новости. Вася Баринов решил на практике проверить свои теоретические познания о вербовке в процессе совместной пьянки. Строго по инструкции перед этим делом он обожрался жирной свининой, но его дилетантские потуги кончились полным провалом. Ну в самом деле, нашел с кем тягаться! Этот виконт небось хлестал как в прорву еще до Васиного рождения. В общем, наш доблестный разведчик сломался на четвертом стакане и до сих пор толком не может прийти в себя, хотя прошло уже два дня, а виконт выпил на посошок еще и с отцом Юрием, после чего спокойно и без шума удалился.

Послав в ответ распоряжение и думать забыв пробовать перепить де Тасьена или еще кого-нибудь, хоть отдаленно напоминающего его, я закончил сеанс связи.

~~~

В понедельник я с самого утра заявился к Илье — поделиться с ним новостью о предполагаемом открытии розничной торговли дирижаблями. Ну и попросить помощи в проектировании как самого аппарата, так, главное, и турбины для него. Ибо у нас и мысли не было показывать миру любые разновидности поршневых двигателей. Пусть как можно дольше считают их тупиковой ветвью развития техники.

— Мощность-то тебе какая нужна?

— В принципе и двадцати сил хватит, но вообще-то хотелось бы сорок. И час работы на одной заправке, больше не надо.

— Больше без системы конденсации и не получится, — заметил Илья. — А тут отработанный пар создаст еще и дополнительную реактивную тягу. Ладно, займусь, но без особой спешки. Все равно бальса появится не раньше чем через восемь месяцев, да и шелк в достаточных количествах тоже быстро не купишь.

— Да, кстати, и насчет пропитки для него тоже надо что-то придумать, — уточнил я.

— Ага, а то я бы сам не догадался. В принципе шелк можно прорезинивать, сок гевеи прибудет вместе с бальсой, но это я еще подумаю.

— Только не надо снабжать турбину гибким валом, — напомнил я Илье.

— Помню я, помню. Но у меня есть мыслишка, как можно обойтись без этого. Правда, такое решение применимо только на небольших мощностях, так это и хорошо. А хотя бы сопло Лаваля допустимо сделать? На простой трубе, как у Папена, боюсь, и двадцати сил не получится.

— Ладно, — сделал я широкий жест, — аллах с ним, с соплом. Все равно оно нашим последователям не сильно поможет, потому как основная проблема у них не с мощностью, а с долговечностью. Правда, тут уже есть кое-какие подвижки. Например, у последней турбины Папена наработка на отказ составляет целых пять минут.

— Хорошо, — кивнул Илья, — с турбиной ясно. Но самолет-то императору будет или нет? Положено, между прочим.

— Вот как только у нас первый, хоть самый убогий авиационный движок нашего производства появится, так на базе двух последних зет-ди-зетов соорудим тебе воздушный лайнер. А пока — извини. Ну кто же виноват, что ты в «Колибри» не помещаешься! Я вон хоть и выше, кое-как влез.

«Колибри» были самолетиками местного производства. Две таких машинки плюс притащенный из будущего дельтаплан и составляли пока весь наш воздушный флот. Самолет проектировался под не очень сильный движок, к тому же исходя из антропологических данных среднего мориори — рост метр шестьдесят пять, вес шестьдесят. Я из принципа как-то раз с трудом впихнулся на пилотское место и совершил облет окрестностей Ильинска. Одного раза мне вполне хватило, ибо лететь, зажимая коленями уши, оказалось как-то не очень удобно. Илья же вообще не помещался в кабину, но, даже если его туда и получилось бы как-нибудь запрессовать, то вряд ли самолету удалось бы оторваться от земли. Он и меня-то поднял с большим трудом.

Далее мы еще где-то час обсуждали, как в наших условиях можно сделать авиационный мотор. Решили попробовать реализовать схему с калильным зажиганием, тем более что имеющейся катушки нихромовой проволоки нам хватит примерно на десять тысяч свечей. А наш алюминиевый комбинат работал уже третью неделю, выйдя примерно на половину проектной мощности, то есть полтонны крылатого металла в неделю. Изнашиваться в основной детали комбината, генераторе, просто нечему, кроме подшипников, а их было захвачено достаточно, лет на сто непрерывной работы точно хватит. Причем весь дюраль пойдет на двигатели — самолеты у нас будут чисто деревянные. Именно дюраль, так как под руководством Ильи уже было получено больше килограмма марганца, а меди я вообще привез из Англии тридцать тонн.

Разумеется, европейцы, увидев наш первый дирижабль, быстро догадаются, что он сделан из бальсы и шелка, в результате чего спрос на эти вещи заметно возрастет. И ладно, пусть себе возрастает, потому как у нас к тому времени уже будут вовсю цвести бальсовые сады. Или не цвести, а колоситься, я точно не знал, что именно делает это заморское дерево. С шелком же мы работали сразу по двум направлениям. Во-первых, расширялись посевы новозеландского льна, ибо это растение имеет самые прочные в мире волокна, превосходя синтетику, и мы уже научились их неплохо обрабатывать. А во-вторых, Гонсало при поддержке моих парней уже начал операцию по добыванию и шелкопряда, и тутовых деревьев. Если же эта гусеница согласится жрать какую-нибудь местную флору, будет и вовсе замечательно.

— Как бы эта насекомая тварь нам тут все подряд не сожрала, — выразил заботу о сохранении природы его величество.

— Так мы же ее, заразу, на свободу не выпустим. Тут полно островов, подберем подходящий, заселим его гусеницами.

— Тогда уж сразу и китайцами, чтобы получилась замкнутая экосистема.

Мне вспомнилась последняя идея Виктора, и я рассказал Илье о коровьих планах нашего пастыря.

— А что, — согласился император, — дельная мысль. Сейчас жир для нашей химии мы получаем из котиков, так за ними теперь приходится плавать довольно далеко: из Порт-Филиппа они ушли. Я даже хотел предложить тебе построить китобойное судно, но с коровами, если получится, выйдет даже лучше. Во-первых, они всегда будут под боком, а во-вторых, кит все-таки слишком большой. За один присест нам столько не переработать, значит, придется заморачиваться еще и с хранением. Опять же мясо морской коровы вкуснее китового, так что действительно подумай над экспедицией к Командорским островам.

~~~

Но, как ни интересны были технические, а потом животноводческие вопросы, мы, подобно героям «Золотого теленка», не смогли обойтись без обсуждения нашего международного положения. Или, точнее, одного его аспекта — с чего это Вильгельм вдруг проявляет такую любезность в оружейном вопросе?

— Может, в Англии появился какой-нибудь гениальный химик, который взялся раскрыть секрет пластика, для того ему и понадобились лодки? — задумался Илья, но сам же себе и ответил:

— Нет уж, если кто такое обещал, то он, конечно, великий, но не химик, а комбинатор. Ни шиша у них не выйдет, тут и думать нечего.

— Но Вильгельм-то этого не знает! — уточнил я.

— Может быть, может быть… слушай, а вдруг весь смысл отправки корабля в доставке оружия? Например, привезет он на обмен пятьсот стволов, а тысячу потихоньку сгрузит налево.

— Как, куда и кому?

— Ночью, да еще в плохую погоду, наши самолеты не летают, так что отходи километров на двести от Ильинска в любую сторону и разгружайся на здоровье. Кому? Наверное, аборигенам, мы же с ними уже пару раз конфликтовали.

— Я бы, например, на них не надеялся — больно уж они дикие, да и воинственностью не блещут.

— Да, но англичане-то откуда знают про это?

Тут Илья задумался.

— Может, среди переселенцев есть их агенты?

— Сколько — два или целых десять? — резонно вопросил я. — Да уж, чтобы вооружить такую армию, обязательно нужно гнать из Англии корабль. В общем, мы за ним, конечно, проследим, как приплывет. Радиомаяк — штука хорошая и незаметная, а у нас они пока есть. Кстати, посольство можно заселять, я уже установил и микрофоны, и камеры.

~~~

Оборудовав электроникой английское посольство, я на скорую руку провел прослушку и в храм, в комнату, где отец Тимоха принимал важных гостей. Но не тайком, а по его личной просьбе. Ибо последнее время они с Грейгом по вечерам вели богословские дискуссии, и штандартенпастыря интересовало, все ли он говорит правильно. Опыта-то мало! В общем, вскоре я слушал беседу наших святых отцов.

— Я, конечно, понимаю всю пользу изучения естественных наук, — осторожно вещал пресвитер, — но прямо в проповеди заявлять об их приоритете перед Священным Писанием — не слишком ли это смело?

— Не думаю, — возразил отец Тимоха. — Возьмем крайний случай. Пусть человек не учил вообще ничего и никогда. Много ли он поймет в Писании, если начнет с него? Ровным счетом ничего, ибо читать он не умеет, а картинок там нет. То есть перед тем, как браться за Библию, надо как минимум научиться читать. Согласны?

Против этого пресвитер не возражал, и Тимоха пошел дальше.

— Но это только начало. Итак, читать наш человек научился. Можно ли ему приступать к изучению священных текстов? Увы, нет. Я могу навскидку назвать несколько евангельских притч, для понимания которых умения считать только до трех мало. Значит, нужна как минимум еще и арифметика. На самом деле и ее недостаточно, я, например, нашел пару мест в Библии, где без тригонометрии не разберешься.

Тут я хмыкнул. Ладно там тригонометрия, но ведь в этой самой Библии гораздо больше мест, в которых, во всяком случае мне, принципиально невозможно разобраться без поллитры! И что теперь?

А отец Тимоха тем временем закончил:

— Вывод — правильно понять завещанное нам Господом может только хорошо образованный человек, что я и пытался втолковать прихожанам.

Нормально, подумал я. Нет, конечно, пресвитер, если захочет, найдет что возразить, а толку? Ведь в вопросах религии главное — вера. То есть в момент произнесения своей речи оратор должен свято верить, что глаголет истину. А потом, закрыв рот, можно и признаться самому себе, что нес полную ахинею, но это именно потом. Так вот, с этой точки зрения у меня претензий к настоятелю Фоменковского собора не было. Значит, пусть, фигурально выражаясь, он пока тренируется на кошках. Потому как протестантские пасторы в полном соответствии с основной доктриной своей конфессии смогут проявить достаточную широту взглядов, если, конечно, она послужит материальному успеху. А вот с православными батюшками такой лафы уже не будет. Появления же их у нас я не исключал, ибо следующий визит в Англию мы собирались подгадать к прибытию туда Великого посольства царя Петра.

ГЛАВА 32.

Решение встретиться с Петром и вообще установить нормальные, а получится — и дружеские, отношения с Россией было продиктовано не только нашим с императором происхождением или читаным-перечитаным романом Толстого, хотя и это тоже сыграло свою роль. Но все же главным являлось иное соображение. Австралийской империи был позарез необходим стратегический союзник, причем не абы какой. Во-первых, у него должна иметься долговременная перспектива, в силу чего Испания или, скажем, Польша на эту роль не годились совершенно. Да и Австрия с Францией представляли собой не идеальные кандидатуры, а про Турцию лучше вообще помолчать, хоть она пока еще и довольно мощная держава. Значит, оставались Германия, которой, по сути дела, еще не было, и Россия, которая очень даже была. Причем у России имелось заметное преимущество — не только сейчас, но и в обозримом будущем ей было абсолютно нечего делить с Австралией. Серьезно ущемить интересы друг друга эти страны просто не имели физической возможности, а вот союз мог оказаться выгодным и нам и им.

То, что сейчас у нас были самые дружеские отношения с Англией, особой роли не играло. Вряд ли она откажется от идеи морского господства, а на этом пути ей обязательно придется конфликтовать с Австралией, даже если та вдруг ни с того ни сего станет белой и пушистой.

И вот я засел за изучение всех материалов о Великом посольстве царя Петра, которые только нашлись в моем и Виктора ноутбуках. И потихоньку начал вникать, зачем оно вообще было отправлено, чего удалось достичь согласно предварительным планам, чего вопреки им, а что было чистой импровизацией.

Не знаю, те ли источники, что я, изучал Толстой при написании своего романа, но вот выводы у нас получились немного разные. В романе Петр отправлялся за голландской и английской помощью в войне против Турции, и когда узнал, что Австрия собирается заключить с ними мир, был очень этим удивлен. А по моим источникам выходило, что одной из главных причин отправки посольства как раз и были сведения, полученные Петром о том самом предполагаемом мире. И главной его целью было как-то договориться, чтобы по условиям этого мира к России отходила Керчь, иначе взятие Азова России практически ничего не давало. Да, в той истории Петру этого не удалось. Интересно, что будет в этой?

Стоп, одернул я себя. Для интереса потом можно будет и еще разок роман Толстого почитать, а пока надо прикинуть, что окажется выгоднее нам. Итак, Россия пока не определилась, к какому морю она будет выходить в первую очередь — Балтийскому или Черному. Значит, еще не поздно помочь ей в этом вопросе.

Я сверился с картой. От нас до России через Черное море оказалось чуточку ближе, но именно на какую-то ерунду, разница меньше тысячи километров. Гибралтарский пролив нашим кораблям не препятствие, даже если на обоих его берегах будут стоять самые дальнобойные на сегодняшний или даже завтрашний день пушки. А вот Босфор с Дарданеллами — другое дело. Особенно Босфор — ну прямо тебе тонкая кишка, а не морской пролив. Но с другой стороны, даже на самом небольшом броненосце пройти его будет не очень трудно, если не экономить на снарядах. Это, так сказать, ситуация на сегодняшний день. Но ведь мы хотим, чтобы вслед за ним наступило светлое завтра, и готовиться к нему надо заранее. А вот из этих соображений Черное море выглядело предпочтительнее. Ибо после прорытия Суэцкого канала путь через него будет куда как ближе, чем через Балтику.

Да, но вроде эти земли сейчас принадлежат туркам? Все правильно, только ключевое слово в этой фразе — «сейчас». Я помнил, что где-то лет через сто с небольшим какой-то не то шах, не то эмир поднял в Египте восстание, причем настолько успешное, что нейтрализовать его удалось только совместными усилиями Англии и России. Но неужели свободолюбивый египетский народ, или кто там сейчас живет вдоль будущего канала, не сможет начать святую борьбу за свободу немного пораньше? Еще как сможет, особенно если ему подкинуть не только денег, но и оружия. Тем более что там Эфиопия рядом, она так и вовсе православная, а с турками совершенно не дружит. Ну а в благодарность за нашу бескорыстную помощь свободный Египет даст нам концессию на постройку канала, предоставит рабсилу и сдаст соответствующую территорию в аренду лет на четыреста, больше не надо.

Итак, нам следует помочь Петру сделать правильный выбор. В первую очередь, конечно, деньгами.

Тут я вздохнул. Уже почти две сотни наших мориори мыли золото вокруг Ильинска! Благо месторождения здесь были хоть и небольшие, но удобные. И их много: у меня вся карта окрестностей утыкана значками «Au». Потому как европейцев к этому делу привлекать было ну никак нельзя — при виде золота им наверняка снесет крышу. Стоп, но, может, попробовать привлечь к золотодобыче патагонцев? Они ведь, как и мориори, тоже еще не подвергались тлетворному влиянию Запада.

Сделав пометку в блокноте, я вернулся к прерванным рассуждениям.

Итак, с нашим интересом все более или менее ясно. А в чем он для России? Ну, начать можно с того, что сейчас не самый выгодный момент для войны со Швецией. Карл XII, хоть его многие и считают мальчишкой, на самом деле неплохой администратор и талантливый полководец. Но, что вселяет определенные надежды, весьма отважный человек. То есть не надо мешать ему сломать себе шею — он, скорее всего, с этим неплохо справится и сам. Ведь он собирался слегка завоевать Польшу? Флаг ему в руки! И большое спасибо от грядущих поколений россиян, которых он избавит от такого геморроя. Пусть на здоровье усмиряет панов, это такие люди, что кого хочешь доведут до могилы. Ну а при наследниках Карла Россия сможет и потихоньку оттяпать себе кусок балтийского побережья. Тем более что шведы к тому времени будут сильно заняты решением очередного польского вопроса, которые не могут не возникать с завидной регулярностью. Пожалуй, надо будет попробовать донести все эти мысли до Петра. Но ведь он спросит, как ему в одиночку воевать с Турцией! Ибо Австрия собирается заключить мир. Да, не помешало бы срочно прояснить позицию Англии по данному вопросу. Однако как это сделать, не показывая заранее нашего интереса к России? Решения пока не было.

Однако уже следующим вечером оно появилось, точнее, пришло в виде радиограммы из лондонского посольства. Вильгельм интересовался нашим мнением относительно Суэцкого канала, правда пока называя его египетским. И задавал вопрос, по силам ли австралийским инженерам решение подобной задачи.

Я немедленно отбил ответ, где сообщал, что они могут и не такое, после чего пошел советоваться с Ильей.

— Все правильно, — ничуть не удивился император, — это тест.

— Кого и на что?

— Нас на чистоту помыслов. С точки зрения Вильгельма, как мне кажется, ситуация выглядит так. Если мы вынашиваем коварные планы в отношении Индии, то нам следует всячески противиться постройке канала. Потому как без него у англичан мало шансов на защиту своих тамошних владений именно от нас. А если в обозримом будущем мы не собираемся тянуть лапы к Индии, то, наоборот, этот канал существенно укоротит нам путь в Европу. Так что надо соглашаться, тем более что дело это все равно долгое. Сначала же надо как-то нейтрализовать Турцию, потом позаботиться, чтобы французы не мешались, вот Вильгельм пусть этим и занимается. А мы пока производство взрывчатки наладим — нам оно тоже пригодится. Думаю, хлоратная тут окажется в самый раз. И с Эфиопией тоже неплохо будет законтачить, тут ты прав. Не смотрел, есть у нее сейчас выход к морю?

— Есть, к Красному. И между прочим, там у них сейчас сидит какой-то великий император, самое время с ним познакомиться.

— Ага, мало тебе одного Вильгельма, хочешь, чтобы тебя еще и этот великий эфиоп за нос водил? В общем, не будем торопиться. Вот сплаваешь в Европу, уточнишь, кто там за кого, тогда и будем думать. Кстати, это и к России относится. Рано нам еще принимать глобальные решения. Так что на ближайший год твоя задача — говорить «мы в общем-то не против» на любые предложения.

— Вплоть до военных союзов?

Илья посмотрел на меня с некоторым даже сожалением:

— Разумеется. Другое дело, что не с кем угодно, но дать боевой опыт хотя бы сотне наших солдат и моряков будет очень кстати. До сих пор, за исключением разве что вашей стычки с португальцами, это была просто стрельба по мишеням.

~~~

С технической точки зрения у нас с Ильей особых сомнений по поводу египетского канала не было. Уровень Красного и Средиземного морей одинаковый, возвышенностей на трассе нет, единственную трудность представляет собой отсутствие пресной воды. Почти в два раза более длинный Беломорканал, например, был построен меньше чем за два года и практически без применения серьезной техники. Правда, там хорошо поработали взрывники, так и у нас с этим даже сейчас неплохо, а дальше будет еще лучше. Шлюзов строить не надо, только знай взрывай заряд за зарядом да следи, чтобы местные рабочие интенсивнее шуровали лопатами и тачками.

~~~

Утром я собрался заехать в английское посольство. Именно заехать, хотя до него не набиралось и ста метров. Пора было показать англичанам очередную техническую диковинку, которая укрепит их впечатление об огромном отрыве австралийской промышленности от европейской. В качестве нее выступал велосипед «Стелс» с планетарной втулкой, причем дамский. Я решил выделить его на нужды посольства, а с такого проще падать. Причиной же визита была необходимость ознакомить дипломатов с последней инициативой их монарха, ну и послушать комментарии, если они вдруг появятся.

Однако сразу сделать это не удалось, ибо велосипед увидела Элли, которой мгновенно захотелось такой же. Поэтому пришлось задержаться, причем сразу по нескольким причинам. Сначала я показал ей, как ездят на этом механизме. Потом замазал йодом ссадины на локте и колене, образовавшиеся после первой же ее попытки применить полученные знания на практике. Затем вынужден был минут десять убеждать пострадавшую, что на ее привлекательности полученные травмы не отразились. После чего объяснил, что у нас есть и велосипеды поменьше, один из которых я обещал доставить ей вечером. А пока, чтобы дама не скучала, просветил ее, что для езды на велосипедах существует специальная одежда и объяснил, какие к ней предъявляются требования. Таким образом, активность герцогини была направлена в менее травмоопасное русло, и я наконец смог отправиться в посольство.

Свифт с Темплом пили чай и пригласили меня составить им компанию. Своих чайных плантаций в Австралии еще не было, приходилось довольствоваться тем, что нам привозил Гонсало, и, судя по всему, такое положение дел будет сохраняться достаточно долго.

Услышав новость о предложении Вильгельма насчет египетского канала, Темпл прямо-таки воспылал интересом к велосипеду. Минут пятнадцать они со Свифтом вертелись вокруг предоставленного в их распоряжение транспортного средства, задавая массу вопросов, а я пытался сообразить, с чем связан этот взрыв любознательности. В конце концов пришел к выводу, что Темплу нужно время на обдумывание услышанных сведений, и переключился на объяснения.

Как и час назад, они кончились практическими занятиями с почти тем же самым результатом. «Почти» заключалось в том, что Свифт ободрал локти и колени с обеих сторон, а не только с одной, и, кроме того, его камзол обзавелся парой дыр. Но так как англичанин женой мне не являлся, я просто дал ему пузырек йода и объяснил, как им пользоваться. Не знаю, в связи ли с моим уточнением, что в старости сломанные кости срастаются гораздо хуже, Темпл сам пробовать не рискнул, ограничившись советами своему секретарю.

По окончании же возни вокруг велосипеда посол сказал мне, что инициатива его величества Вильгельма ему, Темплу, очень интересна, но комментировать он ее пока не берется.

Весь вечер я проторчал у монитора. И, как выяснилось, зря — со Свифтом, а уж тем более с двумя другими англичанами сэр Уильям не советовался. Он ходил по своему кабинету и думал. Время от времени садился и начинал измерять что-то на карте, подаренной ему императором. Это была очень хорошая карта, некоторые ее неточности касались исключительно австралийского материка, а в остальном она, конечно, являлась бесценной бумагой, и Темпл уже спрашивал, нельзя ли ее переправить в Англию. Я вынужден был разочаровать его, сказав, что наши курьеры всего лишь запоминают информацию, а переносить что-либо материальное, тем более столь весомое, как эта карта, они не в силах.

~~~

Примерно в это время далеко на северо-запад от Австралии царь Петр читал срочно доставленное ему из Архангельска письмо.

«Доношу, государь, что третьего дня прибыл в Архангельск аглицкий торговый корабль известного тебе негоцианта Андрея Бланта, с коим по договоренности ходил наш купчина Василий Нежин. И рассказал он вещи зело предивные. Прибыли они в городок Дувр второго числа марта месяца по православному календарю, и вот что там Нежин услышал. Аккурат за месяц с двумя неделями до них заходили в городок два корабля из далекой страны Австралии, лежащей аж за землей Индийской. Один мал размером, примерно с наш архангельский коч, другой средний. На каждом по две мачты с парусами, как у голландских яхт, но они тем кораблям и не дюже надобны. Ибо могут они ходить без парусов и без весел, а двигаясь силой пара. Встречать их приезжал сам штатгальтер Голландский и король Аглицкий Вильгельм, и обращался с ними ласково. В городке говорят, что люди из Австралийской страны зело приветливые и богатые, ни разу ни один не заторговался, сколько спрашивали, столько они платили, а иногда и больше. Но упаси господь им хоть самую малость сказать поперек. Слова худого не говоря, тут же начнут стрелять из пушек. В Дувре так чуть не начали, когда купленные ими холопы были приняты нерасторопно. Хорошо, там лорд оказался, он уладил. А моряки сказывали, что на португальском острове обидели какую-то девку, так корабли австралийцев за это разрушили полгорода. Хотели весь, да португальцы вином и фруктами откупились. Пушки у них небольшие, но сильно длинные и бьют на тысячу саженей, а то и более, и от их ядер великие разрушения происходят. Говорят, те ядра из яиц каких-то заморских птиц делают. И стреляют австралийские пушки часто, от выстрела до выстрела и двадцати ударов сердца не проходит. Один моряк говорил, что они при этом никогда не промахиваются, куда целят, туда и попадают. Мол, на пути в Аглицкую землю малый корабль утопил французский фрегат. Главным у них дюк Алекс, и в его титл, говорят, входит и прозвание Романов. Ходит дюк всегда с пистолетом, он хоть и маленький, но за пятьдесят саженей насквозь пробивает кирасу. И еще говорят, что пистолет этот заряжать никогда не надо, только знай себе стреляй. Брешут или нет, Нежин не знает. Было на тех кораблях много всяких вещей диковинных. По ночам они зажигали фонари, что светят только в одну сторону, но ярко, как солнце, за версту на оный фонарь смотреть невозможно. От кораблей на берег и обратно плавали самодвижущиеся лодки. Говорят, из каких-то жаб сделанные и сами на жаб похожие. Австралийцы отправили в город Лондон посольство, и Вильгельм его в своем дворце поселил, и с тем посольством дюк ездил на две недели. На Рождество устроил он огненную потеху фейерверк, так про нее потом весь город говорил три дня. А потом дюк вернулся на корабли, привезя с собой из Лондона неописуемой красоты девку. То ли графиню, то ли баронскую дочку. Одни говорят, что так взял, а другие — что в жены. И с той девкой и богатыми подарками от Вильгельма, кои в три больших корабля еле поместились, отплыл он в свою страну Австралию, пообещав вернуться через два года».

ГЛАВА 33.

В конце сентября мы отправили «Ястреб» за стеллеровыми коровами и заложили еще два корабля в добавление к тому, чей корпус был уже почти закончен. Он был примерно как у «Чайки», но на два метра длиннее и с чуть большим углублением. Однако имеющее быть в нашем распоряжении количество квалифицированных корабелов позволило заложить еще два «Груманта», то есть систершипов «Победы». На один из них предполагалось поставить дизель с «Газели», которая за несколько рейсов к Чатему протекла и расшаталась настолько, что плавать на ней дальше полукилометра от берега было просто страшно, а приводить в порядок бессмысленно — проще построить новый корабль. Другой «Грумант» будет оснащен паровым движком.

Но в середине октября размеренное течение событий было прервано радиограммой с Чатема. Точнее, ее обрывком, где сообщалось, что на остров напали маори, после чего связь прервалась.

Через три с половиной часа «Чайка» вышла в море. Мы шли под всеми парусами и четырьмя движками, развивая до сорока километров в час, но такой темп удалось выдерживать только половину пути. Сначала забарахлил второй котел, и «Чайка» шесть часов шла на одном, пока я, проклиная все на свете, вырезал пробитый отрезок трубки, потом сваривал стянутые концы, после чего напяливал на пораженное место бандаж и герметизировал его. Почему-то на берегу, когда я в процессе изготовления котлов попробовал произвести для тренировки такую операцию, она прошла куда легче. Только я успел помыться после работы, как загремел четвертый движок, и мне опять пришлось лезть в машинное отделение и менять ему вкладыши. Но как бы то ни было, а мы дошли до Чатема меньше чем за четверо суток.

Когда до острова оставалось километров тридцать, я вылетел на дельтаплане с целью разведки. И через полчаса уже был над пожарищем на месте бывшего поселка Ваитанги. В семи километрах восточнее догорала верфь, на которой когда-то была построена «Победа».

Я летел достаточно высоко, поэтому на меня пока не обращали внимания. Итак, с положением в центральной части острова все ясно. Каноэ прибывших маори стояли у южной оконечности, так что и там живых мориори можно было не искать. Оставался северо-запад, где за лагуной весь полуостров занимали поля с новозеландским льном.

У западного берега лагуны я увидел около сотни маори, которые, похоже, изображали что-то вроде оцепления. А пролетев чуть дальше, обнаружил и мориори. Они тоже увидели меня, начали махать руками.

В общем, диспозиция была ясна. Уцелевших островитян заперли на полуострове, а основные силы сейчас подкрепляются, вокруг бывшего Ваитанги горели костры, на которых что-то жарилось. Хотя чему там быть, кроме островитян! Гастрономические пристрастия маори не были тайной ни для кого.

Так вот, поев, основная кодла сядет на каноэ и высадится на западной оконечности Чатема. После чего будет еще один пир, и остров начнут обживать новые хозяева. Или не начнут, а уплывут обратно.

Я передал на «Чайку» приказ повернуть на юго-восток: первым делом следовало уничтожить каноэ. И вскоре сел на воду рядом с ней, после чего мой дельтаплан был втащен на борт.

На уничтожение лодок потребовалось минут пятнадцать, затем «Чайка» развернулась на север и вдоль берега пошла к бухте Ваитанги, где глубины позволяли подойти метров на тридцать к берегу. К сожалению, маори оказались не идиотами и ждать нас не стали. Мы все равно перед высадкой обстреляли все подозрительные места, но этого оказалось недостаточно. Когда первый отряд десанта высадился на берег, из-под травы выскочили пять замаскированных маори, и один из наших солдат был убит, а другой серьезно ранен, прежде чем нападающих уничтожили. Этот эпизод говорил о достаточно высоком боевом духе и железной дисциплине наших противников, ведь оставленные в засаде были смертниками, чьей задачей было хоть чуть-чуть задержать нас.

А потом началось прочесывание острова. Если бы на нем сохранился хоть самый убогий лесок, мы бы эту кампанию проиграли с треском, и не только из-за численного преимущества противника. Дрались они как черти, мне в одного пришлось стрелять три раза, хотя и первое попадание в грудь было смертельным. Но он, зараза, будучи уже практически убит, все равно рвался дотянуться до меня своей деревянной саблей! Единственным местом на Чатеме, где можно было хоть как-то замаскироваться, были льняные поля, да и то маскировка получалась так себе, ведь кусты росли не вплотную, а примерно на расстоянии трех метров друг от друга.

Еще нам повезло в том смысле, что у маори не было луков. Все их метательное оружие составляли дротики и обработанные под звезды камни на веревках. Но ведь ими нельзя пользоваться из положения лежа, и перед броском маори вскакивали. Кроме того, за кустом новозеландского льна можно спрятаться только от взгляда с одного направления. Наши же солдаты наступали цепью, да сверху еще периодически летал я на дельтаплане.

Несмотря на подавляющее преимущество в оружии, мы возились с прочесыванием почти двое суток. Потери среди солдат экспедиции составили двенадцать человек убитыми и около двадцати раненых. Пленных взять не удалось. От полутора тысяч мориори, населяющих остров до этого набега, в живых осталось чуть больше двухсот. И если раньше они ни в какую не желали переселяться в Австралию, то теперь, наоборот, все так и рвались уплыть с острова этим же рейсом «Чайки». Слишком уж впечатляющее зрелище представлял собой когда-то тихий и мирный остров — меня так и то пару раз чуть не вырвало.

Однако наш корабль был не резиновый, так что мы взяли только около сотни человек, в основном женщин и детей. И оставили тридцать солдат при трех тридцатимиллиметровых пушках и двух «Сайгах». Остальные были вооружены барабанками, да и у островитян еще оставались кремневые ружья.

~~~

Утром двадцать второго октября «Чайка» отправилась в обратный путь. К обеду следующего дня мы подошли к южной оконечности Южного острова Новой Зеландии, но не стали его огибать, а двинулись на северо-восток вдоль берега. Дело было в том, что среди мориори еще сохранились знатоки татуировок, и по ним пришельцы были опознаны как жители именно Южного острова. И мы хотели показать оставшимся, что плавать на восток им больше нельзя.

Двое суток «Чайка» шла вдоль берега, стреляя во все оказавшиеся в пределах досягаемости каноэ, — все равно, в море они были или на берегу. Процесс не прекращался и ночью, причем один раз хозяева лодок, вместо того чтобы разбежаться, попытались организовать нападение на «Чайку». В результате чего после уничтожения всех плавсредств мы подошли к самому берегу и сожгли деревню, расположенную метрах в пятистах.

Наконец вечером двадцать пятого мы вошли в пролив Кука, где утопили еще четыре каноэ, последние за эту экспедицию. Я вовсе не собирался оставлять маори хоть малейшую возможность еще раз посетить Чатем до того, как мы эвакуируем оттуда последних мориори и заберем все хоть мало-мальски ценное.

~~~

Вот так и закончился первый этап человеческих поселений на архипелаге Чатем. Теперь он опять становился необитаемым. Возможно, лет через сто его откроют и начнут заселять европейцы. Австралии же пока было не до него. Новозеландский лен можно ничуть не хуже растить и на материке.

~~~

В Ильинске рассказы уцелевших мориори и привезенные мной фотографии произвели должный эффект. Служба в армии у нас была добровольной, так вот добровольцев мгновенно стало в несколько раз больше, чем могла себе позволить содержать Австралия. Но мы ввели систему сборов, на которых кандидаты учились азам обращения с оружием, и там же происходил первичный отбор уже в профессиональное войско. Что интересно, вскоре ко мне пришла петиция от французов-переселенцев — обратиться к императору они не рискнули. Дело было в том, что подданство империи после трехлетней службы в армии предоставлялось автоматически, а в случае успехов это событие могло случиться и раньше. И, значит, двадцать три человека выразили горячее желание послужить в нашей армии. Так что из французов на полгода был сформирован кандидатский взвод. Все командные посты там занимали мориори, причем участники новозеландских походов. А кандидатам за предоставленные полгода следовало освоить не только азы солдатского ремесла, но и научиться говорить и, главное, хоть по складам читать на австралийском.

Нам же с Ильей произошедшее поставило последнюю точку в сомнения насчет Новой Зеландии. До этого мы долго не могли решить, как относиться к возможным попыткам европейцев колонизировать Новую Зеландию. Теперь же решение было принято, и оно гласило, что относиться следует с одобрением. Вплоть до помощи, если нам это будет не трудно. Ибо самобытность всяких коренных народов — вещь, конечно, хорошая, но в меру. А когда она имеет вид каннибализма, то тут об ее охране уже не может быть и речи. Поначалу мы с Ильей даже поспорили, что в данном случае будет лучше — химическое или бактериологическое оружие, но потом решили для начала попробовать подписать на это дело европейцев. Чем уничтожать американских индейцев, которые при всех их недостатках все-таки никого не едят, пусть лучше займутся аборигенами Новой Зеландии.

От новозеландских аборигенов наша беседа незаметно перетекла на австралийских. Нет, эти не баловались каннибализмом, да и бойцы из них были так себе. Настолько так себе, что иногда даже жалость брала в них стрелять, а приходилось.

В окрестностях Ильинска, как выяснилось, издревле обитало два племени, а недавно появилось третье.

С первым удалось договориться, что они не воруют наш скот и не топчут посевы, за что им было выдано четыре железных ножа единовременно и периодически дарились излишки мяса, а в основном субпродуктов.

Второе было совершенно диким и просто не понимало, чего от него хотят. Как это, почему они не могут копать растущие в земле вкусные клубни? Аргумент «не вы их сажали» до аборигенов не доходил. И ладно бы они просто таскали картошку и свеклу, мы бы это еще стерпели. Они портили в десять раз больше, чем утаскивали! Так что охрана полей имела приказ стрелять по воришкам и выполняла его. Правда, старались стрелять так, чтобы только ранить, но не из-за избытка гуманизма, а потому, что иначе им потом пришлось бы еще и убирать труп. А вот кенгуру, которые тоже пакостили на полях, били насмерть, как обладателей вкусного мяса и неплохой шкуры.

Третье племя пришло откуда-то с востока и тоже начало с попытки украсть пару свиней. Но быстро поняло, чем это чревато, однако его вождь сам явился на переговоры. Получив от наших полеводов свои четыре ножа и пояснения, куда и когда приходить за мясными обрезками, делегация удалилась, но ненадолго. Вскоре они явились вновь и сказали, что племя у них большое, четырех ножей им мало, а кроме мяса, не помешала бы еще и картошка. Наверное, давать требуемое было ошибкой. Потому как недавно состоялся еще один визит, где самый здоровый среди пришедших абориген объяснил лично мне через переводчика-мориори, что он, великий вождь Очень Большая Собака, победитель кого-то там и еще кого-то, так и быть, разрешает нам жить на его землях, но за это мы должны каждую луну давать ему…

Дальше я его слушать не стал. Поднялся, примерился и от души врезал в ухо. Подождал, пока он поднимется, и добавил в глаз, теперь уже с левой руки. Убедившись, что собеседник сам подниматься уже почему-то не хочет, для порядка немного попинал его и велел убираться к чертям, пока не пристрелили.

Вождь внял доброму совету, но затаил злобу. И где-то через неделю на стоящий несколько на отшибе домик картофелеводов был совершен ночной налет. Но рабочие заперлись в своем сарае и полчаса отстреливались из имеющихся у них двух ружей, пока не подоспела подмога.

Племя Большой Собаки действительно оказалось крупным, потому как в ночном нападении участвовало человек сорок. Во всяком случае, после боя мы насчитали тридцать семь убитых и тяжелораненых, но суки-вождя, к сожалению, среди них не было.

— По-моему, проблема совместного проживания диких племен и технологической цивилизации в общем виде приемлемого решения не имеет, — вздохнул Илья. — Возьмем, например, самое приличное племя. Как оно там называется?

— Дети какого-то дерева, — припомнил я. — Какого именно, наш переводчик не знает.

— Вот-вот. Помню я, как они за продуктами приходили. На малышей вообще смотреть жалко! Ладно, когда взрослые через одного рахиты, но детям-то за что мучиться? Да и мрут они как мухи, небось до зрелости и один из трех не доживает. И что делать? Отбирать детей и обеспечивать им нормальные условия? В наше время как-то австралийцы практиковали именно такое. Так дикари начали прятаться, и детям стало еще хуже. Не говоря уж о моральной стороне дела.

— Пусть потихоньку приучаются отрабатывать жратву, — предложил я. — Давать им продуктов покачественнее и побольше, но не на халяву, а за что-нибудь. Хотя лес валить они не хотят, это у них табу. Может, пусть какой-нибудь канал роют? Пора уже помаленьку приступать к искусственному орошению.

— Попробуй, — с сомнением протянул Илья. — Но чем это поможет их детям?

— Этим — почти ничем. Но со временем кому-то понравится иметь гарантированное пропитание — глядишь, их потребности возрастут и до крыши над головой. А вот когда они начнут жить в поселке, можно будет их потихоньку начинать цивилизовать. Ты прав в том смысле, что с дикарями нам не ужиться. Их уход — просто консервация проблемы, когда-нибудь уходить станет некуда. Так что либо они перестанут быть дикарями, либо в конце концов вымрут вместе со своей якобы самобытной культурой, никаких признаков которой мне пока обнаружить не удалось.

~~~

Через весьма непродолжительное время выяснилось, что ни малейшей склонностью к копанию канав дети неизвестного науке дерева не обладают. То есть пока на них смотрели и покрикивали, они еще кое-как ковыряли землю, иногда доходя до производительности полкубометра грунта в день всем племенем. Но стоило не то чтобы уйти, а просто отвернуться, как работы тут же прекращались. Я уже совсем было собрался плюнуть на прогрессорство среди аборигенов, как они сами предложили вполне приемлемый выход. А именно — забирать у них лишних детей, иногда и вместе с матерями. В качестве же благодарности какое-то время кормить племя.

Решив, что лучше так, чем вовсе никак, я согласился. Вскоре были составлены расценки, из коих следовало, что один больной ребенок стоит три своих веса мяса плюс десять — картошки. Здоровый ценится вдвое дороже. Если же ребенок идет в комплекте с матерью, цена еще удваивается, а если до кучи к ним добавят и отца, то удвоение произойдет в третий раз.

Тут, по-моему, дети дерева, которых я для краткости именовал буратинами, окончательно потеряли привязку к реальности. Столь сложная арифметика далеко выходила за пределы их понимания. Но суть они уяснили верно. Даже за никому не нужного больного ребенка, который все равно скоро помрет, им дадут провизию. Если же отправить к нам целую семью, то племя получит возможность очень долго после этого только жрать, не занимаясь более ничем.

Так что вскоре на окраине Ильинска появился новый микрорайон, названный Буратиновкой.

ГЛАВА 34.

В середине декабря мы спустили на воду корпус младшего, но чуть более крупного брата «Чайки», названного «Кадиллаком». Увеличение размеров было в основном связано с тем, что туда мы собирались ставить куда более тяжелые, чем на «Чайке», низкооборотные паровые машины низкого давления. Главной причиной такого решения было то, что почти вся захваченная из будущего толстостенная трубка ушла на котлы «Чайки», а производить сами мы ее пока не могли. Кроме того, во время походов выяснилось, что надежность компактных высокооборотных движков оставляет желать лучшего. В принципе ничего страшного в этом не было бы, имейся у нас хоть еще один механик сравнимой с моей квалификации, ибо ремонт машин «Чайки» неплохо получался и на ходу, но только у меня. В общем, водоизмещение «Кадиллака» составляло двести двадцать тонн. Следующая экспедиция в Европу планировалась в конце девяносто седьмого года и на двух практически однотипных кораблях.

Однако моя, а точнее, наша с Ильей и учениками из мориори работа на достройке корабля будет заключаться только в установке и запуске машин, со всем остальным неплохо справятся и английские корабелы. Но пока я возился с вооружением для нашего флагмана.

Практика первой экспедиции показала, что для уничтожения больших по площади целей на берегу наши длинноствольные пушки подходят неидеально, и было решено дополнить вооружение обоих кораблей минометами. С ними вроде получалось неплохо, благо у нас имелись тонкостенные стомиллиметровые трубы. Опытный экземпляр показал предельную дальность в три километра, причем две трети мин ложились в эллипс семьдесят на сто метров. И теперь потихоньку начиналось их, так сказать, серийное производство. Произвести следовало шестнадцать штук до нашего отбытия в экспедицию и восемь после него, а потом кончатся трубы.

Кроме минометов, на «Кадиллак» требовалось и восемь длинноствольных пятидесятимиллиметровых пушек, предназначенных для поражения кораблей противника и малоразмерных целей. Но такие делались уже не первый год, и производство их худо-бедно обходилось без нас с Ильей.

Помимо технических, с предстоящей экспедицией были связаны и организационно-юридические вопросы. Первый из них касался пиратского экипажа, уже почти год как отбывшего свой трехлетний срок на тасманийском лесоповале. То есть теперь эти люди официально были свободны и теоретически могли в любой момент покинуть свой остров, но практической реализации данного права мешало то, что по нашим законам Тасмания имела статус не колонии, а поселения, ибо нога императора туда еще не ступала. Из чего следовал вывод, что если кто-то из бывших пиратов воспользуется своим правом для посещения Ильинска, то с момента вступления на землю настоящей колонии вступит в действие трехлетний мораторий на пересечение границ Австралийской империи. Но более двух третей пиратов не нашли в этом ничего особо страшного и уже успели по нескольку раз побывать в Ильинске. Для большинства подобный отпуск быстро заканчивался вместе с пропитыми деньгами, и они возвращались в Вудтаун, так назывался их поселок. Но столь беззаботный образ жизни вели не все. Четверо женились и устроились работать на верфь, а еще двое тоже вступили в брак, но приезжали к своим женам только раз в месяц на неделю, а остальное время работали в Вудтауне, где можно было заработать побольше. То есть люди копили деньги на будущее.

Восемь же человек твердо решили возвращаться в Европу, и поэтому путь в Ильинск был им заказан. Перед самой экспедицией они будут доставлены в свободную экономическую зону, то есть небольшой огороженный загон, примыкающий к порту, где и проживут несколько дней до выхода экспедиции в море. Кстати, Илья, в первый раз увидев СЭЗ, изрек:

— Не знаю, насколько это у тебя получилось свободным и экономическим, но вот по поводу «зоны» никаких вопросов не возникает.

Однако если первый вопрос был в общем-то предсказуем и легко решаем, то про второй так сказать не получалось. Ибо Элли захотела идти со мной в экспедицию.

Поначалу она просто готовила почву, живописуя мне, как трудно и плохо придется во время долгого пути без женской ласки. Ну, здесь я был в какой-то мере согласен: в первой половине прошлой экспедиции действительно при желании можно было усмотреть некоторые трудности. Потом ее потянуло в теоретические аспекты многоженства. Она заявила, что несколько жен даются человеку вовсе не для того, чтобы им всем вместе сидеть у домашнего очага. Для этого хватит одной, ну максимум двух. Но должна быть еще и подруга, сопровождающая мужчину в его дальних и опасных странствиях!

Здесь я попытался уцепиться за слово «опасных» и предложил герцогине сначала научиться стрелять. Что интересно, она за две недели очень неплохо освоила револьвер и барабанку! Более того, выяснилось, что она кое-как владеет основами ножевого боя в приложении к небольшому узкому стилету.

Вот тут я взглянул на свою третью супругу другими глазами и предложил ей записаться на прием к императору, ибо вопросы моратория на пересечение границ находятся исключительно в его компетенции.

После чего обе стороны неделю готовились к визиту. Ну, Элли понятно, однако Илья тоже развил какую-то совершенно излишнюю активность. Он гонял свою охрану, чтобы в ее поведении одновременно можно было усмотреть и величавость, и глубочайшее преклонение перед его персоной. Припахал меня на предмет улучшения звуковых и световых эффектов в приемной. Потом настоял, чтобы я провел туда не только прослушку, но и видеонаблюдение. По-моему, Илья немного опасался, что я начну подозревать его в шашнях со своей женой.

Но наконец исторический визит свершился. Элли удалось-таки уболтать императора, и вскоре она, до невозможности гордая, сообщила мне, что я — ограниченный субъект.

Поначалу я не совсем понял, что имеется в виду и откуда вообще у нее в лексиконе взялись такие слова, но вскоре все разъяснилось. Оказывается, Илья нашел несколько необычный способ решения поставленной перед ним задачи. Он взял да и произвел меня в субъекты ограниченного императорского территориального права.

Само по себе это право означало, что всякая земля, на которую ступила нога императора, становится австралийской колонией, если, конечно, она в общепринятом порядке не принадлежит другому государству. Так вот, теперь это право было распространено и на меня, но с ограничениями во времени и в пространстве. То есть земля приобретала статус колонии не навсегда, а только пока я на ней стою плюс еще семь с половиной минут после этого. И не вся, а только в радиусе трехсот четырнадцати метров от меня. Более того, Илья написал уточнение к указу, где пояснялось, что даже кому-то принадлежащая земля все равно приобретает одно из свойств колонии, то есть нахождение в таком месте пересечением границ не считается. И теперь Элли могла сопровождать меня куда угодно, и от нее требовалось только не удаляться более чем на триста четырнадцать метров.

— Как думаешь, — спросил меня Илья, когда вечером я зашел к нему поужинать и обсудить подробности прошедшей днем аудиенции, — с чего это ее потянуло на подвиги? Не хочет надолго отпускать тебя, типа как бы ты из похода еще пару жен не привез, или просто желает поделиться с руководством добытыми сведениями?

— Думаю, и то и то, но в качестве второстепенных мотивов. Главный же — показаться в Лондоне: пусть все завидуют, какой она теперь стала! Уже села шить из светоотражающей ткани платье цветов австралийского флага и у меня начала клянчить сапфир покрупнее, граммов на полтораста, чтобы его на золотой цепи на шею повесить. Фасон для парадной кобуры сочиняет, револьвер требует анодировать голубым, то есть под цвет глаз! И велосипед просит украсить рубинами со светодиодной подсветкой. В общем, моя супруга твердо намерена произвести фурор в высшем свете Лондона.

Тут нам принесли шашлык, и мы отдали должное искусству императорского повара. После чего под стаканчик привезенного с Мадейры сухого Илья озвучил свои пожелания насчет дополнительной жены, которую я должен был поискать для него в Европе.

— Не факт, что в Англии такая найдется, — на всякий случай предупредил я его.

— Так мне же не горит. Не найдется сейчас — потом легче искать будет. И не обязательно в Англии, француженки, говорят, тоже бывают довольно-таки ничего.

— Да ну их в задницу! — осенило меня. — Мы же собираемся устанавливать отношения с Петром, а у него есть сестра. Толстой даже утверждает, что любимая.

— Вообще-то я имел в виду для души, а ты меня подбиваешь на какой-то династический брак.

— Песню «Все могут короли» помнишь? Поэтому терпи, тем более что ты не ограничен в количественном плане. Да и потом, откуда ты знаешь, что Наталья — так зовут сестру — окажется крокодилицей или коровой? Если по роману судить, так она была довольно красивой. Так что придется еще твою парадную парсуну фотошопить на предмет отправки невесте. Ты уж как-нибудь потренируйся строить хоть сколько-нибудь благообразную морду лица, а то возможности компьютерной обработки, да еще в моем исполнении, небезграничны.

~~~

В апреле девяносто седьмого года вернулась из второго южноафриканского похода «Победа» под командой Коли Баринова. Она вновь ходила за алмазами. Во-первых, добрать их из второго ручья, обнаруженного рядом с описанным в реферате, а во-вторых, попробовать начать добычу со дна моря у Берега Скелетов. Аквалангисты на ее борту были всегда, а теперь в список оборудования вошло и нечто вроде мини-драги, которую можно было сравнительно быстро установить на корме. В общем, этот агрегат себя оправдал: экспедиция привезла почти полтораста граммов алмазов. Так что Мерсье, который уже получил не только подданство, но и звание императорского ювелира второго ранга, предстояло много работы. Впрочем, у него уже имелись два довольно способных ученика.

Вообще-то алмазы имелись и в Австралии, причем не очень далеко от Ильинска, всего километрах в восьмистах. Но, во-первых, до них еще нужно было дорыться, а во-вторых, восемьсот километров по каменистой пустыне преодолеть сложнее, чем десять тысяч по морю. В общем, пусть наши алмазы пока остаются стратегическим резервом, а мы будем плавать на юг Африки. Только под командованием уже другого капитана, потому как Коле Баринову вскоре предстояло принимать «Кадиллак». Но пока он еще достраивался, я засадил парня за изучение основ придворной жизни, ибо в этой экспедиции мы хотели официально представить его как принца, сына императора. В качестве пособия для начала пошел все тот же «Ходжа Насреддин» — в нем было вполне достаточно описаний жизни высших слоев общества. Правда, средневекового узбекского, но не один ли хрен, если подумать? После «Насредцина» парню предстояло осилить «Асканио», а к тому времени Элли подготовит что-то вроде небольшого курса лекций о нравах английского высшего света конца семнадцатого века. Кстати, узнав, что ей придется заниматься расширением кругозора аж самого принца, да к тому же стоящего вторым в порядке наследования, она отнеслась к порученной задаче очень ответственно и теперь почти каждый вечер что-то записывала в выделенную ей для этого тетрадь.

Мое же воспитание было сочтено вполне достаточным для выполнения возложенных на меня функций. Правда, Илья поинтересовался, что я стану делать, если кто-нибудь вздумает оказывать выходящие за рамки допустимого знаки внимания моей жене. Я ответил, что буду поступать строго в пределах австралийского этикета. В ответ император пожелал узнать, какие именно действия находятся в этих самых пределах.

— Простые и естественные, — пожал я плечами. — Сначала, конечно, вежливо предупредить, что за такие дела можно и в рыло схлопотать. Не поможет — тогда сапогом по яйцам, а потом, придерживая за парик, коленом по зубам. Если соискателю покажется мало — дуэль на пистолетах, причем каждый стреляет из своего.

Услышав мой ответ, его величество успокоился. Интересно, а чего он думал — я их в зад, что ли, целовать буду или хотя бы сделаю вид, что не заметил? Да я бы такого и просто как Леша Романцев делать не стал, и уж тем более как герцог, адмирал и представитель великой Австралийской империи.

~~~

Еще в конце января из Лондона отбыл корабль с оружием, и, если в пути не произойдет ничего непредвиденного, он достигнет Ильинска до отбытия второй английской экспедиции. И Свифт с Темплом засели за пространные отчеты, причем писалось сразу два документа. В целом они были очень похожи, но второй, предназначенный к отправке с английским кораблем, содержал некоторые дополнительные сведения. Как будто мы, подобно каким-нибудь мелкотравчатым шпионам, собираемся в пути срывать печати и читать их бумаги! Зачем, когда я в процессе написания документов уже ознакомился с ними.

Кстати, Илья даже чуть обиделся на меня, когда я предоставил ему ключ к английскому шифру. Он-то хотел опробовать на нем возможности ноутбука в криптографии, ну а у меня все получилось гораздо проще. Ведь Свифт шифровал документы под лампой, а, значит, и под телекамерой тоже. Так что, имея один и тот же текст до шифровки и после, да еще наблюдая, как Свифт морщит лоб и водит карандашом по алфавиту, я вычислил его секретное число минут за пятнадцать.

Илья, правда, все-таки запустил ноутбук и получил то же самое число, но это было уже не так интересно.

Среди сведений, которые попали только во второй доклад, имелись и довольно любопытные предположения Темпла. Они касались расового состава той части населения Ильинска, которая явно не относилась к недавним иммигрантам.

Мориори Темпл посчитал коренными австралийскими жителями. Кстати, проявив недюжинную наблюдательность, он заметил, что они родом из какого-то более холодного места, чем Новая Австралия. Все правильно, климат на Чатеме по сравнению с австралийским можно считать весьма и весьма прохладным.

Но далее он обратил внимание, что все высшие посты в колонии занимают люди, в общем-то похожие на европейцев, но с одним отличием. Они существенно крупнее. Имелись в виду мы с Ильей, Виктор, который хоть и напоминал комплекцией ручку от швабры, но все же имел рост метр восемьдесят пять, и четверо сыновей Ильи от первой жены, которые пошли не в мать, а в отца.

Так вот, припомнив какой-то разговор со мной, он сделал вывод, от которого я и сам офигел. Оказывается, Платон описывал атлантов как очень крупных людей, и Темпл решил, что правящий ныне император, а также, судя по портрету, и его покойный отец — именно потомки атлантов. Мол, Австралия с Атлантидой воевали не всегда, были и периоды мирного сосуществования. Вот тут да, я действительно произносил эти слова.

В общем, Темпл собирался выяснить, как давно занимает австралийский трон нынешняя династия. Еще — нет ли в обществе каких-либо расовых и национальных трений. Наконец, его совсем уж ни к селу ни к городу заинтересовал еврейский вопрос. Тут он точно поторопился, ибо ближайший представитель богоизбранного народа находился в Себу, да и то он был так называемым новым христианином, то есть крещенным в католичество иудеем.

Однако вопрос о том, как давно династия Бариновых правит Австралией, подлежал уточнению с императором. После недолгого торга мы пришли к выводу, что она сравнительно молодая и начинается с Иосифа Великого. Правда, Илья настоял, чтобы Никиту из его прямых предков выкинули и отнесли к предыдущей династии, а на освободившееся место поместили Рокоссовского под именем Константин Победоносный. Причем свою позицию по Никите Илья аргументировал железно:

— Да как же эту задницу с ушами можно принять за атланта?!

ГЛАВА 35.

Двадцатого августа в Ильинск пришел английский корабль «Портсмут», не только привезший оружие, но и заполнивший ранее упоминавшийся мной пробел в национальном составе австралийского населения. Одним из первых на берег сошел господин весьма характерной внешности, представился сэром Мозесом Ротшильдом и спросил, у кого здесь можно получить разрешение на открытие торгового дома. Его отправили ко мне. Вообще-то до старта «Кадиллака» с «Чайкой» оставалась неделя, так что дел у меня хватало, но данного господина принять все же пришлось.

Я не стал ему задавать вопроса, из тех ли он Ротшильдов. Во-первых, он этого и сам наверняка не знал, а во-вторых, какая мне разница? Точно так же обошелся без уточнения вопрос, на достаточных ли основаниях он именует себя сэром. В конце концов данное звание не входило в перечень высочайше утвержденных титулов империи, и значит, его использование в любом случае не будет самозванством.

Первое, что мне захотелось узнать у гостя, — это насколько хорошо он знаком с австралийским законодательством. Ответ был ожидаемым — в самых общих чертах. Все правильно, в Англии мы почти не оставили документов на эту тему. Но насчет главного, то есть государственной монополии на торговлю деньгами в любой ее форме, он был в курсе.

— До десяти лет каторжных работ, — предупредил я сэра Мозеса.

В ответ собеседник заверил меня, что он собирается торговать исключительно товарами. Из Европы и Индии. Их будет привозить его брат Карл, который остался на «Портсмуте», чтобы не попасть под мораторий на пересечение границ. Кое-что, в основном ткани, привезено и в этот рейс.

В принципе Ротшильды объявились вовремя, потому как одно предприятие международной торговли у нас уже было. Его содержал приказчик Гонсало, некий Нуньес, и он, как мне казалось, последнее время начал потихоньку задирать цены на чай и кофе, объясняя это неофициальностью их поставок. Ну что ж, конкуренты, тем более такие, ему будут очень ко времени. Да и национальный состав империи лишится некой неполноты, которая явно присутствовала ранее. Теперь у нас все как у людей, подумал я, выписывая разрешение на открытие торгового дома. И вернулся к занятию, от которого меня оторвал только что закончившийся визит. Следовало отобрать рубины и сапфиры, которые будут взяты в эту экспедицию.

В свое время Илья захватил в прошлое несколько кило сапфировых и рубиновых отходов, а потом я добавил к ним еще девяносто восемь. Такого количества хватило бы, чтобы обрушить рынок драгоценных камней во всей Европе, и, пожалуй, не один раз, поэтому мы тратили их сравнительно осторожно. Всего с начала торговых операций ушло чуть больше девятисот граммов, примерно треть — в необработанном виде. Но в эту экспедицию предстояли большие расходы, так что я брал с собой без малого три кило.

~~~

Но теперешний поход отличался от предыдущих не только этим. Возьмем, например, наше первое появление в Себу. Тогда вообще никто не представлял, кто мы такие, откуда взялись и чего от нас можно ожидать. Теперь же в поход отправлялась эскадра известной в Европе державы, пользующейся немалым международным авторитетом. Ибо он зависит не от того, что вы думаете о себе, и даже не от ваших возможностей. А от того, что про них думают другие. Так вот, сейчас их считали очень немалыми, и в значительной мере оправданно. Даже опасения Вильгельма насчет того, что мы можем выкинуть англичан из Индии, и то имели под собой основания. Ведь какими силами они там оперировали? От трехсот до пятисот солдат при поддержке трех, иногда четырех кораблей!

Тем более что Свифт с Темплом уже видели первенца нашего официального воздушного флота. Не «Колибри» и не дельтаплан, этого им никто не показывал. Но Франсуа под моим руководством довольно быстро соорудил нечто наподобие дирижабля. Эта колбаса имела объем всего в двести пятьдесят кубов и приводилась в движение двумя авиамодельными моторчиками. Когда она, завывая ими, пролетала над Ильинском, выглядело это очень внушительно. Результатом стал оживленный обмен сообщениями между Темплом и Вильгельмом, и теперь в числе прочего нам с ним предстояло обсудить, на каких условиях Англия сможет обзавестись воздушными кораблями. Про наш предстоящий гешефт с Людовиком английский король уже знал.

Кстати, на примере последнего можно было убедиться в том, какое влияние ныне оказывает на европейскую политику Австралия одним фактом своего существования. Вопреки курсу истории из двадцать первого века, «король-солнце» пошел на мир с Аугсбургской лигой не в сентябре, а в мае. И, кажется, на чуть худших условиях, — но тут я был не уверен. То есть французский король явно спешил хоть как-нибудь закончить эту войну, чтобы получше подготовиться к следующей. А то, что за испанскую корону скоро придется воевать, особых сомнений ни у кого не вызывало. Илья прогнозировал, что каждая из сторон попытается перетянуть нас к себе или по крайней мере получить гарантии нейтралитета. Мне же предстояло на месте решить, в какие суммы это им обойдется.

~~~

Элли не переставала меня приятно удивлять. Я опасался, что к моменту отплытия у нее что-нибудь не будет готово и она поднимет писк насчет задержаться. Но нет, за пять дней до назначенной даты она заявила, что полностью готова к путешествию. Я устроил смотр.

Четыре здоровенных баула были аккуратно упакованы и ждали только носильщиков для перетаскивания на «Чайку». Сама же герцогиня выглядела просто потрясающе. В платье из желтой светоотражающей ткани с черными вставками, на шее — златая цепь со здоровенным сапфиром. Кстати, когда Мерсье увидел его впервые, с нашим ювелиром чуть не случился инфаркт. До этого он не представлял себе сапфиров не то что такой, а даже втрое меньшей величины.

Платье было довольно длинным по австралийским меркам — сантиметров на десять ниже колен. Впрочем, это компенсировалось большими вырезами спереди и сзади. На ногах у герцогини красовались изящные пластиковые сапожки, богато украшенные золотом и драгоценными камнями. На сплетенном из разноцветных проводов широком ремне висела открытая кобура с револьвером. Заморский облик дамы дополняли бронзовый загар и зеркальные солнцезащитные очки.

Она проехалась на велосипеде, и я признал, что не могу придраться к ее водительскому мастерству. В общем, подумалось мне, лондонскому высшему свету скоро придется весьма несладко, о чем я и сообщил Элли.

~~~

Двадцать шестого августа мы вышли в море, причем это событие было обставлено очень торжественно. Приехал Илья на своем императорском рыдване и сказал прощальную речь, причем не абы как, а через усилитель с мощными динамиками. На европейскую часть населения столицы это произвело сильное впечатление. Потом фрегат «Винчестер», так и стоящий в гавани с момента своего прибытия к берегам Новой Австралии, салютовал нам пятью залпами из пушек. Все какое-то развлечение для команды, которая совсем измаялась от безделья. Свифт уже не раз писал в Англию, что корабль потихоньку обрастает ракушками, его капитана можно чаще встретить в кабаке, чем на борту своего фрегата, дисциплина среди матросов падает, а восемь человек вообще сбежали и попросили политического убежища в Австралии, которое им и было предоставлено. Но только на последнюю депешу пришел ответ, что кораблю разрешается помочь австралийцам в их борьбе с дикарями. Свифт сообщил об этом мне, а я, по традиции сделав вид, что слышу новость в первый раз, предложил отправить «Винчестер» к берегам Новой Зеландии — патрулировать ее восточное побережье. Стреляя во все, что плавает по воде или шевелится на берегу. Так что вскоре после нашего отбытия фрегат тоже покинет залив Порт-Филипп. Замаскированную же под один из камней балласта мину мы решили пока не извлекать, а то мало ли что может произойти в дальнейшем.

~~~

Сейчас, покидая Ильинск на год или даже больше, я был сравнительно спокоен. Ничего похожего на ситуацию с первой экспедицией в Себу, когда после моего отбытия мгновенно встали почти все работы, теперь произойти не может. И не только потому, что в столице оставался Илья. Инженерные и административные кадры из мориори уже набрались достаточно опыта.

Между прочим, полтора десятка кремневых барабанок, которые мы везли в Англию в обмен на доставленные «Портсмутом» семь сотен ружей, были сделаны почти целиком из местных материалов и руками наших с Ильей учеников. Единственной деталью из будущего там являлась жила левой задней ноги хихервохера, то есть леска, взводящая пружину запального колеса. Более того, ребята почти освоили и выпуск настоящих барабанок, ибо все мои заготовки были уже использованы.

Проект дирижабля на три с небольшим тысячи кубов мы с Ильей уже составили, часть бамбука и шелка Гонсало привез еще в июле, а где-то недели через две должен прийти «Соболь» с бальсой, и Франсуа с помощниками сможет приступить к изготовлению первого настоящего дирижабля. С крылатыми машинами придется обождать до появления более или менее подходящих двигателей. То, что получилось у нас с Ильей, имело мощность тридцать сил при весе за сто двадцать кило, то есть в качестве самолетного движка не годилось. А турбина для аппарата, который мы обещали Людовику, существовала пока только в виде маленькой модельки с тягой в два килограмма. Правда, эта модель отлично работала.

Я проводил взглядом удаляющийся берег якобы новой, а на самом деле единственной Австралии. Пять лет назад мы прибыли сюда на «Победе», и тогда на холме сиротливо торчали несколько домиков, обнесенных частоколом. Сейчас же в вечерней дымке помаленьку таял хоть и небольшой, но вполне приличный город. В порту остались стоять четыре больших корабля, а вокруг сновали лодки всех размеров. Интересно, что я увижу тут еще через пять лет?

ЭПИЛОГ.

Я спустился в свою каюту. По сравнению со всеми прошлыми походами на «Чайке», в ней появилось новшество — большой, метр на полтора размером, парадный портрет императора. В стенном шкафу лежали еще три точно таких же и два десятка маленьких, формата A4.

Портрет был поясным. Весь центр занимала фигура Ильи в красной майке, чуть не лопающейся на могучей груди. Из-под майки курчавилась рыжая шерсть. Борода императора, в реальной жизни более всего напоминающая лопату, на портрете была сравнительно аккуратно подстрижена под Александра III. Скипетр из железного дерева казался игрушкой в огромной волосатой лапе. В принципе тут должна быть и еще какая-то «держава», но я не знал, что это такое, искать в ноутбуках было лень, а Илья сказал, что сойдет и так.

По бокам и чуть сзади Ильи стояли два гвардейца в парадной форме — я их ввел в кадр для масштаба.

Картина имела многоплановый фон. Далеко на горизонте вздымались к небу белые вершины ледяных гор. Чуть впереди них уже простирались австралийские холмы, кое-где поросшие лесом. Прямо за императором угадывался город. Сам же повелитель огромной империи твердо и уверенно смотрел вперед, то есть в будущее.

Книга 2. Век железа и пара.

Пролог.

Капитан Френсис Линсей, которого уже около года звали Людвиг ван Бателаан, спрятал подзорную трубу в чехол и начал быстро спускаться с росшего на небольшом пригорке огромного дерева. С его вершины можно было рассмотреть окрестности в радиусе как минимум десяти миль, чем капитан и занимался в эти последние полчаса.

Как и ожидалось, молодой человек не увидел никаких признаков цивилизации. На востоке и на юге были густые леса, на севере – цепь невысоких холмов, покрытых кустарником, а в трех кабельтовых к югу начинался бескрайний океан.

В той стороне Френсиса интересовала в основном небольшая узкая бухточка в устье маленькой лесной речки. Даже зная, что там сейчас находится его бриг «Доротея», он с немалым трудом смог его обнаружить.

Левый берег речки был высоким и обрывистым, и бриг, пользуясь приливом, удалось подвести под самый заросший кустами склон. Такелаж замаскировали ветками, на корпус была наброшена сеть, так что обнаружить корабль стало не таким уж простым делом. Особенно сверху, в чем сейчас и убедился Френсис. Король советовал ему обратить самое серьезное внимание на маскировку, имея в виду, что у австралийцев есть летающие корабли, которые вполне могут патрулировать эти места.

Но все было в порядке. Бриг заметить трудно, а временный лагерь, разбитый в четырехстах ярдах от него вверх по речке, вообще невозможно.

Капитан кивнул ждавшему его у подножия дерева матросу, тот подал ему одно из двух имеющихся у него ружей, и вскоре они шагали к лагерю. Но с осторожностью и держа оружие наготове, ибо хорошо помнили жуткие ночные вопли какого-то несомненно хищного зверя, полночи раздававшиеся из леса. Кроме того, мистер Мосли в свое время познакомил Френсиса с краткой подборкой по животному миру Австралии. Рассказал о ледяных птицах, полярных жабах, пингвинах-живоглотах, хихервохерах и прочей жути. Правда, его сведения относились в основном к метрополии, но и в колониях могут водиться существа ничуть не лучше. Кстати, не хихервохер ли это мелькнул в кустах? Морда, во всяком случае, с беглого взгляда вроде была похожа на показанный Френсису рисунок.

Капитан велел матросу внимательнее смотреть назад, ибо известно, что хихервохер атакует человека преимущественно сзади, делая длинный прыжок и вцепляясь своими мощными челюстями в ягодичные мышцы.

В лагере завершалась сборка ботика, на котором предстояло исследовать окрестности места высадки.

При планировании операции Линсей исходил из последнего сообщения Темпла, где говорилось, правда с оговорками, о возможной неточности этих сведений, что каторжане на земле Тасмана рубят лес. Но если так, то их лагерь должен быть расположен на северной оконечности острова – оттуда ближе всего до Новой Австралии. «Доротея» же якобы потерпела крушение недалеко от крайней западной точки острова. В десяти милях севернее береговая линия под острым углом поворачивала на юго-запад, и исследоваться будет в первую очередь именно то направление. Но без спешки. Френсиса не раз предупреждали, что торопиться некуда.

Ему и его людям следовало осторожно, по возможности не попадаясь на глаза как воздушным, так и обычным кораблям австралийцев, найти место, где те содержали пленных английских пиратов. Кроме того, выяснить, есть ли на острове аборигены, и, если они найдутся, вступить с ними в контакт, имея в виду, что впоследствии он может перерасти в союз. Вторую задачу должен был выполнять сухопутный отряд под командованием старого знакомого Линсея, боцмана со «Свордфиша». В случае успеха миссии ему, кроме немалой денежной премии, было обещано дворянство.

Если же обнаружения австралийцами избежать не удастся, следовало изображать из себя жертв кораблекрушения. Поэтому ботик имел нарочито потрепанный вид, как и одежда участников обоих поисковых отрядов.

Итак, первый этап операции, то есть незаметная высадка в укромном месте земли Тасмана, прошел успешно. Френсис надеялся, что у него и его спутников хватит сил и умений довести дело до конца.

Глава 1.

Накренясь на правый борт, «Чайка» и «Кадиллак» птицами летели на запад под свежим южным ветром. Понятно, что «летели» – это метафора: они все-таки корабли, а не дирижабли. Но скорость двадцать – двадцать пять километров в час, которую мы выдерживали уже почти две недели, лично у меня вызывала, как говорил дорогой Леонид Ильич, чувство глубокого удовлетворения. Не сравнить с возвращением из Европы, когда мы еле плелись, подлаживаясь под убогую скорость сопровождавших нас английских кораблей.

Я стоял на носу своего корабля и, облокотясь на фальшборт, предавался воспоминаниям и размышлениям.

Когда семь лет назад я собирался в прошлое, то, конечно, не мог обойтись без раздумий о своей в нем новой жизни. В основном она мне представлялась по роману «Граф Монте-Кристо», только без отсидки и последовавшей за ней местью виноватым в этой неприятности. То есть знатный вельможа из далекой заморской страны для своего удовольствия путешествует по миру на яхте, иногда удостаивая своим посещением некоторые европейские столицы. Естественно, производя там фужер, фураж и фурор. И, кроме того, подвергаясь успеху у дам.

Ага, разбежался. Ибо умные люди задолго до моего рождения написали: «В начале было слово»! И написали совершенно справедливо. Стоило мне в одном месте вякнуть то самое слово – мол, я являюсь герцогом из далекой, великой и могучей Австралийской империи, – как довольно быстро оказалось, что так оно и есть. Империя начала жить своей жизнью, причем, хоть я и не стеснялся в описаниях присущих ей чудес, мне иногда про нее рассказывали такое, что затруднительно было решить – стоять или падать от изумления.

В общем, теперь почти никто не сомневался в существовании этой страны, а также в ее размерах и могуществе. Однако слово «почти» я употребил не зря. Сомневающиеся были, причем, как ни странно, ими являлась правящая верхушка той самой империи. Его императорское величество Илья Первый, владыка Австралии, колоний и поселений, и его светлость герцог Алекс Романцефф де Ленпроспекто, адмирал и первый министр. Под таким именем в завершающемся сейчас семнадцатом веке фигурировал я.

На самом же деле ничего удивительного в сложившейся ситуации не было. Многие вещи начинают свое существование сначала в умах людей – и только потом приобретают некие материальные черты. Нас с Ильей смущал тот факт, что с великими империями подобного пока не происходило, только и всего. Но, как говорится, все когда-нибудь случается в первый раз. В силу чего мне пришлось вспомнить, что сказали про аналогичную ситуацию Ильф с Петровым. А именно – как и из Бендера, графа Монте-Кристо из меня не вышло. Правда, управдомы империи были совершенно без надобности, так что мне пришлось переквалифицироваться в министры и дипломаты.

День потихоньку клонился к вечеру. Сменились вахтенные, и я тоже отправился в свою каюту. Хотелось до визита жены в очередной раз почитать копии доклада Темпла королю, запечатанный оригинал которого хранился в судовом сейфе. Но старый лис, похоже, не верил никому и при написании всех сообщений, передаваемых через нас или, как это, с нашим кораблем, вовсю прибегал к эзопову языку. Интересно, застану ли я по возвращении в живых старого дипломата? Энциклопедия сообщала, что он умер в девяносто девятом году. Но то было в дикой Англии, то есть при отсутствии лекарств, квалифицированной медицинской помощи, да к тому же и климат там не самый здоровый. Так что у меня имелись вполне обоснованные надежды еще не раз встретиться с троюродным дядюшкой Джонатана Свифта. У старика было чему поучиться, причем не только Свифту, но и мне.

Примерно треть доклада занимали материалы об императоре. Но описанию его габаритов и феноменальной силы было уделено всего полстраницы, основное место занимали наблюдения за тем, куда, как и насколько часто отлучается из Ильинска его величество.

По Темплу выходило, что за время нахождения английского посольства в Ильинске император пребывал в отъезде около двух месяцев. За это время он успел два раза слетать в метрополию на дирижабле и один раз на корабле посетить какую-то другую колонию, расположенную сравнительно близко, не далее тысячи миль от Ильинска.

Вот тут Темпл был прав на все сто. Деревня Потогонка, куда Илья как-то раз смотался на две недели, действительно находилась ближе чем в тысяче миль. До нее было пятьдесят километров по прямой или девяносто по морю.

Что же касается путешествий на дирижабле, то тут старый дипломат стал жертвой оптического обмана, к которому, правда, приложил руку и ваш покорный слуга. Попробуйте-ка определить размеры пролетающего над вами объекта! Без привычки это не получится, даже если знать высоту. У Темпла привычки не могло быть по определению, но про высоту я ему на всякий случай пару раз обмолвился. Однако данная информация ему помогла мало.

Оставался единственный способ – сравнительный. Если на летящем объекте найдется что-то, размер чего вам известен, вычислить величину будет нетрудно. На дирижабле «Граф Цеппелин» оно нашлось в виде периодически высовывающихся из окон и махающих руками фигурок.

Вообще-то данный дирижабль при объеме двести пятьдесят кубов мог поднять груз семьдесят – семьдесят пять килограммов, но этого хватало, так как его пилот Франсуа весил от силы шестьдесят. Он лежа располагался в гондоле с имитацией окошек, надевал на пальцы правой руки куклу и устраивал над Ильинском воздушное представление. Поэтому англичане малость ошиблись с размерами. По докладу дирижабль имел в длину шестьсот футов, тогда как в действительности эта цифра составляла семнадцать с половиной метров.

Ту часть доклада, где утверждалось, что Илья является потомком атлантов, я прочитал мельком, ибо черновики для нее Темпл начал готовить уже давно. Правда, в окончательном варианте была конкретизирована историческая часть. Раньше этого сделать не получалось, ибо мы с Ильей только незадолго до отъезда расставили его предшественников и предков по своим местам.

В общем, до Бариновых Австралией правили Немцевы. Последний из них, Николай Никакой, довел страну до ручки, а потом отрекся, в результате чего в империи началась смута.

Она была прекращена титаническими усилиями первого представителя новой династии, Иосифа Великого. При нем империя уверенно двигалась по пути прогресса, но, к сожалению, он не оставил прямых наследников. После смерти Иосифа трон около года занимал его дальний родственник Лаврентий Четырехглазый, но тут на политическую арену непонятно откуда выскочил некто худородный и вообще ни к какой династии не относящийся по имени Н. С. Хукурузер. Убив Лаврентия, авантюрист объявил себя императором. Это чмо измывалось над империей десять лет, заработав кличку Никита Задоголовый и испохабив почти все, что ему досталось от Иосифа Великого, но в конце концов его скинул с трона и отправил в ссылку троюродный племянник Иосифа Леонид Звездоносец.

Разумеется, кто-то может найти в данном описании некоторые неточности. Им я могу только сказать, что мы писали все-таки историю Австралийской империи, а не КПСС. Темпл же пересказал ее, снабдив своими комментариями и отсылками к недавней истории Англии, где, насколько я понял, речь шла о Карле, Якове и Кромвеле.

Далее шел пересказ моей родословной, но тут англичанин обошелся без отсебятины. Мое описание жизни и подвигов козельского княжича Романа, угнанного в плен, но бежавшего аж из Китая и добравшегося до Австралии, было перенесено в доклад практически слово в слово.

Кроме писаний Темпла имелся и доклад второго секретаря посольства Ричарда Эвери, который, кажется, имел какое-то отличное от гуманитарного образование. Во всяком случае, он специализировался на описании наших технических новинок.

Бегло просмотрев две страницы про императорский рыдван, я перешел к тому, что этот тип смог нарыть про наши турбины. И почувствовал глубокое разочарование, ибо, несмотря на толстые намеки и чуть ли не прямой показ, он так и не смог понять, что такое сопло Лаваля. Единственный его вывод заключался в том, что лопатки на ступенях турбины должны не только стоять под разными углами, но и располагаться на дисках уменьшающегося к концу диаметра. И как только такой двоечник, до сих пор не понявший, где у турбины вход, а где выход, ухитрился пролезть в посольство, сокрушенно подумал я, переворачивая страницу.

Основные усилия этот промышленный шпион сосредоточил на станках. Разумеется, никто его и близко не подпускал к большому сараю, громко именуемому механическим заводом. Но англичанин обосновался на соседнем холме с подзорной трубой и все-таки смог что-то увидеть, когда ворота сарая распахивались. Для маскировки своих нехороших намерений он таскал с собой мольберт с красками и холст, где в конце концов намалевал панораму Ильинска, но довольно коряво.

Предок Джеймса Бонда отметил, что в наших токарных станках мастер не держит резец рукой, для этого есть какое-то приспособление. Правда, никаких подробностей конструкции суппорта он не разглядел. Кроме того, наблюдатель написал, что у австралийцев есть и другие станки, где деталь закреплена неподвижно, а двигается и вращается обрабатывающая ее зубчатка.

Потом автор описал свои исследовательские работы. В принципе ничего, лично мне пока подобное в голову не приходило, надо будет взять на вооружение идеи мистера Эвери.

Он обратил внимание, что, хотя завод и находится рядом с плотиной на ручье, механической передачи вращения от водяного колеса к станкам не видно. Далее он не поленился произвести эксперимент. Взял два магнита и приклеил их к концам тонких прямых палочек. После чего, вращая одну из них, наблюдал, как вращается вторая, вроде бы не соединенная с первой. Эффект у него получался только на расстояниях до пяти сантиметров, а по размерам нашего сарая он сделал вывод, что австралийская наука преодолела десятиметровый рубеж магнитной передачи вращения. Сделанному им выводу способствовало то, что все наши станки располагались вдоль оси вращения водяного колеса.

Третьим документом посольской почты был доклад Свифта, посвященный образованию. Еще когда мы с Ильей читали черновики, у нас возникла мысль: а не придержать ли его под каким-нибудь предлогом? Но потом, подумав, решили все-таки не препятствовать отправке, потому как сути нашей системы не спрячешь. В конце концов, та же Элли сможет пересказать ее в трех словах.

Так вот, к некоторому моему сожалению, Джонатан Свифт не испытывал ни малейшей потребности описать что-либо наподобие путешествия Гулливера в страну лилипутов или страну разумных лошадей. Его больше интересовало положение с начальным образованием в Австралии. До другого его просто не допускали – Ильинский университет являлся закрытой организацией.

Свифт три раза подчеркнул, что воспрепятствование обучению грамоте и счету своим детям по нашим законам влечет за собой административную ответственность, а в случае рецидива – уголовную. Далее он уточнил, что минимальная грамотность является необходимым условием получения имперского подданства, и по косвенным признакам сделал вывод, что неграмотных в Австралии очень мало, а дворян среди них вообще нет. Особенно его поразил тот факт, что закон не делал никакой разницы между мужчинами и женщинами, то есть девочки тоже учились в школе. Мало того – некоторые, проявившие особые способности, и в университете! Про который Свифт знал только то, что он существует.

В общем, после прочтения этой бумаги я мог утешаться одним – что в Англии никто не даст Вильгельму начинать вводить хоть что-нибудь похожее на нашу систему: все-таки он далеко не абсолютный монарх.

Однако тут раздался осторожный стук в дверь, вслед за которым в каюте появилась моя третья жена, герцогиня Элли Романцева, и я отложил бумаги. У нее было настолько взволнованное лицо, что я даже решил – случилась какая-то неприятность, но потом сообразил, что девочка просто пришла признаваться. Я так и думал, что она сделает это в пути, причем в его первой половине, но после того, как мы уже достаточно удалимся от Австралии. Так и оказалось.

Третью жену мне сосватал, а если быть точным, то просто подложил королевский камердинер Натаниэль Мосли, в благодарность за что я вез ему богато украшенный не только сапфирами и изумрудами, но и алмазами револьвер. Ибо Элли того стоила. Будучи натуральной голубоглазой блондинкой, она оказалась вовсе не дурой, а совсем даже наоборот.

Разумеется, в Австралии за ней наблюдали, и я мог точно сказать, что она почти не общалась с англичанами из посольства и уж тем более не вела каких-то записей. Судя по всему, она была агентом влияния, хотя Мосли наверняка не знал такого термина. Ее задачей являлось поддерживать во мне настроения типа того, что Англия – очень хорошая страна, Вильгельм – замечательный правитель, прямо-таки чуть не лопающийся от честности и благородства, и так далее. Я был ничуть не против, потому как по своей инициативе мы с Англией ссориться совершенно не собирались. По крайней мере до тех пор, пока наша численность не перевалит за миллион, а возможно, и после этого события.

В общем, я объяснил герцогине, что не вижу в создавшейся ситуации ничего страшного. Во-первых, я про нее и так знаю, причем давно, с момента нашего отбытия из Англии. А во-вторых, у каждого есть свои маленькие недостатки. Подумаешь, задание она выполняет, эка невидаль. У некоторых вообще ноги не только короткие, так еще кривые и волосатые! И ничего, живут.

По идее в этом месте девочка должна была расчувствоваться и обратиться ко мне за помощью, чтобы дополнительно подчеркнуть свою лояльность и беззащитность, и она не обманула моих ожиданий. Трагическим шепотом Элли поведала мне, что у нее было и задание попытаться попасть в постель к императору, а не получится – хотя бы собрать побольше сведений о нем. Но она, наверное, неспособная, да к тому же была занята – ну так занята семейной жизнью… в общем, у нее не получилось, и она прямо не знает, что теперь делать.

Я объяснил, что, согласно специальному императорскому указу, имею право в случае необходимости производить любые действия от его высочайшего имени, каковым правом и готов воспользоваться прямо сейчас. Потом начал было обещать, что сам расскажу ей про Илью столько, что хватит на несколько обширных докладов, но Элли уже избавилась от лишних деталей туалета, так что рассказ сам собой отложился на будущее.

Глава 2.

Неплохая скорость наших кораблей плюс сравнительно благоприятная погода привели к тому, что уже через два с половиной месяца после выхода из Ильинска «Чайка» с «Кадиллаком» приблизились к острову Мадейра. Тут мы собирались сделать первую и единственную остановку на пути в Англию. Ну и посмотреть, насколько серьезен был представитель голландской Ост-Индской компании, еще в мае посетивший наше посольство в Лондоне.

Уже километров за десять до Фуншала стало видно, что в порту куда оживленнее, чем когда мы здесь были в прошлый раз. Тут стояли четыре больших корабля и два средних, примерно с наши шхуны. По мере нашего приближения пять подняли голландские флаги, а небольшой фрегат – португальский. На всякий случай артиллеристы заняли места у орудий, но португалец был настроен на редкость миролюбиво. Мало того что он не открывал пушечных портов, так по мере нашего приближения две шлюпки развернули его носом к месту, где мы встали на якоря. Носовая пушка у фрегата отсутствовала.

От всех же прочих кораблей в нашу сторону направились шлюпки, но я взял мегафон. И хотя меня подмывало на всю гавань процитировать незабвенного Шарикова: «В очередь, сукины дети, в очередь!» – я выразил эту же мысль по-английски и чуть более политкорректно. Вскоре после чего принимал начальника порта – того же, что и в прошлый раз. Он тут же заверил меня, что с недавно прибывшей второй партией французов все в полном порядке, они окружены заботой и ни в чем не нуждаются, а также…

– Сколько? – перебил я его многословные излияния.

– Девяносто один человек, из них тринадцать женщин и двадцать два ребенка.

– Спасибо, но я вообще-то спрашивал про деньги.

В ответ начальник понес какую-то ахинею – типа он не осмеливается требовать денег у моей светлости, желая лишь загладить память о неприятном инциденте, который…

– Дорогой дон Мануэль, – хмыкнул я, – будь у меня хоть тень подозрения, что вы явились сюда с какими-то требованиями, вас бы давно уже вышвырнули за борт. На будущее запомните и передайте всем интересующимся, что требовать от австралийца может только его непосредственный начальник, в данном случае – сам император, ибо других начальников у меня нет. Всем прочим остается либо просить, либо предлагать. Так вот, мне хотелось бы услышать ваши предложения о том, каковой вам представляется компенсация за пребывание на острове французов.

Вскоре ставший на сто рублей богаче начальник порта отбыл, и его место занял уже ждавший своей очереди господин Питер ван Рибек, доверенное лицо и личный секретарь директора голландской Ост-Индской компании Николааса Витсена. Теперь стало понятно, ради какой персоны сюда заявился линейный корабль, на который последние полчаса с определенным интересом заглядывался главный артиллерист и командир снайперской группы «Чайки» Вака. Впрочем, пока корабль вел себя вполне прилично. А учитывая важность миссии, порученной прибывшей на его борту персоне, вряд ли в ближайшее время следует ждать неожиданностей, подумал я, но, естественно, ничего Ваке не сказал. Ибо его обязанность – быть готовым в любой момент уничтожить все, что может оказаться опасным для наших шхун.

Решив, что остальные подождут, я пригласил ван Рибека пообедать: вопросов к нему у меня было достаточно. На первый из них он ответил сразу – да, из стоящих в бухте кораблей два зафрахтованы для перевозки французов. Шкиперы в курсе относительно наших требований про недопущение смертности среди пассажиров и знают, чем это может быть для них чревато.

– Без этого пункта фрахт вышел бы вам почти вдвое дешевле, – заметил голландец.

– Ничего, не разорюсь. Как вам тушеная кенгурятина? Это я к тому, что мы умеем сохранять мясо свежим достаточно долгий срок. Годами. Это, так сказать, будет дополнительным бонусом шкиперам. Если переселенцы не только не потерпят ущерба в своем здоровье, но и останутся довольны путешествием, мы поделимся этим секретом. Все лучше, чем по полгода давиться тухлой солониной. Ну и пора, наверное, приступить к главному вопросу.

Ван Рибек был полностью согласен и достал уже подготовленный текст договора между Австралией и Ост-Индской компанией. Я внимательно прочитал его. Он ничем не отличался от того, что был передан по радио нашим посольством. Основной смысл бумаги состоял в том, что компания признает нашу зону влияния в заданных координатах, а мы в ответ признаем все ее владения – как имеющиеся на сегодняшний момент, так и могущие образоваться в будущем. Обе стороны обещают воздерживаться от несанкционированных посещений территории друг друга.

Я подписал оба экземпляра, отдал один ван Рибеку и заодно подарил ему роллер, а то больно уж завистливым взглядом он смотрел, как я им пишу. После чего мы перешли к следующему вопросу.

– Во время визита господина Витсена в наше посольство была достигнута предварительная договоренность о постройке для нас нескольких кораблей на верфях компании, – напомнил я. – Причем по нашим чертежам. Прибыл ли с вами специалист, способный оценить наши требования? Чертежи я, естественно, привез.

Оказалось, что специалист прибыл, даже два – они ждут в лодке, которая привезла на «Чайку» ван Рибека. И вскоре они вошли в мою каюту.

Следующие сорок минут я только и делал, что отвечал на их многочисленные вопросы. Собственно, главных было два. Будут ли эти корабли обладать достаточной устойчивостью для того, чтобы выдержать любой шторм? И главное, зачем они вообще нужны, в чем их преимущество перед обычными?

Я ответил, что шторм они выдержат. Смысл же такой формы корпуса и такого парусного вооружения в том, что с ними корабль сможет дойти от Цейлона до Амстердама за два месяца. Или от Ильинска туда же за два с половиной.

Ничего невероятного в моих словах не было: ведь голландцы сейчас изучали чертежи чайного клипера «Фермопилы».

– Дело даже не в том, что это достаточно быстрый корабль, способный при хорошем ветре разгоняться до семнадцати узлов, – пояснил я, – а в том, что даже при ветре в один балл он сможет двигаться со скоростью узла три-четыре.

Надо сказать, что мы с Ильей решились на передачу голландцам чертежей не сразу. Помочь принять решение нам помогли два соображения. Первое – для нас в основном представляли опасность корабли с большим количеством солдат и пушек, а вовсе не те, что способны двигаться при любом ветре. В конце концов, у парохода это все равно получится лучше. Да и вообще чайные клиперы – это все-таки не военные корабли. Второе же соображение заключалось в том, что высшая точка расцвета Голландии уже позади, пусть там почти никто этого не понимает. На всякого рода спекуляциях и посредничестве можно совершить кратковременный рывок, но нельзя обеспечить процветание страны в длительной перспективе. Тут уже нужно развивать промышленность, чем голландцы не очень заморачивались. А вот в Англии это понимали хорошо, несмотря на то что и там и там вроде бы правил один и тот же человек.

То есть чем дальше, тем больше голландцам будет не до нас – у них скоро начнутся свои проблемы. Ну а пока постройка кораблей на их верфях обойдется дешевле, чем в Англии, пусть они их и строят. Кстати, голландские мастера работают на интуиции, никакой особой теории у них нет, так что вряд ли они смогут сделать серьезные выводы из наших документов. Будут продолжать тупо копировать «Фермопилы», и все.

Вскоре корабельные мастера вынесли вердикт, что построить такое на верфях компании можно, и удалились. Мы же с ван Рибеком приступили к обсуждению цены.

– У Австралии два предложения, – пояснил я. – Первое – мы целиком оплачиваем все пять кораблей. Но тогда вам нельзя будет строить такие же для себя, и, кроме того, компания возьмет на себя ответственность за сохранение их в тайне. То есть если мы увидим где угодно еще хоть один такой корабль, то немедленно объявим войну Ост-Индской компании. Бомбардировок Амстердама не обещаю, хотя у нас принята программа приоритетного развития воздушного флота, так что, может быть, со временем дойдем и до такого. Но все голландские корабли при встрече с австралийскими будут топиться, это нетрудно.

– Простите, но ведь не все суда нашей страны принадлежат компании!

– А наше какое дело? Пусть ваши купцы вам и говорят спасибо в меру своих возможностей. Но это, так сказать, один вариант. Второй – вы строите нам пять кораблей бесплатно, а потом можете делать их себе или третьим лицам сколько угодно.

– К сожалению, я не уполномочен решать такие вопросы единолично, – развел руками голландец. – Мне нужно посоветоваться с господином Витсеном, а ему, скорее всего, потребуется одобрение совета директоров. С учетом времени пути до Амстердама это может занять от месяца до полутора.

– Ну, столько-то мы в Европе пробудем, однако все равно не теряйте времени.

На этом наша встреча с ван Рибеком закончилась, и до вечера я разбирался с голландскими шкиперами, подрядившимися везти французов в Ильинск. Наконец все вопросы были утрясены, и с кормы «Чайки» вновь ушла в небо зеленая ракета, что означало – «следующий!». По этому сигналу, как я и ожидал, к нам подплыла шлюпка от португальского фрегата.

Честно говоря, у меня были серьезные подозрения, что от нас сейчас начнут требовать объяснений, а то и компенсации за утопленный в позапрошлом году фрегат, так что я дослал патрон в ствол парабеллума и велел палубной команде быть наготове. Однако португалец, представившийся как посланец короля Педру II, был настроен на редкость миролюбиво. То есть он, даже не успев толком откушать предложенного ему тунца под маринадом, начал плакаться про тяжелые времена, наступившие для его страны.

Тут я немного удивился. По моим сведениям, как раз сейчас дела обстояли несколько наоборот. Десять лет назад в Бразилии были открыты месторождения серебра, что позволило королю серьезно укрепить свое материальное положение. И политическое тоже, ибо португальский парламент, именуемый кортесами, распоряжался налоговыми сборами. И соответственно выделял часть полученных денег монарху. Или не выделял, это уже зависело от поведения его величества. Бразильское же серебро дало королю возможность послать свой парламент далеко и надолго, после чего править самостоятельно без оглядки на копейки от кортесов и не вспоминая ни о какой демократии.

Однако португалец быстро рассеял мое недоумение. Он объяснил, что средства-то из Бразилии поступают, но в значительно меньших количествах, чем могли бы. Потому как корабли приходится охранять, а с флотом у Португалии сейчас не очень. Больших фрегатов было всего пять, а по несчастливой случайности, произошедшей не так давно, их осталось четыре. Из Индийского океана португальцев практически вытеснили голландцы с англичанами. В Индии осталось три небольшие колонии – Гоа, Диу и Даман.

Я сочувственно покивал. Второе и третье слово мне не говорили абсолютно ничего, но в Гоа любил отдыхать мой сын. Он и меня неоднократно звал составить ему компанию, но я отказывался. Потому как финансы начали позволять нам подобные телодвижения только тогда, когда мне уже перевалило за семьдесят. В таком возрасте как-то уже не очень тянет на экзотику. Но сейчас совсем другое дело, и посещение данного места вообще-то входило в мои планы. А тут, значит, голландцы собираются отобрать его у португальцев? Нет, это не дело. Как я там отдыхать буду, если всякие-разные начнут какие-то войнушки? Руки прочь от моего Гоа! Пусть голландцы обходятся Индонезией, она большая.

Тем временем португалец дошел до сути своих предложений. Он попросил нас по дипломатическим каналам обеспечить неприкосновенность Гоа и прочих мест, откуда их еще не выперли, а также выделить для охраны серебряных галеонов две, а лучше три маленькие боевые яхты. Судя по всему, он имел в виду «Победу». В обмен на это король устами своего посланца обещал нам любые концессии в Бразилии, за исключением мест, где уже обосновались португальцы.

– Нет, – вздохнул я, – концессии нам не нужны. А вот прямые поставки сока гевеи и бальсы не помешали бы. Что означают эти слова? Породы деревьев, вам их покажут на картинках и объяснят, где они растут.

В качестве иллюстрации я продемонстрировал посланнику некий предмет и объяснил, что он делается из сока гондодерева, произрастающего в метрополии, но таких деревьев там мало, а сока они дают еще меньше. Гевея же хоть и не идеально, но все-таки может их заменить.

– Но каково назначение этого изделия? – не понял собеседник.

Я объяснил, после чего португалец минут пять переваривал полученные сведения, а потом у него на физиономии начало проступать понимание, потихоньку переходящее в восторг. Весь его вид чуть ли не кричал: я понял! Понял, почему у австралийцев проблемы с заселением колоний! Да еще лет сто повального применения таких штук – и дальше у них и в метрополии никого не останется! Но углубляться в открывшуюся ему тему он не стал, а поинтересовался объемами наших потребностей. Услышав цифры, мой гость помрачнел, но все же пообещал довести их до сведения его величества, с чем и отчалил.

Перед сном я обдумал итоги первого дня нашего второго визита в Европу. Хотя остров Мадейра скорее всего относится к Африке, политика в его бухте началась самая что ни на есть европейская. То есть нас, как и предполагалось, потащили во всякие союзы. Правда, представители французских властей пока себя не проявили, но зато внезапно вылезли португальцы. И довольно кстати, потому как рабочих рук еще и на серьезную добычу бальсы с резиной у нас просто не было, а в Австралии эта ботаника созреет никак не раньше чем через пять лет. За такое действительно не жалко выделить для охраны два «Груманта» с командами по восемь человек на каждом.

Отбив в лондонское посольство радиограмму о том, что завтра мы покидаем Мадейру и, судя по погоде, через неделю будем в Дувре, я отправился спать.

Вскоре оказалось, что мой прогноз не совсем точен. Первый этап нашего путешествия завершился не через неделю, а спустя восемь дней, и не в Дувре, а в Куинборо. Из посольства сообщили, что нам предлагается идти туда. Наверное, Вильгельм не хотел так уж облегчать французам контакты с нами. Или сыграло роль то, что от Куинборо до Лондона было всего около восьмидесяти километров, а не сто с гаком, как от Дувра. Да к тому же добираться можно было и по воде.

На этот случай мы захватили с собой разборный катамаран с подвесным мотором – сорокасильной «Ямахой». К мотору прилагалась железная труба с небольшим паровым котлом, а внутри этой трубы находилась настоящая турбинка, которая великолепно выполняла возложенные на нее функции, то есть свистела, гремела, тряслась и плевалась паром. Аналогичное устройство, только поменьше, было присобачено и к квадроциклу, который мог взять на борт катамаран. Потому как лошади в качестве средства передвижения меня устраивали не так чтобы очень. Из кареты ничего не видно, а верхом я ездил без особого блеска, если не сказать больше. Разумеется, это никого не удивило бы, ибо все уже знали, что в австралийской метрополии лошадей нет вообще, а в колониях они появились совсем недавно. И вообще мы, Романцевы, издревле специализировались по верховым мамонтам. Ну а в Англии, где их почему-то нет, придется ездить на квадре или велосипеде.

Глава 3.

В отличие от первого визита сейчас погода в Англии откровенно радовала. И хотя на календаре было восемнадцатое ноября, на небе светило солнышко, на земле царила золотая осень, а термометр показывал плюс двенадцать градусов.

Монтировать катамаран мы начали еще в пути, так что через час после нашего прибытия в Куинборо он был спущен на воду. На борту «Чайки» уже имелся дворецкий из Кенсингтона, который должен был показывать нам дорогу, хотя, конечно, по докладам нашего посольства я ее и сам неплохо знал.

В общем, на катамаран погрузили сначала квадр с прицепом, потом дворецкого, а затем туда перешел я в сопровождении трех бойцов охраны. Герцогиня пока оставалась на нашем корабле. Вообще-то поначалу она тоже рвалась выйти на английскую землю в составе первой партии, но я объяснил ей, почему это не лучший вариант. Ведь народ будет в основном пялиться сначала на катамаран, потом на квадр, ну и моей персоне перепадет немножко интереса. Если же там окажется еще и Элли, то на ее долю останется не так уж много внимания публики. А вот на втором рейсе она станет главным объектом восхищения и сможет достойно продемонстрировать лондонцам свою неподражаемость, оттененную заморскими нарядами небесную красоту и так далее.

– Это, конечно, правильно, – задумалась Элли, – но как же быть с твоим… э… ограниченным территориальным правом? Которое на триста четырнадцать метров.

Дело было в том, что по австралийскому законодательству у Элли еще не вышел срок моратория на пересечение границ, и она вроде как не могла покидать Ильинска. Однако император издал указ, где говорилось, что я являюсь субъектом ограниченного императорского территориального права, в силу чего местность на триста четырнадцать метров вокруг меня условно считается австралийской колонией. И Элли теперь спокойно могла плыть со мной в Европу.

– Ничего страшного, – успокоил я супругу, – вот прямо сейчас сяду и напишу распоряжение, что от Кенсингтона до Куинборо триста двенадцать метров. То есть ты будешь абсолютно чиста перед законом. – Это я слегка ошибся с измерением расстояния. Надо только не забыть сразу по возвращении напомнить императору, чтобы он объявил мне за это выговор без занесения в личное дело, и все.

Отчалили мы в одиннадцать утра и за четыре с половиной часа достигли Лондона, а потом еще час с лишним плыли уже в городской черте. Не потому, что город был таким уж большим, хотя все-таки вдоль Темзы в нем было не меньше десяти километров, а из-за оживленного движения по реке. В городской черте оно было почти как на Садовом кольце в час пик. Если же уточнить, что я имею в виду не начало двухтысячных годов, а, скажем, конец семидесятых, моя метафора лишится всякого преувеличения.

Короче говоря, по Темзе во все стороны плавало до фига всяких посудин. От лодочек, где с трудом помещалось три человека и которые в основном сновали поперек реки, до корабликов размером примерно с «Победу», а то и побольше. Они, понятное дело, плыли вдоль.

Наконец в шестом часу вечера катамаран достиг моста, который в будущем называли Старым Лондонским, а в настоящем он был единственным. Размер его арок нам из посольства сообщили давно, так что катамаран там проходил, но к нашему появлению развели подъемную часть у левого, если смотреть с востока, края. Я с некоторым подозрением глянул на ржавые цепи, держащие поднятые части, но все же решил рискнуть: вряд ли они лопнут именно в момент нашего прохода.

Мост, конечно, на мой неискушенный взгляд, смотрелся донельзя экзотично. Казалось бы, он один-единственный в довольно большом городе. Построить его было непросто, нового в ближайшее время не предвидится, значит, надо по возможности увеличить пропускную способность имеющегося. Так нет, англичане поступили строго наоборот. Весь мост был застроен домами, причем вплоть до четырехэтажных! А посреди всех этих архитектурных излишеств торчал шпиль церкви.

Ладно, наличие на мосту лавок еще объяснимо, думал я, разглядывая этот средневековый памятник. В принципе можно понять, почему тут решили построить церковь, – для повышения посещаемости: место-то людное. Но кому понадобилось возводить на мосту жилые дома? Неужели в Лондоне земля столь дорога, что приходится пускаться на подобные ухищрения? А уж жить в них – брр. Это ведь даже не проходной двор – более точной аналогией будет перрон Казанского вокзала.

После моста мы проплыли еще километров шесть, пока не оказались у свежепостроенной пристани высотой точно по борт груженого катамарана – ее соорудили к нашему визиту. Я взгромоздился на уже загруженный квадр, охрана заняла место в прицепе, и мы наконец-то оказались на английской земле. Катамаран развернулся и пошел назад, а мы двинулись на север, где в паре километров находился Кенсингтонский дворец, а чуть левее – Гайд-парк. Впрочем, меня туда не тянуло. Судя по докладам нашего посольства, ничего напоминающего шабаши всяких социалистов и либералов там пока не практиковалось.

Еще проплывая по Темзе, я обратил внимание, что на классический средневековый город из учебника истории Лондон похож не так чтобы очень. Улочки были не узкие и не кривые. Вот и сейчас я ехал по приличной ширины аллее, где несколько раз без проблем разъехался со встречными повозками.

Между прочим, лошади моего квадра не пугались. И значит, имевшие место на заре автомобилизма ограничения были связаны с заботой не о лошадях, а об их водителях. Вот они – да, боялись, что автомобили оставят их без работы, на почве чего и кинулись рьяно защищать фауну своей страны от натиска бензиновых чудищ.

Сначала я заехал в наше посольство, где обнялся с ребятами, сгрузил барахло и отцепил прицеп, после чего на квадре отправился в соседний корпус дворца, к Вильгельму, который ждал меня к ужину.

У парадного входа случилась небольшая заминка. Навстречу мне бросились было двое в ярких ливреях, но в растерянности замерли. Скорее всего, это были конюхи или кто там еще должен заботиться о лошадях гостей. Поводья принять, отвести их на конюшню, что ли…

Я объяснил, что овса моему квадру не нужно, а вот чистой воды не помешает. После чего стравил давление и открыл крышку котла. За время пути от пристани до дворца вода там выкипела больше чем наполовину. Конюхи, посмотрев, куда и сколько лить, убежали, а я в сопровождении мажордома отправился к королю.

За почти два года, что мы не виделись, он немного постарел, в бороде прибавилось седины. Про голову я ничего сказать не мог, ибо Вильгельм был в парике.

Мы поздоровались по австралийскому обычаю, то есть пожали друг другу руки, после чего хозяин пригласил меня к столу. Судя по тому, что даже неизменный королевский камердинер появился только в самом начале, а потом исчез, Вильгельм решил в первую же встречу поднять какой-то серьезный вопрос.

Насколько я был в курсе, у него их имелось два: расстановка сил в преддверии неизбежной войны за испанское наследство и тяжелое финансовое положение Англии.

На втором, пожалуй, следует остановиться подробнее. Хотя последние десять лет экспорт этой страны стабильно превышал импорт, военные расходы заметно превосходили доходы бюджета. Собственно говоря, недавно закончившаяся война за Пфальц оказалась одинаково разорительной для всех участвующих в ней сторон, но кредит Людовика был уже исчерпан, а Вильгельма еще нет. Однако в семнадцатом веке долги все еще было принято отдавать, и с этим в ближайшее же время могли возникнуть большие трудности. Правда, слово «дефолт» в обиход еще не вошло, но дело совершенно явно двигалось именно к нему.

– Друг мой, надеюсь, вы позволите вас так называть? – начал хозяин. – Как мне хотелось бы хоть в первую встречу послушать ваши занимательные рассказы о чудесах Австралии! Но, увы, тяжелое, даже, можно сказать, критическое положение вверенной мне страны диктует другое. Наверняка ведь вы в курсе текущего экономического положения Англии.

Я не стал отрицать, что в общих чертах я его себе представляю. Правда, про то, что в трюме «Кадиллака» лежало сто тысяч рублей, то есть полтонны золота, да еще на ту же сумму алюминиевых стольников как резерв на крайний случай, и это не считая трех килограммов драгоценных камней, я пока промолчал.

– Если хотите, я могу назвать вам цифры внешнего долга Англии, – продолжал король, – но, как мне кажется, они вам уже известны.

– Да, что-то около ста тридцати миллионов фунтов при совокупном доходе за прошлый год в сорок три миллиона, – кивнул я.

К сожалению, эти цифры мне предоставили не мои разведчики. Их вывел Давенант, а я нашел соответствующее место в монографии, посвященной Грегори Кингу, известному английскому экономисту.

– Судя по тому, что вы подняли этот вопрос, Фуггеры отказали вам в займе, – продолжил я делиться своими сведениями, на сей раз из реферата «Банкирские дома семнадцатого века».

– Еще нет, – улыбнулся Вильгельм, – и я, честно говоря, восхищен вашей осведомленностью. Но могут отказать, особенно если вы не захотите мне помочь.

– В принципе даже те самые сто тридцать миллионов не являются для Австралии запредельной суммой, – заверил я короля, – и вопрос только в обеспечении, которое вы сможете предоставить.

Вообще-то я почти не блефовал. Да, золота у нас не набралось бы и на пятидесятую часть потребных миллионов, но зато запас камней тянул на миллиарды. Правда, чисто теоретически, потому как при хоть сколько-нибудь массированной продаже их цена непредсказуемо упадет.

Вильгельм посмотрел на меня с интересом:

– Ну что вы, я вовсе не прошу у вас одолжить мне такие деньги. Более того, фактически можно обойтись вообще без займа, но именно фактически.

– А, – догадался я, – вы хотите получить авансовый платеж под наши предстоящие заказы? Но оформить его как займ, так?

– Почти. С вашей стороны было большой любезностью выкупить на часть денег некоторые долговые обязательства и не препятствовать слухам, что вы не собираетесь на этом останавливаться, – пояснил Вильгельм. – Если вы согласитесь, я буду весьма вам благодарен, а конкретные формы этой благодарности мы можем обсудить сразу после достижения принципиальной договоренности. Речь идет о сумме порядка двухсот тысяч фунтов.

– То есть примерно ста тридцати тысяч рублей? Ну тут с обеспечением вопросов возникнуть не должно, так что можете считать договоренность достигнутой.

Где-то за полчаса мы в первом приближении разобрались с финансовыми вопросами, и я познакомил короля с единственной имеющейся у меня светской новостью:

– Помните, в прошлый наш визит вам представляли капитана «Победы» Николая?

– Как же, очень приятный молодой человек. И сильно похож на вашего императора, особенно на снимок, где он молодой. Насколько я понимаю, он тоже относится к царствующей династии?

– Да, это сын Ильи Первого. В прошлый раз он пребывал в Англии инкогнито, а теперь просто с неофициальным визитом. Предваряя ваш вопрос: нет, он не наследный принц – у него есть старший брат.

– Простите, – задумался Вильгельм, – но ведь вы с императором одногодки. Сколько же вам лет?

Этот вопрос мы с Ильей уже обсуждали и решили, что нашим здешним официальным возрастом будет фактически минус сорок два года, так что я ответил:

– Мне сорок девять, как и его величеству.

– Выглядите вы значительно моложе, – вздохнул собеседник. – И, судя по портрету, император тоже. Однако вернемся к теме нашей беседы. Собирается ли принц Николай покидать борт своего корабля? И если да, то когда и как?

– Да, ему хотелось бы взглянуть на Лондон. А когда и как это устроить – на усмотрение вашего величества.

Мы договорились, что завтра с утра Вильгельм отправится на своей яхте в Куинборо, где пригласит принца, а заодно и герцогиню Романцеву быть его гостями в Кенсингтоне.

Ночевал я в посольстве, где перед сном успел ознакомиться с довольно интересной новостью, правда пока не подтвержденной. Якобы три месяца назад из Эдинбурга в обстановке повышенной секретности вышли два корабля. Их цель – двигаясь на юг от архипелага Огненная Земля, достичь границ австралийской метрополии и произвести там разведку.

Сообщение было похоже на правду хотя бы потому, что, по имеющимся у Вильгельма сведениям, там находилась самая малонаселенная окраина империи, где крупных городов вообще нет и лишь изредка встречаются охотничьи деревушки.

Немного подумав, я сел к рации. Где-то через час удалось связаться с Австралией, и я отстучал Илье характеристики кораблей, их особые приметы и то, что мои разведчики через завербованного портового плотника смогли выяснить у штурмана одного из них о предполагаемом маршруте. Предупредив, что все это вполне может быть дезинформацией английской разведки, потому как нашим штирлицам пока еще очень далеко до вершин мастерства.

Глава 4.

Когда-то очень давно, где-то через пару месяцев после призыва в армию, я начал было курить, однако года через три бросил. Но с тех пор мне запомнилось, что курящий человек запаха табака практически не ощущает. А когда бросит, начинает его чувствовать опять. Причем, что интересно, он ему, как правило, куда более неприятен, чем тем, кто и не начинал курить.

Нечто похожее произошло и с Элли. Нет, не подумайте, смолить моя супруга не начала, хотя была несколько удивлена тем, сколь энергично я однажды послал некоего лорда, вздумавшего разузнать у меня насчет поставок табака в Австралию. Пришлось прочитать ей краткую лекцию о вреде курения.

Но ее трудности все-таки оказались связаны не с табаком, а с тем, что она выросла в обществе, где мыться в нашем понимании было в общем-то не принято. Гигиенические процедуры для дам высшего света заключались в том, что оные дамы иногда обтирались мокрой тряпкой над тазиком с водой. Но не злоупотребляли подобным: одного раза в два месяца хватало самым чистоплотным. Примерно так же обстояли дела и у мужчин.

С детства живя в такой обстановке, Элли свыклась с тем, что человек должен пахнуть. А тут вдруг она оказалась среди австралийцев, которые принимали душ чуть ли не каждый день! Или просто обливались водой из ведра, если душа рядом не было. Причем и ей пришлось с ходу привыкать к таким процедурам, еще будучи моей невестой. И она привыкла, но, вернувшись в Англию, вдруг обнаружила, что запахи, которых она раньше не замечала, теперь противны ей чуть ли не до рвоты.

Через два дня после нашего прибытия в Англию Вильгельм устроил малый королевский не то прием, не то бал по случаю неофициального визита австралийского принца Николая, на котором, естественно, присутствовали и мы с Элли. В общем, гости сначала потихоньку собирались в большом зале, где титулы каждого выкрикивал специальный мужик с луженой глоткой и жезлом, коим он стукал об пол после каждого своего вопля. Нас с Элли представили после того, как был объявлен последний из местных, потом озвучили титулы Николая, а в самом конце на торжество явился его величество Вильгельм Оранский.

Кстати, перед приемом король спросил меня о том же, о чем в свое время и наш император, – что я буду делать, если оказываемые моей жене знаки внимания покажутся мне выходящими за рамки приличий. Естественно, я ответил ему примерно то же, что Илье. Вильгельм кивнул стоящему рядом камердинеру, и тот куда-то отчалил – скорее всего, предупредить гостей о специфике предстоящего действа.

Так вот, явился король, еще раз представил присутствующим принца Колю, а потом и меня с герцогиней до кучи, после чего заиграла музыка. Но танцевать никто не начинал, мужчины, открыв рот, пялились на Элли, а дамы делили внимание между ней и принцем. Посмотреть, честно скажу, было на что. Наряд моей супруги смотрелся совершенно вызывающе, а сама она на фоне прочих особей женского пола казалась пастушкой в свинарнике. Массивная же фигура Коли вызывала восхищенные взгляды дам и завистливые – мужчин. Он еще немного недотягивал до своего отца вширь, но зато был выше его на пару сантиметров, а любого из присутствующих, кроме меня, – как минимум на голову. В данный момент он хмуро озирал собравшееся общество.

В какой-то мере в этом были виноваты мы с Ильей. В преддверии выхода в свет бедный Коля был напичкан страшными рассказами о коварстве женщин, которые в этой дикой Европе начнут вешаться ему на шею, причем все без исключения из самых низменных побуждений. Для закрепления материала принцу подсунули «Трех мушкетеров», посоветовав обратить особое внимание на образ миледи. Впрочем, Николай давно уже был не мальчиком, ибо с его внешностью, да еще в условиях примерно двойного количественного преобладания женщин в Ильинске, подобное являлось просто невозможным.

И вот сейчас он переводил свой взгляд с одной дамы на другую, и в нем ясно читалось что-то вроде: «Нет, конечно, если Родина прикажет, я могу и не такое, но по своей воле – хрен! Идут они все лесом, и где только таких уродин откопали».

Оказывается, все ждали первого танца короля, на который он пригласил Элли. Ну а потом народ помаленьку разошелся. В общем, десяти минут моей супруге хватило, чтобы вцепиться в меня и заявить:

– Алекс, отвечай всем, что я не танцую! О боже, тут совсем нечем дышать!

По ней, правда, нельзя было сказать, что она так уж страдала, но все-таки весь оставшийся вечер мы провели у окна в компании принца Коли. Элли не скупилась на характеристики время от времени подгребающих к нам дам и кавалеров, Коля скучал, мне пока было интересно, но не так чтобы уж очень.

После танцев был легкий ужин, где Николай сидел по правую руку от короля, мы с Элли – по левую.

– Кажется, у вас в Австралии балы проходят несколько по-другому? – осведомился король.

Я напряг память. В Ильинске отродясь не было никаких балов, пляски мориори происходили под аккомпанемент бубна и, как правило, по ночам, а всеобщий праздник пока имелся только один – Новый год. Так что я вынужден был припомнить и свою молодость, а потом сочинить из обрывков воспоминаний некий гибрид.

– У нас всякие увеселения устраиваются ночью, – объяснил я, – и в несколько иной последовательности. Сначала народ напьется, а только потом начинает плясать под бубен, гармошку или проигрыватель. Если же кто не силен в искусстве хореографии, то он продолжает пить в компании таких же. Некоторые, правда, считают, что всякий приличный праздник обязан кончиться хорошей дракой, но властью это не приветствуется.

Через пару дней после бала нас посетило официальное французское посольство, благо война уже закончилась, и Людовику пришлось скрепя сердце подписать бумагу о том, что Вильгельм никакой не узурпатор, а, наоборот, самый что ни на есть легитимный английский король. И теперь их посол маркиз де Маргон с тремя сопровождающими его шестерками смог среди бела дня явиться в Кенсингтонский дворец.

Вот она, благодарность королей, мрачно подумал я, глядя на делегацию. Когда для связи с нами требовалось на утлой лодочке декабрьской ночью прошмыгнуть мимо английской пограничной стражи, то посылали де Тасьена, несмотря на его невысокий титул. А как визит перестал быть сопряженным хоть с какой-то опасностью, про виконта даже не вспомнили – и со мной желает разговаривать какой-то лощеный хмырь, на которого и смотреть-то неприятно! Нет, ребята, так не пойдет, подумал я и принял соответствующие меры. По результатам которых через три часа после начала визита сопровождающим маркиза было вручено его бесчувственное тело и письмо следующего содержания, адресованное французскому королю:

«Дорогой Людовик под номером четырнадцать, именуемый также Король-Солнце!

Чем же я так прогневал ваше величество, что вместо великолепного Александра де Тасьена, в чьем облике интеллект органично сочетался с высочайшими душевными качествами и все это было помножено на беззаветную отвагу старого солдата, вы прислали на переговоры какого-то тонконогого недомерка? Лик которого не отмечен печатью ни одного из достоинств, присущих де Тасьену, а невоспитанность дошла до того, что этот слабак всего после третьего стакана упал хлебалом в салат и начал там храпеть, урод. Чмо это болотное, а не посол, вы уж извините за мой французский.

С уважением…

Титул, дата, подпись».

Я не спешил, ибо мои разведчики доложили, что царь Петр пока еще в Голландии, но буквально на днях собирается в Англию. И решено было подождать его тут, чем спешить куда-то с риском разминуться по дороге.

Кроме письма Людовику мне пришлось накорябать еще несколько распоряжений про расстояния от Кенсингтонского дворца до множества объектов в Лондоне, иначе пришлось бы сопровождать Элли во всех ее многочисленных визитах. Нет уж, пусть она поездит одна. Во-первых, я ей все-таки в значительной мере доверял, ибо герцогиня была отнюдь не дурой. Ну и вопросы супружеской верности все-таки волновали меня не настолько, чтобы из-за них забросить гораздо более важные дела.

В основном мне пришлось заниматься размещением наших заказов на продукцию английской металлургии. Но на сей раз не в виде чушек – мы хотели получить готовые отливки заготовок под цилиндры и поршни паровых машин, которые у нас будут только обрабатываться. На прямые вопросы, зачем нам понадобились именно такие детали, я не отвечал, но не препятствовал распространению слухов, что это части каких-то очень мощных пушек. Кроме чугунных заготовок нам нужно было и листовое железо для котлов. Медь же мы заказывали в прутках, чтобы из них в Ильинске удобнее было делать проволоку. Вообще-то мои запасы самых разнообразных проводов еще далеко не закончились, но следовало заранее позаботиться о будущем.

Вся эта возня была довольно далека от завершения, когда через неделю после первого визита французов состоялся второй. Видимо, Людовику очень хотелось побыстрее стать счастливым обладателем дирижабля, потому как эту делегацию возглавлял виконт Александр де Тасьен. Однако до его появления я все же успел побеседовать на воздухоплавательные темы и с Вильгельмом.

Разумеется, то, что маркиз де Маргон не понравился мне с первого взгляда, вовсе не являлось основной причиной написания приведенного выше письма. Она заключалась в том, что к его визиту у меня еще не было полной ясности в данном вопросе. Ну а что Людовик после такого послания затаит обиду, ибо все источники характеризовали его как на редкость злопамятную скотину, меня не очень пугало. Ведь что ни говори, а главным и давним его врагом был Вильгельм, с которым мы просто соревновались в выражении дружеских чувств друг к другу. Так что любовь французского короля мне все равно не светила.

В свое время, еще в Ильинске, я неоднократно обсуждал европейские дела не только с Ильей, но и с Виктором.

– Дядя Леша, – спросил он меня, – так мы что, будем поддерживать не Францию, а Англию?

– Витя, – ответствовал я ему, постаравшись, чтобы мое выражение лица приобрело должную торжественность, – говорю тебе как пастырю. Австралийская империя, движимая высочайшей моральностью ее руководства, то есть и тебя в том числе, а также христианскими ценностями, всегда будет поддерживать слабого. Она в этом видит свой долг. Вот так, кто в данный момент слабее среди противоборствующих сторон – того и поддержит. Разумеется, если такая поддержка будет иметь смысл, – той же Испании, например, помогать уже поздно. В данный момент Франция является чуть ли не сверхдержавой в Европе, и это значит, что в ближайшее время нам следует дружить с Англией.

В общем, примерно из таких соображений я и пошел навстречу желанию английского короля уточнить, во что же может встать его стране создание воздушного флота.

– Видите ли, – сказал я, – дальность наших летающих кораблей, которые мы называем дирижаблями, не безгранична. У лучших экземпляров она не превышает трех тысяч миль.

Вообще-то, конечно, я назвал первую пришедшую мне в голову цифру, ибо на том изделии, которым мы собирались осчастливить Людовика, лично я не взялся бы пролететь и трехсот километров. А «Граф Цеппелин» имел расчетную дальность всего в семьдесят, но дальше двадцати километров от аэродрома Франсуа на нем не летал.

– Трех тысяч миль, – повторил я. – Причем даже во время последней атланто-австралийской войны воздушные корабли не могли летать намного дальше – для их доставки к месту боевых действий служили специальные суда, именуемые авианосцами. Но сейчас, скажу вам по секрету, у империи таких кораблей нет. Правда, уже рассматривается программа их строительства, но это достаточно долгое дело. Я веду речь к тому, что, прежде чем окончательно договариваться о стоимости дирижаблей, нужно внести ясность в вопрос их доставки. При отсутствии авианосцев выбора как такового нет. Единственная возможность – везти их в разобранном виде на кораблях, а потом собирать неподалеку от той страны, куда они предназначены. Именно неподалеку, а не в ней, потому как дирижаблестроители являются вершиной инженерной элиты империи и допустить пребывание их на чужой территории невозможно ни под каким видом.

В этом месте Вильгельм уже явно начал понимать, к чему идет разговор, и я продолжил:

– Принадлежность территории я имею в виду не юридическую, а фактическую. На бумаге она может принадлежать кому угодно, но фактически никакой власти, кроме австралийской, там быть не должно. Поэтому как вы смотрите на сдачу нам в аренду островов Силли, например? Лет этак на девяносто девять. Я решил в первую очередь обратиться с подобной просьбой именно к вам, учитывая сложившиеся дружеские отношения между нашими странами. Однако вы, разумеется, понимаете, что в случае отказа Австралия просто вынуждена будет предложить что-то подобное Франции, Испании или Португалии.

Ясное дело, что Вильгельм попросил время на раздумья, правда, добавив, что лично он не видит в моей просьбе ничего неприемлемого. Однако данный вопрос не относится к тем, которые английский король может решать единолично, добавил мой собеседник.

Да уж, подумать ему теперь есть над чем. С одной стороны, в случае положительного решения прямо под носом у Англии образуется чужая военная база. И, судя по поведению австралийцев, они смогут в случае чего ее защитить, иначе не предлагали бы подобного. Но есть и другая сторона проблемы – при скорости австралийских судов и дальности полета их дирижаблей, которые, кстати, летают наверняка быстрее, чем плавают корабли, расстояние от базы до Англии особой роли не играет. Будет ли она в тридцати милях или тысяче, на результате это скажется мало. А в таком радиусе множество островов, и какой-нибудь австралийцы все равно получат. Наконец, чем ближе австралийская база будет к Англии, тем проще при прочих равных условиях туда будет попасть англичанам и труднее – их противникам.

Однако кое-какие соображения у Вильгельма появились сразу, и он не замедлил ими поделиться:

– Понимаете, просто так отдавать кусок территории, пусть и в аренду, чревато непониманием общества. Но вот если произвести обмен…

– Да за-ради бога! Где тут у меня карта-то лежала? Вот она, смотрите. Замечательный остров, по площади раз в сто больше всех островов Силли, вместе взятых. И очень удобно расположен – как раз на полпути между Новой Австралией и метрополией. Мы его специально не объявляли колонией: была мысль устроить там торговую базу, но с этим вы, если появится желание, справитесь ничуть не хуже. Вот, любуйтесь, остров Махорий.

Вообще-то этот остров назывался Маккуори, но я не хотел вводить англичан в искушение столь явно шотландским названием, поэтому слегка австралифицировал его.

– Это, пожалуй, упрощает задачу, – оживился Вильгельм. – Вы позволите взять эту карту, чтобы показать ее кое-кому?

– Да, разумеется, и вот вам еще несколько фотографий с пейзажами острова. И пожалуй, давайте опять вернемся к дирижаблям. Вы совершенно правы в своих подозрениях, что большие воздушные корабли очень дороги не только в производстве, но и в эксплуатации. Гораздо дороже линейных кораблей – в десятки, если не в сотни раз. В Европе сейчас просто нет страны, которая могла бы позволить себе содержать хоть один воздушный линкор, даже если каким-то чудом и ухитрилась бы его купить. Так что оптимальными для начала будут малые дирижабли наподобие заказываемого Людовиком. Заодно на них вы сможете и подготовить кадры. Ну а конкретную цену можно будет уточнить после принятия решения по островам. Однако сразу могу сказать, что для вас условия приобретения будут куда более щадящими, чем для французов.

Ну а вскоре, как я уже говорил, нас посетил де Тасьен во главе делегации из трех человек.

– Даже не знаю, благодарить вас за письмо к нашему королю или наоборот, – заявил мне гость, когда мы с ним после тоста «за встречу!» сели обедать. – Не ведаю, что вы там про меня написали, но король сказал, что вся моя карьера теперь напрямую связана с вашим летающим кораблем. По поводу переселенцев с вами уполномочен говорить мсье Равиньяк, это который мелкий и чернявый, а их перевозку вы можете обсудить с капитаном Жанну – она поручена ему. Мне же надлежит вникнуть во все вопросы, связанные с самим воздушным кораблем.

Тут де Тасьен вздохнул:

– Знаете, ведь в молодости я мечтал стать моряком, но как-то не сложилось. А теперь вот, пожалуй, придется сделаться… Как называются люди, управляющие воздушными кораблями?

– Пилотами. А что, очень достойная профессия.

Тут меня осенило. В проекте дирижабля для французов, а с позавчерашнего дня и для англичан оставалось одно узкое место. Угольная топка, да еще кочегар с лопатой сожрали бы больше половины лимита веса, на груз почти ничего не останется. Ставить туда нефтяную форсунку нам не хотелось. Но что, если в качестве топлива использовать спирт? Тогда вместо форсунок можно будет поставить что-то вроде паяльных ламп. Заодно и сделать этим приятное хорошему человеку – виконту Александру де Тасьену. Мало ли, вдруг в полете ему захочется утолить духовную жажду…

Глава 5.

Яхта «Роял Транспорт», сделанная по проекту адмирала Кармартена и полгода назад подаренная Вильгельмом Оранским, бывшим тогда в Амстердаме, русскому царю Петру Алексеевичу, подходила к Куинборо. Когда до берега оставалось меньше мили, ей наперерез рванулся небольшой ботик, который вскоре подошел почти вплотную.

– Что за корабль? – заорали оттуда в рупор.

– Надо знать русский флаг! – гаркнул с яхты стоящий рядом с Петром Меншиков.

– Данилыч, ты тут потише, – осадил его царь. – Чай, не у себя дома.

– Закройте пушечные порты! – продолжали тем временем с ботика. – В бухте стоят австралийцы!

– Герр Петер, – вмешался капитан яхты голландец Рибек, – я слышал об этих людях. Про них говорят разное, но в одном сходятся все – открытые орудийные порты они воспринимают как вызов.

– Ну дикари, – хохотнул Меншиков, однако тут же получил подзатыльник от Петра.

– Действуй, как считаешь нужным, капитан, – кивнул Петр Рибеку и обернулся к Меншикову: – А ты свои замашки тут брось. Даже не знаю, брать тебя с собой в их посольство или с Головкиным идти.

После чего царь взял подзорную трубу. Вне всякого сомнения, корабли австралийцев – это те два, что стоят чуть в стороне, примерно в полукабельтове от берега. Низкие вытянутые силуэты, почти полное отсутствие надстроек, кроме небольшого выступа на юте, необычной высоты чуть скошенные назад мачты – таковы были эти пришельцы из неведомых земель. Во всем их облике чувствовалась какая-то нездешняя стремительность.

Вдруг от одного из кораблей отделилось небольшое странное судно, похожее на две скрепленные между собой чрезвычайно узкие лодки. Ни мачт, ни весел оно не имело, но тем не менее очень резво двинулось в сторону русской яхты. И через пять минут оказалось у ее борта. Из надстройки на носу вышел человек, с интересом глянул на яхту и вдруг на русском языке спросил:

– А нет ли, моряки, среди вас бомбардира Петра Михайлова?

Меншиков открыл было рот, но глянул на царя и осекся.

– Положим, я Михайлов, – вышел чуть вперед Петр, – а ты, господин хороший, кто таков?

– Капитан крейсера «Кадиллак», принц Австралийской империи Николай Баринов, – представился визитер. – И я уполномочен герцогом Алексом пригласить бомбардира Михайлова в гости, когда ему будет удобно. Если же господин бомбардир согласен нанести визит прямо сейчас, доставить его в Лондон и проводить до австралийского посольства.

– Ну и герцог, что у него принцы на побегушках, – потрясенно пробормотал Головкин, но у австралийца, судя по всему, был отличный слух.

– Не на побегушках, а под командованием! – рявкнул он. – Разницу понимаешь или мне объяснить?

При этих словах он как бы ненароком сжал правую руку в кулак. Петр с уважением посмотрел на принца. Кажется, парень совсем молодой, но до чего же здоровый! Такой, пожалуй, и с одного удара прибьет, с него станется.

– Ты, ваше высочество, не гневайся на моего друга, – миролюбиво сказал Петр. – Это он сдуру. А что, герцог приглашал одного меня или со товарищи?

– Если брать кого с собой, то только одного, – пояснил австралиец.

– Как, Гаврила Иванович, не побоишься со мной к герцогу? – хмыкнул Петр и прямо с борта яхты спрыгнул на низкую палубу двойной австралийской лодки. Его примеру последовал Головкин, правда, не так ловко.

– Ханс, веди яхту в Лондон, – приказал Петр Рибеку и ожидающе уставился на принца.

Тот не больше чем на минуту зашел в носовую надстройку и, выйдя, сообщил:

– Сейчас отправляемся. В каюте есть сидячие места, но вообще-то погода отличная, я бы предпочел остаться на палубе. Господин бомбардир, не волнуйтесь – в посольстве вам все объяснят про наши двигатели и даже кое-что покажут, а здесь вы видите только кожух, закрывающий турбину и котел. Но вам никто не мешает рассматривать здесь что угодно, единственная просьба – не отвлекать расспросами рулевого: лучше обращайтесь ко мне.

Чтобы обойти суденышко, палуба которого имела четыре сажени в длину и две в ширину, Петру хватило пяти минут, за которые он смог заглянуть даже вниз, под соединяющую поплавки ферму, встав для этого на четвереньки. Естественно, он побывал и в каюте, где вдоль стен имелось две лавки для пассажиров, а спереди сидел рулевой. Что удивило Петра – этот рулевой именно сидел перед небольшим штурвалом, к тому же лишенным рукояток. Справа от него из пола выступала тумба с двумя большими и несколькими маленькими рычагами. Время от времени рулевой трогал один из больших рычагов, и тогда тон свиста с кормы менялся.

Катамаран, так называлась австралийская двойная шлюпка, шел довольно быстро – царь на глаз определил его скорость примерно узлов в пятнадцать – и при этом обладал выдающейся маневренностью, которую продемонстрировал, лавируя между снующими по Темзе лодками. На первом повороте Головкин едва не упал, но принц вовремя придержал его за шиворот.

– Осторожнее надо, – пояснил он, – пока не привыкли, держитесь за поручни.

А Петр сразу подумал, что наверняка подобные суденышки имеют и военное назначение. В открытом море они не бойцы, их низкую палубу будет перехлестывать волной уже при пяти баллах, но вблизи берегов… Оборонять свою гавань от подхода вражеского флота, например. Кораблики маленькие, юркие, в них просто так не попадешь. А вреда могут нанести много, особенно если нападут, когда противник не ждет их и делает амбаркацию. Наверняка хоть одну пушку сюда установить можно, а у австралийцев они, говорят, хоть и невелики, но зело мощные. Или нагрузить этот, как его принц-то назвал? А, катамаран. Нагрузить катамаран порохом – такой брандер артиллерией не утопишь: больно быстр. В Азовском море, которое невелико, да в хорошую погоду, им цены не будет, сделал вывод Петр. И через Керченский пролив они смогут проходить помимо желания турок, если только те его вовсе какими-нибудь цепями не перегородят.

То-то и оно, что цены не будет, горько вздохнул про себя царь. То есть она будет, но такая, какой ему точно не осилить. Но, может быть, австралийцам тоже чего-нибудь надо от России? Или герцог звал его только за тем, чтобы поглядеть на царя из варварской северной страны?

За раздумьями путь пролетел незаметно, и вскоре катамаран уже швартовался к низкому, явно специально для него сделанному причалу. Петр ожидал, что их встретит самоходная повозка австралийцев, про которые он слышал еще в Голландии, но там стояла самая обычная, хоть и довольно роскошная карета.

Путь до австралийского посольства занял четверть часа, и вскоре Петр с Головкиным уже стояли перед двухэтажным особняком чуть в стороне от королевского дворца. Их встречал сам герцог – Петр сразу узнал его по рассказам. Впрочем, первым делом встречающий представился. Затем выслушал ответные представления гостей и усмехнулся:

– Я, конечно, совершенно не против принять господ волонтеров Михайлова и Головкина. Пообедать с ними, в картишки перекинуться или даже в шахматы, показать что-нибудь интересное… но не шибко важное. Правда, вообще-то мне хотелось бы обсудить гораздо более серьезные вопросы, касающиеся не только европейской, но и мировой политики, однако это можно сделать только с персонами соответствующего ранга. Так, может, я не совсем правильно расслышал вашу должность и титул, господин бомбардир?

– Ладно, – буркнул Петр, – твоя взяла, ваша светлость. Я – русский царь Петр Алексеевич.

– Совсем другое дело. Тогда господина Головкина сейчас проводят в выделенные вам комнаты, а вас, ваше величество, прошу в мой кабинет.

– Герцог, а может, без титулов обойдемся? – предложил Петр. – Зови меня просто Петер.

– Да запросто. Тогда я для тебя – Алекс, без всяких светлостей. Располагайся, перекусить нам сейчас принесут. А я пока подарки вручу, захваченные из Австралии. Вот тебе первый – шестизарядный пистолет, именуемый револьвером. Для производства выстрела необходимо…

Далее Алекс минут за пять объяснил и показал, как обращаться с револьвером. После чего достал второй подарок – складную шахматную доску, внутри которой, как в сундуке, лежали сделанные из неизвестного материала фигурки. Чем-то он напоминал слоновую кость, но был вроде как мягче на ощупь. И наконец, гостю были вручены два роллерных карандаша вроде того, что ему в Амстердаме показывал Вильгельм.

Тем временем невысокий худощавый человек явно неевропейской наружности начал накрывать на стол. Петр сразу оценил широкий жест хозяина – он узнал металл, из которого была сделана посуда, хоть и ни разу его не видел. Алюминий, добываемый только в Австралии и ценящийся много дороже золота!

Кроме жаркого к столу были поданы еще и небольшие красные томаты. «Странно, – подумал русский царь. – Я видел точно такие же в оранжерее одного амстердамского купца, и он говорил мне, что у этих красивых растений очень ядовитые плоды! Кого хочет травить австралиец?».

Тем временем на стол были водружены две бутылки, пара белых стаканчиков, сделанных как будто из яичной скорлупы, но почему-то гибкой, на чем сервировка была закончена.

– Выпьем за встречу? – предложил герцог. – Тебе наливаю водки – к спирту ты непривычен. Вон огурчики на закуску, помидоров не предлагаю.

– Что за спирт такой?

– Вроде водки, только очень крепкий. В принципе, конечно, можешь попробовать. Что, налить? Ладно, только пить надо на выдохе и залпом.

После чего герцог продемонстрировал, как это делается. Занюхал рукавом, подождал минутку и потянулся к томатам.

Петр попытался повторить и в результате пару минут судорожно хватал ртом воздух, не в силах сказать даже полслова.

– На, запей, – пододвинул ему стакан с водой Алекс и потянулся за вторым помидором.

«Ну, силен герцог, – подумал молодой царь, отдышавшись. – Пьет такое даже не морщась, как воду, да еще ядовитыми плодами закусывает!».

– Давай налегай на жаркое, – предложил ему герцог, – и не стесняйся, тут тебе не Версаль, так что ешь, как тебе привычней. Вообще-то мясо удобнее есть вилкой с ножом, но в принципе можно и руками.

Петр налег на мясо, в котором признал баранину, с гарниром из страшно дорогого китайского злака, именуемого рисом. Когда и с тем и с тем было покончено, Алекс налил в стакан воды, взял какой-то маленький пакетик, про который Петр решил бы, что он сделан из золота, не будь тот столь гибким. Герцог надорвал пакет и высыпал в стакан находящийся там оранжевый порошок. Вода начала пузыриться.

– Апельсиновая шипучка, – последовало не очень понятное объяснение.

Петр глотнул. Неплохо, вынужден был он признать. В чем-то даже вкуснее кваса.

Австралиец же перешел к делу:

– Насколько я в курсе, тебе не удалось договориться с голландцами по поводу помощи в войне с Турцией. Австрия тоже не союзник. Она свое уже получила и теперь хочет выйти из войны, а до России ей дела нет, что бы там ни говорилось и ни писалось ранее про священную войну с басурманами. Так?

– Так, да не совсем, – вскинулся Петр. – Вильгельм сказал, что подумает. И еще полгода назад он советовал мне обратиться к вам.

– Умный, вот и советовал. Так чем же Австралия может помочь России?

– Я тут уже начал немного разбираться в европейской политике и поэтому, ты уж не держи зла, спрошу сразу. Чего она захочет за помощь? Задаром тут никто никому помогать не будет.

Сказав это, Петр дернул щекой и полез за трубкой.

Герцог поморщился, пробормотал, что курить вообще-то очень вредно, но все-таки поднес огонек из маленькой полупрозрачной вещицы, которую назвал зажигалкой.

– А здесь вам не тут, – загадочно сказал он и пояснил: – Австралия может позволить себе оказывать помощь своему стратегическому союзнику, не требуя взамен ничего сиюминутного. Что такое стратегический союзник? Не такой уж это простой вопрос. Представь себе, Петер, что у тебя есть друг. Польского короля Августа ты вроде называл именно таким словом. Так вот, как по-твоему, сможет он тебя предать?

– Мм… – замялся Петр. – Сей куртизан пожалуй что и сможет. Если ему предложат что повыгодней.

– Вот-вот, в самый корень смотришь. А, скажем, Александра Даниловича ты другом считаешь или просто так, слугой? И если он друг, то как по-твоему – предаст или не предаст в случае чего?

– Да ты что? Я же не слепой, вижу, что за человек. Хоть и вороватый, но верный! Да и кто ему что предложить сможет, на кое он обменяет место рядом с государем?

– Видишь, ты сам все и сформулировал. Стратегический союзник – это тот, кто ничего не выиграет от разрыва с тобой, но зато может поиметь немалые выгоды от союза. Так вот, Австралию Россия в таком качестве устраивает. Осталось узнать мнение по этому вопросу другой стороны, то есть тебя, герр Петер. А что мы попросим за нашу помощь – договоримся, когда дело до того дойдет. Ничего невозможного или неприемлемого мы требовать не будем, обещаю.

Петр несколько растерялся – слишком многое на него свалилось за последние несколько часов. Герцог, кажется, это понял, потому что предложил:

– Такие дела с налету не решаются, так что я не тороплю. А пока в шахматы сыграть со мной не хочешь? Или пошли в парк, постреляешь из револьвера.

Молодому царю хотелось и того и того, но начали они с шахмат. Первую партию Петр проиграл совершенно позорно, в самом начале зевнув ладью и сдавшись на двадцать каком-то ходу. «Да, – подумал он, – с этим герцогом играть – совсем не то что с Шереметевым или с попом Биткой». Вторая партия продолжалась подольше, но кончилась тем же самым.

– Горазд же ты, Алекс, в шахматной игре, – с уважением покачал головой царь.

– Первый разряд, – опять выдал не очень понятное австралиец, – хотя сейчас, пожалуй, я бы его не подтвердил. Ну а теперь пошли в парк? Все необходимое для перезарядки револьвера вот в этой шкатулке, держи.

Револьвер молодому царю очень понравился. Правда, он не смог попасть в деревянную фигуру даже с двадцати шагов, хотя австралиец, показывая, как надо стрелять, положил три пули подряд с тридцати.

– А ваши ружья, говорят, бьют на полтораста шагов? – спросил царь после того, как были расстреляны оба заряженных барабана. – Это правда или…

– Врут, – пожал плечами герцог. – Для солдата-первогодка у нас норматив таков: четыре пули из шести в ростовую мишень – со ста пятидесяти метров, это примерно двести шагов, или семьдесят саженей. Для ветеранов – то же самое с двухсот метров.

– Но почему же тогда из лучших английских мушкетов со ста шагов в человека можно попасть не всякий раз, и то если давно с ними дело имеешь?

– Причин много, – пояснил австралиец. – Первая – точность изготовления ствола. У нас допуск по диаметру пять сотых миллиметра, а у англичан он даже у лучших мастеров раз в десять хуже. Плюс у них стволы хоть и немного, но кривые. Пули мы тоже делаем гораздо точнее, да и порох у нас более мощный. Вот все это вместе и приводит к такой разнице.

– Нам бы такие ружья…

– К ним, между прочим, еще и солдаты нужны, – усмехнулся Алекс. – А солдатам – толковые командиры. Мало того: и командирам тоже нужен некто стоящий над ними, четко понимающий задачи государства и пути их решения. У тебя все это есть?

– Нет, – чуть покраснел Петр.

– А ты не смущайся, у нас тоже много чего еще нет, а уж если вспомнить, что раньше было, так и тем более. Пока отдохни, с товарищем своим побеседуй. Ваше посольство вроде еще не добралось до Лондона, так что приглашаю отужинать у меня. В общем, в девять вечера жду.

За ужином герцог не пил спиртного и не предлагал Петру. Он сразу перешел к главному:

– Планирование любого действия следует начинать с осмысления того, что произойдет в случае полного успеха, – объяснил австралиец. – Говоришь, России нужен выход к морю? И поляки с датчанами уже склоняют тебя к мысли обратить взор на Балтику? Ну так представь себе, что ты уже отвоевал кусок побережья от устья Невы и до Риги включительно. Дальше что?

– Как что? – не понял Петр. – Торговать будем со всей Европой! Ведь сейчас как – в Архангельске иноземные купцы цены назначают какие хотят! Наши мне плакались, что им проще товар сгноить, чем продавать за такие деньги, которые там предлагают! А в России все есть – и пенька, и лен, и смола, и мачтовый лес, причем лучше и дешевле, чем в Европе.

– А чего же купцы сами не торгуют в заграницах – они что, из того же Архангельска до Амстердама доплыть не могут?

– Не больно-то им дают торговать в Амстердаме.

– Вот-вот. А оттого, что они приплывут не из Архангельска, а из твоего нового порта на Балтике, который еще надо будет построить, много изменится?

– Так что же мне, сиднем сидеть и наподобие наших бояр спесью надуваться – мол, исстари мы были Третьим Римом, а все остальное от лукавого?

Алекс встал, прошелся по кабинету и сказал, глядя в окно:

– Нет, сидеть не надо. Но и метаться тоже ни к чему. В общем, начинай-ка ты помаленьку думать вот о чем…

Беседа затянулась до полуночи, но и потом, придя в выделенную ему комнатку с низким потолком, Петр не мог заснуть почти до утра. Кстати, и когда это герцог успел узнать, что ему нравятся именно помещения с низкими потолками? Но и наговорил ему австралиец изрядно. Что он там сказал про Керчь? Кажется, так:

– Тоже мне нашел проблему – взять Керчь. Во-первых, никто не заставляет брать ее в целом виде, не разрушив перед взятием. Но дальше-то что – ждать, пока турки соберутся с силами и выбьют тебя оттуда? А если нет, то где ты будешь строить укрепления на суше и как защищать крепость с моря?

«Вот так, – подумал Петр. – Тут ломаешь голову, думаешь, как сделать что-либо, а этот австралиец советует сначала решить – зачем, а потом как следует подумать, что будет дальше. Но помощь он обещал твердо». А Головкин не терял времени зря: успел побеседовать и с садовником в парке, и с конюхами, и все ему говорили одно – эти пришельцы из дальних земель слов на ветер не бросают. Значит, у России может появиться настоящий союзник, а не такой, как недавно ставший польским королем Август или бранденбургский курфюрст Фридрих, который хочет, чтобы Россия в случае чего защищала его от шведов, но сам воевать на ее стороне с турками не желает.

Но кроме политики герцог сумел зародить и еще одну надежду. Железные дороги, которые, в отличие от рек, лягут там, где их проложат, а грузов по ним можно будет провозить не только много, но и очень быстро. Дело невиданное, но ведь смогли же его осилить австралийцы! «Значит, надо смочь и нам», – решил Петр, уже засыпая под утро.

Глава 6.

Я никогда не любил выбрасывать ставшие вроде как ненужными вещи. Ибо еще в школе уяснил один из основополагающих законов природы, звучащий примерно так: «Всякая вещь оказывается позарез необходимой максимум через день после того, как ее наконец-то выкинули за полной ненадобностью».

Однако офицерская жизнь как-то не очень способствовала практической реализации выводов из вышеописанного закона. До сих пор как вспомню, сколько всего пришлось оставить, подарить или просто выкинуть, – так жалко становится чуть ли не до слез. Но когда благодаря нашему дорогому Никите Сергеевичу меня выперли из армии, ситуация улучшилась. Потом появился гараж, в котором тоже можно было много чего хранить. Да и на работе ненужное барахло я предпочитал отправлять не на помойку, а в специальную комнату в подвале.

Переехав на жительство в деревню, я ухитрился захватить с собой большую часть накопленного за жизнь барахла. И, собираясь в прошлое, полгода распихивал по зазорам между ящиками в сарае всякие вроде бы ненужные вещи. Именно так у нас в Австралии оказалась целая коллекция антикварной фототехники, начиная от здоровенной фанерной камеры из фотоателье.

Однако следует уточнить, что сформулированный мною закон обратной силы не имел. То есть из того, что какая-то вещь не выбрасывалась десятилетиями, вовсе не следовало, что она не понадобится вообще никогда. Взять, например, гэдээровскую железную дорогу, подаренную мной сыну на десятый день рождения.

Это была замечательная вещь. Локомотивы имели не электрический, а пружинный ход, заводясь ключиком. В стандартном комплекте имелся паровоз, маневровый тепловоз и восемь вагонов, включая два пассажирских. И четыре метра рельсов! Впрочем, они продавались и отдельно, так что я сразу докупил еще четыре. И добавил три четырехосные платформы, которых изначально в этом наборе не было.

Но сыну железная дорога надоела через две недели. После этого, терпя насмешки жены, я иногда доставал ее поиграть уже сам, но последние двадцать лет игрушка не покидала своей коробки. И за неделю до отбытия в семнадцатый век эта коробка переместилась в сарай, вскоре прыгнувший в прошлое вместе со мной, Виктором и котом Ньютоном.

Поначалу я не очень представлял себе ее применения, но в процессе подготовки второй экспедиции в Европу меня осенило. Так коробка с игрушкой оказалась на «Чайке», а вчера она была продемонстрирована Петру. Причем бросалось в глаза, каких усилий ему стоило оторваться от нее и как будущему императору хотелось предложить за такое чудо что угодно, но он все-таки сдержался. Я тоже, хотя меня так и подмывало сказать: «Да забирай ты ее на здоровье и играй с ней сколько хочешь!» Но время подобных широких жестов еще не пришло, хотя его приближение чувствовалось по многим признакам.

К прошедшей встрече я готовился по классическому первоисточнику, то есть тридцать четвертой главе «Двенадцати стульев». Правда, речь Остапа Бендера, посвященная грядущему превращению Васюков в Нью-Москву с последующим междупланетным шахматным конгрессом, там была приведена не дословно, но на недостаток фантазии мне не приходилось жаловаться никогда, так что я без труда домыслил недостающее по месту. И кажется, неплохо провел беседу с царем Петром. Поначалу он слушал меня с недоверием, но очень уж ему хотелось, чтобы развертываемые мной перспективы оказались правдой! Так что его скептицизм по мере беседы уменьшался, а после показа модели железной дороги исчез окончательно.

Понятное дело, что демонстрировать я ее начал не просто так. Аккуратно подвел беседу к тому, что Петр сам мне пожаловался на огромные расстояния России, при которых основные торговые пути проходят по рекам. Но они, во-первых, чуть ли не по полгода покрыты льдом, а во-вторых, далеко не всегда текут туда, куда надо. В ответ на что мне оставалось только сообщить, что в Австралии эта проблема давно решена. И если ледяные дороги в российских условиях не очень оправданны, все-таки зима там не круглый год, то железные будут в самый раз.

– Скажи мне, Петер, – вопросил я своего собеседника, – сколько груза сможет везти одна лошадь на телеге? Я имею в виду реально, скажем, от Москвы до Воронежа.

– Двадцать пудов, – прикинул Петр.

– Хорошо, пусть двадцать. А по рельсам та же лошадь потянет как минимум в десять раз больше! Если не в пятнадцать. Вот, смотри.

Показ железной дороги проходил в вестибюле посольского особняка, на мощенном не очень ровными плитами полу. Без рельсов в таких условиях тепловозик с трудом мог везти самого себя, переваливаясь маленькими колесиками по рытвинам и щербинам пола. Когда я прицепил к нему платформу, он начал то и дело застревать, а после того, как она была наполнена мелким щебнем, и вовсе не смог сдвинуться с места.

А потом я поставил локомотив на рельсы. Прицепил пассажирский вагон, за ним две двухосные платформы, потом три четырехосные. Нагрузил состав и отправил его в путешествие. Надо было видеть, какими глазами Петр смотрел на постепенно разгоняющийся поезд.

После первой встречи Петр взял двухдневный тайм-аут, проведя это время со своим посольством. Но потом опять заявился ко мне. Разницу в поведении я заметил сразу.

В прошлый раз молодой царь смущался и вел себя несколько скованно, особенно в начале разговора. Сейчас же он пришел уверенный в себе и с четким планом действий.

– Ты все-таки скажи, – наседал он на меня. – Вот был бы ты русским царем – какое море воевать бы начал?

– Прямо сейчас – никакого, – пожал я плечами. – Армию сначала привел бы в порядок, чтобы она вся была как Преображенский и Семеновский полки. Производство пушек и пороха опять же нужно увеличивать. Офицеров учить: кто сейчас командовать будет? И только когда все будет готово, прикинул бы, кто сейчас слабее – Турция или Швеция, – вот по слабому и ударил бы. Потому что на самом деле России нужны оба моря, и вопрос только в том, какое отвоевывать первым.

– Так, значит, прав я, мысля воевать у шведов выход к Балтике!

– А вот ничего подобного. Во-первых, войну ты уже начал, и именно с турками. Заключишь ты с ними мир или нет – дело десятое: все равно ты должен будешь держать на южном направлении значительные силы, то есть практически вести войну на два фронта. Кроме того, Карл Двенадцатый – отличный полководец, хоть ему и всего восемнадцать лет. Ты уж извини, но и тебе, и твоим генералам до него еще далеко. А шведский солдат чуть ли не лучший в мире, куда там каким-то туркам. Сейчас для тебя шведы являются куда более серьезным противником.

Суть моей оговорки Петр уловил сразу:

– А не сейчас, попозже, или не для меня, а для тебя, они что, будут слабее?

– Разумеется, ведь ничто не вечно под луной.

Дальше я ему разжевывать не стал. Хотя смысл моей реплики был в том, что вся Северная война нашей истории держалась на авторитете и воинском искусстве Карла Двенадцатого. Учитывая же его не самую умную привычку во время сражений лезть вперед, ликвидация не будет представлять собой такой уж неподъемной задачи для небольшой снайперской группы. Заодно и офицеров проредят – они по форме хорошо отличаются от солдат. Но, повторюсь, я не стал говорить этого царю. Пусть думает сам. Или, если обратится к нам за помощью, когда Карл ему основательно вломит, посмотрит, как с проблемой справятся австралийцы.

Тут нам принесли обед, и Петр замолк, а ближе к десерту переключился на железные дороги.

– Дело, конечно, зело правильное, – выдал он итог своих раздумий. – Но сколько железа на них понадобится?

– Не железа: для начала сойдет и чугун. Сажень рельсового пути весит без малого сто пудов.

Тут я сделал паузу – мне было интересно, насколько быстро царь считает в уме. Оказалось, что очень неплохо, – результат он выдал примерно за минуту.

– Так это же из всего чугуна, что плавится в России, получится всего семьдесят верст в год!

– Правильно, но почему ты решил, что его нельзя плавить гораздо больше? Сам же Демидова собираешься отправить на Урал, где богатые руды.

– Кто сказал?! – вскинулся царь.

– Никто, просто я не дурак. Про то, что на Урале богатые рудные залежи, мы знаем со времен Мефодия и Кирилла. То, что Демидов недавно вернулся оттуда, после чего имел несколько продолжительных бесед с тобой, тоже не секрет. А сейчас он кузнецов и рудознатцев со всей округи собирает. Чего тут ждать, пока кто-то скажет? И так все ясно.

– Места там богатейшие, – вздохнул Петр, – но путь больно далек. А главное, людей-то где взять?

«Вот мы и подошли к главному, – подумал я. – К тому, ради чего я и затеял сближение с Петром».

– Чтобы обучить хорошего мастера, нужно пять лет, – пояснил я. – Но это в среднем – бывают такие самородки, что и за два все постигают. И железные руды в России есть не только на Урале, но и на Днепре, и под Курском. Австралия готова помочь в их освоении, что приведет к увеличению выплавки чугуна и железа в десятки раз, но на довольно жестких условиях.

Петр напрягся.

– Во главе выделенных под производство территорий ставятся наши люди, – начал я, – с правами царских наместников. То есть перечить им сможешь только ты, но это будет означать как минимум полный разрыв с Австралией, если не войну. А для всех остальных их слово будет царским.

Вообще-то самое главное я уже сказал и теперь ожидал полного неприятия данной идеи Петром, вплоть до вспышки ярости, но он нетерпеливо буркнул:

– Продолжай, чего замолк-то?

– Итак, в губерниях, где расположены эти зоны, а может быть, и в соседних, наши люди должны иметь право вербовать на работы добровольцев среди крестьян. При этом помещикам будет выплачиваться единая для всех утвержденная тобой компенсация.

– Где я столько денег-то возьму?

– Нами будет выплачиваться, – уточнил я. – Далее. Часть месторождений находится в неспокойных местах, – понадобятся воинские подразделения для охраны. Примерно полк. Вот его предоставишь ты. Кроме того, мы будем вербовать добровольцев не только в рабочие, но и в солдаты. После семи лет работы или пяти службы все эти люди получают волю, и все равно, чьими они были до этого. Наконец, отработав или отслужив по три года, каждый, если захочет, сможет уехать в Австралию.

– А если к вам побегут, как сейчас на Дон, выдавать будете?

– Только совсем ни к чему не годных. А кто пригодится – за того помещику деньги, да и то после того, как бумагу предоставит, что это его мужики.

– Круто берешь, – хмыкнул царь.

– Как умею. Зато у тебя будут и железные дороги, и ружья, каких ни у кого в Европе нет, и пушки.

– Давай мы вот как сделаем, – предложил Петр. – Устроим кумпанство. Директоров там будет два – один я, другой кто-то от вас.

– Наверное, я. Но как же мы решения-то принимать будем, если вдруг тебе захочется одного, а мне другого?

– Перво-наперво надо написать такой устав, чтобы в нем поменьше мест было, кои можно толковать криво. А вот как быть, если мы про такое заспорим, чего там не прописано… Жребий, что ли, кидать?

«Черт побери, – подумал я. – Было бы мне не девяносто с хвостиком, а хотя бы лет сорок, так подпал бы я под обаяние государя нашего Петра Алексеевича! Ничего не скажешь, отошел от первого смущения и попер, как танк на окопы. Ладно, учтем, что в беседе с ним надо воздерживаться от принятия решений под впечатлением от его напора».

Так что я отпил лимонада, прошелся по кабинету, еще раз прикинул, во что может вылиться предлагаемое мной, и наконец сказал:

– Жребий, говоришь? А что, это можно. Но с двумя оговорками. Первая – ты даешь слово, что пять лет от основания компании, то есть пока она будет организовываться, не станешь пользоваться своим правом требовать жребия. Поспорим мы о чем-нибудь, например, но ты меня убедить не сможешь. Значит, если так, придется тебе смириться с тем, что я буду делать по-своему.

– Ладно, пять лет сдюжу.

– Погоди, я еще не кончил. Так вот, после этого еще двадцать лет конфликты будут разрешаться по неравному жребию. Бросаем кости: твои цифры – один и два, мои – три, четыре, пять и шесть. И только по истечении двадцатипятилетнего срока управление компанией станет равноправным.

– С управлением я понял, а как делить будем железо?

– Треть – нам, две трети – России. Но из своей доли она поначалу должна почти все выделять на строительство железной дороги, да и потом не меньше половины. Тут вот какое дело – для выплавки чугуна нужна не только руда, но и каменный уголь, причем его надо много. Плавильные печи следует ставить именно рядом с угольными шахтами. Однако только на Урале месторождения одного и другого рядом. Здесь же в самом лучшем случае получится сто верст, а если брать от самого богатого углем района до крупнейших залежей руды, то набежит четыреста. Вот тут в первую очередь и надо строить дорогу. А потом, когда чугун начнет плавиться миллионами пудов в месяц, можно будет использовать его и на иные нужды.

– Когда кумпанский устав писать начнем? – вскочил Петр. Ему уже не терпелось. – И как назовем сие предприятие? У англичан и голландцев есть Ост-Индские кумпании. Быть нашей Российской Ост-Австралийской!

– Лучше прямо в названии уточнить, что она образована при высочайшем участии, – предложил я. – Жалко, что ты не император, хотя непонятно почему – Россия же есть самая настоящая империя. И компанию можно назвать Российской Ост-Австралийской императорской. Два учредителя – наш император и ты. И два директора, как договорились.

В этот день мы с Петром вчерне набросали основные тезисы устава будущей компании. Потом он три дня будет обсуждать их со своими спутниками. Я тоже, если позволит состояние ионосферы, проконсультируюсь с Ильей, а затем состоится официальный визит русского посольства в австралийское. Я пообещал, что вечером в честь этого события будет устроен грандиозный фейерверк, но предупредил, что стрелять мы будем из новейших и абсолютно секретных пушек, к которым послов не допустят. Но для господина бомбардира, учитывая сложившиеся дружеские отношения, будет сделано исключение. Если, конечно, он поклянется на Библии и поцелует крест в том, что никогда и ни под каким видом ничего об увиденном никому не расскажет. Пусть во время обсуждения устава у Петра свербит мысль – а что же такого мне покажет этот герцог? Глядишь, и документ получится более пригодный для приведения его в желательный для нас вид.

Смысл организации будущей компании для нас состоял в двух вещах. Первое – создать стационарную европейскую базу для отбора потенциальных иммигрантов. Одно дело, когда берешь не пойми кого, и совсем другое, когда эти люди годами работали у тебя на глазах. Вторым же пунктом нашего интереса являлся военный союз с Россией. Ведь при правильной организации дела всегда можно добиться того, что все металлургические и машиностроительные заводы компании без нашего участия окажутся неработоспособными, что придаст такому союзу дополнительную прочность. А нужен он в основном против поползновений морских европейских держав. Потому как времена, когда великую и могучую Австралийскую империю можно было между делом придавить пятью-шестью кораблями, давно прошли. Теперь для этого потребуется эскадра, соизмеримая с Великой Армадой. Но та же Англия десять раз подумает перед отправкой чуть ли не всего флота черт знает куда, если у нее под боком будет иметься неплохо вооруженный австралийский союзник.

Глава 7.

Я вышел за пределы площадки, закрытой от любопытных глаз натянутым между кольями полотном. Хватит, чай, и на испытаниях настрелялся из этих минометов по самое дальше некуда. А вот Петра оттуда было не оттащить. Впрочем, этого никто делать и не собирался. Пусть резвится – ведь первый же раз в жизни человек стреляет из миномета! А что он уже ухитрился разодрать рукав кафтана, перемазать руки в масле, а физиономию в копоти – так это никому не интересные мелочи. Зато какой из него минометчик получился! Пять секунд на выстрел, я специально заметил время.

Все преимущества новых орудий молодой царь понял сразу, несмотря на то что сейчас они использовались для фейерверков. Во-первых, миномет бьет навесным огнем, то есть крепостные стены ничуть не помешают обстреливать то, что внутри них. И имеет очень высокую скорострельность – одно такое орудие заменит двадцать мортир похожего калибра. Надо думать, что сразу после салюта он начнет приставать ко мне с просьбами рассказать об устройстве как самого миномета, так и снарядов к нему.

Разумеется, я удовлетворю его любопытство и кое-что расскажу, но не все. И не сразу, объяснив, что не люблю суеты. У нас же на сегодня по плану осталось редактирование и утверждение статей с седьмой по одиннадцатую? Вот закончим с этим и перейдем к минометам, если, конечно, будет еще не очень поздно.

Ибо десятым пунктом шел статус будущих железных дорог, и я хотел документально зафиксировать, что они становятся территориями компании с момента утверждения плана постройки очередного участка. И пусть лучше Петр не очень задумывается, почему записывается именно такое, а спешит поскорее поставить свою утверждающую подпись под окончательным вариантом.

Мне так и не удалось толком проконсультироваться с Ильей по поводу организуемой компании. Во-первых, связь была довольно плохая. Но дело было не в ней, а в том, что Илья начал сеанс с сигнала, что у него важное сообщение, и передал его два раза подряд. Смысл состоял в том, что на днях он уходит в экспедицию, а в Ильинске на хозяйстве остается Михаил. Император решил лично возглавить поиск двух английский кораблей, отправившихся открывать Антарктиду. К походу готовились «Победа» и почти однотипный с ней недавно спущенный на воду «Трабант».

«Чего ты там позабыл?» – отстучал я в Ильинск.

«Англичане должны найти нашу метрополию, – пришел ответ. – С нами идет Тахи Каура».

Ага, подумал я, ситуация начинает проясняться. Этот Тахи во время появления Ильи был младшим учеником шамана, но за прошедшие с тех пор четверть века он сильно подрос в должности. В данный момент Тахи являлся верховным шаманом мориори и одновременно оберштурмпастырем Австралийской христианской церкви, ответственным за духовное окормление патагонцев и буратин. А теперь, значит, Илья потащил его с собой на поиски английской экспедиции? Кажется, я понял, что они там задумали. И передал:

«Успехов в разводе, Кашпировские!».

«Пошел к черту, конец связи», – пропищали наушники, и я выключил радиостанцию. Ладно, пусть Илья вспомнит молодость, авось и получится что-нибудь интересное.

Дело было в том, что свой путь к машине времени Илья начинал с изучения гипнотизеров, ясновидящих и прочих экстрасенсов. Причем не жуликов, а тех, кто хоть что-то действительно мог. Так что по крайней мере теорию гипноза он знал неплохо, ибо не только читал соответствующую литературу, но неоднократно присутствовал на проводимых специалистами сеансах. Оказавшись на острове Чатем, мой друг несколько раз применял свои знания на практике во время выступлений перед аборигенами. Тем же самым баловались и местные шаманы, наиболее способным среди которых со временем оказался именно Тахи. И теперь они с Ильей собирались найти англичан, для чего взяли с собой все три мои лучшие летающие модели с телекамерами. А найдя, как-то убедить пациентов в том, что они действительно видели австралийскую метрополию. Разумеется, внушаемыми окажутся не все, но это означает только то, что экспедиция вернется домой далеко не в полном составе.

После салюта еще раз мысленно пожелал успеха обеим экспедициям – и английской и австралийской, – а затем отправился к себе: по свежим следам перенести на бумагу свои впечатления о Петре, посмотреть видеозаписи и выделить наиболее интересные моменты. В основном меня интересовали периодические судороги, дергающие его правую щеку, но и все остальное, из чего потом можно будет составить достоверный психологический портрет, тоже лишним не окажется. Ибо всем известно, что одной из доминирующих черт всякого порядочного австралийца является сострадание к ближнему! И естественно, я исключением из этого правила не являлся, то есть уже начал потихоньку сострадать Петру. Ну в самом деле, что за жену ему подсунула покойная мамаша! Помощи в делах от нее даже не ноль, а отрицательная величина. Пока царь тут мечется по Европам, причем не знаю, как в Голландии, а в Англии он даже любовницы себе не завел, все времени не было, эта дура связалась с оппозицией. Там ведь скоро стрелецкий мятеж начнется, если кто не в курсе. Ладно, с первой супругой Петр неплохо разберется и сам. Но он ведь хоть и не сразу, но найдет вторую – будущую императрицу Екатерину Первую. Однако вот здесь ему лучше немного помочь. Одним из основных достоинств той Кати было умение массажем снимать мучающие царя головные боли. Так у меня про мануальную терапию прорва информации из двадцать первого века! А среди мориори тоже есть неплохие специалисты, работающие по своим методикам. И разумеется, в школе имени Штирлица третий год учатся просто замечательные девушки, каждая из которых, я уверен, окажется Петру куда лучшей женой, чем он выбрал сам. А точнее, просто вытащил из-под Меншикова.

Покончив с записями, я глянул на часы – четверть двенадцатого, то есть еще не поздно посетить супругу. Тут мне, конечно, могут возразить, что подобное никогда не бывает ни поздно, ни рано, и я в принципе соглашусь. Но мне нужно было успеть еще и побеседовать с ней по поводу завтрашнего бала, который будет дан в нашем посольстве якобы в честь Франца Лефорта, а на самом деле Петра.

У меня была мысль предложить Элли включиться в работу по снабжению русского царя идеальной женой. Ведь она женщина, ей будет виднее, к каким именно типажам окажется особенно неравнодушен опекаемый. Заодно можно будет уточнить, сколь далеко заходит ее лояльность по отношению к Мосли, то есть что она расскажет ему о нашей беседе и последовавших за ней своих действиях. Ведь я не зря лично принимал участие в изготовлении утыканных драгоценными камнями побрякушек, без которых она не выходила из посольства. Ну нельзя же, в самом деле, выпускать бедную девочку в такой опасный город, как Лондон, без радиомикрофона!

Поначалу Элли чуть не обиделась – она почему-то решила, что я хочу подложить Петру именно ее. Пришлось потратить минут десять на объяснения, что она мне и самому нужна, а для Петра найдутся другие, девушек в Австралии много. Элли поверила, для порядка чуть надулась, что я, оказывается, счел ее женское обаяние недостаточным для выполнения подобной задачи, после чего включилась в обсуждение проблемы. Свелось оно в основном к раздумьям – что надеть ей, что мне и каким образом нам следует явиться на бал. Герцогиня решила, что оптимальным вариантом будет приезд на велосипедах.

– Со второго этажа на первый? – не понял я.

– А что, на них можно ездить и по лестницам? Милый, но почему же ты меня до сих пор этому не научил?! Как было бы оригинально, просто слов не хватает. Ну а завтра мы с тобой явимся на бал прямо с моциона, который будем совершать по Гайд-парку. И почему там до сих пор нет асфальтовых дорожек, как у нас в Ильинске? Скажи об этом королю, а то мне как-то неудобно. И давай еще раз уточним, в каком порядке пойдут мелодии в музыкальной шкатулке.

Под это изделие был замаскирован небольшой комбик. Собственно, для превращения его в музыкальную шкатулку потребовалось всего лишь пустить позолоту по ребрам, вклеить в углы небольшие рубины и снабдить ручкой, какие в свое время были у патефонов. Мы собирались продемонстрировать темным европейцам не только велосипеды, но и вальс. Пусть учатся, а то ведь до рождения Штрауса осталось всего сто с небольшим лет, а про вальс до сих пор никто вообще не слышал.

С моей точки зрения, бал прошел весьма неплохо. Его организацией занимался наш военно-морской атташе лейтенант Кеша Тамахи, и можно было сказать, что по крайней мере роль массовика-затейника он освоил вполне прилично. Русскую сторону, кроме десятка таращивших глаза на окружающее волонтеров посольства, представляли Петр, Головкин, Меншиков и, наконец, официальный виновник торжества Лефорт. Причем этот явно прибыл в Лондон именно для встречи с нами, потому как в той истории он не сопровождал Петра в Англию, оставшись в Голландии.

Я с интересом присмотрелся к царскому фавориту, именем которого в будущем был назван не самый маленький район Москвы. Да, не знал бы, что ему всего сорок три года, с ходу дал бы лет на десять больше, а потом, может, и добавил бы. Темные круги под глазами, когда-то утонченно-аристократическое, а теперь просто одутловатое лицо… нелегко же ему далась близость к царю.

Лефорт сказал приветственную речь на английском, потом я – ответную на русском, после чего глянул на Меншикова и провозгласил:

– Господа! Позвольте представить моего друга из прекрасной Франции. К счастью, война уже закончилась, и он может без помех посещать страны, ранее бывшие противниками его родины. Итак, прошу любить и жаловать – виконт Александр де Тасьен!

Своим приглашением виконт был обязан достижениям электроники. Разумеется, как только стало известно, в каком доме остановилось русское посольство, наш резидент и посол отец Юрий тут же озаботился постановкой там прослушки. И вскоре я слушал запись беседы царя с Меншиковым, где Алексашке было приказано выпить со мной как можно больше. Ага, так я и разбежался гробить тут вам свое здоровье. Как там говорится в татарских народных сказках? Вы сначала с моим меньшим братом справьтесь!

Петр тем временем представил мне Меншикова, а де Тасьен тут же предложил выпить за знакомство. Мы подошли к барной стойке, и вскоре начался, если можно так выразиться, турнир Россия – Франция. Вообще-то я болел за Алексашку – все-таки в какой-то мере свой, русский, можно сказать, почти австралиец. Но особых надежд у меня не было: я не раз видел виконта в деле.

Чуть забегая вперед, скажу, что царский любимец и будущий светлейший князь проиграл этот турнир вчистую. Уже через полтора часа он был в бессознательном состоянии оттащен от стойки и положен в уголок, а де Тасьен всего лишь приобрел преувеличенную устойчивость походки и некую благородную неторопливость речи. Морда же у него была красной и до начала турнира.

Пока Меншиков с де Тасьеном занимались дегустацией продукции посольского самогонного аппарата, начались танцы. Все дамы были англичанками, специально приглашенными на бал через Мосли. Кроме моей супруги, разумеется, которая уже второй год являлась чистокровной австралийкой. Мы показали гостям тур вальса под «Амурские волны», потом под Штрауса то же самое проделал Вася Баринов с какой-то вроде как графиней, а затем начались менее экзотические пляски.

Петр во все глаза пялился на мою жену. Однако вскоре к нему подошел Мосли и, привстав на цыпочки, что-то шепнул на ухо, после чего русский царь покраснел и теперь все время старался смотреть в противоположную от Элли сторону. Впрочем, это у него не очень хорошо получалось. Чтобы помочь молодому человеку справиться со смущением, я подошел к нему и завел разговор о стрелковом оружии.

Господин бомбардир воодушевился. Он уже видел наше барабанное ружье из тех, что мы привезли англичанам, и сразу спросил, почем это чудо техники мелким оптом. Услышав ответ, царь помрачнел, но я провел его в мастерскую при посольстве и показал там еще одно свое творение.

Вообще-то оно представляло собой мою вольную импровизацию на тему «Браун Бесс», основного ружья английской армии с тридцатых годов восемнадцатого и до начала девятнадцатого века. Я чуть уменьшил калибр и укоротил ствол, благодаря чему оружие приобрело хоть какое-то подобие баланса. И усовершенствовал курковый механизм. Теперь он состоял из пяти штампованных деталей и двух пружин. Кроме упрощения производства моя конструкция позволяла, скусив патрон, сначала насыпать порох на полку, а потом забивать патрон в ствол, что давало возможность несколько увеличить скорострельность.

– Но это не главное, – пояснил я, – вот, смотри. Только никому не говори про то, что увидишь. И держи молот.

Петру была вручена приличных размеров кувалда. Тем временем я достал свой вырубной штамп, раскрыл его, взял небольшой железный лист и докрасна нагрел его паяльной лампой. Затем положил железяку в штамп, прихлопнул крышку и скомандовал:

– Бей!

Царь ударил. Я раскрыл штамп, убрал обрубок листа и высыпал на железный стол все пять заготовок куркового механизма.

– Осталось только снять заусенцы, просверлить четыре дырки и изогнуть детали по шаблону. С такой операцией любой мальчишка будет справляться самое большее после месяца обучения, – закончил я показ передовых технологий. – И Российская Ост-Австралийская императорская компания готова организовать подобное производство в твоей стране.

Петр смотрел на результат всего одного своего удара, широко раскрыв глаза. Ведь он неплохо представлял себе, сколько труда потребует изготовление подобных деталей ранее известными способами. И какой квалификации мастера смогут справиться с этим.

– А стволы? – возбужденно спросил он. – Стволы можно так делать?

– За один удар – увы, нет. Но там тоже есть где упростить технологию. В общем, года через полтора можешь начинать заказывать заводам компании такие ружья.

– Долго, – разочарованно протянул царь.

– Кажется, есть такая русская поговорка: «Поспешишь – людей насмешишь». Один раз ты уже пытался взять Азов без серьезной подготовки. Показалось мало?

Собеседник помрачнел.

– Мне ведь предлагают союз против шведов, – буркнул он.

– Ага, Саксония и Дания. Да с такими союзниками никаких врагов не надо! Позицию Англии по данному вопросу ты уже прояснил?

– Еще нет – Вильгельм примет меня завтра вечером.

– Вот после этой встречи и вернемся к разговору про последовательность выхода России к морям. Хотя интуиция мне подсказывает, что ничего нового по сравнению со мной английский король тебе не сообщит.

Моя уверенность базировалась на том, что в Северной войне нашей истории, особенно в ее начале, англичане и голландцы хоть и неофициально, но совершенно недвусмысленно поддерживали шведов. А теперь, когда у Вильгельма образовался интерес к прорытию Суэцкого канала, английский монарх тем более постарается направить энергию Петра на создание трудностей туркам.

– Ладно, – предложил я, – давай возвращаться в залу, чай, не последний раз видимся. Посмотрим, как там Александр Данилович против француза – пока держится или уже спекся?

Глава 8.

За всеми текущими заботами как-то незаметно наступил новый, одна тысяча шестьсот девяносто восьмой год. Сразу после сравнительно скромного празднования я занялся примерно тем, чем мой кот Ньютон по прибытии на остров Чатем. И, что характерно, с очень похожим результатом.

Хвостатый, чуть освоившись на новом месте, облазил весь остров в поисках кошек, но его тогда постигло глубокое разочарование. Я же, фигурально выражаясь, перерыл чуть ли не все английские острова в поисках хотя бы одного турка, но тоже потерпел фиаско – турок в Англии не водилось. Более того, де Тасьен заверил меня, что и на атлантическом побережье Франции я их вряд ли найду. Тут надо было двигаться в Средиземное море.

Разумеется, подданный Османской империи нужен был мне вовсе не для того, для чего Ньютону кошка. Я просто хотел уточнить, как наши корабли будут форсировать черноморские проливы – с шумом или без такового. Потому как в связи со скорой организацией Российской Ост-Австралийской компании мне что-то захотелось посетить Азов, и Илья перед самым своим отплытием успел одобрить эту мою инициативу.

Кроме вполне объяснимого любопытства меня туда влекло и желание не допустить повторной встречи Петра с Августом. А то мало ли чего этот политикан ему насоветует. В прошлой истории вон добился подписания тайного договора против Швеции. Нет уж, идет он лесом вместе с датчанами воевать со Швецией, а Петра, кажется, удалось убедить продолжать движение к Черному морю, но без спешки. Так как он после Англии вообще-то собирался в Венецию, я предложил ему место на «Чайке». Мол, все равно туда собираюсь, знаменитый город и так далее. И царь с нарочным отправил письмо об изменении своего маршрута в Москву. От меня теперь требовалось так подгадать время отплытия, чтобы известие о стрелецком бунте застало Петра именно в Венеции. Тогда, возможно, мы быстро доставим его прямо в Азов, где он успеет лично сделать необходимые распоряжения о полномочиях остающихся там первых представителей будущей компании.

Однако пока это все были только планы, ни одного живого турка я еще в глаза не видел и очень смутно представлял, что может ждать нас в Дарданеллах и Босфоре.

Все остальное, кроме поиска правоверных, шло своим чередом, и сравнительно неплохо. Из чугунных отливок, предложенных нам английскими мастерами, в брак ушло не больше десяти процентов. Я ожидал худшего, потому как англичане до сих пор лили свои пушки из бронзы. Но оказалось, это не оттого, что они не умели обращаться с чугуном, а просто из консерватизма. Надо иметь в виду такое свойство их национального характера, подумал я. Очень полезное качество, особенно когда его проявляет стратегический соперник.

Петр тем временем постигал основы теории кораблестроения, причем более интенсивно, чем в прошлой истории. Потому как кроме английских корабелов с ним занимался и я.

Молодой царь оказался очень способным учеником, схватывающим все буквально на лету. Но если что-нибудь не пошло, то это было уже все. Ни малейших признаков усидчивости мне в нем обнаружить не удалось. В общем, он был из тех, кто в школе получал бы всего две оценки – либо «пять», либо «два».

– Математику бы тебе подучить с физикой, – как-то раз сказал я ему, – однако у меня просто нет времени заниматься ими с тобой, ты уж извини. Но одновременно с постройкой заводов компания откроет и школы, в том числе одну высшую. Вот там я бы на твоем месте не пожалел времени для прохождения курса.

Продолжать я не стал, ибо сам был пока не уверен, что именно так и будет. Но, скорее всего, математику с физикой в той высшей школе станет преподавать Светлана Баринова, очень способная девочка, до разведшколы учившаяся лично у своего отца, и весьма успешно.

Кроме того, меня порадовала Элли. В беседе с Мосли она сказала всего лишь, что я просил ее убеждать Петра в необходимости выхода именно к Черному морю, мотивируя это невиданным расцветом торговли с Австралией. Ну что же, девочка, похоже, сделала свой выбор и теперь считает себя скорее австралийкой, нежели англичанкой.

Надо сказать, что мой царственный ученик и без всяких убеждений периодически вопрошал меня: а вот что бы я делал в такой ситуации, каковая сложилась у него после взятия Азова?

– Сначала – точно то же самое, что и ты. То есть отправил бы хорошего дипломата заключить с турками мир. Кто там у тебя сейчас, Возницын? Ничего, способный мужик, он справится. Мир, естественно, надо предлагать на условиях, что турки отдадут Керчь. Они, ясное дело, и слышать об этом как не желали, так и в будущем желать не будут. Тогда, угрожая продолжением войны, надо заключить перемирие на два или даже лучше на три года. С этим, я думаю, турки в конце концов согласятся. Полученное время я бы использовал для подготовки к войне – раз и для дезинформации противника – два.

– Чего-чего противника?

– Дезинформации – это по-военному так называется обман. Жил когда-то давно в Китае великий полководец, которого звали Сунь-цзы. Он не только одерживал впечатляющие победы, но и написал трактат «Искусство войны», я могу подарить тебе его перевод на австралийский. Так вот, там написано, что война – это путь обмана. Если ты слаб, убеди противника, что ты силен. Кстати, этот пункт ты уже начал неплохо выполнять: турки имеют явно преувеличенные сведения о силе твоего азовского флота. Но дальше Сунь говорит: если ты силен, покажи противнику свою слабость. То есть пусть турецкие шпионы узнают, что построенный в Воронеже флот рассыхается, потому как сделан из дрянного дерева, гниет, а экипажи судов ни к чему не способны. Ведь на самом деле все это правда, так? Но за два года ты должен построить новый флот, предназначенный для взятия Керчи и ее последующей обороны. Небольшой, но качественный и мощный, и вот про него турки не должны знать ничего. И, наконец, самая главная мысль Сунь-цзы звучит так: война любит победу и не любит продолжительности. То есть готовиться нужно тщательно, не торопясь, а брать Керчь быстро. За неделю, максимум за две, пока турки не успели перебросить туда подкрепления.

– Да как же ее возьмешь за неделю, это сколько же пушек надо с припасами?

– А вот это я тебя должен спросить – где план Керчи? Подробный, с указанием толщины стен, расположения артиллерии, складов, арсеналов, казарм и дворцов начальства? Где карта Керченского полуострова, на которой обозначен каждый овраг, ручей и холм? Вот с чего надо начинать подготовку к войне. Хороший шпион иногда стоит подороже иной армии. Но их готовить надо, сами собой они не вырастают. Между прочим, для составления планов можно использовать не только шпионов, но и воздушные шары.

В этом месте лекция была прервана. Петр, узнав, что в посольстве есть небольшие монгольфьеры, оказался просто неспособен слушать дальше, не посмотрев, как летают эти полутораметровые бумажные мешки. Пришлось выйти в парк и на радость русскому царю запустить воздушный шарик на нитке. Однако после запуска Петр опять вернулся к ранее обсуждаемой теме.

– Красиво ты все говоришь, но мы ведь Азов взяли и без всяких подобных премудростей!

– За два года, – пожал плечами я, – и положив при этом вдесятеро больше солдат, чем турки. Пожалуй, таким примерно образом можно будет взять и Керчь, после чего сил у тебя уже не останется. А у турок их хватит, чтобы выбить тебя не только оттуда, но и из Азова. В общем, я тебе не зря рассказал по Сунь-цзы. Почитай, очень дельные вещи человек пишет, а потом можно будет и продолжить наши интересные беседы.

Но следующая наша встреча началась не с обсуждения тонкостей подготовки к взятию Керчи, а с моего предстоящего выступления в палате общин. Вильгельм сказал, что она должна утвердить сдачу нам в аренду островов Силли в обмен на предоставление англичанам на тех же условиях острова Махорий. И я поинтересовался у молодого царя:

– Петер, можно попросить тебя о небольшой любезности? Я тут завтра собираюсь выступать в английском парламенте по поводу островов, на которых мы хотим устроить сборочную базу для воздушных кораблей. Так вот, ты не против, если я скажу, что в случае неудачи с архипелагом Силли ты тут же предоставишь мне требуемый остров или полуостров на российской земле?

– Но зачем? – не понял собеседник. – На землях компании ты и так будешь являться хозяином!

– Да, но англичане-то этого не знают, ибо не фиг. Кроме того, на самом деле я буду пугать их вовсе не твоим островом. Почему, как ты думаешь, де Тасьен днюет и ночует в посольстве?

– Ага, – догадался Петр, – на самом деле Людовик тебе ничего не обещал? А то уже ходят какие-то слухи. И ты хочешь сказать, что остров тебе предоставлю я, чтобы палата общин подумала, будто на самом деле тебе его дадут французы, просто об этом еще рано говорить? Хитрая, однако, вещь этот европейский политик.

– Ой, да не надо. Когда купцы друг друга надуть собираются, и похитрее комбинации сочиняют. Так ты не будешь возражать?

– Ладно, говори, что я обещал тебе Соловецкие острова на Белом море.

– Отлично! А в знак моей признательности прими, пожалуйста, небольшой подарок – модель железной дороги, которую недавно тебе демонстрировали. Только, будь добр, в Англии ее никому не показывай, потерпи до России.

– Пусть пока у тебя побудет, – сделал над собой героическое усилие молодой царь, но все же не выдержал: – Вот только прямо сейчас нельзя на нее маленько глянуть?

«Маленько» действительно оказалось не очень продолжительным, и спустя всего полтора часа наигравшийся Петр покинул посольство.

Правда, я и показывал, и подарил ему не совсем полный комплект: паровозик остался у меня. Больно уж реалистично он был сделан, по его шатунам кто-нибудь не в меру умный вполне мог воссоздать конструкцию машины Уатта.

Однако неугомонный Август достал Петра и в Англии, послав туда курьера с письмом. Как чуял, гад, что на обратном пути царю будет не до него! И в этом письме он предлагал уже в будущем году начать совместные боевые действия против шведов с целью отобрать Лифляндию, которая отойдет ему, Августу, а также Ингрию с Карелией – эти достанутся России. И чего ему неймется по поводу той Лифляндии, думал я, слушая запись беседы Петра с Лефортом, Головкиным и Меншиковым. Лучше бы он свой польский трон хоть как-нибудь укрепил, а то ведь сейчас в Польше не король, а натуральная фикция – самый задрипанный пан в своей деревеньке на того короля может класть с прибором. Или вообще сидел бы лучше смирно в Саксонии, чем у серьезных людей под ногами путаться. Ну ничего, Карл ему скоро крылышки-то пообломает. А от меня требовалось подсуетиться, чтобы под раздачу за компанию не попал и русский царь.

Судя по записи, он придерживался довольно разумной точки зрения.

– Нельзя нам сейчас воевать с Карлом, – возражал он Алексашке, вознамерившемуся прямо этим летом показать шведам кузькину мать, – пока с Турцией нет мира. Именно мира, перемирие тут невместно: как увязнем в Ингрии – вот тут турки и ударят. Так что, Азов им назад отдавать с городками, как того султан требует? Нет уж, будет надежный мир на юге – тогда и про север думать начнем.

– Да и Август с датским Фредериком спешат, ой спешат, – заметил Головкин. – Чего бы им не подождать, пока начнется война за испанский трон? Ихний король больше двух лет не протянет, а тогда уже точно за Швецию никто не вступится, своих дел хватит.

Тут Петр, помолчав, сказал такое, что я его даже зауважал:

– Верно ты говоришь, Гаврила Иванович, но я твои слова вот чем дополнить хочу. Заключим мы сейчас перемирие с турками на три года. Они, если не дурные, сразу задумаются – а на что нам нужен такой срок? Глядишь, и догадаются, что на подготовку взятия Керчи. А вот если басурмане узнают, что мы готовимся к войне с Карлом, они решат, что перемирие нам надобно именно для этого. Так что не след прямо сразу Августу отказывать. Лучше подумайте, други, что ему в ответе написать да как отправить, чтобы и султан узнал, о чем мы с польским и датским королями договариваемся.

В общем, при таких настроениях молодого царя мне на ближайшей встрече оставалось только обратить его внимание на частности.

– Ты Суня уже хотя бы мельком просмотрел? Вот и хорошо, значит, понимаешь, что командование войсками должно происходить из единого центра. Так что соглашайся с Августом и Фредериком, а как дойдет до дела, напомни им про принцип единоначалия. То есть всеми союзными войсками должен командовать кто-то один. И предложи на эту должность себя, потому как из вашей троицы только ты имеешь реальный боевой опыт. Ты Азов брал, а эти два короля что? И послушай, что они тебе скажут в ответ на это предложение, которое, между прочим, вполне разумно.

– Как вернусь в Москву, ко мне шведские послы приставать начнут, чтобы я подтвердил вечный мир со Швецией, – поведал царь.

– Начнем с того, что первым его должен подтвердить Карл, – так послам и скажи. И добавь, что после этого ты не будешь видеть никаких препятствий к ратификации.

Надо заметить, что в разговорах с Петром я безбоязненно вставлял в речь заведомо незнакомые ему слова, следя только, чтобы об их значении вполне можно было догадаться из контекста. И действительно, затруднений у нас с собеседником не возникало.

– Но спешить не надо, – продолжил я. – Мало ли, вдруг шведы в каком документе слово «величество» напишут с недостаточно большой буквы или там при аудиенции послы будут без должного энтузиазма лбами по полу стучать, – на все это надо будет обратить их внимание. Если хочешь, могу дать подборку, что говорил Людовик Четырнадцатый про необходимость строжайшего соблюдения этикета. Да и вообще – будто мало у тебя там чернильных душ, которым только позволь, так они до каждой буквы смогут по десять раз докопаться! А тут особенно волынить и не надо, лет пять – и все, а то и в три получится обернуться.

Естественно, мои многочисленные и вполне приятельские встречи с «господином бомбардиром» никак не могли пройти мимо внимания английского короля. И вот он, пригласив меня на ужин для уточнения нашей совместной позиции по будущему Суэцкому каналу, в конце беседы сменил тему:

– Мой друг, не сочтите меня лезущим не в свое дело. На самом деле я, видимо, как-то незаметно для себя постарел, потому что не могу понять очевидных для вас и молодого русского царя вещей. И мне просто любопытно – чего такого сверхценного может поставлять Россия Австралии, ради чего вы даже готовы принять участие в войне с Турцией?

Ишь, как его задело, даже не пожалел подтвердить мне, что сведения из русского посольства текут, как из решета. Ну не врать же столь достойному человеку? И я начал выдавать чистую правду, с каждым предложением все более удаляясь от истины.

– Во-первых, нас интересует уран, а его в России достаточно. Это металл, который настолько тверже железа, насколько оно само тверже свинца. Кроме того, на севере России много никеля. Тоже вряд ли известный вам металл. В Саксонии есть небольшие месторождения его руды, но ее используют только для окраски стекол в зеленый цвет. Однако они, эти месторождения, совсем маленькие, не сравнить с русскими. Никель довольно похож на железо, но, в отличие от него, абсолютно не ржавеет. Свифт видел такие изделия во время путешествия на «Чайке».

Вильгельм кивнул, а я продолжил:

– Кроме того, Россия богата вольфрамом, этот металл ценен своей тугоплавкостью. Но самое главное…

Тут я сделал трагическую паузу.

– Самое главное в том, что в ней есть богатейшие месторождения алюминиевых руд! Я даже не знаю, насколько они велики, но подозреваю, что не меньше наших, австралийских, которые к тому же кое-где уже исчерпаны.

«Вот так, дорогой товарищ король, – подумал я. – Надеюсь, это покажется тебе достаточно весомым набором причин? Тем более что в моих речах не было ни полслова неправды, и ты должен это почувствовать, я знаю».

Глава 9.

Однажды вечером я вновь ужинал у Вильгельма. Как всегда, прием пищи был совмещен с беседой, тему для которой в этот раз выбрал я. А для ее более глубокого развития захватил с собой микроскоп. Это был самый простой из всех, имеющихся в нашем распоряжении, купленный в магазине наглядных пособий на Кутузовском еще в начале семидесятых годов – естественно, двадцатого века. Однако его пятисоткратного увеличения вполне хватало для рассмотрения не только инфузорий, но и куда более мелких микробов.

Я подождал, пока Вильгельм потянется к графину с водой, которой он разводил вино, и предложил посмотреть, что именно король собирается принять внутрь.

Ему хватило всего пяти минут, чтобы, слегка побледнев, оторваться от окуляра.

– Ну и мерзость, – пожаловался он, – особенно вот эти, большие, треугольные и с какой-то бахромой по краям.

– Инфузории-туфельки, – пояснил я, – эти-то как раз безобидные. Оказавшись в желудке, они бы просто сдохли, не нанеся вам никакого вреда. Но ведь там были и другие, гораздо меньшие по размерам. Среди них встречаются разновидности, могущие жить и размножаться внутри вашего организма. Причем не только в желудке или кишечнике, но и в крови, в легких, мышцах, даже в мозгу. Представляете, что с вами будет, когда внутри вас начнут множиться сначала миллионы, а потом миллиарды подобных тварей? Правильно, вы заболеете. Практически все болезни вызываются тем, что в человека попали микробы и начали там размножаться. Причем каждый вид вызывает свою болезнь.

Дальше я рассказал королю о составе крови и пояснил роль лейкоцитов как внутренних полицейских организма. Уточнил, что они способны учиться, и если человек переболел, например, оспой, то его лейкоциты уже будут знать, как бороться с вызывающими эту болезнь микробами, и больше их хозяину оспа не угрожает.

Разумеется, я знал, что оспа имеет вирусную природу и механизм иммунитета к ней несколько иной, но не стал грузить собеседника и наверняка стенографирующего нашу беседу сотрудника Мосли лишними сведениями. Пока и так сойдет.

Тут на лице короля появилось вообще-то не свойственное ему выражение затаенной грусти.

– Эх, и почему вы не явились к нам на несколько лет раньше, – вздохнул он, – моя жена Мария скончалась от оспы всего четыре года назад.

– А до нашего появления тут не знали, что люди, один раз переболевшие оспой, больше ею не заражаются? – поинтересовался я. – И что мешало вам приказать кому-нибудь найти способ заражения человека какой-нибудь слабой разновидностью этой болезни, которая заведомо несмертельна, но после нее образуется иммунитет? Более того, ваши доярки прекрасно знают, что переболевшим коровьей оспой человеческая не страшна. Просто никому не нужно было искать способы борьбы с болезнями, так при чем тут наше появление? Ваша жена умерла от вашего же безразличия к этим проблемам, вот и все. А говорю я это к тому, что однажды от подобной причины можете помереть и вы, чего лично мне не очень хотелось бы. Поэтому запомните, пожалуйста, две вещи. Первая – все болезни от грязи! Потому что в ней полно микробов. В общем, мыться надо чаще, что, кстати, московиты во главе со своим царем прекрасно понимают. Второе – лекарство есть яд для микробов, вызывающих конкретную болезнь, но безопасный для человека. Кстати, мне тут недавно сообщили, что, оказывается, голландец Левенгук изобрел микроскоп еще тридцать лет назад. Ну так закажите ему десяток самых лучших, а потом посадите своих ученых исследовать, какой микроб какую болезнь вызывает и от какого яда дохнет. Для этого совершенно не нужны австралийцы, вы прекрасно справитесь и сами.

Вообще-то я захватил с собой этот микроскоп с целью подарить его Петру для стимуляции развития медицины в России. Так что даже если бы я сейчас ничего не рассказал английскому монарху о микробах и связанных с ними проблемах, максимум года через три в Лондоне это узнали бы и сами: разведка у них работает очень неплохо. Но такое могло вызвать неприятный осадок – ведь сейчас-то у нас отличные отношения, мало ли кто там будет чьим вероятным противником через двадцать лет! Тем более что я надеялся на некоторые бонусы в обмен на свое душевное благородство, так что без особых сомнений устроил этот сеанс санитарного просвещения.

А через день после Вильгельма достижениями австралийской оптики любовался уже и русский царь. Причем разница в поведении двух монархов бросалась в глаза сразу. Английскому потребовалось порядка пяти минут – убедиться, что данный прибор действительно увеличивает изображение объектов в сотни раз и в капле воды обитает множество мельчайших живых существ. После чего он предпочел слушать мои объяснения, а не смотреть в микроскоп самому. Петр же прилип к микроскопу часа на полтора. Он даже достал нож с целью сделать порез на руке и посмотреть, как выглядит кровь, но я удержал его. Рассказал о болезнетворности микробов, после чего вновь усадил гостя за микроскоп, смочил его нож водой и, стряхнув каплю на предметное стекло, предложил полюбоваться, какой зверинец мой гость чуть не запустил себе в кровь. После чего добавил к воде каплю спирта, и новоявленный микробиолог с явным удовольствием пронаблюдал массовый падеж злокозненной мелочи в капле. Проникшись, он минут пятнадцать оттирал нож спиртом, пока не решился царапнуть им руку и погрузиться в изучение своих красных и белых кровяных телец, от чего мне с немалым трудом удалось оторвать его только перед самым ужином.

Перед ним мой гость тщательно вымыл руки и спросил, не следует ли для надежности протереть их спиртом. Я ответил, что мыло у меня и так бактерицидное, после чего мы приступили к трапезе. Правда, уже садясь, Петр пробурчал что-то вроде «ну, если теперь кто из наших за стол с немытыми руками полезет – сгною».

Отужинав, я обратил внимание визави на применение только что полученных им знаний в хирургии.

– Лекари сейчас моют руки не до, а после операции! – накручивал я его. – Организм и так ослаблен болезнью или раной, его лейкоциты еле живы, а эти горе-медики напичкивают его кучей микробов, а потом разводят руками – пациент, мол, несмотря на все усилия, помер от горячки. Да как же ему не помереть, если они сами его и заразили! В общем, в медицине первое дело – это чистота, по науке именуемая стерильностью. А комплекс мер по обеспечению этой стерильности называется антисептикой или санитарией. Кстати, она позволит снизить смертность не только в войсках – ведь основной причиной родильной горячки являются грязные лапы повитух.

– А нельзя ее наводить каким-нибудь иным способом, окромя спирта? Особенно в армии: если его вставить в положенное довольствие, так ведь в момент выпьют!

– Воду достаточно прокипятить, чтобы убить содержащихся в ней микробов. Из морских водорослей можно получить йод, я могу потом дать тебе инструкцию, как это делать. Так вот, если немного йода добавить в спирт, то пить полученный раствор будет уже нельзя, а его антисептические свойства станут лучше, чем у просто спирта. В общем, с введением в армии понятия «санитария» можно будет сократить число умерших от ран и болезней в несколько раз.

– Эх, – вздохнул молодой царь, – и так несделанного прорва немереная, а тут еще твою санитарию вводи. Но сие есть дело нужное, верю.

– Тебе помогут, – пояснил я. – Мы же на днях подписываем окончательный пакет документов о создании Ост-Австралийской компании, и я принял решение, не откладывая, отправить с тобой в Россию несколько вице-директоров, чтобы они сразу приступили к подготовительным работам. Один из них – по медицинской части, и ты уж ему учеников подбери поспособнее. Впрочем, он и сам их будет искать.

После медико-биологических вопросов царь перешел к производственным.

– Что в первую очередь начнет строить компания и сколько на это будет потребно народу? – спросил он, достав тетрадку и карандаш.

– Два объекта. Первый – рудный карьер под Курском, недалеко от Старого Оскола, и дорогу от него до реки. Сначала обычную, потом железную. На это в первые два года потребуется две – две с половиной тысячи человек.

– То места мне знакомые, я там собирался поначалу верфь ставить, но дубовых лесов поблизости не нашлось, – оживился Петр. – Так там, значит, руда есть? А я Демидыча на Урал отправляю…

– На Урале она тоже имеется, причем рядом с углем и медью, – напомнил я, разворачивая карту, – так что одно другому не помешает. Далее, второй объект – угледобыча и производство кокса на Северском Донце, вот здесь, где в него впадает Большая Каменка.

Царю, судя по всему, очень хотелось спросить, откуда у меня такая подробная карта, но он сдержался и задал другой вопрос:

– Про уголь ясно, а производство чего ты там еще собираешься наладить?

– Кокса. Как делают древесный уголь, знаешь? Но ведь для тех количеств чугуна и стали, что мы собираемся плавить, никаких лесов не хватит. Однако каменный уголь тоже можно, как и дерево, обжигать без доступа воздуха, и из него получится очень хороший заменитель древесного угля, который называется кокс. На этот объект рабочих рук потребуется больше, для начала, я думаю, четыре тысячи.

– Найдем, – мотнул головой Петр, – на воронежские верфи нашли – и на это дело найдем. Только ты вот еще что скажи – про флот, который я должен построить вместо имеющегося. Мастеров дашь?

– Еще один вице-директор будет по корабельной части. Он умеет строить катамараны – для Азовского моря это вполне подходящие корабли.

– С двигателями, как у твоего? – привстал мой собеседник.

– Строить и спускать до Азова будут, естественно, без движков. Да и туда я в следующий приезд привезу четыре – максимум пять моторов. Остальные катамараны пойдут под парусами и веслами, это тоже неплохо. Но и обычные корабли мой инженер строить умеет, так что немного поможет тебе и в этом вопросе.

– Так, значит, сталь компания будет плавить на Донце?

– Да, а чугун и там, и в Осколе. Чтобы не гонять порожняком сначала суда, а потом вагоны, металлургическое производство лучше ставить в обоих местах.

– Есть у меня задумка, – поделился Петр, – прорыть канал между Волгой и Доном, тогда товары со всей России можно будет везти в Черное море водным путем.

– Не выйдет, – покачал я головой. Вообще-то догадаться, что царь обязательно поднимет этот вопрос, было нетрудно, так что я заранее распечатал соответствующую бумагу. – Вот смотри, это чертеж перепада высот между Волгой и Доном. Видишь? Разница уровней рек – сорок четыре метра да плюс на пути еще сорокаметровый подъем. Это нужно десятка полтора шлюзов, причем со стороны Волги они должны идти один за одним, лесенкой. Проще будет построить там волок, только современный, с рельсовыми путями и специальными транспортерами для кораблей.

Собственно говоря, в моих словах содержался ответ на вопрос, где взять людей для строящихся объектов компании. Да просто не рыть канаву между Волгой и Доном, вот и все, а направить их на строительство железки. Лет за десять, глядишь, удастся дотянуть ее от Азова до Курска, а если повезет, так и до Москвы.

– Кстати, – заметил я, поглядев, как царь морщит лоб, мысленно пересчитывая метры не то в сажени, не то в аршины, – тебе же все равно придется вводить какую-то единую для всей России систему мер. А то в Москве одна верста, в Коломне другая, а в Архангельске и вовсе третья.

– И аршин у каждого купца свой, – хохотнул Петр, – это у нас есть. Предлагаешь взять ваши метры?

– В общем да, но лучше сохранить старые названия, чтобы народ поменьше волновался. Вот тебе эталон.

С этими словами я протянул метровую слесарную линейку.

– Пока такой точности хватит, а потом пришлю другой. Видишь, он в общем-то похож на аршин. Так ты и издай указ, что аршин именно таков, а в версте тысяча аршин. Тогда она станет равна нашему километру. Эталон веса – килограмм, одна тысячная часть тонны, а это вес воды в кубе метр на метр на метр. Более мелкие объемы меряются литрами. Можешь их как-нибудь по-своему назвать, например, жбанами. Единица измерения температуры – градус. Ноль – температура таяния льда, сто градусов – кипения воды, и все это при давлении семьсот шестьдесят миллиметров ртутного столба. Вот тебе барометр и два термометра, ртутный и спиртовой. И на «Чайке» напомни, чтобы я дал тебе набор гирек от грамма до килограмма.

– А откуда вообще пошел ваш метр? Вот английский фут – это длина чьей-то ступни, прямо из названия понятно.

Ответ на этот вопрос у меня был заготовлен заранее, так что я с ним не задержался.

– Метр есть одна десятимиллионная длины параллели, на которой находилась первая столица Австралийской империи. Во время третьей атланто-австралийской войны она была уничтожена, сейчас там ледяная пустыня, но метр остался. Эта столица носила имя Метрополь, а весь южный материк – Метрополия. Кажется, в Европе известно его атлантическое название, то есть Антарктида. Австралией же называется не материк, а страна.

Где-то в середине февраля по договоренности с Вильгельмом в наше посольство явились три человека от адмиралтейства с целью согласовать морские сигналы, что было решено начать до нашего отбытия. Они показали мне свой сборник флажных сигналов от тысяча шестьсот пятьдесят третьего года и спросили, как с этим обстоят дела у нас. Про азбуку Морзе им знать ни к чему, про семафорную, введенную в русском флоте адмиралом Макаровым, тоже, так что я достал распечатку «Флаги военно-морского свода сигналов СССР» и вручил ее англичанам. Они с удивлением обнаружили некоторое сходство со своей таблицей, но, так как оно было весьма относительным, не стали углубляться в данный вопрос и предложили выработать какую-то единую систему, понятную обеим странам. С нашей стороны этим должен был без особой спешки заниматься лейтенант Кеша, я же ограничился тем, что попросил довести до английских моряков значения следующих русских флагов:

– «Аз» – нет;

– «Добро» – да;

– «Веди» – ваш курс ведет к опасности;

– «Слово» – лечь в дрейф.

Кроме того, англичанам был показан флаг, которого вообще-то изначально в своде не имелось. Весьма похожий на «и краткое», но черный круг на белом фоне был дополнен перевернутой буквой «п», так что вышло что-то вроде головы с поднятыми вверх руками. Я объяснил, что этот флаг означает «имею исключительно мирные намерения» и употребляется только при закрытых орудийных портах и зачехленных палубных пушках. В противном случае его подъем будет воспринят австралийцами как издевательство, со всеми вытекающими последствиями.

Дальше должна была начать работу совместная комиссия, чтобы через год-два утвердить первый международный свод флажных сигналов. Правда, один из англичан все же спросил меня, почему буква «а» является символом отрицания, – ведь «ноу» по-австралийски произносится как «нет».

– Это простая отрицательная форма, – объяснил я, – развернутая же звучит: «А пошли бы вы все на хрен!» – то есть начинается именно с буквы «а».

Я уже обратил внимание, что всякие «факи» и «шиты» в английском языке семнадцатого века не употреблялись – во всяком случае, я их ни разу не слышал. Посылали в основном к дьяволу. Однако после нашего позапрошлогоднего стояния в Дувре, когда я иногда вынужден был довольно эмоционально общаться с капитанами и интендантами отплывающих с нами английских кораблей, язык Туманного Альбиона несколько обогатился. По крайней мере, среди моряков потихоньку получала распространение англо-австралийская идиома «ай эм имэйл ю».

Глава 10.

Кроме встреч со всякими политиками и посещения в компании с Элли нескольких приемов в нашу честь, во время пребывания в Англии я периодически выкраивал время для творческой работы, причем такой, название которой почему-то стало нарицательным. Я сидел и изобретал велосипед. И не подумайте, что это было так уж просто! Его максимальная мощность должна была равняться как минимум семи киловаттам, и он предназначался для приведения в движение состава весом порядка двадцати тонн или даже чуть больше.

Дело было в том, что производство чугунных рельсов в России начала восемнадцатого века представлялось мне вполне возможным. Но насчет паровозов у меня были глубокие сомнения. Во-первых, чисто технические – это не такая простая задача при полном отсутствии токарных станков соответствующих размеров и точности. Но главным все же были чисто организационные трудности. Ведь мы никому не собирались показывать поршневых машин! И значит, появление паровозов в России возможно только тогда, когда будут приняты все необходимые меры для соблюдения секретности. Разумеется, Петр будет озадачен и этой проблемой, но скорого ее решения я не ждал.

Основой для проектных работ стали мои армейские воспоминания. В пятидесятых годах мне довелось неоднократно ездить на велодрезине, причем в качестве как пассажира, так и двигателя. И я помнил, что нормой для двух солдат являлась тонна груза. Причем оба должны были крутить педали только на подъеме, а по ровному месту вполне справлялся и один. На спуске оба отдыхали. Двадцать километров от складов до аэродрома пустая дрезина пробегала минут за сорок пять – пятьдесят, а груженая – за час с минутами.

Вот я и рисовал платформу с восемнадцатью педальными местами – шесть в длину, три в ширину. Заднюю часть этого, как я его назвал, педовоза занимала кабина отдыхающей смены. Учитывая, что рельсы все-таки будут чугунными, а не стальными, я принял максимальную нагрузку равной трем тоннам на ось. То есть стандартный поезд получался состоящим из педовоза и четырех платформ с полным весом шесть тонн каждая и грузоподъемностью четыре. Поездная бригада – тридцать шесть человек.

Несложные расчеты показали, что для обеспечения выплавки миллиона пудов чугуна в год между Донецком и Осколом должны курсировать пятнадцать таких поездов, но это если они не будут ломаться. То есть я надеялся, что хватит двадцати – двадцати пяти педовозов, а такое в общем-то было вполне реально.

Когда я показал свои рисунки Петру, объяснив, что паровые двигатели из Австралии в первую очередь пойдут на боевые корабли и на железную дорогу их просто не хватит, он задумался, а потом предложил:

– Давай мы твои вагоны снабдим еще и мачтами! Помню, под Азовом всегда дули ветры, причем по несколько дней в одну сторону. По крайней мере половина дороги пройдет по степи, где ветер не будут задерживать леса.

А что, подумал я, здравая мысль, которая поможет несколько увеличить среднюю скорость движения. Хотя, конечно, парусный поезд с педальным приводом – это будет очень своеобразный механизм. Правда, в двадцать первом веке один весьма известный режиссер вообще додумался до парусных танков, и ничего. А мы с господином бомбардиром чем хуже?

Значит, заодно сам собой решается вопрос и с шириной колеи. В принципе для начала хватило бы и узкой, дорога тогда обойдется несколько дешевле, но зато сколько же геморроя появится потом! А раз платформы будут с мачтами и парусами, то для обеспечения их устойчивости сразу нужна достаточно широкая колея. Быстро прикинув с карандашом в руках, я получил, что при площади парусности одной платформы в сорок квадратных метров на шестиметровых мачтах двухметровая колея обеспечит устойчивость состава при скорости ветра до пятнадцати метров в секунду. Значит, принимаем историческое решение – отныне и навеки железнодорожная колея имеет ширину два австралийских метра. Или русских аршина, что одно и то же.

– Однако там ногайцы балуют, – уточнил Петр, – и если они или татары подожгут степь, кормов для лошадей там совсем не будет.

– Вот потому я и не хочу поездов с конным приводом. А продовольствие для рабочих все придется доставлять из-под Воронежа по Дону, ну или из-под Курска. Можно, конечно, попытаться договориться с турками о поставках зерна: хоть между вами и война, не факт, что из-за этого купцы откажутся от денег. Однако решать это придется по месту. Ногайцы, говоришь? Значит, для защиты строящейся железной дороги придется начать с постройки пары бронедрезин.

Петр пожелал узнать, что это такое, и я достал на всякий случай захваченную модельку бронедрезины ДТ-45 образца тридцать третьего года.

– К сожалению, она не подходит к твоей железной дороге, – пояснил я, – но уяснить ее устройство и назначение по этой модели можно.

После ухода Петра я в очередной раз задумался о вооружении защитников будущей железной дороги и шахт. Нашим основным противником тут будет конница, а против нее самым эффективным средством является пулемет. Впрочем, мины тоже должны неплохо работать, но с ними все более или менее ясно. А вот как быть с пулеметом?

Тут имелось два пути, и каждый из них обязательно должен был сопровождаться третьим. Потому как перед разработкой надо было решить, что мы скажем изумленной публике, когда она услышит звуки очередей. То есть кроме настоящих пулеметов нужен и как минимум один показушный, который не жалко будет выставить на всеобщее обозрение.

В оружейном деле у нас имелось два секрета, делиться которыми мы в ближайшее время ни с кем не собирались, – капсюль и унитарный патрон. Значит, первый в Европе пулемет не должен использовать ни того ни другого. Я представил себе, что сказал бы тот же Калашников, буде перед ним кто-то поставил такую задачу, хмыкнул и приступил к творчеству.

Главная трудность была видна невооруженным глазом – воспламенение заряда. Можно, разумеется, использовать кремневый замок наподобие того, что я ставил на свои показушно-подарочные револьверы, но вряд ли мне удастся добиться, чтобы в пулемете он работал хоть сколько-нибудь удовлетворительно. А еще и порох на полку надо как-то подсыпать…

В общем, это не выход, решил я после примерно десяти минут раздумий. Надо придумать что-то другое. Или вспомнить, что в этом плане и до меня придумало человечество. Итак, чем можно воспламенить пороховой заряд? Кремневым замком, капсюлем и фитилем. Хотя стоп, во время Бородинского сражения артиллеристы уже использовали не фитили, а раскаленные железяки, которыми они тыкали в запальные отверстия пушек. Эврика, восхищенно подумал я. У моего пулемета будет самый обычный боек, только поддерживаемый в горячем состоянии чем-то вроде маленькой паяльной лампы, работающей, разумеется, на спирту. Чтобы у вероятного противника, укравшего мою идею, пулеметчики всегда могли принять граммов сто или двести, в зависимости от обстоятельств и потребностей. А в каморах барабана вместо капсюлей будут небольшие дырки, сквозь которые раскаленный боек и станет ударять прямо в порох. Все остальное же особых трудностей не представляет, для вращения барабана и движения бойка туда-сюда потребуется не такой уж сложный пружинный механизм.

Обрадованный спонтанным проявлением у себя способностей оружейного конструктора, я приступил к эскизному проектированию теперь уже настоящего пулемета. И где-то через полчаса вынужден был признать, что схемы с подвижным стволом или с газоотводом нам реализовать не удастся. Многоствольные вращающиеся конструкции наподобие «гатлингов»[5] меня тоже не вдохновили, ибо перед глазами все время вставал знакомый до последней детали ППШ[6]. Вот такое производить нам по силам, он даже проще трехлинейки, но мощность его патрона все же явно мала. А все попытки реализовать схему со свободным затвором на более мощных патронах, насколько я знал, к успеху не привели. Гильзы банально раздувались, а то и лопались.

Да, но ведь те конструкторы были ограничены уже имеющимися патронами, а я их могу разработать специально под данную задачу. Значит, делаем патрон мощностью примерно с промежуточный, но в толстостенной гильзе со стенками не меньше миллиметра. А ее донце вообще можно размахнуть и на сантиметр, мне не жалко. И пулемет сделать со свободным затвором и выстрелом с заднего шептала – он получится откровенно примитивным. Разумеется, в условиях двадцатого века, когда патроны считали миллионами и миллиардами, подобный подход был абсолютно неприемлемым. Но нам-то нужно всего десять – пятнадцать пулеметов и максимум пятьдесят тысяч патронов! Причем, возможно, хватит и в несколько раз меньшего числа, так что тут можно спокойно пойти на перерасход латуни и повышенные трудозатраты при изготовлении.

Однако организация компании имела и еще один аспект, нуждавшийся в срочном урегулировании. В принципе он мог быть обозначен одним словом – «шпионы». Говорю не только про контрразведку, которая там обязательно будет, но и про ее клиентов. Когда и как они появятся на землях компании?

Понятное дело, оптимальным вариантом являлся такой, при котором шпионы появились бы как можно раньше, пока народу на стройке еще немного и каждый находится на виду. То есть по уму следовало сообщить Вильгельму, что, движимый лучшими чувствами, я готов захватить его доблестных разведчиков и доставить их к месту работы на «Чайке». Однако у меня были определенные сомнения, что английский монарх правильно поймет столь широкий жест, поэтому следовало заранее озаботиться поиском иных мотивов.

Итак, зачем нам могут быть нужны англичане на первом этапе строительства? Пожалуй, для организации изготовления рельсов, потребных на дорогу от угольного карьера к пристани. Причем они нам действительно нужны, потому как мои люди хоть и имели представление об этом процессе, но чисто теоретическое. У Петра вообще никаких специалистов подобного плана не было, и только в Англии можно имелись мастера, уже участвовавшие в отливке чугунных рельсов. Итак, половина проблемы решена. Но вставала еще и вторая – в чем интерес Вильгельма по отправке этих людей в Россию? Ведь не будет же он прямо говорить, что им там надо немножко пошпионить. Значит, следует предложить ему что-то, что сойдет за мотив, причем нам не очень нужное, ибо предлагать что-либо ценное меня душила жаба. Ведь на самом-то деле Вильгельму это нужнее, чем мне! Но фантазия работала довольно плохо, и единственное, до чего я смог додуматься, – передать англичанам документацию на ружье по мотивам «Браун Бесс», которое я уже показывал Петру. Естественно, без вырубного штампа и вообще без технологии производства деталей замка: пусть делают их как умеют. Все равно они сами додумаются до такого ружья уже через тридцать лет.

Однако английский король проявил весьма меня удивившую широту взглядов.

– Дорогой Алекс, – заявил он мне за очередным ужином, – позвольте мне быть с вами откровенным. Вы ведь наверняка понимаете, что Англия не сможет оставить без внимания деятельность создаваемой Российской Ост-Австралийской компании. И значит, просто вынуждена будет послать своих агентов к месту событий. Причем я знаю, что вы это понимаете, вы знаете, что я знаю… ну и так далее. Так зачем нам создавать лишние трудности друг другу? И подвергать ненужной опасности занимающихся разведкой людей. Тем более что начало процессу уже положено: я имею в виду деятельность посольств – как вашего, так и нашего. Но почему бы нам не развить сложившееся положение вещей? То есть договориться о статусе не только дипломатов, но и разведчиков, хотя грань между этими понятиями и так весьма зыбка. Разумеется, вы будете вправе по мере сил затруднять работу наших сотрудников, как и мы – ваших. Но все это в рамках достигнутых и зафиксированных на бумаге договоренностей. В частности, я предлагаю вам обмен представителями – наши в Ост-Австралийской компании в обмен на ваших в Ост-Индской. Имеется в виду английская, в голландской они у вас уже есть. Это два корабельных инженера, наблюдающие за постройкой заказанных вами кораблей.

Я чувствовал, что меня хотят надуть, но никак не мог понять, в чем именно. И, кляня себя за несообразительность, кивнул:

– Замечательная мысль. Тогда позвольте выразить пожелание, чтобы ваши люди, отправляемые в Россию с первой партией, имели в своем составе специалистов по отливке чугунных рельсов. Коммуникации между угольными карьерами, домнами и пристанью мы собираемся сделать именно рельсовыми.

– А двигать вагонетки будут машины, снабженные паровыми двигателями?

– Со временем – да, но не очень скоро. Для начала хватит и мускульной тяги.

Вообще-то наше пребывание в Англии близилось к концу, и уже была назначена дата отбытия – пятнадцатое марта. До этого срока Вильгельм обещал прислать восемь человек, из которых как минимум шестеро будут специалистами по чугунному литью. Я так и не понял, в чем тут подвох, устойчивой связи с Ильей установить не удалось из-за помех, так что данный вопрос откладывался на будущее. Ну а пока на «Чайку» с «Кадиллаком» грузилась провизия и черный порох в бочонках, который мы закупили в Англии на нужды Ост-Австралийской компании.

Наш путь лежал в Венецию, причем с нами собирался плыть Петр в сопровождении Головкина и Меншикова. Остальное посольство отправится пешим путем и будет в месте встречи, скорее всего, даже раньше нас. Ибо напрямую тут чуть больше тысячи километров, а морской путь составляет пять с половиной без учета неизбежного маневрирования. Но русскому царю очень хотелось совершить поход на австралийском корабле, и я не видел причин ему в этом отказывать. Правда, предупредил, что «Чайка» – корабль небольшой, да к тому же загруженный почти до предела, в силу чего я смогу выделить пассажирам всего одну умеренных размеров каюту.

Она была той самой, в которой в свое время Свифт с Темплом совершили путешествие из Себу в Англию, и ее преимуществом являлось то, что там так и оставались микрофоны и видеокамера. В конце концов, я тоже человек, и мне может стать скучно в бескрайнем море, а тогда нетрудно будет включить монитор, надеть наушники и попытаться увидеть или услышать что-нибудь интересное.

По дороге в Венецию мы должны были посетить французский город Ла-Рошель. Во-первых, мне было интересно посмотреть на место, где сравнительно недавно три мушкетера и примкнувший к ним д’Артаньян воевали на протяжении глав с одиннадцатой по семнадцатую второй части соответствующего романа. А во-вторых, там уже была подготовлена к отбытию в Австралию первая партия переселенцев из обещанной Людовиком тысячи, и следовало глянуть, что это за люди и на чем их собираются доставить к месту начала новой жизни. После чего пройти Гибралтар, полюбоваться на Средиземное море, которого, кстати, я до сих пор еще не видел, а потом податься в Адриатическое. Но всего за десять дней до назначенного выхода я услышал такое, что офигевал после этого минут пятнадцать, а придя в себя, вынужден был признать – мне здорово повезло, что я узнал эту так называемую новость не от Вильгельма. Он-то наверняка считал, что австралийцы давно в курсе, и мой авторитет в его глазах, дойди до него действительное положение дел, упал бы весьма низко. Однако мне подфартило: меня совершенно случайно просветила Элли, дополнительные же сведения я получил сначала от Петра, а потом смог нарыть кое-что и в своем ноутбуке.

Глава 11.

На Земле периодически происходят события, именуемые великими, величайшими и просто имеющими всемирно-историческое значение. В силу не очень систематического образования я считал, что первым из них явилась организация Питерсом и Таккером Всемирного университета в городишке Флоренсвиле, а междупланетный шахматный турнир в Нью-Васюках и великая битва под Эль-Аламейном случились уже потом. Лично же мне как-то раз довелось присутствовать на всесоюзном конкурсе адыгейской песни.

Так вот, выяснилось, что я несколько ошибался. Ибо как раз сейчас, в начале тысяча шестьсот девяносто восьмого года, уже четырнадцатый год бушевала величайшая война в истории человечества! Про которую я до сих пор не слышал вообще ничего, Илья тоже, а в ноутбуке нашлись только несколько небольших абзацев, да и то посвященных выпущенным в это время монетам, а не самим боевым действиям.

А называлось все это Великой венецианско-турецкой войной. Оказывается, в так называемую Священную лигу входила еще и Венеция, а я-то считал, что этот союз ограничивался Священной Римской империей, Польшей, Папской областью и Россией. А тут вдруг из беседы с Элли выяснилось – у них был и есть союзник, который долгие годы ведет ожесточенную борьбу на бескрайних просторах Адриатического моря, а иногда даже собирается с силами и выползает не только в Ионическое, но даже в Эгейское. Впрочем, из обоих последних морей турки его всякий раз быстро вышибали.

В общем, венецианские торгаши пожинали плоды собственной же жлобской политики, направленной против Византии. В свое время они натравили на нее крестоносцев, а затем радостно потирали руки, глядя, как их конкурента окончательно уничтожает набирающая силу Османская империя. И в результате, оставшись с ней один на один, обнаружили, что воевать с таким могучим соседом у них получается плохо.

Вот правильно мне никогда не нравились спекулянты, подумал я, кое-как разобравшись с международной обстановкой в месте, которое мы вскоре собирались посетить. Небось начнут еще и подкатываться к нам на предмет помощи в священной войне против неверных, но тут их, разумеется, будет ждать полный облом. Ибо, по договоренности с Вильгельмом и исходя из своих собственных интересов, Австралийская империя собиралась поначалу демонстрировать Османской свое глубокое миролюбие. А показывать зубы следовало исключительно в ответ на недружелюбные действия турок, если таковые будут иметь место.

За оставшееся до выхода в море время не случилось ничего непредвиденного, и утром пятнадцатого марта мы покинули берега Англии. Погода стояла отвратная, ночью вообще шел снег, к утру перешедший в моросящий дождь. Ну и туман, естественно, – это же вам не Австралия.

Первой шла «Чайка», потому что на ней был установлен один из трех имеющихся у нас радаров «Фуруно». Второй стоял на «Победе», а третий пока лежал на складе в Ильинске. Петра, кстати, заинтересовало, как это корабль идет при такой видимости и с такой скоростью, но, естественно, про радар я ему ничего не сказал. А просто объяснил, что мы каждые полчаса включаем сирену, у рулевых очень развита интуиция, расчет носовой пушки находится в готовности номер два, а форштевень у «Чайки» из железного дерева на стальном каркасе. В общем, если в нас кто-нибудь попытается врезаться, то с утра пребывающий в полном облачении корабельный унтерштурмпастырь сразу после этого события обязательно помолится за их души.

Весь день мы шли под дождем сквозь туман, но к вечеру маленько распогодилось, а утром на небе даже временами появлялось солнце. Все правильно: ведь теперь мы двигались вдоль французских берегов. Когда же утром следующего дня мы подошли к Ла-Рошели, погода вообще стала прекрасной.

Акватория этого города была трехступенчатой. Внутри довольно большого залива имелась бухта, около входа в которую мы и встали. А в дальнем конце этой бухты между двумя башнями располагался вход во внутренний порт, кажется образованный устьем какой-то речки. Но будущие переселенцы ждали нас за городом – их шатры ясно было видно еще на подходе.

Начал я, естественно, с ревизии лагеря и стоящих неподалеку двух кораблей, предназначенных для перевозки иммигрантов. Но, так как мы их не собирались сопровождать, то условия для капитанов несколько отличались от тех, что были в свое время озвучены английским морякам.

Подсчет голов произойдет в месте прибытия, причем больной будет считаться за полчеловека. А умерший – за минус одного. Например, если из трех переселенцев один в пути помрет, а один заболеет, то это будет означать, что французы доставили нам всего половинку человека. Так было записано в договоре, и в подобных условиях нам совершенно ни к чему было обещать кого-то вешать: Людовик с этим прекрасно справится и сам.

Я обошел лагерь. Да, формально французский король точно соблюдает соглашение – явно больных или слабоумных не видно, половой и возрастной состав соответствует заявленному, то есть среди переселенцев много женщин с детьми. Но вот насчет добровольности у меня возникли серьезные сомнения. Больно уж хорошо охранялся этот лагерь, и слишком уж испуганно на мой вопрос: «Вас никто не принуждал?» – спрашиваемые как один отвечали: «Нет, господин, что вы, конечно же нет!» Судя по всему, людям действительно был предоставлен абсолютно свободный выбор между переселением в Австралию и веревкой либо чем-нибудь еще хуже.

Я не собирался говорить им ободряющих речей. Ведь корабли, на которых они поплывут, будут считаться французской территорией, и еще как минимум полгода этим людям предстоит оставаться подданными Людовика Четырнадцатого. И по прибытии в Австралию их ждал как минимум полугодовой карантин на одном из расположенных неподалеку от Ильинска островов, где можно будет не торопясь разобраться, кто тут есть кто. А вот с капитанами надо обязательно побеседовать, подумал я и велел ошивающемуся вокруг меня французскому офицерику передать им приглашение на обед, который состоится в полдень на «Чайке».

После того как капитаны отдали должное искусству нашего кока и качеству работы судового перегонного аппарата, я поинтересовался:

– Господа, надеюсь, вы хорошо представляете себе курс австралийского рубля?

Собеседники синхронно кивнули. Чего же тут не представлять, когда за три таких монеты дают семь луидоров!

– Так вот, каждый из вас может по прибытии в Австралию получить по тысяче рублей. Для этого требуется не так уж много. Первое – отсутствие смертности среди переселенцев на борту ваших кораблей. Второе – самые приятные их впечатления о плавании. То есть у нас первым делом все они будут допрошены. Если более чем у девяноста процентов не окажется нареканий на условия перевозки и обращение с ними команды, сумма засчитывается полностью. Если недовольных будет больше, вы получите меньше, а буде их число превысит половину – ничего. Наконец, если вдруг обиженными окажутся все, я найду способ довести свое мнение по этому поводу до его величества Людовика Четырнадцатого и даже простимулировать его на принятие соответствующих мер. Надеюсь, что в результате операции по перевозке иммигрантов я стану беднее именно на две тысячи, и жду ваших вопросов. Их нет? Тогда не смею больше задерживать: наверняка с учетом только что услышанного у вас появятся срочные дела.

Тем временем к лагерю переселенцев подъехала довольно роскошная карета, запряженная двумя лошадьми, и мы с Элли, Петром и небольшой охраной вновь отправились на берег. Судя по всему, это приехал бургомистр: ведь я говорил, что желаю засвидетельствовать ему свое почтение.

Так и оказалось. Я подарил ему зажигалку, а потом поинтересовался, можно ли мне посмотреть на бастионы, являвшиеся опорными пунктами обороны во время происходившей семьдесят лет назад осады. Увы, меня ждал облом – оказалось, что сразу после взятия города все они по приказу Ришелье были разрушены, причем очень основательно. Зато оказалось, что мы стоим чуть ли не прямо на другой достопримечательности, относящейся к тем временам. Не без оснований опасаясь прибытия английского флота на помощь осажденным, Ришелье приказал построить дамбу, утыканную заостренными дубовыми бревнами, направленными в сторону моря. Что-то вроде засеки, только против кораблей, а не конников. И мне была показана небольшая насыпь, из которой торчало два полусгнивших деревянных обломка.

Да, с привлечением туристов у вас тут не очень, подумал я и спросил, сохранился ли механизм подъема цепи, которая натягивалась между двумя башнями и перегораживала вход в самую маленькую внутреннюю бухту.

Увы, оказалось, что ни цепи, ни механизма давно нет. Правда, башни остались, и бургомистр выразил желание сопроводить к ним мою светлость.

Поэтому вся экскурсия по Ла-Рошели свелась к подъему на башню Сен-Николя, более высокую из защищающих вход в гавань. При ближайшем рассмотрении она оказалась еще и заметно наклонившейся, но все же не так, как Пизанская, так что мы рискнули подняться на самый верх.

Городок был невелик и производил удручающее впечатление – видимо, он так и не смог оправиться после той осады, так что я почти сразу отдал бинокль Петру, который чуть ли не полчаса глазел в него, постоянно находя что-то достойное внимания. Но наконец мне это окончательно надоело, и я, деликатно кашлянув для начала, объявил, что мне, между прочим, и на «Чайке» есть чем заняться и вообще мы через два часа выходим в море.

До Гибралтара наша эскадра добралась за трое суток, после чего вошла в Средиземное море и взяла курс на восток, держась ближе к африканскому берегу. Перед Венецией я хотел посетить еще одно довольно знаменитое место, а именно Мальту.

Судьба свела меня с этим островом еще в школе, когда я на уроке истории заявил, что данный географический пункт знаменит расположенным на нем масонским орденом. И был весьма удивлен, когда за столь замечательный ответ мне влепили тройку с минусом. Правда, потом выяснилось, что орден-то там действительно был, из-за чего я и не получил кола, но не масонский, а мальтийский, имени святого Иоанна. Вот как раз он меня сейчас и интересовал.

Утром двадцать четвертого марта «Чайка» и «Кадиллак» были уже в Валлетте, столице Мальты. Явившемуся к нам портовому чиновнику мы подтвердили, что действительно являемся австралийцами, после чего я заявил, что приглашаю кого-нибудь облеченного властью на переговоры о весьма важных для ордена вещах. Лучше, конечно, самого великого магистра, но если он чем-нибудь занят, то можно и кого-нибудь из его замов.

Видимо, магистр уже немало слышал про Австралию, потому что явился сам и довольно быстро, как раз к обеду.

– Дорогой дон де Перелльос, – сказал я ему, когда мы закончили с обедом и перешли к десерту, – в далекой Австралии уже слышали о вашем ордене и с пониманием относятся к его борьбе за привнесение заповедей Христовых в акваторию Средиземного моря и, наверное, еще куда-нибудь. И австралийцы готовы помочь ордену в его нелегкой борьбе.

Магистр оживился, ибо вверенное ему псевдогосударственное образование сейчас переживало не лучшие времена. Грабить еврейских купцов рыцарям только что запретил папа, против турок же их допотопные галеры совершенно не годились. Но так как не было добычи, то не было денег и на новые корабли, да тут еще пять лет назад приключилось разрушительное землетрясение, преодоление последствий которого съело все резервы. Дело житейское, в народе подобное называют заколдованным кругом, а в технике – положительной обратной связью.

Однако магистр все же несколько разочаровал меня тем, что позволил себе отвлечься на совершенную ерунду, а именно – на вопрос нашего вероисповедания.

– Австралийская христианская церковь признает католическую и даже в принципе готова согласиться с априорной святостью папы, – объяснил я.

Действительно, а отчего бы и не признать его святым? Нам от этого точно не будет ни холодно ни жарко.

– Более того, – продолжил я, – католическая церковь до сих пор не объявила нашу веру еретической, хотя имела достаточно времени для этого. И вопрос тут стоит очень просто.

Я достал из ящика стола небольшой сапфир, положил его перед магистром и пояснил:

– Скажите, ну разве сможет представитель еретического течения жертвовать подобные вещи на святое дело? А ведь это только начало, совсем небольшой аванс.

Дон де Перелльос повертел камень в руках, посмотрел на свет и признал, что подобное действительно совершенно невозможно, после чего беседа перешла в конструктивное русло.

– Насколько мы в курсе, у вас сейчас определенные трудности с кораблями? – начал я. – То, что мы можем видеть в бухте, является прекрасной тому иллюстрацией. И вы даже готовы на собственные средства построить один или два, чтобы с захваченных ими трофеев получить средства на воссоздание флота? Этот процесс можно несколько ускорить. Я готов пожертвовать вам порядка десяти тысяч рублей и предоставить займ на примерно вчетверо большую сумму, но при выполнении двух небольших пожеланий.

Магистр изобразил олицетворенное внимание.

– Первое. По принятии пожертвования и займа должны разойтись слухи, что и золота, и драгоценных камней вам было предоставлено гораздо больше, чем в действительности. В принципе мы не против, если в этих слухах суммы приблизятся к миллиону или даже превзойдут его.

Так как этот пункт не вызвал у собеседника ни малейшего протеста, я озвучил следующий:

– Второе. Австралийцы зашли на ваш прекрасный остров в первый раз, но нам не хотелось бы, чтобы он стал последним. То есть вы пообещаете и впредь принимать гостей с юга настолько радушно, насколько это будет не противоречить вашему долгу как рыцаря и верного слуги католической церкви.

После примерно двухчасовой плодотворной беседы магистр отбыл, увозя с собой сапфир и два несколько более крупных рубина. И горсть рублей, потому как для возникновения и поддержания слухов требовалось, чтобы на острове появилось хоть какое-то количество этих монет.

А мы подняли якоря и двинулись на северо-восток, в Венецию.

Через двое суток наша эскадра была уже в Ионическом море, примерно в ста километрах от побережья Греции, когда навстречу нам попалась турецкая эскадра.

Как только наблюдатель заметил верхушки мачт, с «Кадиллака» была запущена летающая модель с телекамерой, наш «Орел». Свое имя этот беспилотник получил потому, что был и сконструирован и раскрашен так, чтобы напоминать гигантскую птицу с четырехметровым размахом крыльев. Разумеется, полного сходства достичь не удалось, да я и не особо пытался, но до сих пор все зрители однозначно принимали его именно за птицу, а вовсе не за самолет. Хотя, возможно, это происходило оттого, что самолетов тут никто еще не видел даже во сне.

Модель базировалась на «Кадиллаке», потому как «Чайка» везла больно уж много пассажиров, которым вовсе ни к чему было с близкого расстояния глазеть на нашего гордого птица.

И вот он полетел навстречу появляющейся из-за горизонта эскадре, а я спустился в свою каюту и включил монитор. Хоть «Орлом» и управлял Коля Баринов, картинка с его камеры транслировалась и мне.

Впереди шли два очень больших по нынешним временам корабля. Когда «Орел» подлетел к ним достаточно близко, Коля выровнял его высоту и скорость и два раза прогнал модель вдоль борта флагмана, измеряя по времени прохождения его длину.

– От шестидесяти до шестидесяти двух метров без бушприта! – раздался в наушниках голос молодого Баринова.

Ага, подумал я, очень неслабо. Ширина у него метров двенадцать-тринадцать и, наверное, осадка порядка пяти, так что водоизмещение получается почти полторы тысячи тонн. Во всяком случае, никак не меньше тысячи.

Модель начала закладывать круг за кругом над флагманом, иногда спускаясь почти до воды. Я считал пушки. Три ряда орудийных портов по каждому борту, общим числом сорок восемь, итого только бортовых орудий получается девяносто шесть. Правда, они не очень большие, на верхней палубе так вообще какая-то мелочь, а на нижней и средней что-то вроде английских двадцатичетырехфунтовок. Зато порты под них такого сечения, что из наших пушек туда уже можно было пытаться попасть с километра, а то ведь у кораблей подобного размера могли быть довольно толстые борта, да к тому же дубовые. В общем, для австралийских кораблей это был серьезный противник. Если, конечно, мы непонятно с какого перепугу приблизились бы к ним на полкилометра. А избежать подобного развития событий было явно нетрудно, потому как эти мастодонты, идя под всеми парусами при боковом ветре примерно в четыре балла, развивали всего десять километров в час.

На корме у них возвышались здоровенные сооружения, наводящие на мысль не о корабельных надстройках, а о новорусском коттеджном поселке. Сами судите – от линии верхней палубы три полноценных этажа верх и один вниз, да под ним еще что-то вроде полуподвала. Над третьим этажом возвышалось нечто наподобие мансарды, а у нее на крыше торчала беседка с куполом и полумесяцем на шпиле. Вот минарета там не было, а зря: он бы на такой посудине смотрелся весьма органично.

За двумя гигантами ползли три корабля поменьше, примерно с тот фрегат, что мы в свое время конфисковали у английских пиратов. А за ними – еще около десятка всякой мелочи, то есть кораблей размером примерно с «Чайку» или «Кадиллак» или даже чуть меньше.

При внимательном взгляде можно было рассмотреть, что идущая нам навстречу эскадра слегка потрепана. Нос у шедшего вторым корабля имел явные следы пожара, а правый борт – попадания немалых ядер, да и на парусах кое-где виднелись дыры. Флагману досталось меньше: у него был обломан бушприт, или как там на таких корытах называется торчащая вперед носовая мачта.

Нашего «Орла» заметили почти сразу, на палубы высыпали просто толпы народа. Да, с дисциплиной у них не ахти, подумал я, но задирать турок в наши планы пока не входило. Так что я скомандовал поворот на четыре румба влево, и «Чайка» с «Кадиллаком» начали по широкой дуге обходить турецкие корабли. Они не пытались перерезать наш курс, хотя при этом маневре ветер был бы у них. То ли оценили скорость наших шхун и поняли бесперспективность подобного маневра, то ли им было просто не до нас. Хотя австралийские флаги они наверняка рассмотрели неплохо, потому как в точке наибольшего сближения нас разделяло километра три. Более того, турки даже чуть довернули к востоку, показывая, что вроде как уступают нам дорогу. Все правильно: судя по виду, эскадра недавно вышла из боя, а значит, пороха и ядер осталось наверняка немного, а корабли вполне могут иметь и более серьезные повреждении, чем это казалось с первого взгляда.

Разумные люди, подумал я, – если у них в Турции все такие, то не исключен вариант договориться, чтобы какой-нибудь городок они потом отдали без особой драки. Не Керчь: за ключ в Черное море турки станут держаться изо всех сил. Однако когда они его все-таки потеряют, переговоры про Суэц смогут пройти и более конструктивно.

Глава 12.

Когда до Венеции оставалось километров сто или даже чуть меньше, мы нагнали тех, с кем сражались встреченные незадолго до этого турки, – венецианскую эскадру. Была она куда более потрепанной, чем турецкая, и в данный момент происходила какая-то возня вокруг сильно поврежденной каракки. Судя по всему, она потихоньку тонула. Решив, что эскадра для нас особой опасности не представляет, я велел приблизиться к месту событий и в мегафон сообщил, что мы, австралийцы, готовы оказать помощь. Венецианцы оказались не против, и вскоре три большие лодки с «Чайки» доставили на каракку нашу аварийную бригаду со всем необходимым для борьбы за живучесть. Кроме всего прочего мне хотелось потренировать свою команду в реальных условиях, а то ведь когда, не дай бог, начнем тонуть уже мы, учиться будет поздно. Понятное дело, что с бригадой отправился я, а со мной увязался Петр. Меншиков тоже хотел сопровождать царя, но ему объяснили, что лодки и так перегружены.

С караккой же произошло вот что. Турецкое ядро в бою попало прямо под ватерлинию, отчего образовалась пробоина. Капитан приказал побросать в воду все пушки правого борта, чтобы крен корабля поднял пробоину над водой. Решение, конечно, правильное, но турки-то никуда не делись и дали по беззащитной теперь каракке еще один залп, пока она выходила из-под обстрела.

В общем, дыры кое-как заделали, но по пути домой вновь открылась течь, причем сейчас вода прибывала быстрее, чем ее успевали откачивать.

Мои ребята показали венецианцам, как пользоваться нашими помпами, а сами занялись подводкой пластыря под пробоину. Это был, разумеется, не медицинский пластырь, а кусок прорезиненного брезента с веревками по углам, который был натянут на поврежденное место снаружи. И теперь его там держали не только тросы, но и давление воды. Кстати, в этой операции принял посильное участие и Петр, причем он действительно больше помогал, чем мешал.

В общем, где-то через полчаса ситуация стабилизировалась, а затем уровень воды в трюме начал помаленьку убывать.

– Благодарю, ваша светлость, – поклонился мне тот, которого я поначалу принял за капитана, – помощь оказалась очень кстати, без нее мы бы могли потерять корабль.

После чего венецианец представился, оказавшись вторым проведитором эскадры Луиджи Гоцци.

Вот так, подумал я, нате вам еще одно доказательство того факта, что все европейские языки имеют в своей основе австралийские корни. Ведь кто такой этот самый проведитор? Правительственный комиссар, обеспечивающий конкретную операцию. То есть человек, которому так и приказали – проведи это, проведи то.

В ответ на его вопрос, как он может выразить свою благодарность, я попросил передать командующему эскадрой приглашение отужинать со мной на борту «Чайки», после чего наша спасательная команда отбыла, оставив венецианцам одну из двух помп. И действительно, через полтора часа я уже принимал генерал-капитана Алессандро Молину.

Увидев гостя, я сразу полез в нижний ящик за другим подарочным револьвером, ибо тот, который был заранее приготовлен, совершенно не годился.

Генерал-капитан оказался тощим, утонченным господинчиком крайне невысокого роста и с явно женоподобной физиономией, каковому впечатлению совершенно не мешала аккуратно подстриженная бороденка. Духами же от него несло так, что я сразу включил оба вентилятора своей каюты. Впрочем, когда он приблизился на расстояние вытянутой руки, выяснилось, что сильнейший парфюмерный запах не является единственной составляющей исходящего от визитера амбре. Ведь море же кругом и почти не холодное, в некоторой растерянности думал я, ну что стоит если не окунуться туда, то хотя бы раз в неделю облиться водой на палубе? Это же надо как минимум год не мыться и не менять белья, чтобы так вонять.

В общем, гостю был подарен другой револьвер. Совсем маленький, калибром всего восемь миллиметров и с семисантиметровым стволом. Это оружие было голубенького цвета и имело на рукоятке накладки в виде розовых сердечек.

Ужин продолжался недолго, минут сорок, потому как у меня к генерал-капитану имелось всего одно небольшое дело. Я попросил его сразу по прибытии в Венецию передать дожу приглашение посетить борт «Чайки», где его будет ждать не только первый министр Австралийской империи герцог Романцефф, но и лицо еще более высокого происхождения, то есть средний сын императора принц Николай.

После отбытия делегации от венецианской эскадры ко мне зашла Элли. Принюхалась, чихнула и предложила провести эту ночь у нее, чтобы не встать утром с больной головой. А тут, может, до завтра и проветрится.

Город Венеция оказался расположенным в лагуне наподобие той, что имелась на Чатеме, но только со множеством островов и островков. От моря лагуна отделялась песчаной косой с тремя проливами в ней.

Вообще-то я ожидал, что вся эта коса будет застроена мощными укреплениями и уставлена пушками, но с удивлением обнаружил полное отсутствие как одного, так и другого. Охренеть, подумал я, вот это люди воюют! До вражеского берега чуть больше ста пятидесяти километров, а город вообще не укреплен – подходи и бери его кто хочет. Кому и чем тут смогут помешать несколько не очень больших галер, стоящих на внешнем рейде?

Мы явились в сопровождении возвращающейся эскадры, причем генерал-капитан уверял меня, что над турками была одержана блистательная победа. Я не возражал, хотя и видел турецкую эскадру своими глазами. Блистательная так блистательная, вот и ремонтируйтесь после нее. Пройдя в лагуну, возвращающиеся корабли эскадры обогнули островную Венецию и двинулись к ее материковой части, Местре, где располагались верфи, а мы, убедившись, что и в городе не только нет пушек, но и вооруженные люди появляются не очень часто, встали прямо напротив дворца дожей. Английские мастера чугунного литья и по совместительству шпионажа тут же собрались на берег, хотя был уже вечер, аналогично поступили Петр с Меншиковым и Головкиным. Я же остался на «Чайке».

Когда стемнело, наши корабли, как и положено, начали периодически включать прожекторы и обводить лучами окружающее пространство. На площади Сан-Марко быстро собралась толпа зевак, которая к ночи только увеличилась. Более того, вскоре на набережной появились музыканты и начали развлекать публику в перерывах между включениями прожекторов. Впрочем, их дуделки, сопелки и бренчалки создавали не очень много шума, так что я, велев дежурной смене не принимать никаких специальных мер по поддержанию тишины, около часу ночи отправился спать.

На следующий день ближе к обеду из-за дворца выплыла приличных размеров лодка с балдахином и направилась к нам. Но это оказался не дож, а всего лишь какой-то церемониймейстер, с которым беседовал наш корабельный унтерштурмпастырь, потому как для меня или тем более Коли Баринова персона была явно мелковата. Гость сообщил, что дож Сильвестро Вальер изволит посетить австралийские корабли завтра в полдень. Причем посланец именовал своего патрона не высочеством или величеством, а всего лишь «экселленси». То есть дож, оказывается, был даже не светлостью, как я, например, а простым сиятельством.

Однако не самое высокое прилагательное к титулу было с лихвой компенсировано пышностью действа, развернувшегося на следующий день.

Сначала из всех щелей полезли лодки, лодочки и чуть ли не плоты, к часу дня заполонившие гавань перед дворцом. Я даже объявил расчетам пушек повышенную готовность и вызвал на палубу стрелков, но ближе ста метров к нам никто приблизиться не рискнул.

Затем водная толпа чуть раздалась в стороны, и по направлению к нам двинулась внушительная процессия. Возглавляла ее украшенная коврами длинная узкая лодка со скрипичным ансамблем на борту – правда, без дирижера. Затем плыло нечто высокое и пузатое о восьми веслах. Третьим, судя по обильной позолоте и массе статуэток, шло персональное плавсредство дожа, а за ним – еще четыре лодки немного скромнее.

Вскоре процессия приблизилась к «Чайке». Лодка с не перестающим пиликать оркестром отвернула в сторону, а к нашему борту вплотную подошло то самое, пузатое, оказавшееся раздвижным плавучим трапом. Типа не по веревочной же лестнице карабкаться его сиятельству!

Дож, грузный мужчина где-то под пятьдесят, перешел со своей лодки на трап, а по нему поднялся на борт «Чайки». Его сопровождали три типа помельче и помоложе. Один тащил шест с какой-то разлапистой золоченой штуковиной вроде орла на тарелке. При каждом шаге своего патрона он воздевал эту палку вверх, а потом пристукивал ею по палубе. Второй нес за дожем длинную полу то ли мантии, то ли плаща, то ли не знаю чего, которая без него волочилась бы по полу. Третий держал богато украшенный ларец странной формы – с квадратным основанием и примерно вдвое превышающей его высотой. То есть по форме больше всего напоминающий помойное ведро советских времен. Сходство усиливалось тем, что ларец был зеленого цвета.

Затем на «Чайку» поднялись еще три богато разодетых типа. Я уже знал, что это сенаторы. Дож имел право встречаться с иностранными представителями только в их присутствии. Более того, вся адресованная ему корреспонденция должна была обязательно проходить через их руки. И как с таким устройством власти Венеция еще держалась на плаву, мне было решительно непонятно.

Дож сделал знак рукой, и скрипичный оркестр заткнулся.

– Ваше высочество, ваша светлость, – обратился гость к нам с Колей, – я рад приветствовать вас на благословенной земле Венеции. Позвольте начать свой визит с вручения скромных подарков.

После чего Коле был преподнесен большой зеленый ларец, а мне – совсем маленькая красная коробочка. Мы поблагодарили и пригласили дожа с сенаторами в каюту. О том, что остальных туда не пустят, церемониймейстера предупредили еще вчера, так что дож оставил свою мантию свите и прошествовал вниз, к уже накрытому столу. Сенаторов я к нему не приглашал – для них вдоль стены имелась небольшая откидная скамейка. Ну что поделать, не люблю я надзирателей ни в каком виде, и все тут. А их мнение по этому вопросу меня и не особо интересовало. Мне важен был сам факт визита, вот и все.

Усадив гостей, мы с Колей поинтересовались, чего такого нам подарили. Выяснилось, что принц стал обладателем кубка литра на два, сделанного из венецианского стекла и богато украшенного золотым орнаментом.

– Будет из чего поить де Тасьена, – шепнул мне младший Баринов.

Меня же осчастливили перстнем с каким-то зеленым камнем.

В ответ мы с подобающей торжественностью вручили дожу невероятной ценности подарок. Пусть ему, скупердяю, станет стыдно за свои грошовые презенты! Под звуки австралийского гимна, в качестве которого как-то сам собой прижился марш «Прощание славянки», господину Сильвестро Вальеру была преподнесена алюминиевая пластина сто на сто тридцать миллиметров при толщине восемь, обильно утыканная отходами нашего ювелирного производства, ограненными учениками Мерсье. На ней был выфрезерован парадный портрет императора Ильи Первого.

Кстати, и дож и сенаторы, уяснив, кому и как предлагается рассаживаться за обедом, сделали вид, что ничего другого и не ожидали. Сенаторы с непроницаемыми лицами сидели у стенки, а дож до самого десерта болтал исключительно на кулинарные темы. Может, ему от меня тоже в общем-то ничего не надо, как и мне от него, и сейчас он просто выполняет очередную скучную обязанность?

Однако, когда в его утробе исчезла последняя капля компота, визитер заявил:

– Ваше высочество, ваша светлость, великодушно прошу меня извинить. Однако в мире существует много довольно неприятных вещей, которые тем не менее требуют к себе постоянного внимания. В силу каковых причин я не могу обойти молчанием войну, которую сейчас с напряжением всех сил ведет Венеция.

Меня так и подмывало сказать ему, что ведомая хоть с каким-нибудь напряжением сил война выглядит совершенно иначе, но я только пожал плечами:

– Да, это не очень приятно, мир лично мне нравится больше.

– Вот именно! – воодушевился дож. – Но не всякий, а только такой, который будет способствовать дальнейшему процветанию государства. Если же это невозможно, то, увы, единственным выходом является продолжение войны.

Так, подумал я, сейчас он начнет уговаривать меня употребить все свое влияние на Петра, чтобы тот с пониманием отнесся к тому, что союзники по Священной лиге того и гляди заключат за его спиной сепаратный мир. Однако ошибся: дож повел речь почти в прямо противоположном направлении. Он просветил меня, что для Петра достигнутые результаты войны являются совершенно недостаточными, ибо, пока Керчь в руках турок, взятие Азова не дает практически никаких бонусов. Но зато способствует повышенным расходам на его оборону, ибо турки не смирились с потерей этой крепости. А дальше я услышал, что Венеция с одобрением относится к борьбе, которую молодой русский царь ведет против басурман, и готова оказывать ему посильную помощь. Но поймите меня правильно, заявила эта хитрая рожа, совершенно неофициальную.

А, сообразил я, все логично. Если турки будут озабочены возможным продолжением азовско-черноморской экспансии России, они заключат мир с Венецией на более выгодных для той условиях, чтобы побыстрее выбраться из неприятной для них ситуации войны на три фронта. И значит, вполне оправдана некоторая помощь Москве, лишь бы та продолжала войну. А что потом, собравшись с силами, турки выбьют Петра из Азова, так тут ничего не поделаешь – издержки большой политики.

«Скотина ты недальновидная, – подумал я про дожа. – Ведь было уже один раз такое, когда вы предали Константинополь! И что, лучше вам стало от этого? Сейчас происходит почти то же самое. Вместо того чтобы радоваться появлению нормального союзника, каковым, вне всяких сомнений, является Петр, эти политиканы хотят оставить его на съедение за какие-то острова в Греции. Да разделаются турки с русскими и отберут острова обратно, это и к гадалке не ходи!».

Хотя, наверное, вот это и есть издержки коллегиальной системы управления, особенно такой, как здесь. То есть всякое принимаемое решение основано на балансе шкурных интересов узкой группы дорвавшихся до власти лиц. Это решение вполне может оказаться тактически выигрышным, но о долговременной перспективе никто заботиться не станет. Собственно, подобное и привело некогда процветающую Венецианскую республику к нынешнему жалкому состоянию, которое менее чем через сто лет прекратится вовсе. И кстати, в покинутой нами России двадцать первого века ситуация очень похожа. Однако сейчас у нас уже давно семнадцатый век, и Австралийская империя не собирается идти по подобным тупиковым путям.

В общем, дальнейшее мне было уже не очень интересно, тем более что дипломатическую эстафету перехватил один из сопровождающих дожа, некто Карло Руццини. Но я все же выслушал его предложения о том, как лучше замаскировать венецианскую помощь Петру под австралийскую. И, зевнув, согласился с предложенным, добавив, что Австралия все равно собирается сотрудничать с Московией, причем в куда больших объемах, чем мне тут предлагают уважаемые посетители.

На мордах этих самых уважаемых появилось нечто вроде беспокойства, и Руццини осторожно спросил, в каких примерно объемах будет происходить предполагаемое сотрудничество. И не может ли Венеция предоставить Австралии то, в чем последняя нуждается.

– Да что же мне тут, каждый паршивый миллион считать, даже если выражать суммы в рублях, а не в мелочи типа венецианского дуката? – чуть обиделся я. – Мы не крохоборы: сколько потребуется, столько и вложим. А нужны нам руды… да, вот вам блокнотик и ручка, можете записать… так вот, нам нужен уран, марганец, никель, хром, вольфрам и редкоземельные металлы. Ах да, чуть не забыл, и гелий тоже. Как только у вас это появится, сразу дайте знать, – мы не имеем привычки мелочиться при оплате.

Вечером мы беседовали с Петром. Его посольство, как ни странно, до сих пор не прибыло в Венецию, так что он вернулся на «Чайку». Я рассказал царю о недавно закончившейся встрече.

– За моей спиной, значит, хотят мириться, – помрачнел он.

– Разумеется, я тебе это когда еще говорил. Но, что самое смешное, как они собираются использовать тебя, их сейчас точно так же надувают цезарцы! Уже начались переговоры о сепаратном мире между Священной Римской империей и Турцией. А Венецию на них не позвали: пусть себе воюет помаленьку – авось османы станут посговорчивей. Хорошие у тебя союзники, правда? Кстати, Август с Фредериком ничуть не лучше, можешь мне поверить. Но тут можно вспомнить неплохую поговорку: «С паршивой овцы хоть шерсти клок». Так что, не раздумал в Азов плыть на «Чайке»?

Глава 13.

Русское посольство появилось в Венеции через два дня. Опоздание было объяснено тем, что пришлось задержаться в Вене, где Лефорт имел аудиенцию у императора Леопольда, на которой пытался уговорить его при заключении мира с турками иметь в виду и интересы России. Естественно, ничего даже отдаленно похожего на результат Франц Яковлевич не добился.

Кроме того, в Вене посольство получило письмо из Москвы, от Ромодановского, адресованное не только Петру, но еще и Лефорту. В нем князь-кесарь сообщал, что в начале марта среди стрельцов возникли волнения, связанные с задержкой жалованья и, как они написали в челобитной, «произошедшей от этого бескормицы». Но все было быстро улажено.

Однако второй пункт вызвал у Петра сильнейшее возмущение. Я это могу сказать точно, потому как он это письмо читал у меня в каюте, оторвавшись от партии в шахматы.

– Ну что за люди! – вскочил молодой царь, опрокинув при этом доску. – Откуда в них этот страх бабий? Сбрехнул им кто-то, что я умер, а они и поверили, как дети малые! Ладно Лев Кириллович, но Ромодановский-то почему, скажи, Алекс?

– Потому что непрочно они себя без тебя чувствуют, оттого и пугаются, но ты вообще-то немножко не о том думаешь. Вот смотри – волнения были в начале марта. А письмо отправлено пятнадцатого! Это значит, что за пять дней там успели успокоить стрельцов, разобраться с причинами, приведшими к волнениям, провести розыск… а?

– Точно! – грохнул кулаком по столу Петр. – Не розыск у них там был, а воровство сплошное! Ну Федор Юрьевич, удружил, а я-то ему как родному верил.

– И правильно делал. Ошибиться может всякий – важно, как он эту ошибку потом исправит. Ты, между прочим, тоже вроде бы собираешься поступить не лучшим образом. Небось хотел просить, чтобы мы завтра же вышли в море, на всех парах летели к Азову, а там ты бросишь все дела компании и помчишься в Москву?

– А ведь и точно, – слегка смутился царь, – так я и хотел. А надо не так?

– Можно не так, – подчеркнул я первое слово. – Написать письмо и отправить курьером: он все одно быстрее тебя в Москве будет. Здесь же надо закончить с моряками и мастеровыми – зря, что ли, я для тебя дожа с сенаторами уговаривал чуть ли не целый день?

Вообще-то если уж быть совсем точным, дело происходило несколько наоборот. Венецианцы хотели отправить Петру своих в данный момент безработных специалистов. Мол, им от этого не убудет, а у русских появятся дополнительные возможности для продолжения войны. Но, чтобы не портить грядущих переговоров с турками, мне предложили вербовать этих людей для работы в нашей компании, и я, для порядка самую малость поломавшись, согласился. Но отягощать Петра столь мелкими и незначительными подробностями я не стал, а продолжил:

– И в Азове лучше хоть на недельку задержаться, а по уму, так и на две не помешает. Потому как если Ромодановский даже после твоих прямых письменных указаний не сможет провести нормального следствия, то тут уж тем более спешить будет совершенно некуда. Но это вряд ли, он, по моим сведениям, человек и верный и неглупый.

К вечеру Петр написал пространное письмо, которое следующим утром с курьером было срочно отправлено в Москву. Возня же с вербовкой венецианцев в Россию продолжалась еще неделю и обошлась, кстати, не так уж и дорого – всего рублей в четыреста. В процессе нее я тихо офигевал. Откуда в воюющей стране взялись безработные самых востребованных при морской войне специальностей – кораблестроители и матросы? И почему при такой организации дел турки до сих пор не взяли Венецию?

Впрочем, у них сейчас царил бардак едва ли не похлеще. По моим сведениям, за последние пять лет там сменилось четыре султана и вскоре ожидался пятый. Причем ни один из них не освободил трона не только естественным, но даже полуестественным порядком – ну, типа, тихо отравили болезного. Однако нет, всех с шумом, стрельбой и резней свергали янычары.

Но все на свете когда-нибудь да кончается, и к девятому апреля нами было завербовано сто десять человек. Добираться до России им предстояло по суше, а мы утром десятого числа покинули Венецию и вышли в море.

На сей раз «Чайка» с «Кадиллаком» шли не рядом, а примерно в тридцати километрах друг от друга, поддерживая постоянную связь по радио. Такое построение имело целью поймать какой-нибудь одиночный турецкий кораблик, а потом вежливо побеседовать с находящимися на нем информированными людьми про обстановку в Эгейском и Мраморном морях.

Первые два дня мы двигались по Адриатике и никаких кораблей, кроме трех венецианских, тут не встретили. Почти половину этого времени Петр провел в моей каюте, постигая основы расчета на прочность балочных конструкций в приложении к катамарану. Он решил, что такой тип судна будет очень хорош в прибрежных операциях. Первое преимущество – он может нести заметно больше десанта, чем обычный корабль такого же водоизмещения. Это ему подсказал я, но дальше мой ученик думал сам и пришел к довольно интересным выводам. Им способствовало то, что в Венеции он мог хорошо познакомиться с галерами, коих немало имелось во флоте республики.

Главным достоинством галеры была возможность маневрировать при слабом ветре или вовсе без такового, но оно полностью нивелировалось тем, что на галерах практически некуда было ставить пушки. И в результате их там было совсем мало – от одной до максимум восьми, но мелких. Катамаранная же схема позволяла разместить гребцов в корпусах, оставляя всю перемычку между ними свободной. Кроме того, артиллерия тут могла быть расположена для стрельбы вперед или назад, то есть такой корабль мог и атаковать и удирать, непрерывно стреляя при этом, а классические суда были лишены такой возможности.

– Железные балки надо делать! – сообщил мне Петр в конце второго дня своего сидения над чертежами. – Тогда можно будет построить катамаран тонн на триста и с полусотней гребцов по каждому борту. А на палубе хватит места для десятка двадцатичетырехфунтовых пушек.

– Вот и строй, балки тебе компания скоро предоставит. А один такой корабль сможет выходить на бой против нескольких турецких.

– Это как?

– У твоих пушек будет преимущество в дальнобойности, – пояснил я, – турецкие стреляют каменными ядрами и не так далеко. Но для его реализации необходимо, чтобы корабль превосходил противника и в скорости, и в маневренности. Тогда он сможет все время держаться за пределами зоны обстрела вражеских орудий, непрерывно нанося им ущерб своим огнем. Но корабля и пушек тут мало. Нужна команда, которая сможет маневрировать, как надо, и артиллеристы, умеющие стрелять на большие дистанции. Короче, у тебя в Азове давно пора учреждать морскую школу.

– Эх, а людишек-то для нее где взять…

– Первый раз слышу, что в России мало народу. Преподают для начала пусть венецианцы, среди них есть толковые люди. Потом подоспеют наши. А ты объяви крестьянам – за пять лет службы в Азовском флоте будет воля. А затем пойдет жалованье, причем не меньше рубля в месяц. И предусмотри возможность продвижения самых талантливых матросов в офицеры с получением дворянства – тогда у тебя отбоя не будет от добровольцев. Ведь тут надо-то всего две тысячи человек!

На третье утро пути мы вышли в Ионическое море. И где-то часа в три дня с «Кадиллака» радировали, что видят турецкую фелюку и приступают к сближению. Увидев австралийскую шхуну, посудина попыталась удрать, но быстроходность фелюки оказалась весьма относительной. «Кадиллак», подняв пары, догнал ее за полтора часа. Мы тоже двинулись к месту рандеву и вскоре его достигли. К тому времени я уже знал, что фелюка называется «Медария», идет из Салоников в Геную, ее владельца и капитана зовут Ицхак Хамон и он в данный момент пьет кофе на «Кадиллаке» в компании Коли Баринова, причем уже успел сообщить, что при всех несравненных достоинствах австралийского кофе арабский все-таки лучше.

«Чайка» легла в дрейф, я, чуть подумавши, упаковал в полиэтиленовый пакет подарок для Колиного гостя, погрузился в лодку и через пару минут был на борту «Кадиллака». Когда я зашел в каюту и был представлен почтенному Ицхаку, он встал, поклонился и сказал, что уже слышал про мою светлость год назад в Тулоне. Там португальские моряки рассказывали, как австралийцы заходили на остров Мадейра и что из этого вышло.

Наша беседа уложилась примерно в час. В результате нее я узнал, что проливы в общем-то никак специально не охраняются. Во всяком случае, никакой службы, которая контролировала бы проход каждого корабля, там нет. Правда, когда его султанское величество удостаивает Стамбул своим присутствием, в Босфоре становится оживленно, но такое бывает редко, нынешний султан в основном живет в Эдирне.

Я не стал спрашивать, где это, а поинтересовался, не хочет ли уважаемый расширить зону своих гешефтов. И объяснил, что мы идем в Азов, где собираемся основать свое поселение, которому скоро понадобятся продукты. Узнав, по каким ценам, Колин гость проникся и сказал, что не видит в этом ничего невозможного.

Остаток разговора прошел в уточнении деталей, после чего я вручил купцу подарок – небольшой алюминиевый поднос с завитушками по краям, на днище которого было изображено получение Моисеем заповедей на горе Сион. Купец настолько расчувствовался, что заявил: он не может расстаться с нами, не подарив два… нет, даже три мешка настоящего арабского кофе.

Почти двое суток Ионическое море радовало прекрасной погодой, но потом как-то разом все взяло и кончилось. Море вокруг нас вдруг стало называться Критским, солнце исчезло, по небу поползли тучи, периодически разражающиеся дождем. Но по большому счету оно было и к лучшему, потому как дорога стала гораздо свободнее. В Критском море мы вообще никого не видели и только в Эгейском, проходя неподалеку от острова Хиос, повстречали три турецкие галеры. Но они не обратили на нас особого внимания. И вот ранним утром шестнадцатого апреля, еще до рассвета, мы подошли к Дарданеллам. «Кадиллак» на всякий случай поднял пары заранее: у него на эту операцию уходило почти двадцать минут. Прямоточные же котлы «Чайки» выходили на режим всего за три, так что мы пока шли на одних парусах – благо ветер, хоть и порывистый, был практически попутным. Мы держали скорость порядка двадцати километров и где-то через час оказались в самом узком месте пролива – около крепости Чанаккале. Впрочем, ее почти не было видно за дождем. Светало, но кораблей нам пока не попадалось. Расчеты дежурили у пушек, на «Кадилллаке» уже была приведена в полную готовность катапульта для ракет.

Вскоре мы нагнали двигающееся в попутном направлении небольшое турецкое судно. Но ему было явно не до нас, турок вообще, кажется, просто сорвало с якоря, так что мы просто взяли немного левее и, продолжая движение, через час с небольшим миновали Гелиболу и вышли из узости пролива. Впереди было Мраморное море, где базировались основные силы турецкого флота, и следовало проскочить его побыстрее, пока нам благоприятствует погода. Тем более что это море по размерам примерно вдвое уступало Азовскому.

К двум часам ночи наша эскадра приблизилась ко входу в Босфор. Ветер за день сменился на практически встречный, и, так как маневрировать в проливе было негде, наши корабли полностью убрали паруса и пошли на одних машинах.

В такую ночь никто не рисковал плыть проливом, да и мы прошли его исключительно благодаря радару. Дождь, порывистый ветер баллов в семь, иногда нагоняющий клочья тумана, – вот по такой погоде мы три часа шли этой узкой, извилистой кишкой, разделяющей Европу и Азию. Но наконец в шестом часу утра «Кадиллак» с «Чайкой» оказались в Черном море. Мы подняли паруса, заглушили машины и под свежим северным ветром двинулись на северо-восток, к Керчи.

Черное море мы пересекли за сутки с небольшим, и к полудню девятнадцатого апреля впереди показалась Керчь. Так как погода уже не очень способствовала незаметному преодолению пролива, мы легли в дрейф примерно в километре от входа в него и подняли английские сигнальные флаги «нуждаемся в лоцмане». Нас уверяли, что туркам знакомы эти сигналы. Вполне возможно, что так оно и было, но лоцмана мы не дождались, зато на расположенной у берега батарее началась какая-то возня, и вскоре в нашу сторону выстрелила пушка. Судя по звуку и дыму, довольно крупная, но все равно ядро плюхнулось в воду, не долетев до нас метров триста. Однако такие действия подразумевали адекватный ответ, так что с «Кадиллака» был запущен «Орел». Модель гордой птицы несла под брюхом две осколочные гранаты, которые и сбросила на только что стрелявшую батарею. Причем очень удачно, ибо там неплохо рвануло – видимо, грохнул боезапас одной из пушек.

Перед вторым походом в Европу «Орел» был немного модернизирован. Я оснастил его моторчик глушителем и добавил в список съемного оборудования компактный, но мощный усилитель с динамиком. Запись содержала завывание, улюлюканье, сатанинский хохот и несколько вариантов боевых кличей. В данный момент я выбрал тот, который условно считался турецким, так что модель носилась над Керчью, издавая примерно такие звуки:

– У-у-у-и-и-и! В-в-вяу! Улю-лю! Бу-га-га! У-у, кирдык, билят!!!

Наши пассажиры, то есть англичане и трое русских, стояли на палубе и во все глаза пялились на развернувшееся действо. Их уже предупредили, что австралийский дрессированный орел относится к совершенно секретным объектам и поэтому рассматривать его в подзорные трубы не нужно. Правда, отголоски его воплей иногда доносились и до «Чайки», так что Петр спросил:

– Алекс, а чего это он?

– Не кормлен с утра, вот и злой, – пожал плечами я, а потом как бы догадался: – Или ты спрашиваешь, как это он вообще кричит? Так ведь орлы умеют разговаривать не хуже попугаев, их просто научить труднее. Что, ваши молчат? Ну может, это просто потому, что никто с ними не занимался. Или у вас орлы какие-то неправильные, я точно не знаю.

Тем временем модель вернулась на «Кадиллак», а вскоре от берега отделилась небольшая посудина о десяти веслах и направилась к «Чайке».

– Вот, наверное, и лоцман, – предположил я.

Действительно, он там имелся, но кроме него в лодке присутствовал некто Арудж-бей, по-английски представившийся посланником самого Муртазы-паши, керченского коменданта. Я пригласил гостя в свою каюту и вопросил:

– Как прикажете понимать ваш огонь по мирным австралийским кораблям, собравшимся с познавательными целями посетить Азовское море?

В ответ бей промямлил что-то насчет ошибки, в результате которой вместо салюта в честь дорогих гостей произошел случайный выстрел, но далее сказал, что прямо сейчас пропустить нас в Азов Муртаза не может, для этого ему нужно разрешение от султана.

– Дорогой мой, – разъяснил я ситуацию посланцу, – австралийцы спрашивают разрешения только у друзей. Если бы Керчь являлась английской крепостью, то мы, вне всякого сомнения, выполнили бы распоряжение ее коменданта. Но ведь друзьями не становятся просто так! Когда мы первый раз явились к берегам Англии, нас с богатыми подарками встречал сам король. Недавно наша эскадра гостила в Венеции, и опять-таки визит начался с того, что борт «Чайки» с изъявлениями всяческого почтения посетил дож. А что мы видим тут? Не султан, а всего лишь какой-то паша, да поимеет его ишак, не желает сам прибыть на наш корабль! И где, спрашивается, подарки? Нет, ни о какой дружбе тут речи идти не может. И значит, перед вами всего два пути. Либо вы остаетесь нейтралами. Тогда мы просто проходим пролив, не обращая на вас никакого внимания. Либо вы, не оценив нашего миролюбия, пытаетесь нам препятствовать. Тогда мы перед проходом в Азовское море разрушим Керчь артиллерийским огнем, на это хватит трех часов. Что, не верите? Тогда прошу на палубу.

Там уже был установлен миномет, и Вака уточнял дистанцию до батареи, недавно стрелявшей в нашу сторону.

– Нет, – сказал я ему, – это слишком близко. Вон там, километрах в двух, какая-то стройка. Господин бей, что у вас здесь собираются возводить? Крепость Ени-Кале? Да ни к чему она вам, вот ей-богу. Вака, огонь.

Миномет грохнул три раза подряд. Две мины упали за пределами стройки, но одна – в самом ее центре. В бинокль было видно, как с площадки в панике разбегаются рабочие.

– Убедились? – обратился я к бею. – На каждом из наших кораблей по восемь таких орудий. Станете конфликтовать или как?

Чуть побледневший бей согласился, что «или как» будет лучше, и представил мне лоцмана. Сам же почему-то засобирался на берег, но я вежливо попросил его составить нам компанию в прохождении пролива.

Вообще-то у меня имелось при себе целых три лоции этих мест. Первая – двадцать первого века. Вторая – составленная в одна тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году поручиком Сухомлиным и третья – одна тысяча семьсот первого года от Адриана Шхонебека. Кстати, она наиболее соответствовала действительности, потому как кос Чушки и Тузлы тут сейчас не было. Вместо них наличествовал длинный остров у самого кавказского берега. Впрочем, все три лоции сходились в том, что пролив следует проходить, держась примерно в километре от Крыма.

Турецкий лоцман повел нас именно так, и вскоре эскадра оказалась в Азовском море. Я отпустил бея, сказав, что обратно мы двинемся недели через две-три. И пусть за это время керченский паша свяжется с султаном и получит инструкции, как себя с нами вести. Впрочем, в случае чего нам нетрудно и немного пострелять, напутствовал я садящегося в свою лодку бея.

Глава 14.

Прибытие австралийской эскадры в Таганрог началось с небольшого конфуза. Он заключался в том, что Петр смог найти свой строящийся город только с третьей попытки.

Поначалу мы двинулись было к устью Миусского лимана, где, по уверениям русского царя, сейчас должна была строиться крепость. Но уже с пары километров стало видно, что если здесь что-то и начинали строить, то как минимум осенью забросили. Тут имелась какая-то недорытая канава, три насыпи и два сарайчика, причем один без крыши.

– Может, что-то вскрылось, и крепость, как поначалу и задумывали, ставят на Петрушиной косе? – не очень уверенно предположил наш царственный Сусанин.

– Или еще где-нибудь, – согласился я. – Ладно, давай пройдем пока на ту косу.

До нее было километров двадцать пять, мы прошли их за полтора часа. Вообще-то я представлял себе, что мы там увидим, ибо имел замечательную карту, каковая будет составлена в одна тысяча семьсот первом году. На ней было ясно указано, где находится город, коего никак не мог найти молодой царь. То есть вовсе не на косе, приблизившись к которой мы опять не увидели ни крепости, ни города, ни порта. Петр покраснел, а я с невинным видом предложил:

– Не применить ли нам метод дедукции? Ведь если искомого города здесь нет, то это означает, что он есть в каком-то другом месте. Причем оно, скорее всего, находится на берегу, а не в море. Берег же простирается от нас как назад, так и вперед, но сзади мы уже были и ничего не нашли. Значит, остается перед, где мы видим мыс Таганий, а на нем – какое-то копошение. Однако кому тут копошиться, кроме строителей города и крепости? На, сам погляди.

С этими словами я вручил Петру двенадцатикратный бинокль. Он припал к окулярам и вскоре с облегчением выдохнул:

– Точно, крепость строят на этом мысу. Значит, опять все успели переменить. И то верно: на Петрушиной больно уж места мало, да и все оно какое-то открытое.

Мы обогнули мыс, на котором действительно вовсю что-то строилось, и зашли в довольно просторную бухту, по берегу которой и располагался наконец-то найденный город.

На первый взгляд он раза в два уступал Ильинску по численности населения, примерно в те же два раза превосходил его по площади и как минимум в двадцать – по бардаку и грязи. Куда ни посмотри, все было перерыто, завалено досками, камнями и просто мусором. Дороги выделялись на фоне всего остального обилием непролазной полужидкой глины, в которой лично я сразу насчитал четыре застрявшие телеги. Впрочем, их вполне могло быть и больше, потому как с моря было видно не все.

Никакого причала, ясное дело, тут пока не было, так что мы бросили якоря метрах в ста от берега, встав так, чтобы выступающий в море мыс защищал наши корабли от свежего юго-западного ветра. Петр засобирался на берег, причем приглашал с собой и меня, но я отказался:

– Все равно первое время ни тебе, ни строителям будет не до нас. А вот к завтрашнему утру ты уже успеешь выделить нам место для лагеря и для склада продукции, которую мы здесь собираемся оставить. Что именно? В основном оборудование на первое время. Так вот, распорядись насчет леса для постройки, выдели охрану, предупреди всех о статусе австралийцев. Кстати, я тебе уже говорил, но мельком, а сейчас давай-ка расставим точки над «и». Мы пока не имеем возможности выделить своим специалистам охрану, которая гарантированно обеспечит им безопасность. И значит, за тобой выбор. В принципе мы можем никого тут и не оставлять. Просто напишем подробные инструкции, что нужно сделать к следующему нашему появлению, и все. Но, сам понимаешь, вряд ли этого хватит.

– Так ведь решили уже!

– Почти, – покачал я головой. – Окончательное слово за тобой. Понимаешь, Австралийская империя очень ценит своих людей. Всяких, а уж грамотных специалистов – тем более. Поэтому оставить их тут я могу только под твою ответственность. Личную. И не деньгами или чем-нибудь еще, а головой. Так что решай сейчас и здесь, на австралийском корабле, где ты не царь, а просто мой гость. На берегу я тебе такого сказать уже не смогу.

– Сказать не сможешь, а голову снять в случае чего сможешь? – криво усмехнулся Петр.

– Да, это в наших силах. Не моих, а именно в наших. Есть способы и есть люди, владеющие ими. Так что до своего отбытия ты уж, пожалуйста, внеси ясность в этот вопрос.

Раздумья заняли не больше минуты.

– А, где наша не пропадала! Я и так за всю Россию головой отвечаю, случись что – она у меня первого полетит. Согласен. Писать что-нибудь будешь?

– Зачем? Я сказал, ты слышал, мы цену слова друг друга знаем, больше же нам сюда приплетать никого не надо. Значит, как будет готово, о чем я просил, пошли человека на «Чайку». Ну до завтра.

Наши русские гости погрузились в надувную лодку и вскоре были на берегу, где их уже ждала потихоньку увеличивающаяся толпа. Петр первым выпрыгнул из лодки, сделал несколько широких шагов и вляпался правым сапогом в какую-то промоину. Попытался выбраться, но в результате увяз и левым. К нему подскочил Меншиков, бросил себе под ноги валявшуюся рядом доску, взял Петра под локти и выдернул его из грязи.

Тем временем подбежал невысокий разодетый господинчик в парике чуть не до пояса и, размахивая руками, начал что-то возбужденно тараторить. Царь молча смотрел на него сверху вниз, а когда у господинчика случился небольшой перерыв в словоизвержении, поманил его пальцем. Тот подошел на шаг. Петр аккуратно снял с него парик, передал Меншикову, после чего сильнейшим ударом в глаз отправил докладчика в нокаут. Алексашка быстро вытер полученным париком сапоги своего государя, вернул его зашевелившемуся хозяину, и троица прибывших на русскую землю двинулась в сторону единственного в городе деревянного тротуара, огибающего стройку. Решив, что сегодня ничего интересного на берегу уже не будет, я направился в трюм – надо было готовить к выгрузке то, что мы собирались тут оставить.

Курьер от Петра прибыл к обеду следующего дня. К тому времени катамаран был уже собран и спущен на воду. Сегодня на нем предполагалось возить на берег грузы, ну а потом ему предстоял путь на Северский Донец, к месту закладки будущего города, который я не мудрствуя лукаво решил так и назвать Донецком.

Элли уже успела внимательнейшим образом рассмотреть берег в бинокль и со вздохом согласилась – да, пока ей там делать абсолютно нечего. Но царь Петр обещал устроить в нашу честь ассамблею, напомнила она мне. И попросила проследить, чтобы место проведения оной хоть как-то отличалось от свинарника, а риск утонуть в грязи по дороге к нему находился в разумных пределах.

Вообще-то одно время у меня была мысль строить металлургический завод именно здесь, но, поразмыслив, я от нее отказался. В той истории этот город через четырнадцать лет был разрушен, а место отдано туркам. Мало ли что будет в этой! Мне, честно говоря, и за Донецк-то было неспокойно.

К моему визиту от берега к стройке было проложено что-то вроде дорожки – то есть наиболее выдающиеся ямы успели закидать мусором и присыпать сверху песком, так что путь стал попроще, чем вчера у царя. Сейчас он напоминал дорогу к только что сданной новостройке в позднебрежневские времена. То есть при некотором везении по нему можно было пройти и в ботинках, правда достаточно высоких. Но я не стал шиковать и пошел в офицерских сапогах.

Меня встретил сам Петр и повел показывать место для временного лагеря. Оно находилось снаружи возводимой крепостной стены, примерно в полукилометре от наших кораблей и двухстах метрах от берега. Это было нечто вроде небольшого плато, нормальный проход на которое имелся только с противоположной от моря стороны. Со всех остальных имелась обрывистая осыпь высотой от двух до пяти метров. Разумеется, на площадку можно было влезть и по обрыву, но это представляло определенную трудность. Площадь выделенного нам участка я на глаз оценил соток в тридцать.

Когда мы зашли на место нашей будущей дислокации, там уже разгружались две большие телеги с бревнами, а на подходе было еще три, поменьше.

– Ты же сам сказал, что вам нужны бревна, на доски вы их будете распускать прямо тут, – уточнил молодой царь. – Сами, что ли, будете бревна пилить? А то смотри, я уже выделил пяток мужиков.

– Это хорошо, пусть подтаскивают и кладут на станину, а пилить будет механизм под названием «циркулярка». Его мы привезем первым рейсом, он уже на катамаране.

– О как! – оживился Петр. – Тогда и меня позови, как он начнет пилить. Бревна подтаскивать я, чай, смогу не хуже мужиков, силушкой Бог не обидел.

Осмотрев площадку, я отошел в сторону, повернулся спиной к публике и, достав из кармана рацию, сказал пару слов. Вскоре от «Чайки» отделился катамаран и двинулся к нам – при его менее чем метровой осадке он мог пристать практически в любом месте.

Все запланированное к высадке перевезлось за три рейса. Когда мы уже начали ставить палатки, к нашей площадке сравнительно ровным строем приблизился взвод. От него отделился довольно молодой парень, одетый, с моей точки зрения, ну совершенно не по обстановке. Наверное, то, что заменяло ему шинель, называлось кафтаном. Или камзолом – я как-то до сих пор не удосужился разузнать, чем они отличаются друг от друга. В общем, нечто малиновое, со множеством пуговиц и галунов, но только выше пояса, в данный момент расстегнутых. Из-под него виднелось что-то наподобие кителя, с длинными и торчащими в стороны полами. Было оно синего цвета. Красные штаны доходили примерно до колен, а ниже были некогда белые чулки. На голове подошедший имел треуголку с бахромой, а на ногах – совершенно не подходящие к местным реалиям туфли, покроя которых я не смог определить из-за налипшей грязи. Вместо оружия визитер держал трость.

Он осмотрелся, быстро выделил взглядом меня и, подойдя, бодро гаркнул:

– Ваша светлость, второй плутонг первой роты Лефортовского полка прибыл в распоряжение Ост-Австралийской кумпании! Рапорт отдал поручик князь Голицын.

– Прекрасно, – восхитился я. – Не падайте духом, поручик Голицын! Вас ждет очень интересная служба. А пока получите на личный состав две большие палатки, это вон там. Выберите из солдат пару-тройку тех, кто может кашеварить, пусть начинают осваивать полевую кухню – это та железная бочка с трубой и на колесах, видите? Организуйте караульную службу, посторонних ближе пятидесяти саженей от площадки быть не должно. Пускать только австралийцев или государя, всех остальных – с разрешения старшего по лагерю. На обустройство и организацию службы вам два часа, а потом жду в своей палатке, она тут единственная синего цвета.

С утра я начал готовить к запуску циркулярку. Люди, знакомые с данным механизмом, могут удивиться – да чего тут готовить-то? Но должен напомнить, что ни двухсот двадцати, ни трехсот восьмидесяти, ни еще каких-нибудь вольт в Таганроге конца семнадцатого века не имелось. Кроме того, электропривод нельзя было никому показывать во избежание стимулирования мыслей в ненужном направлении. Наконец, к этому времени уже все привезенные из двадцать первого века бензиновые и дизельные генераторы давно нашли применение в Австралии. Правда, оставались генераторы без двигателя, которых я в силу компактности захватил довольно много, но их еще нужно было крутить.

Однако наша с Ильей возня вокруг авиационной паровой турбины оказалась полезной в том смысле, что образовалось несколько опытных образцов, которые были непригодны для установки на дирижабль, но вполне могли вертеть генератор. Один из них и был установлен под циркуляркой.

Когда я потихоньку поднял пары, прибежал Петр. Первое бревно распустил я, молодой царь в компании с одним из выделенных нам мужиком только поднял его на станину и потом подталкивал. Но, естественно, после первого бревна последовал вопрос: все ли понятно в работе механизма? Получив ответ: «Да, все», я отошел в сторонку и дальше только смотрел, как Петр командует около циркулярки. Одного мужика он посадил подбрасывать дрова в топку, два других подавали бревна, а царь стоял на самом ответственном месте – у диска и принимал доски. Первое время я еще покрикивал: «Ровней, ровней веди, а то диск закусит», но потом, убедившись, что экипаж станка уже освоился, занялся другими делами.

За полдня Петр с командой распилил все привезенные бревна и, довольный, как слон, сел обедать, сочетая прием пищи с расспросами про полевую кухню. Впрочем, в силу несложности данного устройства их было немного. Солдаты, кстати, были ею очень довольны, о чем и не упустили случая сообщить царю.

Как там про него потом напишет Пушкин? Кажется, «на троне вечный был работник». Да, от работы царь не бегает, и, главное, я уже заметил в его характере любопытную черту – он любит учиться и с уважением относится к тем, кто его учит. То есть за время нашего знакомства я стал для него почти непререкаемым авторитетом в технике. Ну а политические советы я всегда старался всунуть между техническими, да так, чтобы они не особо выпирали. Вот и сейчас я ждал, когда царь вернется к циркулярке в приложении к воронежским верфям. И действительно, покончив с ухой, он сказал:

– Сей механизм заменил пятьдесят работников, а ведь мы его пользовали неумело. Научившись, можно заменить сто. Вот бы мне в Воронеж хоть один такой!

– Одного и только в Воронеже мало, – возразил я. – Сделать-то мы их можем, чем ты за них заплатишь, тоже договоримся, но ведь техника требует ухода, или, как у нас говорят, регулярного обслуживания. Значит, тебе надо заранее готовить людей, причем не абы каких. Вот, например, что можешь сказать про паренька, который обрезки собирал и в топку их подбрасывал?

– Отца его, Афоню, знаю, – чуть растерялся Петр, – отрока же сего раньше не видел.

– А он, между прочим, с полуслова понял, что такое манометр и как надо соизмерять его показания с потребным количеством топлива, – пояснил я. – Вот тебе первый: его только подучить малость и получится готовый сменный мастер. Остальных сам ищи и учти, что среди мужиков смышленые встречаются ничуть не реже, чем среди дворян, их просто заметить труднее. И вернемся к циркуляркам. Эта останется здесь на нужды будущего Донецка. Для воронежской верфи я тебе в следующий раз привезу побольше. И еще одна пригодится в Таганроге – тут тоже надо верфь ставить. Кстати, что это там за возня в бухте метрах в трехстах от «Кадиллака»? Вообще-то о таких вещах предупреждать надо, а то мало ли чего капитан подумает.

– Не предупредили? – вскочил Петр. – Хотя ты-то откуда знаешь – сюда же гонца не было?!

Вообще-то мы с Колей Бариновым только что побеседовали на эту тему по радио, и в конце разговора я велел отправить юнгу на ют – тренироваться в сигнальной азбуке адмирала Макарова. Поэтому я просто показал царю на размахивающего флажками паренька.

– Ну, Данилыч, погоди, вот я тебе… нет, смотри, пошла лодка!

– За это время снайпер с корабля мог десять раз перестрелять всю ту команду, поэтому в следующий раз пусть предупреждают заранее. Так чего им там надо-то?

– Есть у меня задумка на той отмели построить рукотворный остров, а на нем форт, чтобы защищал бухту с моря, – вот сейчас и меряют глубины. И что ты там говорил, какой… э… снайпер?

– Такой островной форт лучше в Керчи делать, когда ты ее возьмешь, – хмыкнул я, – а если не возьмешь, так он и тут будет не больно нужен.

Пожалуй, следует сделать небольшое отступление. Наверное, многие помнят место в «Семнадцати мгновениях весны», где Штирлиц утверждает, что в разговоре запоминается последняя фраза. Это не совсем так, если, конечно, беседуют не дебилы. Но вот на отношение ко всему услышанному конец беседы действительно влияет очень сильно. И теперь, когда я уже сообщил Петру все, что было запланировано на сегодня из стратегических установок, следовало закончить наш разговор чем-нибудь эффектным, что будет потом долго вспоминаться, причем в положительном плане. Именно из подобных соображений я пояснил:

– Снайпер – это отличный стрелок, вооруженный дальнобойным оружием. Слышал про нарезные штуцеры?

– Не только слышал, в руках держал и даже стрелял из него. Бой, конечно, хороший, но больно уж дорогая штука. И главное, перезаряжать ее долго, у меня так минут десять уходило.

– А сейчас я покажу тебе, как делают штуцеры в Австралии. Где бы тут пострелять, чтобы не переполошить весь лагерь?

Я сходил в свою палатку за штуцером и всем необходимым для стрельбы, вручил Петру мишень, и мы отошли от лагеря на полкилометра. Там царь отмерил двести своих шагов, которые были по метру, если не больше, и воткнул в землю шест с ростовой мишенью. Потом вернулся и с интересом уставился на извлеченный из чехла штуцер. Действительно, тут было на что посмотреть – у оружия полностью отсутствовала вся задняя часть ствола. То есть оно было предназначено для стрельбы вроде как унитарными патронами, только они имели толщину стенок «гильзы» в восемь миллиметров и не вставлялись в ствол, а просто насаживались на его выточку и контрились затворным рычагом.

– Значит, рычаг вверх, вставляем патрон, рычаг вниз, взводим курок, передергиваем рейку затравочной коробки, чтобы на полку подсыпался порох, и стреляем. Планка прицела уже стоит во втором положении, это как раз на двести метров. Вот восемь заряженных патронов, пробуй. Кстати, я дарю тебе этот штуцер, только постарайся не показывать его англичанам, да и своим без разбору тоже ни к чему.

Глава 15.

Очень давно, где-то лет за триста с хвостиком до рождества Христова, в Древней Греции жил знаменитый ученый по имени Аристотель. Даже такой дуб в древнейшей истории, как я, и то слышал про его великие деяния. Наверняка не все, но три его эпохальных свершения мне были известны.

Первое – он внес неоценимый вклад в становление философии. Ладно, с кем не бывает, тем более что я эту науку толком никогда не знал, а после сдачи экзамена и вовсе забыл.

Второе его деяние имело куда большее практическое значение. Сей ученый муж был воспитателем Александра Македонского и, судя по успехам его ученика, добился на этом поприще выдающихся результатов.

Но в моих глазах все это было всего лишь прелюдией к главному. Итак, успокойте дыхание и сосредоточьтесь, это поможет вам глубже оценить все величие следующего подвига Аристотеля. Он сосчитал количество ног у мухи. И получил восемь!

Я долго думал, как он смог достичь такого. Первая мысль – в момент подсчета ученый был нетрезв до удвоения в глазах – не объясняла выведенной им цифры: ведь в этом случае ног было бы двенадцать. Но потом меня осенило – наверное, ему попалась муха, которой кто-то уже оборвал пару лапок. И вот, в очередной раз хлебнув из амфоры, ученый недрогнувшей рукой вывел на пергаменте: восемь.

Дело тут не в том, что старик ошибся. И даже не в том, что он не проверил результатов подсчета, хотя для хоть сколько-нибудь серьезного ученого это обязательно. Но его ошибку заметили только в конце восемнадцатого века! Попробуйте соврать что-нибудь так, чтобы в ваше вранье верили аж две тысячи лет подряд, и это при том, что установить истину может любой и за пару минут! Уверяю, вряд ли у вас получится. Ибо, при всем моем уважении к вам, вы все же не Аристотель.

Честно говоря, я немного сомневался в истинности всей этой мушиной истории, но во время второго визита в Англию получил совершенно железное подтверждение. Как-то раз Вильгельм привел ко мне какого-то ученого сморчка из Королевского общества и попросил описать ему животный мир Австралии. Я между делом спросил, сколько ног у европейской мухи, и с удовлетворением услышал, что их ровно восемь. После чего у меня разыгралось вдохновение, и я наплел ученому такого, что в ту ночь мне пришлось вместо посещения Элли корпеть над тетрадкой, в которую записывалась австралийская флора и фауна, ибо к утру я вполне мог забыть как минимум половину из рассказанного.

Но к чему это говорится? Перед своей эмиграцией в прошлое я скачивал из Интернета все, хоть самым краем относящееся к истории оружия и вообще техники, и среди прочего мне попалась довольно любопытная статейка. Вообще-то там рассказывалось о первых броненосцах, но в качестве иллюстрации утверждалось, что бомбическое ядро изобрел некий француз по имени Анри Пексан в начале девятнадцатого века. Для далеких от истории техники поясню, что речь идет о стрельбе полыми ядрами с порохом внутри.

Правда, это сразу показалось мне сомнительным – больно уж поздно! – и я полез искать подтверждения или опровержения. Второй источник утверждал то же самое – Пексан, тысяча восемьсот девятнадцатый год. Третий… десятый… я пожал плечами и принял это как данность. Но все же как-то раз спросил у Петра, знаком ли он с бомбическими пушками.

– А как же! – с энтузиазмом ответствовал царь. – Сам вот этими руками выпустил сорок семь бомб по Азову во время второй осады! А теперь подумываю, что такие пушки неплохо бы поставить и на корабли. Правда, больно уж они тяжелые, тут маленьким и даже средним кораблем не обойдешься.

В результате вместо открытия глаз дикому московиту, который, оказывается, разбирался в предмете уж всяко лучше меня, а тем более авторов скачанных статей, мне пришлось засесть за инженерный расчет бомбической пушки, с тем чтобы она получилась без лишнего веса. И готово это было только к нашему прибытию в Таганрог. В процессе чего я повнимательнее перерыл свой ноутбук и пришел к выводу, что, скорее всего, упомянутый Пексан сделал то же, чем занимаюсь я. То есть он приспособил бомбическую пушку для стрельбы по настильной траектории с корабля, по возможности облегчив ее при этом.

А вообще-то я готовился к небольшой местной экспедиции на Северский Донец. Наиболее тяжелый груз туда доставит катамаран, а солдаты, прихватив с собой полевую кухню, двинутся пешком, благо, весна уже вступила в свои права и дороги почти высохли.

Петр же развил бешеную деятельность по ускорению постройки так называемых царских хором, где вскоре должна была произойти ассамблея в честь визита в Россию его высочества Николая Баринова, австралийского принца. Ну и нас с Элли тоже – все-таки герцоги, тем более не просто заморские, а вообще заокеанские. Но это событие произойдет уже после моего возвращения из Донецка.

Кстати, во избежание путаницы следует уточнить, что в будущем очень любили давать совершенно разным населенным пунктам одинаковые имена. Например, Москва – это не только столица Российской Федерации. Городишко с таким названием есть и в Штатах. А лично я был еще в одной Москве, которая расположена в пятнадцати километрах от райцентра Ворошилово, причем эти километры идут по такой грунтовке, где не всякий раз проедешь и на тракторе. Население той Москвы временами доходило аж до пятнадцати человек.

Так вот, Донецков в двадцать первом веке тоже было два, причем располагались они недалеко друг от друга, хоть и в разных странах. И я собирался основывать свой Донецк на месте того, который изначально был Гундоровкой, а не того, коего «в девичестве» звали Юзовкой.

Пеший отряд, в том числе и англичане, туда направился на третий день после нашего прибытия в Таганрог, и предполагалось, что путь будет проделан за четверо суток. Австралийцы же должны были добраться до места на катамаране, но я не спешил: пусть пешая команда явится к месту рандеву раньше. Так что мы двинулись в поход незадолго до рассвета двадцать первого апреля. Через полтора часа, когда уже рассвело, катамаран был в устье Дона. Выделенный Петром лоцман Федосей, до того дремавший на носу в поставленной специально для него маленькой палатке, показал рулевому вход в гирло, убедился, что катамаран направился именно туда, и опять ушел в свою палатку.

Часов в девять утра мы прошли мимо Азовской крепости. А ничего так, впечатляет, подумал я, глядя на две сходящиеся под углом стены с башней между ними. Притом что крепость в основном была рассчитана на оборону от нападения с суши, ее обращенная к реке часть тоже внушала уважение.

На Дону было сравнительно оживленно, но практически все плыли навстречу, то есть к морю. Все правильно, сейчас, по высокой воде, самое время сплавлять из Воронежа все, что можно, а то потом будет перерыв до следующей весны для кораблей с осадкой больше двух метров. Впрочем, нашего катамарана это не касалось никоим образом.

К обеду мы уже поднялись до места, где в более поздние времена был основан город Ростов-на-Дону, а пока где-то тут должно быть урочище Богатый Колодезь. Но однозначно определить его я не смог, ибо, не очень ясно представляя себе, что же такое урочище, полез выяснять это в ноутбук. Ну а после того, что я там прочел, представление о предмете исчезло окончательно. Ибо написано было вот что: «Урочище – одна из морфологических частей географического ландшафта, сопряженная система фаций и их групп (подурочищ), объединяемых общей направленностью физико-географических процессов и приуроченных к одной мезоформе рельефа на однородном субстрате».

Посмотрев выведенное сначала слева направо, потом наоборот, затем по диагонали, я плюнул, закрыл ноутбук и постарался побыстрее забыть только что прочитанное. Тем более что, пока я, подобно барану, пялился на экран, мы прошли место, где это таинственное урочище находилось, будучи хрен знает к чему приурочено на субстрате.

А вообще-то Дон удивил меня полным отсутствием любых следов человеческой деятельности на его берегах. По самой реке навстречу нам то и дело попадались посудины всех размеров, но берега были девственно пусты.

Поздним вечером мы добрались до устья Северского Донца и пристали к острову напротив него, где и переночевали. В шесть утра вновь подъем – и в плавание, уже по более мелкой реке. На берегах было столь же безлюдно, но теперь даже лодки навстречу не попадались. Правда, один раз километрах в двух показалась было небольшая группа всадников, но она скрылась быстрее, чем мы смогли определить, кто это такие. Хотя лоцман считал, что это были ногайцы.

Место рандеву показалось к середине следующего дня. Пеший отряд расположился на узком треугольнике, две стороны которого образовывали реки Каменка и Северский Донец, а третью – поставленные одна к одной телеги. Серели палатки, дымила полевая кухня, за телегами стояли часовые, а метрах в ста перед ними уже что-то копали.

Приставший к берегу катамаран был встречен бравым поручиком Голицыным, который доложил, что они тут уже два дня, расположение лагеря выбрано согласно диспозиции, солдаты готовят место для частокола, а обед будет через полчаса.

День прошел в хлопотах по разгрузке и обустройству остающихся здесь австралийцев, а вечером я пригласил поручика Голицына на катамаран.

У меня были сильные подозрения, что это будущий фельдмаршал, во всяком случае, имя и отчество – Михаил Михайлович – совпадали. Правда, особого сходства с парадным портретом фельдмаршала мне усмотреть не удалось, но ведь там ему было за пятьдесят, да и художника явно звали не Леонардо да Винчи. Но в любом случае это был очень неглупый парень, и я спросил его за ужином, как он понимает поставленную ему государем Петром Алексеевичем задачу.

– Австралийцы помогут нам делать корабли, равных которым нет ни у кого, – докладывал поручик, – вооруженные лучшими в мире пушками. Наладят производство отличных ружей, мощного пороха и многого другого. Наконец, с ними мы построим у себя австралийские чугунные дороги, по которым от Таганрога до Москвы можно будет добраться всего за трое суток, причем с большим грузом. И мне велено их защищать, не щадя ни своей жизни, ни солдатских. Ибо если враги убьют нас – государь пришлет новых. Разрушат все, что здесь было построено, – все возведем заново. Но если убьют австралийцев, то не будет ни кораблей, ни пушек, ни дорог.

– Правильно понимаете, – кивнул я, – и, значит, насчет ружей. Я оставляю на ваш плутонг двадцать фузей, которые всяко лучше тех, что у вас есть сейчас. Пять барабанных ружей – они бьют чуть дальше, точнее и существенно чаще, но требуют хорошего ухода. И два штуцера – из них можно поражать цели за двести саженей. Выберите пяток лучших солдат, завтра я покажу им, как обращаться с новым оружием, а потом они научат остальных. И последнее. С сего момента вы приняты в число служащих компании с жалованьем пятьдесят австралийских золотых рублей в год, это письменно подтверждено государем Петром Алексеевичем. И вот вам первая получка.

Я протянул ошалевшему поручику мешочек с пятьюдесятью монетами.

– Не стесняйтесь тратить их на нужды своего плутонга – расходы будут возмещены, и с процентами.

Перед тем как двигаться в обратный путь, я еще раз напутствовал остающихся здесь восьмерых австралийцев, семеро из которых были мориори, причем один – побочный сын Ильи. И француз, несколько лет назад подобранный нами на терпящей крушение шхуне «Красавица». За это время Шарль, приобретя первые практические навыки в наблюдении за своими соотечественниками, окончил школу имени Штирлица и по результатам экзаменов в числе прочего получил право сменить имя на Максима Исаева. Ему оставлялась рация и несколько отличное от всех прочих задание. Кроме организации подготовительных работ по добыче угля, производства кокса, а затем и чугуна, они должны были отбирать кандидатов на приглашение в Австралию. А Исаеву поручалось искать тех, кто согласится перед этим несколько лет отработать в России. По не очень афишируемой специальности, образно говоря.

Ранним утром двадцать шестого апреля катамаран покинул поселок, который уже вполне официально назывался Донецком, и двинулся вниз по речке Северский Донец. По течению, да еще и без груза, наш кораблик шел заметно быстрее, и вечером двадцать седьмого мы вернулись в Таганрог.

Ассамблея прошла первого мая, или двадцатого апреля по действующему в России календарю. Вообще-то Петр уже говорил мне, что собирается ввести европейский календарь, причем не только по годам, повелев считать их не от Сотворения мира, а от Рождества Христова, но и по датам.

– Вот только попы не начали бы палки в колеса ставить, – поделился он опасениями.

– Да как же без них, обязательно начнут. Так что лучше делай это в два приема. Сначала – новое исчисление лет, это удобнее будет приурочить к наступлению нового века. А потом, когда патриарх помрет, нового сразу выбирать не давай, а посади какого-нибудь местоблюстителя из верных. Кто там сейчас патриархом-то, Адриан? Вроде человек он еще не очень старый, так что раньше чем через два года не помрет. Но и не очень молодой: больше двух с половиной ему никак не протянуть.

Петр внимательно глянул на меня, но ничего не сказал, а я продолжил:

– У тебя среди попов что, верных нет? Ну вот это ты совершенно зря, церковь – большая сила, и тебе давно пора учиться управлять ею, причем лучше неявно. Жалко, что твой посольский поп Битка больно уж низкого звания, а то ведь мужик умный, верный и в шахматы хорошо играет. Может, пока как-нибудь пропихнешь его в епископы? Для тренировки перед более серьезными делами.

Ну а ассамблея прошла неплохо, несмотря на отсутствие у организаторов опыта. Элли имела потрясающий успех, причем ей здесь понравилось даже больше, чем в Лондоне. Все правильно – там на нее смотрели не столько с восхищением, сколько с завистью, а то и с ненавистью из-за подрыва ею вековых устоев. Здесь же для большинства присутствующих она была первой увиденной светской дамой, на которую они взирали с детским восторгом. Это была первая причина, но имелась и вторая. На атмосфере в царских покоях, где происходило данное действо, очень благотворно сказалось распоряжение Петра. Дословно я его не помню, но в нем говорилось – мол, ежели кто вздумает явиться на ассамблею, не побывав в этот день в бане, того палками гнать до залива и там окунать в воду с головой не менее трех раз. Впрочем, и без этого указа баней русские не пренебрегали, в отличие от англичан и французов.

Отбытие австралийской эскадры было назначено на пятое мая, но нам пришлось задержаться на день. Ибо когда на «Кадиллаке» уже начали разводить пары для выхода из бухты, сигнальщик обнаружил довольно быстро приближающееся судно, которое вскоре было опознано как фелюка «Медария». Я дал отбой своей эскадре и через час имел честь принимать на борту «Чайки» владельца и капитана подошедшей фелюки почтенного Ицхака Хамона. А спустя полчаса к нам присоединился и Петр, пожелавший узнать, ради кого это австралийцы задержались с выходом в море, да еще приветствовали его трехкратным пушечным салютом и подъемом флагов.

Купец из города Салоники привез в Таганрог зерно, соленую рыбу в бочках, марокканские мандарины и оливковое масло. Я познакомил его с русским царем и попросил, чтобы почтенному Ицхаку, как первому поставщику компании, береговые власти отныне благоприятствовали, и Петр сказал, что распорядится об этом.

– Вот видишь, – заметил я ему, – а ты мне тут говорил – проливы, мол, проливы. Между прочим, мы их прошли без всякой задержки. Но это ладно, у нас быстроходные корабли и мощные пушки. Однако достопочтенному купцу они тоже не помешали, хотя на его кораблике всего две пушки калибром аж два фунта каждая. Насколько я понимаю, вопрос тут стоит таким образом – где, кому и сколько следует дать. Это вообще-то очень полезная наука, так что ты будь поласковей с купцом: вашим такие навыки тоже наверняка пригодятся.

Глава 16.

При подходе к Керчи мы увидели, как от крепости отчалили три мини-галеры и двинулись нам наперерез. В принципе «Чайке» с «Кадиллаком» не составляло большого труда увернуться от неповоротливых и медлительных посудин, но меня разобрало любопытство. А вскоре я получил прекрасную иллюстрацию на тему того, как оно, это самое любопытство, может повлиять на кота.

В среднем суденышке, богато украшенном и с красным балдахином посредине, явно пребывало начальство. И мне стало интересно, что именно везут в следующем за ним кораблике, существенно большем по размерам. Уж не подарки ли?

На сей раз австралийскую эскадру посетил сам паша Муртаза в сопровождении все того же бея, который взял на себя роль переводчика. При взгляде на пашу в первый момент мне стало даже слегка неудобно, что я вытащил столь пожилого человека из постели, где он явно отсчитывал последние часы перед встречей с Аллахом. Однако потом присмотрелся и решил, что нет, с такой-то пройдошистой рожей этот дедушка переживет кого угодно. Но тут бей от общих приветствий перешел к озвучиванию ассортимента подарков для дорогих гостей из далекой Австралии, и я с трудом удержался от непечатных комментариев.

– Тридцать три молодые невольницы, кои воистину станут украшением любого гарема! – заливался гадский турок. – Которых я лично отбирал из лучших в Кефе! Они достойны стать наложницами самого султана, но великий паша повелел иначе.

«Да что же его кондрашка-то не хватила в процессе повеления», – хмуро подумал я и распорядился поднимать дев на борт «Чайки». Стоящая рядом Элли сделала квадратные глаза – кажется, ей померещилось, что я решил одним махом увеличить количество своих жен еще на три десятка. Но так как дамы перебирались к нам минут десять, нашлось время успокоить герцогиню. После чего кое-как построенным на палубе гостьям была сказана краткая речь. В ней я объяснил, что с этого момента их судьба находится в их же прекрасных ручках. И кстати, тут я не особо преувеличивал, потому как в большинстве своем девушки действительно были очень даже ничего.

– Вы можете отправиться вместе с нами в Австралию, – начал я, – где станете желанными гостьями, но все же учтите две вещи. Первая – женщин там и без вас примерно в два раза больше, чем мужчин. Второе – у нас действует принцип: «Кто не работает, тот не ест». И вам придется именно работать.

После чего я минут десять расписывал дамам прелести труда на картофельном поле, в угольной шахте или на химкомбинате. Вообще-то на пожелавших плыть в Австралию девушек у меня уже появились несколько иные планы, связанные с работой по их специальности. И не у нас, а в Европе, правда, после прохождения курса в одном незаметном учебном заведении на окраине Ильинска. Однако следовало слегка напугать потенциальных кандидаток, чтобы остались самые решительные.

– Кто не хочет в Австралию, может отправляться в Таганрог, – продолжил я, – где сейчас пребывает русский царь со своей свитой. При желании там можно добиться очень неплохих успехов. Наконец, те из вас, кого не устраивают эти два варианта, могут возвращаться в Керчь.

Закончив выступление, я дал девушкам пятнадцать минут, чтобы те, кто понял мою речь, перевели тем, кто не понял, ну и на раздумья. После чего скомандовал:

– Желающие в Австралию – направо, в Таганрог – налево, в Керчь – остаются на месте. Вперед, девушки, выбирайте свое будущее.

Направо пошло всего восемь дам, остальные стайкой кинулись к левому борту. На месте не остался никто. Я сходил в каюту, откуда радировал на «Кадиллак», чтобы за гостьями прислали лодки, а потом со всей возможной скоростью везли их в Таганрог и возвращались сюда, где будет ждать «Чайка».

Потом вернулся на палубу, где вручил туркам ответные подарки – три зеленые пластиковые бутылки из-под «спрайта». Правда, предварительно отклеив этикетки, а то больно жирно им будет, рабовладельцам хреновым.

Вскоре «Кадиллак» на всех парусах помчался в Таганрог, унося основную массу подаренных нам дам, а обустройством на борту «Чайки» восьмерых, пожелавших плыть в Австралию, занялась Элли.

В общем, из-за турецкого подарка мы задержались около Керчи почти на двое суток. Скорее всего, паша с беем и хотели достичь именно такого результата, потому как еще при нашем подходе из гавани вышел небольшой кораблик и на всех парусах рванул в открытое море. Через три часа мы отправили модель с телекамерой и, когда она вернулась, убедились – судно чешет прямиком на Босфор, причем довольно быстро, со скоростью километров пятнадцать-шестнадцать. То есть к тому моменту, когда мы покинули Керчь, оно прошло порядка трех четвертей пути до Стамбула. И значит, с учетом нашей скорости у турок будет около суток на подготовку встречи. Интересно, до чего они додумаются?

В общем, выяснилось, что постоянная времени передачи информации внутри Османской империи как минимум существенно больше суток, потому как к моменту нашего прохода через Босфор турки не успели сделать ничего. На сей раз мы проскочили его днем и на предельной скорости, помогая машинам парусами, ибо дул свежий попутный ветер. В начале и в конце пролива в нашу сторону дергались какие-то весельные посудины, но оба раза мы успевали проскочить точку встречи. Явной агрессии никто не проявлял, мы тоже вели себя как мирные люди. Когда же вышли в Мраморное море, уже темнело.

Ночь была хоть и облачной, но иногда все же показывалась луна, так что мы и без радара кое-что видели. Ну а радар обеспечивал обнаружение даже самых мелких кораблей километров за пятнадцать. Их нам повстречалось немало, так что путь наш представлял собой весьма извилистый зигзаг. И уже под самое утро недалеко от Дарданелл, из-за острова Мармара, наперерез нам двинулась турецкая эскадра. Судя по всему, та же самая, что повстречалась нам по пути в Венецию. Или просто такого же состава – нас подобные тонкости интересовали не очень сильно. А значение имело то, что при сохранении прежнего курса и скорости мы прошли бы перед турками впритык, метрах в пятистах, чего мне совершенно не хотелось. Так что я дал команду довернуть на два румба вправо и готовить к запуску большую неуправляемую ракету. Таких изделий на борту «Чайки» имелось четыре штуки, и они предназначались для поражения крупных береговых объектов. Попасть ими в корабль было маловероятно, но сейчас этого и не требовалось.

В предрассветной мгле полет ракеты смотрелся весьма эффектно. Она пролетела около трех километров, а потом взорвалась в воздухе метрах в трехстах перед флагманом. Тот впечатлился и постарался резко отвернуть, но, учитывая его размеры, получилось это у него не очень хорошо. А у следующего за ним линейного корабля – еще хуже: он чуть не врезался в первого. В эскадре начала нарастать неразбериха, скорость упала, и наши корабли проскочили мимо нее километрах в полутора.

Дарданеллы мы форсировали ранним утром. Впереди зигзагами летел «Орел», в промежутках между завываниями матерясь по-таджикски. Столь обширные лингвистические познания у меня образовались во время ремонта купленного в деревне дома, осуществленного бригадой из этой солнечной страны.

Наконец в восемь утра «Орел», выкрикнув последнее «Дадета гом!»[7], пошел на посадку. Мы вышли в Эгейское море.

По Средиземному морю мы шли неделю, и это был сплошной курорт – все-таки в начале мая погода тут просто замечательная. Все это время дул свежий южный ветер, и мы, теперь уже не нанося никаких визитов, каждые сутки отматывали примерно по пятьсот километров в сторону Гибралтара. Кораблей нам почти не встречалось, волнение было умеренным, Элли потихоньку дрессировала девушек – в общем, имела место быть натуральная лепота. Я отдохнул и отоспался.

Однако, приблизившись к Гибралтару, мы обнаружили признаки заметного оживления. В гавани перед проливом толпилось порядочно кораблей, и вскоре нам стали ясны причины этого явления.

Вообще-то в проливе имеется постоянное течение со скоростью до восьми километров в час, направленное в Средиземное море. А уже несколько дней оно дополнялось юго-западным ветром, то есть для выхода в океан кораблям пришлось бы идти не только против течения, но еще и курсом, обозначение для которого ввел в оборот великий мореплаватель Христофор Бонифатьевич Врунгель: «Вмордувинд». Вот только для кораблей текущей эпохи он был недоступен, отчего перед входом в пролив и стало довольно людно. Мы же, как белые люди, убрали паруса, развели пары и за два с половиной часа хоть и потихоньку, но преодолели узость пролива. После чего прошли еще километров двадцать на паровой тяге, а потом повернули налево, поставили паруса и курсом бейдевинд двинулись вдоль марокканского берега, потихоньку удаляясь от него.

За первый месяц в Атлантике нам не встретилось ни одного корабля, и в начале июня мы зашли на остров Святой Елены с целью пополнить запасы продовольствия. Когда-то, еще в том мире, я читал про поиски голландского корабля «Витте Лиув», везшего золото и бриллианты и затонувшего у Святой Елены. Причем обстоятельства данного прискорбного события были таковы, что сразу возникала мысль о неправильности названия злополучного утопленника. Ибо «Витте Лиув» переводится как «Белый лев», но кораблю гораздо больше подошло бы имя «Серый ишак». Потому как лев, только что задравший хорошую добычу, никогда не станет тут же бросаться за новой, ибо он умный и понимает, что сначала надо разобраться с тем, что уже есть. Ну а голландцы в самом начале семнадцатого века думали иначе. Казалось бы, везешь ты золото с бриллиантами, ну так и вези их поаккуратней! Но нет, встретив две португальские каракки, голландцы ринулись в бой. В принципе это можно понять: ведь на их стороне было двойное численное преимущество, да и по количеству пушек каждый голландский корабль превосходил португальцев.

Однако быстро выяснилось, что пушки-то они, конечно, пушками, но умения воевать не заменяют. Португальцы отошли в бухту, где встали бортами к входу в нее, а голландцы не могли туда заходить более чем по два, да и то в неудобной для стрельбы позиции. В результате первым лезший на рожон «Витте Лиув» словил ядро в крюйт-камеру и взорвался. Его сосед получил серьезные повреждения и заблокировал для оставшихся снаружи кораблей вход в бухту, но не прикрыл их от огня португальцев. В общем, голландцы еле сумели удрать, да и то потому, что португальцы их не преследовали.

Я же читал рассказ английского дайвера, который с друзьями нашел-таки «Витте Лиув». Точнее, его носовую часть, ибо кормовая была разнесена взрывом. Но в носу обнаружился только китайский фарфор, а более ценные вещи наверняка находились в исчезнувшей корме. Жаль, ведь у нас есть аквалангисты, но искать алмазы с золотом бессмысленно. А фарфор нам не нужен: перед отбытием в прошлое я хорошо затоварился в интернет-магазине «Одноразовая посуда».

Все это происходило в бухте Джеймстауна английского поселения на этом острове. А сейчас тут стоял большой торговый бриг, который при ближайшем рассмотрении оказался одним из зафрахтованных нами для перевозки в Ильинск купленных в Англии чугунных отливок. Ему требовался мелкий ремонт, но капитан заверил меня, что максимум через три дня путь будет продолжен. Ну а мы, пробыв на острове сутки, двинулись дальше и к концу июня прошли мимо Капстада, которому еще только предстояло со временем стать Кейптауном. Первая половина пути была позади, и меня потихоньку начало обуревать нетерпение – да когда же наконец на горизонте покажутся родные австралийские берега? Но до этого эскадре предстояло сделать еще одну остановку.

Примерно на полпути между Южной Африкой и Австралией находился остров Амстердам, открытый лет за двести до описываемых событий, однако до сих пор не то что не заселенный, но даже не объявленный чьим-то владением. Ибо был он на фиг никому не нужен в такой-то дали. Теперь же мы по согласованию с Англией и Голландией собирались устроить на нем нечто вроде Святой Елены, только в Индийском океане. То есть пункт заправки водой и провизией для идущих в Австралию и из нее судов. Но не только: скоро туда начнет завозиться уголь для пароходов, причем сразу с двух сторон. Голландцы повезут его с запада, о чем мы уже договорились, а австралийцы с востока. Ибо походы «Чайки» и «Кадиллака», имеющих нефтяное отопление, убедительно показали не только его преимущества, но и недостатки. Главным из которых была невозможность дозаправиться нефтью на маршруте. Уголь же было можно купить, и он не требовал сложных резервуаров для хранения.

Вот, значит, исходя из этих соображений французские корабли, недавно пошедшие тут с иммигрантами в Австралию, должны были оставить на Амстердаме человек пятьдесят добровольцев, снабдив их всем необходимым для обустройства на этом клочке земли посреди океана. И теперь я собирался посмотреть, как французы выполнили это мое указание.

Остров Амстердам представлял собой эллипс с осями семь и десять километров, вытянутый с севера на юг. Его западная часть была гористой, восточная – более или менее равнинной. Французы основали поселок на северной оконечности, у места впадения в океанскую бухту небольшого ручья. Бухта была так себе, открытая примерно четверти всех ветров, но ничего лучше на острове не нашлось. Так что по уму тут надо будет со временем ставить волнорез, ну а пока просто утешаться тем, что сильные северные ветры случаются здесь довольно редко.

Колонистов высадили примерно сорок дней назад. Более точно они сказать не могли, ибо уже успели запутаться в датах. Но лес на острове имелся, топоры и несколько пил им оставили, так что к моменту нашего прибытия на берегу бухты уже стояло четыре дома и строилось еще семь. С провизией было терпимо, но однообразно. Ибо основную пищу составляли морские котики, в изобилии водившиеся на острове. Но и тут намечался кризис, потому как ружей у колонистов было всего два, причем с небольшим запасом пороха и пуль, а бить котиков дубьем – это еще надо уметь, да и не больно-то они подпускают к себе охотников.

Узнав, что никаких семян поселенцам не дали, я поставил в блокноте небольшой минус, означавший, что вознаграждение капитанов будет немного уменьшено. Неужели трудно было захватить из Франции семян чего-нибудь национального? Я уж не говорю про лягушек, которых на Амстердаме тоже не водилось.

Вечером я связался с Ильинском. Оттуда сообщили, что Илья недавно выходил на связь и сообщил, что английская экспедиция найдена. Правда, от нее остался один корабль, пребывающий в жалком состоянии, и на нем всего двенадцать человек команды, к тому же поголовно больных. Все правильно, антарктические воды не самое приятное для плавания место. Но теперь корабль починен, среди команды ведется разъяснительная работа. Затем наши яхты проводят англичан до Огненной Земли и отправятся в Австралию. То есть император собирался прибыть в Ильинск максимум через четыре месяца, а возможно, и раньше.

Я в ответ наябедничал на французских капитанов и велел вычесть из их премий по сто рублей. Потом попросил, чтобы с ближайшим кораблем на Амстердам была отправлена картошка, семена капусты и огурцов. Немного ржи я отсыпал из корабельных запасов. Кроме того, поселенцам было выдано еще десять ружей с запасом пороха, пуль и дроби. Ибо, помимо котиков, на острове в изобилии водились птицы. Кроме того, французам был подарен наш катамаран, правда, без двигателя – для организации рыболовства. Ну а для повышения образовательного уровня я вручил им пять экземпляров самоучителя австралийского языка. Потом, вспомнив, как этот язык постигал Франсуа, добавил две Библии.

Поселенцы уже успели избрать мэра, который обратился ко мне с вопросом: а как им назвать свой строящийся город? Ибо о том, что все делопроизводство в империи ведется на австралийском языке, их уже предупредили. Большая часть иммигрантов была из-под Орлеана, и мэр спросил, как будет «Новый Орлеан» по-австралийски. Я вынужден был огорчить человека, сказав, что в Америке такой город уже есть и плодить другие такие же не надо. В общем, по результатам примерно пятиминутных раздумий столица острова получила гордое австралийское имя Большие Орлеаничи. Потому как на восточной стороне острова, оказывается, уже неделю имелся шалаш охотников на котиков, который теперь станет вторым по величине населенным пунктом острова – поселком городского типа Малая Орлеановка.

Вечером двадцать седьмого августа одна тысяча шестьсот девяносто восьмого года «Чайка» и «Кадиллак» вошли в бухту Порт-Филипп. Вторая европейская экспедиция, продолжавшаяся год и один день, была успешно завершена.

Глава 17.

Когда после долгого отсутствия возвращаешься домой, часто кажется, что тут все стало как-то немножко не так. Вот и я, вернувшись из диких Европ, с некоторым изумлением взирал на вход в бухту, которая хоть и недотягивала до гордого названия «море», все же имела размер пятьдесят на пятьдесят километров. И соединялась с океаном проливом шириной около трех. Так вот, теперь на косе слева поднималась недостроенная башня. Не иначе маяк начали строить, подумал я, но задерживаться не стал, потому как хотел попасть в Ильинск до темноты.

Километрах в десяти от входа в бухту располагался небольшой остров. Или два, в зависимости от направления ветра и прилива-отлива. То есть всю середину острова занимала большая лагуна, соединяющаяся с бухтой двумя проливами. И если северный был достаточно широк и глубок, чтобы там проходили корабли, то южный в самом глубоком месте был мне примерно по пояс. А иногда и вовсе исчезал. На наших картах этот остров назывался Mud, ну а мы и по смыслу и по созвучию присвоили ему имя Дурацкий.

Так вот, на этом Дурацком острове тоже происходила какая-то возня, там явно что-то строили. Но и туда мы заходить не стали, решив, что никуда этот остров не денется.

В Ильинске нас ждало еще одно новшество – два нормальных пирса, к которым смогли пришвартоваться «Чайка» с «Кадиллаком».

Командовал торжественной встречей приехавший в порт на императорском рыдване принц Михаил. Он сказал краткую приветственную речь, после которой приватно осведомился у меня, как скоро я смогу к нему зайти для беседы. Судя по всему, парню не терпелось свалить на меня хотя бы часть исполняемых им императорских обязанностей, и я, вздохнув, сказал, что прямо сегодня, часа через полтора. После чего повернулся было к своим женам, но они были уже заняты – Элли после долгой разлуки обнималась и целовалась со своими коллегами Таней и Зоей. Воспользовавшись заминкой, вперед протолкался Темпл, тоже толкнул краткую речь и пригласил на торжественный обед в честь нашего возвращения, который состоится в английском посольстве завтра. Я обещал быть и, кроме того, порадовал старика, сообщив, что австралийский климат действует на него просто прекрасно и с нашей последней встречи он буквально помолодел. И наконец двинулся к своей семье.

Поздним вечером я ужинал в императорском дворце у Михаила. Он вкратце обрисовал мне ситуацию, подчеркнув, что, несмотря на принимаемые меры, производимого в колонии продовольствия ей хоть и немного, но не хватает. Слишком уж большой процент населения занят в промышленности и золотодобыче. На последнем я попросил остановиться подробнее и услышал, что на прошлой неделе золотой запас Австралийской империи дошел до полутора тонн. И еще как минимум тонна будет извлечена до конца года из уже разрабатываемых россыпей. Добычей занимаются в основном патагонцы под руководством ветеранов-золотоискателей из мориори, которые начинали еще на месте будущего Ильинска. Запас необработанных алмазов – двести тридцать три грамма, бриллиантов – двести девяносто карат, среди них восемь камней более чем десятикаратного веса. Два самых крупных – двадцать шесть и тридцать карат. Рубины и сапфиры за время моего отсутствия не расходовались.

– Недостающее продовольствие поставляет Гонсало? – уточнил я и, получив утвердительный ответ, предложил: – Пусть из первой партии французов, которые уже здесь, около сотни отправляются на остров Кенгуру и готовят место для следующих переселенцев. Устроим там сельскохозяйственный район. Кстати, чего они строят на входе в Порт-Филипп, в общем понятно, действительно, маяк и форты там не помешают. А что за деятельность происходит на Дурацком острове?

– У вас, Алексей, устаревшие сведения, – улыбнулся Миша, – он уже третью неделю называется островом Свободы. Просто Ильинск растет, порт тоже, и скоро имеющаяся в нем свободная экономическая зона начнет мешать. Ну мы с отцом и решили потихоньку перенести ее на тот остров, перед этим приведя его название в соответствие с новыми реалиями.

Я кивнул. Вообще-то по Михаилу было видно, что его так и тянет чем-то похвастаться, и предложил ему не томить и рассказывать.

– Как по-вашему: сколько стволов мы нарезали для стомиллиметровых пушек? – гордо спросил он.

Я, честно говоря, вообще не ожидал, что к моему возвращению будет готов хоть один, но раз Михаил употребил множественное число…

– Неужели два?

– Все четыре! – огорошил меня старший сын императора. – И это потому, что канавки мы не нарезали, а травили. Сделали из железного дерева цилиндр под внутренний размер ствола, врезали в него закручивающиеся полосы из графита, погрузили в раствор, пустили ток – и через полдня уже нарезанный ствол осталось только подшлифовать. Это я вспомнил, как вы мне рассказывали про травление печатных плат, вот и решил попробовать применить это для несколько иной задачи.

– Молодец, – кивнул я, – просто молодец. Ну а теперь выкладывай, что ты собираешься свалить на меня, даже не дав толком отдохнуть после дальней дороги.

В общем, я ожидал худшего. Михаил всего лишь хотел, чтобы я взял на себя остров Кенгуру и надзор за переносом свободной экономической зоны на остров, а все остальное, включая руководство постройкой нашего первого броненосца, он был согласен оставить за собой.

Тут, конечно, некоторые могут подумать, что металлургия в Австралии достигла совершенно невиданных высот. А иначе откуда возьмется сталь для постройки огромного корабля? Но увы: наш недавно заложенный корабль только назывался броненосцем, а по сути был деревянной канонерской лодкой водоизмещением в тысячу сто тонн. Да, он будет почти весь покрыт броней, но не стальной, а из многослойной переклейки эвкалипта с железным деревом.

Михаил тем временем рассказал еще про одно новшество. Дело было в том, что нашему разросшемуся химкомбинату перестало хватать обрезков с верфи в качестве топлива, а лесов ближе трех километров от Ильинска уже не осталось. И чтобы не увеличивать это расстояние, из досок были сделаны четыре двухметровые фигуры, слегка напоминающие параболоид. Потом их вогнутую часть зашкурили, отполировали и покрасили серебрянкой. Правда, получившиеся зеркала для телескопов или даже как обстановка комнаты смеха совершенно не годились, но сконцентрировать солнечный зайчик сантиметров пятнадцати в поперечнике они могли. И теперь химкомбинат потреблял топливо только в пасмурную погоду, которая случалась в Ильинске довольно редко, а количество работающих сократилось примерно на четверть.

Выслушав все новости, в том числе и последнюю – о том, что Илья прошел уже половину пути домой и будет в Австралии через месяц с небольшим, – во втором часу ночи я отправился спать. Во всяком случае, именно так это занятие часто называется в художественной литературе. И по дороге гадал: до какой очередности договорились мои жены? Ответ оказался предсказуемым – то есть меня ждала старшая, Таня.

С утра я впрягся в работу, но начал не с административных дел, а с технических. При отъезде я обозвал большой сарай, где мы собирали первый дирижабль, или, скорее, пародию на него, «вторым авиационным заводом». Имея в виду, что первый завод – это навес, под которым были склеены оба наших самолетика «Колибри». А Франсуа назначил директором этого самого второго завода. Однако в процессе написания приказа выяснилось, что у него, оказывается, нет фамилии. То, под чем он до этого фигурировал, всего лишь последнее прозвище, полученное уже в бродяжничестве. И тогда в знак его особых заслуг в области воздухоплавания я торжественно присвоил ему фамилию Цеппелинюк.

За время моего отсутствия молодой француз составил проект уже почти настоящего дирижабля, на четыре тысячи кубов, который перед самым отбытием утвердил император. И новоявленный Франсуа Шарлевич Цеппелинюк, подобрав четырех помощников, приступил к изготовлению бальсовых заготовок для каркаса первого воздушного лайнера.

Я внимательно рассмотрел его проект. Потом проверил расчеты на прочность – они, если вглядеться, были сделаны с некоторой избыточностью, но я счел подобное вполне допустимым. И, узнав, что бальсы у нас осталось еще достаточно, а привезенные бальсовые саженцы уже принялись на австралийской земле, велел сразу делать еще один комплект. Пусть у Вильгельма и Людовика будут совершенно одинаковые дирижабли во избежание лишних недоразумений. Ведь я уже успел пообещать каждому из монархов, что его воздушный корабль будет не хуже, чем у оппонента, а обещания надо выполнять. Особенно когда это выгодно и самому, ибо с первого раза наверняка что-нибудь получится не так, и в третьем дирижабле, который пойдет уже нам, можно будет учесть ошибки, совершенные при изготовлении первых двух.

В качестве двигателей для предназначенных королям воздушных лайнеров имелись две изготовленные Ильей паровые турбины – правда, он смог достичь только девятнадцати сил на каждой. Между прочим, у него получилась довольно любопытная конструкция – с гидравлическими подшипниками. То есть пустотелый вал турбины сидел на оси с зазором порядка пяти миллиметров. Точнее, он висел на двух цепях редуктора от вала к винту. На оси имелась спиральная нарезка, и во время работы в зазор под давлением подавалось масло. И где-то начиная с двух тысяч оборотов вал турбины зависал на этом масляном подшипнике, больше не касаясь оси. Это не только снижало трение, но и обеспечивало самоцентровку вала. Потому как у Папена, например, главная причина, по которой его изделия регулярно разваливались, заключалась именно в тряске. Но по расчетам Ильи выходило, что подобная схема может работать только на сравнительно маломощных турбинах.

То есть бортмеханик парового дирижабля должен будет почти непрерывно качать ручки трех насосов. Первый – водяной, ибо турбина требовала давления не меньше пятнадцати атмосфер, а показывать европейцам прямоточный котел мы не собирались. Поэтому его роль играла обычная скороварка, изобретенная тем же Папеном, которой хватало ровно на три минуты работы турбины. И значит, в нее требовалось постоянно закачивать воду. Второй насос – воздушный, для создания давления в резервуаре со спиртом. Этот придется качать реже и не так интенсивно. Наконец, третий будет создавать и поддерживать давление масла в подшипниках. В общем, я сильно подозревал, что экипажу в полете не придется страдать от скуки.

Обедал я в английском посольстве. Вопреки опасениям мне там не пытались подсунуть овсянку, хотя этот злак имелся в Австралии. Нет, на первое был суп из кенгуру, по которому я уже успел соскучиться, а когда на второе объявили бифштекс с яйцом, меня и вовсе одолели воспоминания о столовой оставшегося в двадцать первом веке ФИАНа. Однако поданное блюдо имело довольно мало общего с ранее пробованным под тем же названием. Это была не котлета с заграничной кличкой, а нечто вроде спагетти из тонко нарезанных мясных полосок. Очень даже ничего, подумал я, жуя произведение кулинарного искусства, и тут меня осенило. Да как же это мы так лопухнулись, что в передовой Австралии до сих пор нет ни одной мясорубки? Мало того что я не захватил этих полезнейших приспособлений из будущего, так и здесь только сейчас про них вспомнил. Но ничего, устройство это несложное, и мы запросто сможем его производить. У Стругацких вон в совершенно неразвитом Арканаре отец Кабани ее вообще смастерил на коленке, а мы чем хуже? Пусть те же англичане попробуют, что такое настоящий бифштекс, то есть по-австралийски.

После обеда и краткого рассказа о нашем путешествии я покинул посольство и отправился на наш металлообрабатывающий завод. Во-первых, прикинуть, как, не нарушая более серьезных планов, все-таки сделать десяток-другой мясорубок. А во-вторых, мне было любопытно глянуть на пушечные стволы, нарезанные электрохимическим способом. Все-таки в двадцать первом веке подобные технологии использовались только для сравнительно небольших калибров.

До сих пор все наши пушки, кроме притащенной из будущего сорокапятки, были гладкоствольными. Но сделать к ним снарядов, обеспечивающих приличную дальность, так и не удалось. В результате при дальнобойности в три километра попадать в корабль получалось только с тысячи восьмисот метров, да и то не всегда. А этого все-таки было мало, ибо подобную дальность уж не знаю как скоро, но смогут выдать и стреляющие ядрами европейские пушки, пусть и на черном порохе. И значит, следовало заранее увеличить дальность австралийских орудий – так, чтобы можно было открывать огонь километров как минимум с четырех. И повысить мощность снарядов, потому как наши теперешние были эффективны только против менее чем полуметровой деревянной обшивки, а английские линкоры имели до метра дуба в качестве брони.

В общем, я быстро понял, почему предложенный Михаилом способ не получил распространения. Нарезы вышли явно грубоватыми, несмотря на шлифовку после травления. Но действительно все-таки лучше такие, чем вовсе никаких.

Вообще-то готовы были не стволы целиком, а лейнеры для них – то есть сменные вставки в ствол пушки. По мере износа их можно будет заменять, не выбрасывая ствола. Они делались на основе захваченных из будущего тонкостенных труб из хром-ванадиевой стали. А сами стволы изготавливались методом многократной навивки на стодвадцатимиллиметровую трубу толстой проволоки с последующей проковкой, причем слои были разными. Мягкая инструментальная сталь, потом пружинная, потом опять мягкая – в общем, получалось что-то вроде дамаска. И этому процессу до завершения оставалось не меньше месяца.

Ближе к вечеру меня поймала Элли и объявила, что восемь подаренных нам в Керчи девушек определились со своей дальнейшей судьбой, причем в большинстве своем не без ее помощи. В общем, она, герцогиня Романцева, решила организовать собственное дело – пошивочное ателье. А то на весь Ильинск всего два портных, да и те шьют в основном простейшие штаны и рубахи без рукавов. Может, в поле или на химкомбинате такая одежда оправданна, но даже для кабака она уже не очень. То-то эта еврейская морда, сэр Ротшильд, ставит уже третью платяную лавку! Если и дальше ничего не делать, то он и в поставщики императорского двора пролезет. Но она, Элли, считает, что подобное будет непатриотично. И просит меня войти в дело, причем главным моим вкладом будет помещение, которое надо построить вон на том холмике между дворцом и нашим домом. И проложить к нему асфальтовую дорожку. Из семи девушек шесть уже умеют шить, а три даже слегка освоили машинку «Радом».

– Из семи? – уточнил я. – Мне припоминается, что разговор начался про восьмерых. Одна не желает стать портнихой?

– Да, она спрашивала, принимают ли женщин в небесные войска.

– Рост, вес?

– Чьи?

– Дорогая, ну не твои же! Их я и так знаю с точностью чуть ли не до грамма и миллиметра. Этой, желающей в авиацию.

Элли взяла маленький свисток, который, оказывается, висел у нее на шее, и вскоре перед нами стояла чуть запыхавшаяся белобрысая пигалица. На вид лет шестнадцати, ростом, кажется, даже меньше метра шестидесяти и тощая как я не знаю кто.

– Австралийский знаешь?

– Да, ваша светлость. – Пигалица изобразила нечто вроде книксена.

– Хочешь в авиацию? Тогда сложи руки в замок, вот так.

Я обхватил оба ее кулачка своим правым, присел, поднатужился и поднял даму одной рукой.

– Сорок пять кило, у тебя великолепные данные для пилота. Элли, покажи ей, где у нас министерства. Да, только оборона на втором этаже, на первом – министерство животноводства. Пусть зайдет в первый отдел, пройдет инструктаж и получит допуск, а потом предписание на второй авиазавод. Пробное задание – навести там порядок. Чтобы можно было ходить, не спотыкаясь о доски и гвозди, а желательно еще и повлиять на персонал – в смысле, пусть они свои рожи или бреют, или носят нормальные бороды, а не как сейчас. Не пойми чего, будто это не авиаторы, а какие-то, прости господи, Абрамовичи.

После встречи с женой и ее протеже мне пришлось зайти в императорский дворец. Кроме собственно резиденции его величества там располагались контрразведка и узел связи. Именно в таком порядке я и посетил эти заведения.

Шефом контрразведки у нас был сам император, а сейчас его замещал Михаил. Я рассказал парню о несколько нестандартных устремлениях бывшей турецкой невольницы, но добавил, что за остальными тоже нужен глаз да глаз. Ибо я, например, организуя нелегальную резидентуру, рассматривал бы ателье как близкое к идеальному прикрытие. Никакой визит туда не будет подозрительным, а среди клиентов вполне могут оказаться и болтливые и осведомленные. Правда, лично мне казалось маловероятным, чтобы у турок, да еще в такой дыре, как Керчь, оказались подготовленные агентессы. Но, как говорится, чем черт не шутит, в таких вопросах лучше перебдеть, чем наоборот.

И наконец последний в этот день визит был на узел связи, где примерно за полтора часа мне удалось связаться с нашим посольством в Лондоне. И, как оказалось, вовремя, потому как всего несколько часов назад там был интересный визитер, представившийся турецким посланником. Его зовут Стефан Кантакузин, по-английски говорит с французским акцентом, по-австралийски с каким-то шипящим, так что половину слов невозможно понять. Морда – пройдошистая. Далее отец Юрий сообщил, что этому псевдотурку назначено на послезавтра. В случае отсутствия указаний из Ильинска беседа будет проходить по инструкции за номером девять.

Я ответил, что попытаюсь выйти на связь завтра вечером. Если же этого не получится, то пусть резидент действует, как собирался.

Чем-то меня слегка царапнула фамилия гостя. Во-первых, она совершенно не турецкая, а во-вторых, где-то я ее уже слышал. Вот только где именно, сразу вспомнить не получилось.

Глава 18.

Стефан Кантакузин смотрел на лондонские улицы сквозь венецианские стекла кареты, но его мысли были далеки от архитектурных красот английской столицы. Он в который раз перебирал все предшествующие события, пытаясь найти – не упущено ли что-нибудь важное?

Когда два месяца назад его вызвал великий визирь Амджазаде Хусейн-паша Кёпрелю, он уже представлял себе, о чем пойдет речь. Ибо еще в конце апреля по греческому кварталу Стамбула поползли слухи о двух черных кораблях, ненастной ночью как молнии промчавшихся по Босфору из Мраморного моря в Черное. Шли они против ветра и без парусов. В прежние времена за одно это великий визирь мог лишиться головы, ибо испокон веку в Черном море плавали исключительно османы и лишь иногда те, кому они разрешали.

Дальше – больше. Корабли средь бела дня прошли Керченским проливом, а гарнизон крепости не смог им помешать! Брат Стефана, Матвей, рассказывал о том, как шейх-уль-ислам Фейзуллах-эфенди настаивал, чтобы керченский комендант был подвергнут показательной казни, однако великий визирь придерживался противоположной точки зрения. А из того, что Муртаза-паша до сих пор оставался на своем месте, следовало, что великому визирю удалось убедить султана в своей правоте. Правда, командующего эскадрой капудан-пашу, не сумевшего задержать пришельцев в Мраморном море, все же сняли с должности. Однако не казнили и даже не заключили в тюрьму. Все это говорило о том, что в соперничестве шейх-уль-ислама и великого визиря за влияние на султана наступил перелом. И значит, этот выскочка Александр Маврокордато, поднявшийся именно при покровительстве Фейзуллаха-эфенди, теперь вынужден будет поумерить прыть.

– Для Османской империи наступили тяжелые времена, – наставлял великий визирь Стефана. – Впервые за столетия война может кончиться потерей территорий. Да, наша империя истощена, но противники воюют из последних сил, так что в подобной неустойчивой ситуации любая мелочь может качнуть чашу весов судьбы в нужную сторону. Держава же, корабли которой плавают втрое быстрее, чем у любой другой, а пушки бьют на вообще непредставимые расстояния и поджигают корабли с первого выстрела, – это не мелочь. Да, царю Петру удалось чем-то заинтересовать этих австралийцев.

И ему, Стефану Кантакузину, поручается узнать, чем именно.

– Дозволено ли будет мне, недостойному, привнести свои жалкие… – начал было Стефан, но визирь нетерпеливо махнул рукой: оставь это. И Кантакузин продолжил: – Я уже узнал следующее. Все случаи установления австралийцами отношений с европейскими странами начинались с визита их глав к пришельцам, причем с подарками. Король Вильгельм, венецианский дож, русский царь – все они первыми являлись на их корабли. А вот Людовик Четырнадцатый не пошел на такое, и сейчас Франция соотносится с Австралией через третьих лиц. Но может ли великая Османская империя позволить себе подобное тому, что сделали король, дож и царь? Плюс, по неподтвержденным сведениям, магистр Мальтийского ордена.

– Нет, не может, – твердо ответил великий визирь. – И именно поэтому я ставлю задачу тебе, а не какому-нибудь мелкому чиновнику из Топкапы. Австралийцы должны сами явиться к солнцеподобному султану с изъявлениями почтения и богатыми подарками. Но средства на достижение этого результата будут выделены очень большие. Многократно превышающие стоимость их подарков и ограниченные только моими возможностями, которые ты наверняка неплохо себе представляешь.

При этих словах Стефан ощутил воодушевление, грозящее перейти в восторг, ибо действительно представлял упомянутое весьма и весьма неплохо.

И вот теперь карета катилась под моросящим дождем по булыжной мостовой Лондона, а ее пассажир в который раз прикидывал возможные варианты развития первой беседы с австралийским послом.

Прием состоялся сразу по прибытии Стефана к особняку посольства, находящемуся на территории королевского Кенсингтонского дворца. У входа Кантакузина встретил огромный, но довольно молодой парень в сопровождении двух вооруженных барабанными ружьями солдат. Посланник визиря уже знал, что это какой-то родственник австралийского императора. Возможно, даже и сын, но, скорее всего, побочный. Или от какой-то далеко не главной жены, ибо, хоть австралийцы и были христианами, ходили слухи, что у них допускается многоженство. Парень сказал, что его премногосвятость отец Юрий примет только одного, так что Кантакузину пришлось взять коробку с подарками у слуги.

В сопровождении этого не то эскорта, не то конвоя пройдя по коридорам особняка и поднявшись на второй этаж, Стефан оказался в кабинете австралийского посла. Отец Юрий принял его стоя.

Одет он был в нечто напоминающее рясу московитских попов, но сходство кончалось на уровне пояса. Кожаного, широкого, с пряжкой из какого-то серебристого металла с выдавленной посредине пятиконечной звездой. Слева на этом ремне висела открытая кобура с так называемым револьвером, то есть австралийским многозарядным пистолетом, от нее через плечо шел еще один ремешок, потоньше. Выше одеяние посла имело отложной воротник, в вырезе которого проглядывала ослепительно-белая рубаха с черным галстуком. На уголках воротника и на рукавах сверкали какие-то серебристые значки в виде все тех же пятиконечных звезд и полосок. Поверх одеяния висел большой крест на толстой цепи, богато украшенный драгоценными камнями. Судя по всему, из алюминия – очень легкого и безумно дорогого металла австралийцев.

Сам отец Юрий был невысокого роста, худощав и слегка смугл, но на араба не походил совершенно. Его можно было принять за европейца, если бы не странной формы широкий, приплюснутый нос.

– Рад видеть посланца великой Османской империи, – приветливо сказал он на безупречном английском. – Проходите, садитесь и чувствуйте себя как дома, правда, при этом не забывая, что вы все-таки в гостях. Что будете пить – чай, кофе, фанту?

Стефан выбрал последнее, рассудив, что вряд ли это что-нибудь ядовитое, а попробовать австралийский напиток не помешает. И вскоре с интересом смотрел, как отец Юрий наливает в стаканы воду из прозрачной и почему-то гибкой бутылки, а затем досыпает туда желтый порошок, от которого вода в стакане тут же окрасилась в оранжевый цвет и зашипела. На вкус эта австралийская фанта слегка напоминала апельсиновый сок.

Тем временем посол открыл врученную ему коробку, с интересом глянул на ее содержимое и, сунув туда руку, за шкирку вытащил белую персидскую кошечку.

– А ничего так, пушистенькая, – с одобрением сказал он, рассматривая очумело висящего с растопыренными лапами зверька. – Но почему такая мелкая? В ней не больше четырех фунтов, а кот его светлости герцога Алекса, например, весит двенадцать килограммов, то есть он раз в семь тяжелее вашей кошки. Но это не страшно, на благодатной австралийской земле и не такие доходяги откармливались до вполне приличного вида. В общем, большое спасибо за подарок, и давайте перейдем к делу.

С этими словами посол нажал какой-то выступ на своем столе, в кабинет зашла девушка, взяла кошку, коробку и вышла.

Кантакузин успел узнать, что пришельцы с другого края земли не признают длинных предисловий и предпочитают говорить коротко и прямо, поэтому сразу сказал, что Османская империя может предоставить австралийцам определенные преимущества в плавании по принадлежащим ей морям и было бы неплохо обсудить условия, на которых это произойдет.

– Дорогой сэр Стефан, – усмехнулся австралиец, – не подскажете ли, как называется ваше одеяние, которое я по вполне простительному незнанию считаю кафтаном? Ах, копаниче? Спасибо, постараюсь запомнить. Так вот, давайте я то самое копаниче, которое на вас надето, вам продам? Недорого, мы люди не жадные. А рубинчики, что там вместо пуговиц и которые у вас, видимо, считаются драгоценными камнями, так и вовсе подарю, ибо требовать денег за такую мелочь стыдно.

Кантакузин уже понял, к чему ведет речь отец Юрий, но ждал продолжения. И оно, естественно, последовало.

– Вам кажется странным предложение продать вашу же одежду? А мне не менее удивительно слушать про какие-то условия. Право плавать везде, где им надо, является основополагающим и неотъемлемым для подданных нашей державы. И ограничено оно только повелениями императора, размерами австралийских кораблей и мощью их орудий.

Услышанное не явилось такой уж новостью для османского дипломата, ведь перед визитом в Англию он собрал все сведения и слухи, ходившие по Средиземному морю. Но для того сюда и послан именно он, чтобы даже такую, с первого взгляда заведомо проигрышную, ситуацию повернуть к вящей славе султана и, естественно, своей выгоде. И первым делом следовало уточнить, собираются ли австралийцы вообще договариваться с Османской империей хоть о чем-либо.

– Да, разумеется, я понимаю, что вы вполне обоснованно надеетесь на ваши быстрые корабли и мощные пушки. Но зачем вообще доводить дело до стрельбы? Ведь снаряды наверняка очень недешевы. Кроме того, всякая война вредит торговле, в чем, как мне сказали, Австралийская империя имеет немалый интерес.

– Вы совершенно правы, уважаемый сэр Стефан, – вздохнул посол, – но в своих рассуждениях не учли одной мелочи. А именно – пострелять нам придется всего один раз. Я не думаю, что после того, как Стамбул будет превращен в дымящиеся развалины, найдется много желающих послужить новыми мишенями. И поверьте, я ничуть не преувеличиваю. Если хотите, могу прямо при вас подсчитать потребное количество стволов, боеприпасов к ним и количество задействованных в операции кораблей – как морских, так и воздушных. Наверняка получатся не такие уж огромные цифры: все-таки Стамбул – сравнительно небольшой город, и в нем много деревянных домов, которые отлично горят. Да и в большинстве каменных, насколько я в курсе, перекрытия из дерева. Относительно же цены снарядов – да, она велика. Но сейчас Австралийская империя ни с кем не воюет, а это значит, что потихоньку начинают возникать проблемы с боеготовностью наших вооруженных сил. И в такой ситуации возможность потренировать экипажи в условиях реальных боевых действий стоит куда больше истраченных на снаряды и топливо для кораблей денег.

Кантакузин ждал продолжения – он чувствовал, что это еще далеко не конец беседы. И не ошибся в своих предположениях, ибо посол сказал:

– Однако все на свете имеет свою цену. И если Османская империя ее предложит, наверняка можно будет повернуть дело к обоюдной выгоде.

Да, подумал посланник упомянутой империи, речи завоевателей во все века и во всех странах одинаковы. Или давайте богатый выкуп, а потом платите дань, или от вашего города не останется и камня на камне. Но то, что собеседник упомянул об обоюдной выгоде, внушает надежду, и для уточнения следует повернуть разговор самую малость в сторону.

Видимо, отца Юрия посетили похожие мысли, потому как он предложил:

– Уже полдень, не желаете ли отобедать? Правда, турецкой кухни в посольстве нет.

– Ничего страшного, – заверил его Стефан, – я немало странствовал на своем веку и успел привыкнуть и к европейской.

– У нас австралийская, но отличия от знакомых вам не слишком велики.

Сказав это, австралиец нажал на тот же выступ, но несколько раз подряд, причем так, как будто отбивал какую-то мелодию. Минут через десять уже знакомая девушка быстро накрыла на стол.

Австралийская кухня мало чем отличалась от европейской, да и было сейчас Кантакузину не до кулинарных изысков или посуды из неизвестного материала. Он осторожно начал:

– Позвольте мне коснуться одного вопроса, который может вызвать ненужные недоумения. Я о подарке от визиря…

– Простите, а какие тут недоумения? – возразил австралиец. – Все понятно. Подарок не очень официальный, поэтому должен быть небольшим. Что же до его весьма относительной ценности, то тут тоже все логично – что толку дарить дорогие вещи, если еще неизвестно, чего ждать от одариваемого!

– Вот именно, – обрадовался явному намеку османский посланник, – и теперь, когда мы с вами уже обменялись мнениями и перешли к поиску точек соприкосновения, позвольте вас спросить. Как в вашей империи относятся к тому, что некое должностное лицо будет получать пенсион от иной державы?

– Нормально относятся, – пожал плечами посол.

Тут он нисколько не лукавил – еще на первом инструктаже герцог Алекс сказал, что когда предложат – надо брать. Причем если позволяет обстановка, удивиться, что дают так мало. Главное – ни на секунду не забывать, что полученное принадлежит Австралийской империи. Поэтому отец Юрий добавил:

– Только не надо никому предлагать золото, в том числе и мне. Ни в метрополии, ни в колониях оно у нас особо не ходит, мы используем его в основном для внешней торговли. Вот алюминий – совсем другое дело.

– А серебро или драгоценные камни?

– Серебро у нас считается малоценным металлом – из него чеканят деньги для колоний, разве что речь идет тоннах о пятидесяти-шестидесяти, но камни… А давайте-ка я открою вам небольшой секрет. Есть у меня маленькая слабость – я собираю рубины, причем так, чтобы каждый последующий был больше предыдущего. И если у вас найдется камень крупнее того, что я вам сейчас покажу…

Тут в соответствии с инструкцией следовало придать лицу алчное выражение, но в силу почти полного отсутствия практики оно получилось скорее мечтательным.

Отец Юрий открыл выдвижной ящик стола и достал из него простой ларец без всяких украшений. Открыл, извлек содержимое, и Кантакузин потерял дар речи. В ларце находился всего один рубин. Но какой! Едва ли не пяти дюймов в длину при ширине не меньше полутора! Вряд ли в сокровищницах султана найдется хотя бы впятеро меньший.

Взяв камень слегка трясущимися руками, Стефан внимательно его рассмотрел. Так вот они какие, австралийские рубины, ценящиеся даже дороже бирманских, не говоря уж о кашгарских.

Камень был огранен очень просто, то есть неведомые ювелиры вовсе не старались получить максимальный размер из имеющейся заготовки. И цвет… такого ровного и ясного Кантакузину видеть еще не доводилось. Но все-таки было в нем что-то неживое и холодное. В самый раз для империи, посол которой равнодушно рассуждает, сжечь им древний Стамбул для тренировки своих пушкарей или пока погодить, подумал Стефан, возвращая камень.

– Мне тоже нравятся рубины, но даже отдаленно похожего нет не только у меня, но и…

– Тогда вы меня наверняка поймете, как коллекционер коллекционера. Вспомните, сколько восторга вызывает каждый новый экземпляр! И как этот восторг прискорбно быстро меркнет, когда появляется новый камень. Ведь, скажем, над своим первым рубином я ночей не спал, все не мог на него наглядеться, а теперь, честно вам скажу, просто не понимаю, чего такого особенного я в нем мог найти. Да вот, сами взгляните.

Этот камень, судя по всему, просто валялся у посла в ящике стола без всякого футляра и тянул карат на сто. Конечно, никакого сравнения с предыдущим он не выдерживал, но все равно стоил целое состояние.

– Даже иногда возникают мысли подарить его какому-нибудь хорошему человеку, – продолжил австралийский дипломат. – Но давайте вернемся к прерванному обедом разговору. Итак, посмотрите на карту. Вот Австралия, вот Европа. И кратчайший водный путь проходил бы по красной линии, если бы она не пересекалась коротеньким отрезком суши между Красным и Средиземным морями. Герцог Алекс уже имел беседу с английским королем, и то, что я сейчас говорю, есть согласованная позиция Англии и Австралии. Наши страны готовы помочь Османской империи построить канал на условиях паритетного владения. То есть по нему будут свободно плавать корабли всех трех стран, а также тех, кому это единогласно разрешат державы-учредители. Разумеется, не задаром. Полученные средства мы предлагаем делить поровну. В случае принципиального согласия Турции остальные проблемы решить нетрудно. Наши послы прибудут в Стамбул и со всем почтением вручат богатый бакшиш султанскому величеству. Правда, на всякий случай донесите до визиря, что город, в котором кто-то попытался нанести вред австралийцу, подлежит немедленному и безусловному уничтожению, а если попытка удалась, то вместе с жителями, в первую очередь самыми знатными. Но я надеюсь, что церемония пройдет мирно, так что никто про это и не узнает. Не нужно давать ответа прямо сейчас – вы же никуда не спешите? Вот и давайте встретимся дней через семь-восемь. А пока возьмите на память и в качестве небольшого аванса. В случае же решения только что обозначенной проблемы вы получите еще вчетверо больше.

– По количеству или по размеру? – внезапно охрипшим голосом спросил османский посланник.

– На ваше усмотрение, – сделал широкий жест отец Юрий.

После визита в австралийское посольство Кантакузин обращал на Лондон еще меньше внимания, чем до него, ибо мысли были заняты иным. Время Османской империи катится к закату, это понимают все умные люди. Брат Матвей со своим взрослым сыном уже давно, по сути дела, работают на Вену. Но, кажется, ему, Стефану, судьба готова предоставить более выигрышный шанс. Осталось придумать, как убедить великого визиря принять предложения австралийцев, но ничего невозможного в этом нет.

Глава 19.

Отбив финальное «к», означающее «конец связи», я помахал затекшей от долгой работы с ключом рукой и снял наушники. Теперь предстояло аккуратно переписать все принятое за сеанс связи.

Между прочим, когда Виктор впервые увидел мою работу в качестве радиотелеграфиста, она его весьма удивила. Ведь он на основе какого-то фильма про гражданскую войну считал, что телеграфист записывает точки и тире, а потом специальный человек расшифровывает эти таинственные знаки. Но я объяснил ему, что точки с тире пишет на бумажной ленте телеграфный аппарат, причем самый примитивный, у которого вообще нет никаких мозгов, даже механических. Человек же, услышав, например, «ти-и-и-ти-ти», воспринимает это не как тире и две точки, а в виде музыкальной фразы, которую его мозг преобразует в «да-а-ай-по-пить», а рука сама выводит букву «д».

Так вот, карандашных каракулей, представляющих собой отчет Уиро Мере-тики, то есть отца Юрия, о его недавней беседе со Стефаном Кантакузиным, на столе валялось шесть листов, и мне предстояло привести их в более похожий на документ вид.

Я все-таки успел вовремя вспомнить, почему фамилия Кантакузин показалась мне знакомой, и отправить соответствующие инструкции отцу Юрию.

Где-то году в седьмом или восьмом, во время одного из последних визитов в Москву, я купил там книгу воспоминаний некой Юлии Кантакузиной. Она была внучкой американского героя Улисса Гранта, а замуж вышла за русского князя, потомка византийских императоров, Михаила Кантакузина. В книге описывались предреволюционные годы и собственно революция, причем достаточно интересно. Я потом даже посмотрел в Интернете, от каких таких императоров происходил ее муж.

Скажем прямо, Иоанн Шестой был отнюдь не самым блистательным из своих коллег, скорее даже наоборот. Ладно, на трон он влез в результате гражданской войны, где ему помогал сначала какой-то эмир, а потом и вовсе турки. Хотя, конечно, это его тоже не очень красило, но дальше пошло хуже. Он затеял войну с Генуей и вчистую ее проиграл. Потом случилось восстание, для подавления которого этот Кантакузин вновь пригласил турок, причем на оплату их услуг ушла вся казна и большая часть церковной утвари. А подавив восстание и убедившись, что Византия никакой опасности для них не представляет, предки османов взяли и захватили два византийских города – просто потому, что они им понравились. Иоанн, демонстрируя полное непонимание обстановки, попытался воззвать к совести захватчиков, чему те были несказанно удивлены. Мол, скажи спасибо, что взяли всего два города, а не десять, и вообще отстань, сейчас нам не до тебя.

Тут у византийцев наконец-то лопнуло терпение, и начались волнения, в результате чего этот Иоанн отрекся от престола, удалился в монастырь и долго писал там историю своих выдающихся свершений.

Ясно, что семья одним этим экземпляром не ограничивалась. Кантакузиных было много, несколько ветвей, и они составляли заметную часть правящей элиты Византии.

Но вскоре для страны настали тяжелые времена, турки осадили Константинополь, и помощи ждать было неоткуда. Вы думаете, что элита, как один, с оружием в руках полегла на крепостных стенах? Ага, держите карман шире. Сразу после падения города она чуть ли не в полном составе наперегонки кинулась выражать свое почтение завоевателям! Впрочем, а чего тут удивительного? Мне, например, почему-то кажется, что в случае захвата Москвы, скажем, китайцами «элита» Российской Федерации повела бы себя еще хуже.

Ну а вернувшись в прошлое, можно увидеть, что бывшая византийская знать верой и правдой служила Османской империи – естественно, до тех пор, пока эта империя находилась на вершине своего могущества. Но как только появились первые, почти незаметные признаки движения вниз, обитатели стамбульского квартала Фанар, которых так и назвали фанариотами, вдруг почувствовали какую-то странную тягу к переменам. И к началу восемнадцатого века их верность туркам приняла несколько относительный характер. Теперь фанариотов можно было встретить и среди исторических врагов Турции, то есть в Австрии и России. В частности, муж внучки Гранта происходил от Фомы Матвеевича Кантакузина, перебравшегося в Россию при Петре Первом и сразу получившего чин генерал-майора.

Правда, никаких сведений о том типе, что вышел на связь с нашим посольством, у меня не было, но я решил исходить из общих соображений и предположил, что он поведет себя как среднестатистический фанариот. То есть продаст, если, конечно, предложить нормальную цену. И, судя по отчету отца Юрия, ошибки здесь не было.

Разумеется, беседа шла под видеозапись, но передавать такие объемы информации по радио на другой край света мы не могли, так что ознакомиться с ней у меня в ближайшее время не получится.

Через неделю Кантакузин еще раз посетил наше посольство, где, кроме уточнения позиций по Суэцкому каналу и прочим пунктам грядущего австралийско-турецкого договора, он озвучил еще одну забавную новость.

Надо сказать, что в Турции имелась интересная организация – Константинопольская православная церковь. Понятное дело, что в насквозь мусульманской стране ее влияние было весьма далеко от всеобъемлющего, если не сказать больше. Поначалу она располагалась в Стамбуле, но лет сто назад очередной султан решил, что в столице правоверных такому не место, и выпер ее вообще куда-то в провинцию.

А глава этой самой церкви именовался Вселенским патриархом. Помню, когда я узнал об этом, то подумал, что на месте того патриарха обозвался бы как-нибудь поскромнее – не Вселенским, а хотя бы Галактическим, а то и вовсе ограничил бы сферу ответственности одной Солнечной системой.

И вот, значит, наш фанариот решил параллельно с основным провернуть еще одно небольшое доброе дело, которое, возможно, благотворно скажется на его загробной судьбе. Или на состоянии кармана – такой вариант тоже имеет право на существование. Короче, он озвучил предложение гала… то есть, тьфу, Вселенского патриарха приступить к подготовке чего-то вроде конференции, на которой наши церкви договорятся об отношениях между ними. От себя Кантакузин добавил, что патриарх не исключает вхождения Австралийской церкви в состав Константинопольской. И кроме того, он надеется на финансовую помощь, ибо Господь завещал нам что-то похожее.

Отец Юрий сказал, что насчет финансов он не против, а все остальное требует обдумывания. И я, выбрав свободный вечер, сел за проект документа о взаимоотношениях церквей.

Разумеется, с вхождением в состав патриарх несколько перегнул. Сразу пишем, что церкви являются сугубо… блин, да как же это слово пишется… кажется, вспомнил – автофекальными. Или все же автотефальными? Пришлось лезть во флэшку, куда у меня было свалено все, относящееся к религии. Вскоре там нашлось и искомое слово, которое, оказывается, писалось как «автокефальными». Я немного поразмышлял о происхождении данного термина – ведь его синонимом является «самостоятельные». «Авто» – действительно так и означает «само». Но тогда что, «кефаль» – это «стоящая»? Да ни фига подобного, видел я в Черном море эту рыбу. Вовсе она не стоит, а очень даже шустро плавает, а иногда и вообще выпрыгивает из воды.

Так и не придя к определенному мнению, я продолжил составление документа. Итак, церкви равноправны и самостоятельны. Все возможные конфликты решаются на основе взаимного согласия сторон, для чего создаются специальные межконфессиональные комиссии. А для облегчения данного процесса необходимо предусмотреть взаимное участие церквей в делах друг друга. То есть пусть наш пастырь автоматически становится вторым лицом в Константинопольской церкви – каким-нибудь первым митрополитом. А патриарх – обергруппенпастырем Австралийской христианской церкви с правом ношения мундира, револьвера и получения должностного оклада в австралийской валюте.

Вот и пусть думают, решил я, ставя последнюю точку. Согласятся – поможем с финансами, да и еще с чем-нибудь. Откажутся – получат сто рублей от отца Юрия, ну а дальше – извините, у нас своих дел хватает.

Хотя, конечно, официальное признание нас достаточно авторитетной церковью лишним не будет. Пока же об отсутствии принципиальных разногласий с австралийскими христианами заявили только протестанты, да и то устами всего одного попа, старшего из тех, что прибыли из Англии. Но, учитывая отсутствие у протестантов единого руководящего центра, для начала этого хватит.

Католическая же церковь пока хранила гордое молчание, что нас в общем-то устраивало. Потому как надеяться, что папа нас признает, притом что мы от него как были независимы, так ими и останемся, было бы глупо. Ладно, хоть анафему не объявили – и то хлеб.

Однако в ближайшее время можно было ожидать развернутых контактов с двумя православными церквами – русской и эфиопской. До смерти патриарха Адриана оставалось немного, а его преемники, скорее всего, окажутся разумными людьми, не склонными к излишней догматике, ибо у Петра Алексеевича особо не забалуешь. Но несколько дней назад узел связи принял еще серию радиограмм – из Красного моря.

Еще когда я находился в Таганроге, из Ильинского порта вышел фрегат «Ястреб», прошедший ремонт и небольшую модернизацию после рейса к Командорским островам за стеллеровыми коровами. А теперь он отправился в Эфиопию – с задачей попробовать установить дипломатические отношения с этой страной. И вот радировал, что задание практически выполнено. Борт «Ястреба» посетил сам император Иясу Великий, а присланные им чиновники сейчас совместно с нашими людьми составляют текст договора.

Что интересно, этот император уже слышал об Австралии. И он сразу спросил, что наша держава запросит за помощь по двум пунктам. Первый – дипломатическими мерами поддержать усилия Эфиопии по заключению соглашения с Турцией насчет статуса порта Массауа, около ста лет назад захваченного османами. У Эфиопии еще оставался небольшой кусок побережья Красного моря, но там не было не только ни одного порта, но даже и удобного места для него. «Ястреб» вообще стоял в полукилометре от берега. Поначалу его пытались атаковать какие-то лодки неизвестной и никого не интересующей национальности, но после трех наглядных демонстраций, чем кончается даже для достаточно крупной посудины прямое попадание пятидесятимиллиметрового снаряда, от нашего фрегата отстали. Правда, только для того, чтобы повторить попытку ночью. Но у команды «Ястреба», естественно, имелись ночные бинокли, так что после расстрела всех пяти лодок, участвовавших в ночном нападении, новых героев взамен погибших не появлялось уже вторую неделю.

Так вот, с портом Массауа Иясу начал разбираться десять лет назад и к сегодняшнему дню достиг немалых успехов, причем исключительно мирным путем, отчего я сразу почувствовал к нему большое уважение.

Для снабжения порта продовольствием имелось два пути – сухопутный из Эфиопии или просто через ее территорию и морской. Первым делом император так задрал пошлины на поставляемые по суше продукты, что в Массауа буквально взвыли. А полученные в результате этого деньги он употребил на подкуп арабских пиратов, коими Красное море чуть ли не кишело, так что и морским путем в порт почти ничего не перепадало. Видя такое дело, портовые власти пошли на неофициальный договор с эфиопами, и теперь все суда, везущие товары в обе стороны, могли беспрепятственно и беспошлинно делать это через Массауа. Однако императору хотелось закрепить достигнутый успех на более высоком уровне.

Вторая его просьба явилась результатом стрельбы «Ястреба» по пиратам. Императору очень захотелось иметь такие пушки, а когда ему показали наши аналоги «Браун Бесс» и штуцеры, то и их тоже.

Подобное развитие событий предусматривалось заранее, поэтому ответ по второму пункту Иясу получил сразу. Ему предложили собрать три сотни лучших кузнецов и оружейников в его империи, после чего австралийские специалисты быстро проверят их умения и отберут сто пятьдесят самых-самых для доставки в Австралию. Где они год работают на правах учеников, то есть за еду, жилье и минимальное жалованье, а потом по результатам учебы становятся рабочими или даже мастерами, и не абы где, а именно на оружейном производстве. Там они отработают пять лет, причем произведенная продукция будет делиться в соотношении: две части нам, одну Эфиопии. После окончания срока рабочие будут вправе вернуться на родину, или подписать контракт на новый срок, или, у кого появится такое желание, остаться в Австралии навсегда.

По первому же пункту капитан «Ястреба» запросил инструкций, и я передал, что поддержка вполне возможна, а ее конкретные формы зависят от экспортных возможностей Эфиопии. В общем, ничего страшного, если на переговорах с турками придется затронуть и этот вопрос, – ведь в случае строительства канала нам так и так потребуется база на Красном море.

Уже после отбытия Иясу на фрегат прибыла церковная делегация, которая начала интересоваться контактами с нашими соответствующими структурами. Правда, быстро выяснилось, что Эфиопская православная церковь не совсем едина, там сейчас происходит какая-то грызня и к нам явились представители только одной группировки. Но я отбил радиограмму, что это даже к лучшему. Действительно, ведь у людей серьезные трудности, а мы готовы им бескорыстно помочь. В таком случае вряд ли они будут придираться к тому, как именно крестятся в Австралии или на каком языке там читают «Символ веры». В общем, в скором времени в Ильинске должны появиться трое православных эфиопских батюшек. И не исключено, что после их визита Австралийская христианская церковь будет признана Эфиопской православной.

Кроме того, мы были признаны и еще одной религиозной организацией. Правда, к какой именно конфессии она относилась, не знал никто, и в первую очередь ее члены. А ими являлась заметная часть бывшей команды «Ястреба», то есть сосланных на лесоповал пиратов, среди которых большинство составляли англичане. Так вот, они построили церквушку в своем поселке на Тасмании, где два наиболее набожных матроса по своему разумению вели воскресные службы. И они полностью признавали Австралийскую христианскую церковь, в знак чего даже приложили пальцы к соответствующей бумаге, ибо расписаться им помешала общая неграмотность.

Вообще-то с их поселком надо было что-то делать, ибо там сейчас оставалось всего два десятка человек. Восемь, отбыв срок, предпочли вернуться в Европу, а двадцать с лишним подали заявления о получении подданства и потихоньку перебрались на материк. И главное, эвкалиптовая роща у самого поселения, ради которой все и затевалось, к текущему моменту была вырублена полностью. Прочие же находились не ближе семи километров и не на берегу реки, так что надобность в поселке лесорубов в общем-то отпала. С учетом всего этого отправившийся туда вчера корабль будет одним из последних, а может, и последним, если у жителей поселка окажется не слишком много имущества, которое они пожелают захватить с собой.

Однако на следующий день с того корабля пришла радиограмма. Оказывается, из двадцати человек четверо позавчера сбежали, захватив с собой все имеющиеся в поселке ружья общим числом три и почти весь запас пороха и пуль.

Охренеть, подумал я. Неужели за несколько лет им так понравилась Тасмания, что они решили провести остаток жизни в ее лесах?

Я радировал, чтобы корабль забирал всех оставшихся, если, конечно, они хотят перебраться на материк. Отказавшихся не было, но, когда лесовоз следующим утром вышел в море, на его борту обнаружилось только четырнадцать поселенцев. То есть еще двое ночью слиняли неизвестно куда. Золото они там, что ли, нашли? Так ведь оно на плоскогорье в южной части острова, куда не так просто попасть! По крайней мере, на моих картах. И даже если нашли, то зачем оно им в лесах?

Ответа на этот вопрос я не знал, но также и не имел возможности его искать – у нас не было лишних людей для организации нормальной поисковой экспедиции. Так что я решил пока плюнуть на это дело. В конце концов, если вдруг вскроется что-нибудь интересное, не поздно будет и вернуться, подумалось мне.

Глава 20.

В середине октября, то есть в разгар австралийской весны, которая тут все-таки являлась лучшим временем года, хотя и остальные были тоже неплохи, в Ильинск после долгого отсутствия вернулся его величество Илья Первый. Небольшая эскадра подошла к входу в Порт-Филипп поздним вечером и, ориентируясь по радару и зажженному на недостроенной башне маяка прожектору, вошла в бухту. До порта она добралась уже ночью, так что никакой торжественной встречи не было. Да и не очень торжественной тоже, потому как Илья заявил, что он желает наконец-то отоспаться за несколько месяцев, ибо в экспедиции это не очень получалось. Основные новости мы с Михаилом уже знали – ведь по мере приближения кораблей к Австралии стала возможна связь с ними не только в телеграфном, но и в телефонном режиме. Так что Илья в сопровождении своего сына отправился во дворец, а утром население колоний узнало, что к нему вернулся император. Ближайшие четыре дня его величество изволит отдыхать, а потом пойдут приемные часы по обычному расписанию. Как и ожидалось, первым записавшимся на прием был Темпл.

Официальная версия гласила, что император на неопределенное время удалился в метрополию по государственным делам, а полуофициальная – что в той метрополии возник если не заговор, то определенное брожение в верхах. Ну а теперь англичане узнают, что кризис преодолен, в верхних эшелонах власти произведены необходимые перестановки, и вообще все кончилось настолько хорошо, что даже вешать почти никого не пришлось.

Естественно, высокородного герцога Романцева слова о начале приема через четверо суток не касались, и в три часа следующего дня я обедал в компании недавно проснувшегося императора. Илья самую малость осунулся за время экспедиции, но, судя по тому, с какой скоростью и в каких объемах он поглощал продукцию дворцовой кухни, в ближайшее же время ширина физиономии будет восстановлена, а с фигурой и так ничего не стало.

Слегка заморив червячка, на что ушло минут сорок, Илья велел передать на кухню, чтобы готовили новую порцию шашлыка, а то эта уже почему-то кончилась, и приступил к описанию своих свершений.

С летающей моделью радиусом действия в сто пятьдесят километров и с двумя телекамерами они нашли англичан довольно быстро – за две недели. Но все же немного опоздали, потому как один корабль уже успел утонуть. Судя по всему, во время ночного шторма его разбило об айсберг. Второй пребывал в плачевном состоянии и, достигнув кромки льдов острова Ватерлоо, пристал к ним для ремонта.

– Хорошо, хоть за Полярный круг болезных не занесло, – делился впечатлениями Илья, – а то мы бы их ночью точно не нашли, а день там наступил бы через полгода.

Когда ремонт был кое-как закончен, от экипажа оставалось всего одиннадцать человек – мало того что больных, так еще и полуослепших, потому как последнюю неделю стояла ясная погода, а люди и не пытались защитить глаза от сияния льдов коротким антарктическим днем.

А потом поднялся ветер, и то ли корабль сорвало с якоря, то ли три человека на нем решили сбежать, что было совершенно идиотской идеей, но восемь англичан остались на острове без припасов, с одной палаткой и в не очень соответствующей сезону одежде, пока Илья три дня ловил их корабль. Наконец он его нашел, но на нем был всего один матрос, да и тот с дыркой от пули в голове. В общем, мой друг не стал выяснять, что там произошло, а просто пригнал посудину к Ватерлоо, где его экипажи занялись ее более основательным ремонтом, а император с верховным шаманом приступили к сеансам гипнотического внушения.

– Это оказалось не очень трудно, – пояснил Илья, – они уже и сами толком не понимали, на каком пребывают свете. Двое, кажется, рехнулись окончательно. В общем, плыть в Антарктиду зимой было далеко не лучшей мыслью, мы и то там пару раз едва не потонули.

Дальше Илья рассказал, что, оказывается, англичане и до встречи с ним не только видели австралийский ледяной корабль, но даже успели сфотографировать его. Эта экспедиция брала с собой фотоаппарат, подаренный нами Свифту, полтора десятка наших пластинок и около сорока произведенных уже в Англии. Существенно хуже качеством, но и на них можно было получать вполне приемлемые снимки.

Я посмотрел фотографию, сделанную с расстояния около трех километров. Действительно, айсберг довольно правильной утюгообразной формы, на «носу» и «корме» выступы, отличающиеся по цвету от основного тела ледяной горы, а на плоской центральной части – множество черных фигурок.

– Пингвины?

– Они самые. Приближаться англичане не рискнули, да им бы и ветер не дал, но в подзорную трубу они даже видели, как им приветливо махали руками. Я поначалу и сам удивлялся – пингвины действительно совсем как люди машут этими своими верхними ластами, то есть якобы крыльями.

Ну а дальше пошла уже, так сказать, слегка подкорректированная история. Теперь у англичан имелось еще два снимка ледяного корабля, сделанных с гораздо более близкого расстояния, где можно было рассмотреть достаточно деталей.

Дальнейший сюжет выглядел так. То ли с корабля все-таки сообщили о виденных пришельцах на берег, то ли это была просто случайность, но через три дня с юга прилетел огромный дирижабль. Он спустился довольно низко, что позволило сделать великолепную фотографию, и выстрелил из пушки по курсу идущего первым английского корабля. А там то ли сдуру, то ли от избытка героизма как-то задрали ствол своей пушчонки вверх и пальнули. Причем, что прискорбно, попали, дирижабль загорелся, но все же успел двумя выстрелами уничтожить своего убийцу. А потом взорвался, каковой момент фотографу, находящемуся на втором корабле, тоже удалось запечатлеть.

Оставшийся в одиночестве английский бриг взял курс на север, но следующим утром на горизонте показался мощный столб дыма. Капитан вовремя подвел бриг к плавучей ледяной горе, так что вскоре показавшийся из-за горизонта очень большой военный корабль прошел мимо, не заметив англичан. Судя по курсу, он спешил к месту крушения дирижабля. А высадившиеся на айсберг смельчаки, фотограф со своим помощником, успели сделать три снимка, основой для которых, насколько я смог рассмотреть, стал броненосец «Севастополь» времен Русско-японской войны.

После чего был долгий путь по бурному темному морю, где день длился лишь три часа, множество опасностей, которые экипаж, теряя людей, героически преодолевал…

– Мы довели их до Магелланова пролива и направили прямо на два английских корабля, следующих в сторону Европы, – закончил Илья. – До них оставалось километров двадцать, когда мы ушли. Но с модели потом глянули – все нормально, англичане подобрали свою экспедицию, так что скоро Вильгельм сможет оценить мой уровень работы в фотошопе. Думаю, ему понравится – я же старался.

– Постой-постой, – сообразил я, – ведь мы же сейчас должны вовсю выражать возмущение и готовить эскадры для бомбардировки Лондона! А то приплывают тут всякие, наши дирижабли за просто так сбивают.

– Откуда мы знаем, что это дело рук именно англичан? Цеппелин взорвался, не успев ничего передать, и выживших в катастрофе не осталось. Может, он это сделал от какой-нибудь технической неисправности. Но даже если предположить, что виной здесь чей-то корабль, то он может быть и французским, и испанским, и еще черт знает чьим, вплоть до турецкого. Так что ты подумай, каким именно образом нашим английским послам удастся краем уха услышать, что в метрополии при неясных обстоятельствах погиб дирижабль. Ведется следствие, за результатами которого я слежу лично, но пока ничего определенного установить не удалось.

– Ладно, это я как-нибудь, но зачем вообще понадобилась вся история с дирижаблем? Вильгельм же небось теперь поседеет от переживаний.

– Ничего, под париком не видно. А выбор тут простой. Если экспедиция вообще не встречала воздушных кораблей, англичане могут задуматься – а сколько тогда их у австралийцев, – может, раз-два и обчелся? Нехорошо. А тут дирижабль появился сразу, ну а то, что его удалось сбить, – это чистая случайность, помноженная на разгильдяйство пилота, не участвовавшего в боевых действиях и потому утратившего осторожность и опустившегося слишком низко. Кроме того, данная история будет неплохим тестом для английского короля. То, что он отнюдь не дурак, мы уже знаем. А вот насколько он склонен к стратегическому риску с хорошими шансами? Если нет, он скоро прибежит в наше посольство, разохается о роковой ошибке, эксцессах исполнителей и выдаст нам остатки экспедиции в полном составе, а потом предложит материальную компенсацию. Но в это я верю слабо. Следующий вариант – он решает делать вид, что никакой экспедиции вообще не было. Тогда уцелевшие ее члены скоро умрут, дабы не разболтали чего по пьянке или еще как. И наконец, третий вариант – он рискнет оставить их в живых и в обстановке величайшей секретности начнет отрабатывать методы противовоздушной обороны, отлично понимая, что если мы про это разузнаем, то наши претензии будут в первую очередь к нему лично и его шансы пережить их не так уж велики.

– Ставлю на второй вариант, – предложил я, – только с небольшой поправкой. Не будет он их убивать, а загонит куда-нибудь в Америку, где этот процесс пройдет сам собой или при помощи каких-нибудь местных чингачгуков.

– Может быть, может быть, – кивнул Илья, – хотя меня лично больше устроил бы третий. В этом случае могут появиться очень интересные перспективы… Ладно, посмотрим.

Но тут принесли новую порцию шашлыка, и беседа свернула с достижений императора на мои. Потому как говорить длинные речи Илья уже не мог, он жевал, но слушать ему это не мешало. Я же не мог соперничать с ним в области аппетита и, только иногда беря по кусочку, занялся описанием наиболее интересных моментов нашего путешествия. Вскоре император, отложив пустой шампур, перед взятием следующего осведомился:

– Это, конечно, правильно, что ты поддерживал отношения именно с де Тасьеном, но Людовику-то зачем было хамить?

– Вот те раз, ты как, уже забыл, что такое настоящее хамство в моем исполнении? То, что я написал французскому величеству, на него никак не тянет. Тут меня можно упрекнуть разве только в несколько повышенной эмоциональности, и все.

– Да, но Людовик-то этого не знает! И может обидеться, между прочим.

– То есть как это «может»? – удивился я. – Ты что, про него совсем ничего не читал? Выдающаяся сволочь с манией величия. И именно не обидеться он никак не сможет. Но нам оно как-то хрен с ним, пусть обижается, потому как на самом деле это письмо было адресовано не ему, а Вильгельму. Эти двое так «любят» друг друга, что хоть сколько-нибудь хорошие отношения с обоими невозможны. Ну а что до Вильгельма не дойдет содержание того письма, такого просто не может быть.

Илья кивнул в знак того, что все понял и вопросов больше не имеет, после чего взял новый шампур и приступил к очередному этапу утоления голода. Но судя по тому, как медленно исчезали кусочки, до полного насыщения моему оголодавшему в экспедиции на рыбной диете другу оставалось немного.

Я же рассказал эпизод о том, как Вильгельм совершенно неожиданно и совершенно бесплатно пошел мне навстречу, направив для работы в Ост-Австралийской компании своих специалистов по литью рельсов. И естественно, не забыл уточнить, чем он это мотивировал.

– Вроде все логично, – закончил я, – но почему-то мне кажется, что у английского короля есть и еще какой-то интерес в этом деле.

– И наверняка не один, – подтвердил Илья. – Вот тебе навскидку, например, такое соображение. Хоть наши и не имели дела с отливкой рельсов, Вильгельм вполне обоснованно подозревает, что у них есть немало секретов, которые работающие в тесном контакте с ними англичане смогут выведать. Может, и еще что-нибудь, но ты все сделал правильно. Не отказываться же от столь любезного и ко времени сделанного предложения! А там посмотрим, может, еще что прояснится, и мы маленько поучимся у короля правильному ведению европейской интриги.

От второй порции шашлыка мы перешли к сухому вину с Мадейры, а от обсуждения похождений английской экспедиции и эволюций Вильгельма – к техническим вопросам. То есть я начал хвастаться, потому как действительно было чем.

То, что на предназначенные для экспорта дирижабли мы собирались ставить паровые турбины, обусловливалось, как я уже говорил, не техническими, а политическими причинами. Да и то я недавно самую малость умерил степень издевательства над будущими клиентами, посадив маслонасос на вал редуктора. В основном, конечно, из технологических соображений, потому как теперь он представлял собой две сделанные вручную учеником слесаря медные шестеренки, то есть был гораздо проще поршневой конструкции, стоящей на опытном образце. Но и бортмеханику отныне придется качать не три, а всего две ручки.

Однако для внутреннего рынка подобные технические извращения совершено ни к чему: австралийские дирижабли будут снабжены моторами внутреннего сгорания. Правда, с ними сразу обозначилась трудность. Были они двухтактными, то есть их картер являлся частью механизма газораспределения. В силу чего он имел довольно сложную форму и требовал повышенной точности изготовления.

Так вот, мы с Ильей в свое время почти месяц маялись, пытаясь освоить отливку его половинок из силумина, но то ли как металлурги мы были не на высоте, то ли литейщики из нас вышли хреноватые… В общем, вскоре мы пришли к выводу, что в теперешних наших условиях лить лучше из чугуна. Однако он существенно тяжелее силумина, да и тонкостенный картер у нас не вышел и из него. Либо там были дефекты литья, либо он трескался при дальнейшей обработке, и избежать этого можно было только значительным увеличением толщины стенок. В общем, самый последний образец весил сто двадцать килограммов, развивая мощность около сорока сил. В принципе такое изделие уже можно было пытаться ставить на самолет, и он, пожалуй, даже взлетел бы. Но с минимальным запасом горючего, очень легким пилотом и вовсе без груза. Так что вопрос с самолетным движком оставался открытым, ну а на дирижабли уже можно было ставить и то, что у нас получилось. Хотя, конечно, и тут не помешало бы уменьшить вес мотора раза как минимум в два.

Так вот, где-то с месяц назад я вспомнил, что одно время для гоночных мотоциклов применялись поршневые нагнетатели. То есть смесь в цилиндр подавалась не из картера, а из еще одного цилиндрика, поменьше, со своим поршнем. Там это делалось для повышения мощности, а меня привлекла идея понизить требования к картеру. Правда, в захваченной из будущего информации ничего про это не нашлось, так что пришлось садиться и изобретать самому. И у меня получилось: модель нового движка, которую я привез показать Илье, вместо картера имела просто изогнутую буквой «П» стальную полосу. И при этом мало того что работала, так еще и развивала вполне приличную мощность!

Мы спустились на первый этаж, где я оставил свой велосипед, к багажнику которого было прикручено это чудо техники, уже снабженное воздушным винтом. Илья внимательно рассмотрел конструкцию, хмыкнул, подключил к свече аккумулятор и с третьего удара по винту завел движок. Полюбовавшись, как он тарахтит, разбрызгивая масло из всех щелей, император поздравил меня и выразил осторожную надежду, что, может быть, наконец-то у него скоро появится самолет.

В самом деле, кроме снижения веса и небольшой прибавки мощности моя схема давала возможность строить и многоцилиндровые движки, так что года через полтора действительно можно было ожидать самолет, способный поднять не только Илью, но и немного багажа. Или в военном варианте с пилотом-мориори доставить двести кило бомб за двести километров и вернуться. Либо вместо бомб взять побольше спирта и пролететь почти тысячу километров – например, с целью разведки.

Уже прощаясь, я вспомнил про сбежавших на Тасмании лесорубов и вкратце рассказал эту историю Илье.

– Золото, говоришь? – хмыкнул он. – Вполне может быть, но это маловероятно и не страшно. Однако мне почему-то кажется, что они нашли нечто более весомое. Например, аборигенов. Правда, чем это поможет им и навредит нам, я пока не очень представляю, но обязательно подумаю на данную тему.

Глава 21.

Меня всегда веселили фантастические произведения на тему бунта машин. Мол, построит человечество искусственный разум, он разовьется, осознает себя и та-а-акое устроит! А дальше – текст о том, как это самое человечество прозябает у него на побегушках, и только Главный Герой отважно борется с рукотворной напастью, в конце концов ее побеждая. Причем в случае наличия у писателя хоть какого-то таланта поведение захватившего власть разума и попавшего под пяту человечества иногда описывалось терпимо, но в отношении героя подобного лично мне не попадалось ни разу. И такое положение дел вполне объяснимо – авторы, пусть и неосознанно, писали с натуры, где пята была, а вот успешно борющихся с ней героев не наблюдалось.

Все дело в том, что это событие, коим фантасты уже сто лет пугают доверчивых читателей, давным-давно произошло в реальности. К началу двадцать первого века человечество как минимум двести лет находилось во власти своего порождения, имеющего практически все признаки искусственного разума.

Вспомним, из чего состоит любой компьютер? Из миллионов элементарных логических ячеек. Может ли человек изобразить из себя любую из них? Да запросто, даже полному дебилу можно за пять минут объяснить, как работать, скажем, элементом «и-не». Стоишь себе с поднятой рукой и смотришь на соседей спереди. Если хоть у одного рука опущена, продолжаешь держать свою. А как окажется, что все передние подняли руки, ты граблю опускаешь, вот и все. Набрав несколько миллионов подобных «ячеек», можно соорудить своеобразный компьютер, правда очень медленный. Однако его быстродействие повысится при увеличении количества элементов с разделением задач по параллельным каналам обработки – раз и от усложнения алгоритма работы каждой элементарной ячейки – два. Но ведь именно это и сделано, причем уже давно.

Ведь что такое финансовая система? По идее это всего лишь механизм, обеспечивающий наиболее эффективную хозяйственную деятельность человечества. И его задача – способствовать тому, чтобы все необходимое производилось в достаточном, но не излишнем количестве и ассортименте, а затем доходило до каждого потребителя. Ставит ли сейчас перед собой хоть один из работников этой системы подобные задачи? Да, согласен, спрашивать такое даже и не смешно. Справляется ли система с изложенной выше задачей? Ну следует признать, что в какой-то мере да. В той, что не мешает основной задаче – ее собственному расширению. Как же только между ними образуется хоть малейшее противоречие, вопросы обеспечения хозяйственной деятельности оказываются мгновенно забытыми.

Итак, мы имеем конструкцию, составленную из миллиардов логических ячеек, то есть вовлеченных в сферу денежного обращения людей. Каждый из них работает по строгому алгоритму, отступления от которого законодательно караются, и этот алгоритм уж всяко сложнее, чем у д-триггера или даже двоично-десятичного счетчика. Система эта создана человечеством, то есть является искусственной. Разумна ли она? Еще как. В конце концов, Чингисхану, Александру Македонскому, Наполеону никто в разумности не отказывал, однако их попытки достичь мирового господства с треском провалились. А финансовая система добилась его давно и уже более ста лет с удовольствием вкушает плоды, время от времени удовлетворенно рыгая.

Или кто-то думает, что поступки человечества за последние, скажем, сто лет как-то вытекали из его интересов? Ага, как же. Откройте любое серьезное исследование, например Первой мировой войны, и постарайтесь найти там какие-либо иные причины ее возникновения, кроме финансовых. Но тогда они еще как-то маскировались, в отличие от конца двадцатого – начала двадцать первого века. Чего добивалось и добилось человечество? Снятия любых ограничений с финансовых потоков! А все остальное было постольку-поскольку, и его сразу задвигали в дальний угол, как только оно переставало способствовать выполнению основной задачи. Космические исследования, например.

Некоторые, конечно, могут предположить, что счастье человечества и состоит в том, чтобы его деньги могли без помех обращаться по всему земному шару, прирастая в процессе как количественно, так и качественно. Что тут скажешь? У хорошего конюха лошадь, везущая телегу с дерьмом, свято уверена, что она делает это по собственному стремлению и вообще таскание телег есть смысл жизни любого уважающего себя существа. То есть мировая финансовая система – хороший конюх, этого у нее не отнимешь.

Но к чему это я? Думаю, наиболее сообразительные из читателей все поняли. Попав во времена, когда эта система уже существовала, но еще до конца не осознала себя и делала только первые инстинктивные шаги по пути захвата мирового господства, мы с Ильей решили попробовать внести коррективы в этот процесс. И вот теперь я читал доклад одного из наших осведомителей, кабатчика, о потихоньку развивающихся в Ильинске интересных инициативах сэра Мозеса Ротшильда.

Этот достойный господин хорошо знал австралийское законодательство, согласно которому ростовщичество являлось монополией государства, а все операции с физически существующими товарами – нет. И сейчас пытливый разум одного из лучших представителей богоизбранного народа искал пути выдать чисто финансовые операции за торгово-производственные. Но делал он это с осторожностью и фантазией.

Нечто вроде потребкооперации он организовал сразу по прибытии в Ильинск, объяснив это ограниченностью своего оборотного капитала. Сам он получал товары для своих лавок двумя путями – от брата Карла, имеющего корабль, и от почтенного Гонсало, помимо торговли с правительством Австралии не брезговавшего и частными заказами. Но, естественно, не мелкими. Так вот, сэр Мозес предложил потенциальным потребителям объединить свои заказы, а на себя взял организационную сторону дела. Например, он объявлял – сейчас идет заказ на сапоги. Все желающие могут вносить деньги и через два месяца получать свою обувь, и она обойдется дешевле, чем если потом покупать ее в лавке.

Кроме того, он практиковал и торговлю в рассрочку, причем, естественно, в этом случае конечная цена товара была выше. А дальше торговый дом братьев Ротшильд взял да и объединил обе эти услуги.

Поначалу я чуть не пропустил данную новость – подумаешь, торговый сервис растет и развивается. Но потом задумался. Ведь если абстрагироваться от частностей, то картина получается такая.

Например, захотелось кому-то трусы из китайского шелка. Вот только, во-первых, в Ильинске их нет ни у одного продавца, а во-вторых, у этого кого-то в данный момент туго с деньгами. Просто подойти к Гонсало и попросить привезти их он не может, ибо почтенный купец его не знает, но теперь можно обратиться к сэру Мозесу и в результате получить-таки свои трусы, а расплатиться потом. Сам Ротшильд этих трусов в глаза не увидит ни на одном этапе операции. Его задача – вместо потребителя дать денег Гонсало, а потом получить их со счастливого обладателя новых трусов, но с процентами.

То есть, как и ожидалось, государственная монополия на чисто финансовые операции, в которых деньги выступают товаром, продержалась ровно до того момента, когда сэр Ротшильд решил ее обойти. Да, разумеется, наше законодательство далеко от совершенства, законопатим эти дырки – найдутся другие. Так это же и хорошо! В том смысле, что у нас пока имеется не то чтобы общество с товарно-денежными отношениями, а, скорее, его модель. И не государство, а зародыш оного, не придавленный ведущими мировыми державами в основном из-за географической отдаленности, помноженной на наглый блеф периодически появляющегося в Европах вашего покорного слуги, герцога Алекса.

Само собой, у меня и в мыслях не было как-то репрессировать Мозеса Ротшильда. Человек нашел дыру в законе – так честь ему за это и хвала! И теперь следовало подумать, как поступить дальше.

Как там говорилось – чтобы победить дракона, надо самому стать им? Правда, лично мне такое сразу показалось не очень рациональным. Ну на кой хрен, спрашивается, приличному человеку вроде меня нужны хвост, чешуя, перепончатые крылья и огнедышащая пасть? Или, возвращаясь из сказки в реальность, ермолка и пейсы. Гораздо разумнее найти еще одного дракона и отправить его воевать с первым. А раз дракон этого мира, еще довольно молодой и глупый, вообще-то называется «финансовая олигархия», то кто лучше финансиста сможет бороться с ним? Тем более что наш кандидат и по национальности вполне соответствует предполагаемой задаче. И значит, нам осталось только придумать, как сделать сэру Мозесу Ротшильду предложение, от которого он не сможет отказаться. Мало того, тут требовался не столько кнут, сколько пряник, причем такой, чтобы вербуемый счел его как минимум сравнимым по ценности с клановыми и национальными интересами. А для этого с ним следует познакомиться поближе – например, пригласить его в строительный бизнес Ильинска. Или, точнее, создать условия, чтобы он сам возмечтал туда попасть, а потом, так уж и быть, ответить согласием на его настойчивые домогательства.

Да, подумал я, задача мало того что нетривиальная, так еще и не очень приятная. Но зато как замечательно станет потом, когда я ее все-таки решу! Так что надо начинать думать о документе, регламентирующем создание строительных компаний. Причем строить они будут не только дома, но и железные дороги.

Именно железные, ибо название «чугунка», в Белоруссии сохранившееся до двадцать первого века, к нашим проектируемым магистралям количеством аж в целых две ветки не подходило совершенно, потому как чугунных деталей там вообще не предполагалось. Зато железо будет использоваться – правда, увы, всего лишь в виде мощных гвоздей и крепежных планок. Рельсы же мы хотели делать из железного дерева.

Настоящей металлургии в Австралии еще не было – здесь наличествовал замкнутый круг. До ближайшего месторождения руды от Ильинска было сто тридцать километров, угля – сто восемьдесят, между ними – семьдесят, хорошо хоть по реке. Но эта река была левым притоком Мюррея, который впадал в океан почти в тысяче километров от Ильинска, то есть в качестве транспортного пути был не очень удобен. В общем, нормального производства не будет, пока не появится железная дорога от Ильинска, а для нее вроде как нужна сталь или хотя бы чугун, которых еще нет. Вот мы и решили построить железно-деревянную дорогу.

С паровозами же мы пока связываться не хотели, рано. В конце концов, лошадь – прекрасное животное, а не так давно в Австралии появились и шесть молодых слонов с воспитателями-индийцами. Вот и посмотрим, как они себя покажут в качестве локомотивов. Разумеется, имеются в виду слоны. Хотя…

Я сделал пометку – замерить, сколько в слоне лошадиных сил, и уточнить его суточный пробег. И вообще узнать, способны ли они передвигаться быстрее пешехода, а то пока, по крайней мере на моих глазах, ходили они очень неторопливо. Да, и умеет ли слон жрать на ходу, или состав для всякой дозаправки локомотива придется останавливать. И еще – можно ли их, как кошек, приучить пользоваться туалетом, который нетрудно будет возить с собой, или они наподобие лошадей начнут удобрять путь, не отвлекаясь от ходьбы. Либо ну их на фиг, нехай бревна на верфи таскают? А Илья все-таки пусть построит пару небольших паровозиков с деревянными колесами.

Вот ведь какими делами приходится заниматься простому австралийскому герцогу, вздохнул я. Хотя, конечно, не все встающие передо мной проблемы были столь экзотичными.

Например, вчера Элли приводила ко мне новую невесту императора. По идее, она скоро станет четвертой женой владыки Австралии, да и то следует учесть, что двум старшим супругам Ильи уже перевалило за пятьдесят и они пребывали в своих должностях чисто номинально. А тут недавно герцогиня Романцева открыла свое швейное ателье, одним из первых клиентов которого был его величество. В общем, в результате двух императорских визитов у Элли скоро станет на одну швею меньше, но она не расстраивалась. Ведь кроме бывших турецких невольниц у нее работало и восемь учениц из Ильинска.

Моя жена, сразу увидев, к чему идут дела, тут же развила бешеную деятельность. Она буквально замучила бедную девушку расспросами об ее родословной, по результатам которых с гордостью сообщила мне, что новая жена Ильи не абы кто, а польская графиня из рода Полонских.

Вообще-то основные знатные роды Европы у меня были выписаны еще в будущем, и я полез сверяться со своими базами данных. Упаси господь, вовсе не для того, чтобы уличить свою супругу в некоторых, скажем так, преувеличениях или неточностях. Наоборот, раз уж решили, что эта девушка будет польской графиней, то ее родословная не должна вызывать лишних сомнений, так что мне предстояло всего лишь внести некоторые уточнения, не более того.

Быстро выяснилось, что такой шляхетский род, и довольно разветвленный, действительно существовал – правда, графы среди них появились несколько позже, но это не суть. А вот герб этих самых Полонских мне не понравился сразу. Полумесяц и шестиконечная звезда – да что же это за турецко-израильские мотивы такие? Нет уж, у звезды мы сразу уберем один лишний луч, а лунный серп заменим солнечным диском. Или серп оставить, просто уменьшить в размерах и передвинуть вниз? Ага, и дополнить молотом, тогда все получится и вовсе замечательно.

В общем, вчера вечером польская графиня Анна Полонская удалилась запоминать свой герб и уточненную родословную, потому как сегодня в восемнадцать пятнадцать у нее будет помолвка.

Я собрал бумаги со стола, убрал их в небольшой сейф и встал. Пора было переодеваться к церемонии: без герцогской четы Романцевых она никак не обойдется, а времени уже без десяти пять.

Церемонию помолвки проводил Витя Маслов, то есть его святость пастырь Австралийской христианской церкви Викторий Второй. Этот номер он присвоил себе из соображений уменьшения тавтологии в официальных бумагах, где глава церкви часто упоминался рядом с императором. Мол, раз Илья у нас Первый, то пастырь пусть будет Вторым.

Сам император был непривычно серьезным и торжественным. Хотя действительно – ведь это же у него первое подобное действие в новом мире! До сих пор церемонии сводились к тому, что потенциальная супруга, ответив «да» на вопрос «Хочешь ли ты быть моей женой?», по-быстрому собирала манатки и перебиралась поближе к дому Ильи, тогда еще не императора, а простого посланца бога Ио. Тем более что и в том мире он был женат всего раз и совсем недолго, да и свадьбы как таковой тогда не игралось, ибо мало того что молодые были бедными студентами, так еще и додумались жениться перед самой сессией.

Ну а здесь зажилить такое событие не получится, свадьба будет через месяц, причем Элли начала готовиться к ней уже сейчас. И ее активность не останется незамеченной – Илья уже подписал указ о назначении герцогини Романцевой главным церемониймейстером колоний, который будет оглашен завтра утром.

Еще вчера Темпл принес мне для отправки в Англию незашифрованное письмо, в котором сообщалось о грядущей женитьбе австралийского императора на польской графине. А сегодня уже успел поинтересоваться, не вызовет это событие изменений в политике Австралии по отношению к Речи Посполитой.

– Вроде нет, – пожал я плечами. – Чему там меняться, не ведем мы никакой политики с этой пародией на державу, по крайней мере до тех пор, пока у них там царит такой бардак. Да хотя бы по этому случаю посудите – представительница древнейшего рода Полонских, по материнской линии вообще восходящего к Пястам, томится в турецком плену, а ни одна собака из так называемых панов и ухом не ведет! Если бы не мы, страшно подумать, что могло ждать несчастную графиню. Хотя, кажется, короля у них выбирают? Что же, спасибо за идею. А не знаете, где именно происходит это действие? То есть как «зачем?». Естественно, для обеспечения демократического протекания ближайших выборов. А не можете это узнать лично для меня? Спасибо, я никогда не сомневался в ваших дружеских чувствах. Да, и обязательно уточните, есть ли там река, какой глубины и сколько по ней от места выборов до ближайшего моря. Само собой разумеется, я же должен заранее знать, пройдет ли там монитор или придется посылать дирижабли.

Английский дипломат, судя по его виду, был несколько деморализован полетом моей международной мысли. Во всяком случае, он даже не спросил, что такое монитор, хотя знать этого не мог. Впрочем, по контексту было нетрудно догадаться, что это явно не плавучая библиотека.

Я же выдал только что разыгранную импровизацию для того, чтобы хоть самую малость озадачить Августа. Пусть он, зараза такая, лучше подумает о своей нелегкой судьбе, чем будет продолжать отвлекать, понимаешь, царя Петра от важных дел на Азовском море предложениями совместно воевать против шведов.

Свифт всю церемонию помолвки скромно простоял в уголке, а после ее завершения стал что-то записывать в подаренный мной блокнот. Он уже успел признаться, что пишет книгу об Австралии. Причем не документальную, а художественную, от лица английского моряка и хирурга Лемюэля Гулливера, в результате кораблекрушения выброшенного на австралийский берег. В ответ я, мысленно воскликнув: «Наконец-то!» – и прикинув объем будущего романа, подарил ему четыре роллера и предложил свои услуги по изданию его творения как в Австралии, так и в Европе. Правда, подписание договора было отложено до завершения работы над первой частью произведения, но принципиальное согласие Свифт дал сразу.

Глава 22.

Наступление нового, одна тысяча шестьсот девяносто девятого года ознаменовалось первыми полетами дирижабля «Франция». Сразу после новогодней ночи я выехал на второй авиазавод, располагавшийся в пятнадцати километрах от Ильинска. Кроме большого сарая-ангара, то есть собственно авиазавода, там уже имелся маленький – для двух «Колибри» и дельтаплана. Вокруг потихоньку выросли пять домиков разного размера, и все это вместе без особых затей было названо городом Жуковским, тем более что там действительно водились довольно крупные жуки с рогами. Но не кусались, надо отдать им должное, и не грызли бальсы.

Попытки собрать дирижабль начались еще перед Рождеством, но хоть на сборку вообще-то отводилось восемнадцать часов, закончилась она только сейчас. Ничего страшного, это же в первый раз и с первым дирижаблем.

Он имел жесткую разборную конструкцию из бальсы с оболочкой из бальсового же шпона, внутри которой располагались пять баллонетов из шелка, пропитанного приготовленным под руководством Ильи составом на основе сока гевеи. Их общий объем составлял две тысячи восемьсот кубометров, весил же дирижабль с гондолой, но без движков тонну с небольшим хвостиком. То есть даже по меркам двадцать первого века имел очень неплохие весовые характеристики – а почему бы и нет, если бальса и китайский шелк не уступают дюралю и синтетике. Кстати, гондолой висящая под килем открытая площадка размером полтора на четыре с половиной метра называлась в основном из вежливости, ибо именовать ее корзиной было как-то несолидно.

Когда я приехал и слез с велосипеда, в эту самую гондолу как раз закончили ставить движок. Мы решили не испытывать одновременно двух новшеств сразу – и дирижабль, и паровую турбину. Первые полеты пройдут с двухтактным калильным двигателем, который потом будет установлен на наш воздушный корабль.

Вскоре двигатель установили, проверили, и, засунув шланги в нижние отверстия баллонетов, Франсуа торжественно запустил дизельный генератор, потому как водород мы получали при помощи электролиза. После чего, оставив у надуваемого дирижабля двоих дежурных, главный воздухоплаватель пригласил меня позавтракать.

Баллонеты наполнились к шести вечера следующего дня, и, в последний раз проверив соответствие подъемной силы имеющемуся грузу, Франсуа завел движок, влез в гондолу и дал команду освобождать крепежные концы. Сначала были убраны носовой и кормовой тросы, и дирижабль, чуть покачиваясь, повис на двух центральных. А потом начал потихоньку задирать корму, но пилот не стал возиться со стравливанием водорода из последнего баллонета, а дождавшись, когда стартовая команда полностью освободит воздушный корабль, дал ему подняться метров на пятнадцать и прибавил газу. Качнувшись, эта сигара-переросток двинулась вперед, потихоньку поднимая нос, и вскоре практически выправила тангаж. А затем дирижабль начал не торопясь набирать и высоту и скорость.

Наблюдая с земли за его эволюциями, я поначалу решил было, что с устойчивостью по тангажу мы что-то намудрили. При всяком изменении курса или скорости дирижабль то опускал, то поднимал нос и некоторое время летел в какой-то странной позе, а потом выправлялся. Но где-то минут через пятнадцать подобные фокусы прекратились – Франсуа приспособился парировать крены рулями еще до того, как они становились заметными.

Первый полет продолжался полчаса, и еще минут двадцать дирижабль причаливал к мачте. Сначала несколько раз подряд промахнулся он сам, потом причальная команда поймала трос только с третьего раза, затем не пожелал открываться клапан второго баллонета, из-за чего аппарат спускался не параллельно земле, а задрав нос. Но наконец Франсуа, небольшими порциями выпуская водород, добился того, что аппарат завис более или менее горизонтально. Причальная команда, в которую вошел и я, ухватилась за сброшенные нам веревки, и мы потащили летательный аппарат в сарай.

Вечером я слушал мнение нашего пилота о новой машине.

– Поначалу дирижабль показался мне вообще неуправляемым, – делился Франсуа, – но потом я понял, что он нормально реагирует и на газ, и на рули, только с большой задержкой. То есть любой маневр надо начинать секунд за семь – девять – примерно столько он «думает», прежде чем начать поворачивать. Но вообще, конечно, по сравнению с «Графом Цеппелином» это просто великолепная машина. Я ходил по гондоле, а дирижабль этого даже не замечал! Настоящий воздушный фрегат, честное слово.

– Удобно было управлять одному, второй член экипажа не нужен?

– Так я летал-то всего полчаса! Вот завтра попробую продержаться в воздухе подольше, тогда и будет видно.

На следующий день в воздух поднялся и я – пассажиром, для которого было предусмотрено кресло за спиной пилота.

Скажем прямо, летать на дирижабле мне понравилось. Погода была безветренной, аппарат не болтало, так что я прошелся по гондоле, полюбовался на приближающийся Ильинск и бухту Порт-Филипп. Вообще-то мне уже доводилось видеть все это с дельтаплана, но, во-первых, дирижабль поднялся существенно выше, примерно на километр, а во-вторых, было как-то странно стоять на площадке, облокотившись на перила, а не сидеть на обтянутых тряпкой дюралевых рейках с воющим мотором за спиной.

Франсуа тем временем прибрал газ и начал одновременно вращать штурвал и педали. Поначалу ничего не происходило, но потом дирижабль опустил нос и начал поворот со снижением, то есть мы брали курс на Жуковский.

Привод управления был, естественно, механическим. Горизонтальный руль управлялся штурвалом, а два вертикальных – педалями наподобие велосипедных. Крутишь их вперед – подвижные плоскости поднимаются, назад – опускаются.

Неподалеку от Жуковского я увидел на земле пыльный хвост, а перед ним – небольшой красный прямоугольник. Так сверху выглядел императорский рыдван, на котором Илья все-таки решил доехать до аэродрома. Разумеется, в этом был элемент риска – ведь пятнадцать километров для данного изделия было сравнимо с пробегом до капремонта, но до аэродрома оставалось всего километра два, а оно еще ехало и разваливаться вроде не собиралось.

В этот день «Франция» совершила еще один полет, на сей раз с императором на борту. После чего она пару недель полетает с поршневым движком, за это время получат первые навыки управления еще три пилота. А к тому времени подоспеет второй из этой серии, «Британия», и двигатель будет переставлен на него, а мы с Ильей начнем ставить на «Францию» паровую турбину.

Если кто думает, что третий дирижабль мы собирались назвать «Австралией», его ждет разочарование. Все-таки он мелковат для столь гордого имени, да и уже сложилось что-то вроде традиции называть воздушные корабли именами великих воздухоплавателей. Во всяком случае, первый в этом мире дирижабль назывался «Граф Цеппелин». Ну а этот будет носить имя «Йон Тихий».

Вообще-то, конечно, мне импонировало поведение заказчиков в семнадцатом веке. Ведь эти щедрые люди платили очень немало, а единственное требование, которое они связно предъявляли к своим будущим приобретениям, – это чтобы те летали, и желательно быстрее корабля, плывущего по воде. Никаких тебе техзаданий на десятках страниц, где каждая вторая противоречит каждой третьей, а итоговая цена – здравому смыслу. И представители заказчика тут хоть и имелись, но после пролета дирижабля над Ильинском вообще потеряли дар речи от восторга. Честно вам скажу, работать в таких условиях – одно удовольствие.

Примерно так я думал, завернув последнюю гайку крепления турбины и окинув удовлетворенным взором результат своих трудов. Теперь предстояло объяснить помощнику Франсуа тонкости обращения с водяным и воздушным насосами, проверить, как он их усвоил, а завтра «Франция» поднимется в воздух уже в том виде, в котором со временем будет вручена Людовику. Кстати, он приобретал не такой уж и плохой аппарат.

Этот дирижабль мог взять на борт двести литров спирта плюс столько же воды и еще был способен поднять четыреста килограммов груза, не считая пилота и бортмеханика. На полной мощности турбина жрала по пятьдесят литров спирта и воды в час, а дирижабль при этом разгонялся до сорока. Если же уменьшить мощность до половины, то расход падал втрое, а скорость – до двадцати пяти километров в час. То есть при отсутствии встречного ветра «Франция» могла пролететь примерно триста километров, а при наличии попутного – и больше, что в ближайшее время предстояло проверить на практике нашим пилотам.

Австралийский же «Йон Тихий» на форсаже разгонялся до шестидесяти пяти, а экономическую скорость имел сорок пять. И на двухстах литрах спирта мог пролететь девятьсот километров, имея на борту двух пилотов и полтонны груза. Правда, пока это была чистая теория, но Франсуа уже планировал перелет на остров Кенгуру и обратно.

Пора было сообщать заказчикам, что торговая операция с дирижаблями входит в завершающую фазу и от них теперь требуется окончательно расплатиться по обязательствам, после чего присылать в Ильинск корабль водоизмещением не менее восьмисот тонн для переоборудования его в дирижаблевоз.

Радиограмму примерно такого содержания я и отправил в Лондон, велев ознакомить с ней Вильгельма и де Тасьена.

Английский король отреагировал первым. Уже через три дня Уиро Мере-тики был приглашен на заседание палаты общин, где ее представители торжественно подписали договор о взаимной аренде территорий сроком на пятьдесят лет с возможностью продления при обоюдном согласии. То есть на это время Австралии отходил архипелаг Силли, а Англии – остров Махорий. Далее в документе было сказано, что порядок реализации договора определяется по согласованию английского короля с австралийским императором. Вообще-то они это согласовали еще месяц назад, и смысл заключался в том, что всем желающим покинуть острова Силли король выдает от двух до пятнадцати фунтов стерлингов, в зависимости от цены оставляемой недвижимости. Для облегчения этого процесса император предоставляет ему четырехлетнюю ссуду в размере пяти тысяч австралийских рублей под два процента годовых, с погашением продукцией английской промышленности и транспортными услугами.

Через неделю после выступления в парламенте наш посол в сопровождении роты королевских гвардейцев посетил архипелаг, где объявил местным жителям, что с первого января одна тысяча семисотого года острова переходят под австралийское управление. Всем желающим остаться найдется неплохо оплачиваемая работа, но им следует учесть, что для лиц, не являющихся подданными империи, за неподчинение ее представителям предусмотрено всего два вида наказания – устное порицание или пуля в лоб. А в большинстве своем австралийцы очень молчаливы, но зато у каждого есть револьвер. Кроме того, отец Юрий поведал – он в курсе, что любимым развлечением островитян является зажигание в штормовые ночи костров на скалах, с последующим собиранием всего ценного с принявших костер за маяк и разбившихся в результате этого кораблей. Так вот, в случае совершения данного действия все население островов будет немедленно вывезено в Австралию на бессрочную каторгу. Разбираться, кто палил костры, кто подносил дрова, а кто просто хихикал и потирал руки, сидя дома, австралийцы не станут.

Смысл всех этих страшилок был в том, что на самом деле нам вовсе не нужно было хоть сколько-нибудь заметное количество местных жителей на арендуемых островах и мы хотели заранее направить мысли островитян в соответствующую сторону.

Англичане же теперь могли в любой момент высаживаться на Махории и начинать его обживать. Где находится остров, они уже знали.

Кроме того, Вильгельм передал нашему послу, что под переоборудование выделяется стоящий в Ильинске фрегат «Винчестер».

Вскоре пришел ответ и от де Тасьена. Он сообщил, что четыреста пятьдесят человек, которых нам еще оставалась должна французская сторона, будут в течение месяца отправлены в Австралию на трех кораблях, из коих мы сами выберем наиболее подходящий для переделки.

В связи со всем этим я в конце марта посетил остров Кенгуру. Надо было, во-первых, организовать там посадочную площадку для дирижабля, с мачтой, причальной командой и оборудованием для получения водорода. Ну и требовалось посмотреть, как идет подготовка к приему французских колонистов, ибо очередную партию мы собирались селить именно сюда.

«Чайка» бросила якорь в бухте у входа в Пеликановую лагуну, где потихоньку росло первое и пока единственное поселение на острове.

Все-таки названия австралийским островам давали практичные люди, подумал я, отрываясь от бинокля. Например, недалеко от Ильинска есть остров Змеиный. И правда, нашей экспедиции хватило пары часов, чтобы убедиться в полном соответствии названия действительному положению дел, после чего остров был вычеркнут из списков на первоочередную колонизацию. Или вот этот называется Кенгуру. Так вон они, сразу три штуки, и прыгают-то как резво! А попробуйте, например, найти шпица на Шпицбергене. Или Франца-Иосифа на соответствующем архипелаге. А на острове, скажем, Святой Елены со святостью тамошних дам дела обстоят весьма не очень, кое-кто из экипажа «Чайки» даже успел убедиться в этом лично.

Пеликановая лагуна тоже полностью оправдала свое название: этих птиц тут было довольно много. Причем они оказались значительно крупнее, чем я до сих пор видел в зоопарке, и, что меня особенно удивило, они еще и летали. Здоровенная тварь с трехметровым размахом крыльев при мне после не очень длинного разбега поднялась в воздух и начала бодро набирать высоту. Да как же у нее клюв-то не перевешивает, хотелось бы знать?

Я сошел на берег и прошелся по состоящему из одиннадцати домов поселку. А ничего так, картина почти как в российской глубинке – дорога, посреди дороги лужа, в ней отдыхает свинья, а по сторонам домики за заборами. Правда, место, именуемое центральной площадью, окружено дощатым тротуаром, но, впрочем, и в наших деревнях иногда встречалось такое. Единственное отличие – все дома без печек.

После беседы со старостой, которого я по результатам его трудов произвел в бургомистры, выяснилось, что на другом берегу протоки в лагуну, за холмом, уже начали строить бараки для вскоре прибывающей партии. Дичи здесь много, привезенные с собой свиньи и дронты уже прижились и даже дали потомство, картошка с капустой растут неплохо.

– Пеликанов не пробовали? – поинтересовался я.

Выяснилось, что пробовали, но были сильно разочарованы вкусом. С дронтом – никакого сравнения, заверил меня бургомистр.

Тем временем прямо у меня из-под ног куда-то попрыгала здоровенная лягушка.

– А этих?

– Простите, кого?

Я не настолько хорошо знал французский, поэтому просто показал на улепетывающее земноводное.

– Разве в Австралии их едят?

– Вроде пока нет, но мне говорили, что французы считают этих животных деликатесом.

– Наверняка вам такое ляпнул англичанин, – убежденно заявил бургомистр. – Вы не подумайте худого, люди они ничего, бывают даже и хорошие, но врать про нас любят – просто ужас. И, ваша светлость, дозвольте спросить насчет названия нашего города. Мы тут подумали и решили, что его следует поименовать Надеждой.

Естественно, это было сказано по-французски, так что мне пришлось уточнить:

– В империи не очень приветствуется иностранная топонимика. Ну это слово означает названия городов, рек и прочих красот природы. Так что давайте-ка мы маленько австралифицируем то, что вы придумали. «Эсперансовка» вас устроит? Ладно, тогда так и запишем. Да, четверо из прибывших со мной останутся здесь, они должны построить у вас порт для летающих кораблей. Если им потребуется помощь, вы ее окажете. В свободное от работы время они помогут вам выучить язык. А то не говорящий по-австралийски староста – это еще куда ни шло, хоть такое его и не украшает, но бургомистр – совсем другое дело. В общем, в следующий визит я надеюсь побеседовать с вами на родном языке.

– Ваша светлость, – осторожно поинтересовался бургомистр в конце разговора, – вы точно знаете, что здесь не водится ледяных птиц? А то наши рыбаки плавали к западной оконечности острова и видели на берегу что-то очень похожее, только маленькое, всего чуть выше человеческого роста.

– Ледяных птиц тут точно нет, – со стопроцентной уверенностью успокоил я собеседника, – это, наверное, вы видели страуса, причем взрослого. Вообще-то он действительно приходится им родственником, но очень дальним и опасности для человека не представляет.

Глава 23.

Его величество Вильгельм Оранский с утра пребывал в несколько приподнятом настроении. В отличие от своего камердинера, он сразу отнес полученные вчера вечером новости к хорошим и сейчас на свежую голову изучал материалы, все более укрепляясь в своем мнении.

Итак, первый спорный момент, на котором в свое время Вильгельму удалось настоять с немалым трудом, – время года работы экспедиции. Ему говорили, что плавание в высоких широтах зимой очень опасно, и предлагали отправить корабли так, чтобы они подошли к южному материку полярным летом. Но ведь тогда день там длился бы двадцать часов или даже больше, что многократно увеличивало возможности австралийцев по обнаружению английских кораблей с воздуха! И вот теперь выяснилось, что он, Вильгельм, был прав. Несмотря на все трудности зимней навигации, экспедиция все-таки вернулась. Правда, далеко не в полном составе, но это смело можно отнести к неизбежным и оправданным потерям.

А то, что она хоть и не сразу, но все же была обнаружена даже зимой, говорило о том, что летом данное событие произошло бы гораздо раньше, со всеми вытекающими последствиями.

И Натаниэль совершенно зря беспокоится насчет уничтоженного дирижабля. Во-первых, те, кто это сделал, уже заплатили своими жизнями, а второй корабль, строго говоря, тут совершенно ни при чем, он находился более чем в миле от места событий. Австралийцы же, при всех их странностях, люди прагматичные. Если они захотят войны – найдут повод и получше того воздушного корабля, не захотят – будут вести расследование причин катастрофы долго и задумчиво, и на текущие отношения с Англией это никак не повлияет. Ну или в крайнем случае почти никак.

То, что дирижабль все-таки удалось сбить, особого энтузиазма у Вильгельма не вызвало. Ясно – это случайность, обусловленная грубейшей ошибкой экипажа летающей машины. Герцог говорил, что во время боевых действий дирижабли никогда не опускаются ниже двух, а то и трех тысяч футов, а этому, судя по фотографии, до земли оставалось меньше трехсот. В какой-то мере подобное могло объясняться тем, что австралийцы уже несколько столетий не видели никакого врага у своих берегов, но после этого случая наверняка будут приняты соответствующие меры.

Король перешел к протоколам допросов капитана и старшего помощника брига «Дефендер», подобравшего остатки экспедиции по изучению тихоокеанского пути в Австралию у Магелланова пролива. Как и ожидалось, и в них ничего выходящего за рамки обыденного не содержалось. Да, встретили едва державшийся на плаву корабль, время и координаты прилагаются. Ввиду невозможности хоть сколько-нибудь серьезного ремонта экипаж был взят на бриг, а экспедиционный корабль по просьбе его капитана затоплен. Имущество спасенных было опечатано и в таком виде сдано королевскому представителю в Дувре. Из семи спасенных четверо серьезно больны, но дожили до прибытия в Англию, а один от тягот и лишений сошел с ума. Все время бормочет о каком-то рыжем великане на острове посреди океана и о прислуживающих ему ручных летающих крокодилах. Остальные члены экспедиции находятся в здравом рассудке.

Все правильно, команды в экспедицию подбирались достаточно тщательно, и каждый знал, что рассказывать об увиденном в ней можно только королю или его специальному представителю.

Описание и фотографии ледяного судна не вызвали большого интереса у английского монарха – и так ясно, что подобные ему пригодны для плавания только в очень холодных водах. А вот все три снимка военного корабля Вильгельм рассматривал долго и внимательно.

Первое, на что он обратил внимание, – это полное отсутствие парусного вооружения. Да, корабль имеет две сравнительно небольших мачты, но они явно не для парусов. Выходит, он предназначен для прибрежных операций? Вполне возможно, но все же вызывает сомнение – зачем тогда ему столь высокие борта. Ну а размеры…

Король взял циркуль и измерил наиболее ясно видную человеческую фигурку на первом снимке, потом – длину корабля, сравнил, после чего произвел подобные операции со второй и третьей фотографией.

Цифры получились довольно большие, но не запредельные. Длина корабля австралийцев укладывалась в диапазон от трехсот тридцати до трехсот семидесяти футов. Высота над водой – около десяти – двенадцати. Судя по снимкам, корабль целиком сделан из железа, и это подтверждает фотограф экспедиции, хорошо разглядевший его в подзорную трубу.

И конечно, пушки – они потрясали воображение. На носу и корме корабля стояли две большие цилиндрические башни, и из каждой торчало по два ствола… так, еще раз проверим… длиной не менее тридцати пяти футов! А может, и ближе к сорока.

Король вздохнул. Ведь даже совсем маленькие пушки «Победы» с нескольких выстрелов потопили французский фрегат. Что же могут сделать эти монстры?

Ближе к середине корабля у борта имелись еще две сравнительно небольших башни с пушками раза в два поменьше. Судя по всему, с противоположного борта была такая же картина.

В общем, подумал Вильгельм, остается надеяться только на то, что этот гигант у австралийцев один и он не предназначен для дальних океанских переходов. Потому как у короля было очень сильное подозрение, что изображенный на снимках корабль сильнее флотов Англии, Франции и Голландии, вместе взятых. И пожалуй, следует сегодня же передать снимки корабельному инженеру Уилсону, а заодно и послушать, чего ему удалось добиться с новой пушкой, сделанной по обрывкам сведений об австралийских орудиях.

Король вспомнил одну из первых бесед с инженером.

– Понимаете, ваше величество, – втолковывал он Вильгельму, – даже по тем весьма неполным сведениям, которые мне были предоставлены, австралийские пушки радикально отличаются от наших по крайней мере четырьмя вещами.

Первая – материал и способ изготовления стволов. Судя по всему, пришельцы делают пушечные примерно так, как мы лучшие ружейные, то есть многократной проковкой разных по твердости слоев железа.

На втором месте – способ заряжания. Оно производится с казенной части, порох вместе со снарядом заранее заряжается в короткую трубку, которую, как мне сказали, австралийцы называют гильзой. Чтобы эту гильзу можно было засунуть в ствол и вынуть оттуда после выстрела, задняя часть ствола может отворачиваться вбок.

Третье отличие – порох. Используемый ими мощнее нашего, меньше дымит и загрязняет ствол, но как и из чего его делают, неизвестно.

– Тут я могу вам немного помочь, – заметил король. – По последним сведениям, их бездымный порох представляет собой смесь австралийской селитры, белого угля и хорошо просушенных экскрементов вомбата, это такой австралийский зверь, похожий на помесь крысы с медведем. Ни одного из этих веществ у нас пока нет, однако я надеюсь скоро предоставить вам образцы по крайней мере первого и третьего ингредиентов.

– Было бы неплохо, – кивнул инженер и продолжил: – Наконец, четвертое отличие, которое я считаю для нас самым главным. Австралийцы для выстрела не подносят горящий фитиль к запальному отверстию, а дергают за шнур, и, что очень важно, пушка после этого стреляет мгновенно, без всякой задержки.

Король был несколько удивлен тем, что этому вроде бы совсем несерьезному моменту уделяется такое внимание, но инженер объяснил:

– Особенно для нас важно, ибо основы процветания Англии закладываются на морях. Почему на суше пушки уверенно стреляют на полмили, а на море дистанцией эффективного огня считается два кабельтовых? Да потому что корабль качается. Опытный наводчик мог бы подгадывать выстрел к моменту, когда пушка примет строго определенное положение относительно горизонта, если бы выстрел следовал мгновенно после поднесения фитиля. Но увы, до него проходит время, иногда почти секунда. И, что само главное, это время никак не определишь заранее. С какой скоростью вспыхнет порох в запальном отверстии и как быстро он подожжет основной заряд, предсказывать ни у кого не получается. Вот и тычет канонир фитилем почти наобум, имея самое общее представление, куда именно будет смотреть ствол его орудия в момент выстрела.

– Сделать пушкам замок вроде того, что стоит в ружьях, – предложил Вильгельм. – Насколько я знаю, у них этой задержки нет.

– Она там есть, просто гораздо меньше из-за малых размеров ствола. И кроме того, во время нее опытный стрелок может перемещать ствол, если, например, цель движется, каковой возможности лишен артиллерист. И поэтому, – продолжил инженер, – я предлагаю не пытаться воспроизвести все четыре новшества сразу, а двигаться последовательно, начиная с последнего, то есть с мгновенного воспламенения пороха. Возможно, австралийцы придумали откидывать вбок заднюю часть ствола именно для этого, а увеличение скорострельности было хоть и полезным, но все же побочным эффектом.

Да, подумал король, его заряжающаяся сзади пушка, хоть и бронзовая, изготовленная по старой технологии и использующая черный порох, уже показала увеличение реальной скорострельности и, главное, прицельной дальности при выстреле с качающейся палубы корабля. Правда, откидывающаяся часть ствола, которую Уилсон назвал «затвором», выходила из строя примерно через десять выстрелов, то есть требовала какой-то доработки. В общем, инженеру следует показать фотографии большого военного корабля и попросить дать заключение по этому поводу. И кроме того, пусть он прикинет, кому поручить разработку специальной пушки для стрельбы вверх, по дирижаблям. И какие требования к ней надо предъявить. Хотя бы для того, чтобы не остаться беззащитными перед французскими дирижаблями, когда начнется война за испанское наследство. А то, что без нее не обойтись, Вильгельм понимал уже давно. Правда, когда удалось договориться с Австрией и Францией о том, что на испанский трон сядет малолетний баварский принц Иосиф-Фердинанд, появилась надежда, что дело удастся решить миром. Но буквально на днях мальчик возьми да и помри от оспы! Ей-богу, надо поторопить этих умников из Королевского общества, которые уже больше года глубокомысленно обсуждают то, что рассказал герцог насчет причин болезней и иммунитета к ним. Ведь он же явно назвал коровью оспу как средство, предохраняющее от смертельной черной! А то как бы еще кто-нибудь нужный не помер, пока они там соревнуются в красноречии.

И вот теперь опять вопрос о том, кто будет испанским королем после смерти Карла, встал во всей своей красе. Причем оба оставшихся кандидата были неподходящими для Англии! Ну с Филиппом Анжуйским все ясно: Людовик, присоединивший к своим владениям еще и Испанию с колониями, станет не по зубам англо-голландскому альянсу. Но ведь и с Леопольдом, хапни он испанскую корону, произойдет то же самое! Предложенный Англией выход – каким-то образом расчленить испанские владения, отдав что-то Людовику, что-то австрийцам, а что-то под шумок прибрав себе, – не встретил понимания ни в Вене, ни в Париже. Даже испанцы и те имели какие-то возражения.

Еще до смерти малолетнего принца Вильгельм отправил личное письмо австралийскому герцогу, где осторожно интересовался его позицией по поводу грядущего конфликта. И вот позавчера пришел несколько неожиданный ответ.

В нем Алекс сообщал, что он, герцог Романцев де Ленпроспекто, до сих пор как-то не задумывался о своих правах на испанскую корону, ибо хватало других дел. Однако в связи с письмом короля должен признать, что сама по себе идея не так уж плоха. И если Вильгельм сможет хоть как-то подтвердить эти самые права, пусть даже не все примут эти подтверждения как должное… что же, в таком случае участие Австралии в грядущем конфликте вполне возможно.

У Вильгельма при первом прочтении даже мелькнула мысль пообещать Алексу поддержку в этом вопросе, но, подумав, король решил от нее отказаться. Мало ли как повернутся события, а герцог не производит впечатления человека, любящего таскать для кого-то каштаны из огня. И в одно прекрасное утро узнать, что милейший герцог теперь живет в Палас Реале или Эскориале, было бы не очень приятно.

Вильгельм уже давно принял как должное, что австралийцы мыслят не совсем так, как европейцы. И в этом их как сильные, так и слабые стороны. Например, ему и в голову бы не пришло подумать о каких-то иных кандидатах на испанский престол, а для герцога все кристально ясно. Раз уж за корону придется воевать, то она должна достаться тому, у кого лучше солдаты, корабли и пушки! А юридические обоснования сойдут и самые неправдоподобные, их истинность все равно придется доказывать побежденным.

Однако все на свете имеет и оборотную сторону. Ведь герцог, кажется, так и не понял, из каких соображений Вильгельм пошел ему навстречу и выделил специалистов для работы в Ост-Австралийской компании, не скрывая, что они будут заниматься еще и разведкой. Да, им уже удалось разузнать кое-что интересное, например способ изготовления железных листов путем многократной протяжки заготовки меж двух вращающихся валиков. Наверняка со временем они подсмотрят и что-нибудь еще, но главное вовсе не это.

Возможный союз Австралии и Московии несколько беспокоил английского короля: он сразу понял, чем это может быть чревато для его страны. Так пусть сам герцог, уже успевший стать в глазах молодого русского царя непререкаемым авторитетом в технических вопросах, и вводит в окружение Петра людей Вильгельма! Глядишь, кому-то из них и удастся приобрести влияние при новом европейском дворе, с которым отныне тоже придется считаться.

Самодержавный владыка Франции, его величество Людовик Четырнадцатый, он же «король-солнце», имел все основания быть довольным собой. Именно его государственная мудрость явилась причиной того, что Франция, не вступая в союз с еретиками-австралийцами, тем не менее получает от них все ей необходимое. И практически бесплатно, то есть избавляясь от некоторого количества наиболее упертых гугенотов, которые суть потенциальные бунтовщики. А Вильгельм, увивавшийся вокруг этих гостей с южного материка, как собачка, все же дождался! Нате вам, ваше самозваное величество, грядущий австралийско-московитский союз. И это при том, что англичане отдают за предназначенный им воздушный корабль немалую цену – кусок своей территории!

Корабли в Южную Америку уже отправлены. Задача – приобрести участки, на которых произрастают бальсовые деревья. То, что там вообще-то испанские и португальские владения, даже к лучшему, потому как англичане именно сейчас поостерегутся предпринимать что-либо против Испании и пока никак не обозначившей свою позицию Португалии. Ибо воздушные корабли нужно производить самим. Один – это только для того, чтобы понять его возможности и обучить обращению с ним какое-то количество французов. А вот, скажем, десять – уже другое дело. Причем им вовсе не обязательно принимать участие в войне. Зная, что теперь их остров беззащитен против воздушного флота Франции, англичане станут вести себя на материке куда осторожнее, что и требуется.

Правда, с шелком все обстояло несколько сложнее, но, на счастье Франции, у нее есть он, Людовик Богоданный. Который сразу спросил «мудрецов» из Академии, видели ли они небольшой летающий шар австралийцев. И если видели, то почему не обратили внимания, что он сделан из бумаги? Значит, и мешки для дирижаблей могут быть такими же, учитывая, что французская бумага – лучшая в Европе. Остаются реактивы для производства подъемного газа, но неужели и этим тоже должен заниматься король? Его подданные уже получили необходимые повеления и приступили к их выполнению.

А вот государь всея Руси Петр Алексеевич пребывал в некоторых сомнениях. Правильно ли он сделал, что прошлой осенью казнил практически всех принимавших участие в мятеже стрельцов, вместо того чтобы отправить в Донецк, где постоянно не хватает рабочих рук? Правда, на вечное поселение в те края были сосланы их семьи, но толку-то от баб с ребятишками. Хотя вроде бы австралийцы как-то приспособили к делу и их. Во всяком случае, пару месяцев назад литейное производство начало потихоньку выдавать первые рельсы, а третьего дня в Преображенское были присланы первые десять ружей, изготовленных оружейным заводом компании. Будь там побольше народу, ружей могло быть уже не десять, а, например, сто.

Ладно, решил Петр, сделанного не воротишь, да и ни к чему щадить бунтовщиков. А вот тех, кто ими еще не стал, но вполне способен это сделать, – можно. Ведь в одной только Москве еще осталось четырнадцать стрелецких полков! У, янычары проклятые, только ведь и ждут момента, чтобы ударить в спину. Так бы и отправил всех в Сибирь, но…

Нельзя выступать против всех врагов разом, это молодой царь понял уже очень хорошо. А то вдруг им придет в голову объединиться! Объяви об одновременном роспуске всех стрелецких полков – и еще до ссылки их в Сибирь получишь бунт почище прошлогоднего. И значит, действовать придется постепенно. По одному их, краснокафтанников, – тогда и не пикнут.

Приняв решение, Петр гаркнул:

– Сенька!

В комнату вбежал недавно принятый секретарь, грамотный парнишка из мелкопоместных рязанских дворян, найденный Меншиковым.

– Бери перо, бумагу и пиши указ. Мы, Божией милостию… дальше сам вставишь… повелеваем: стрелецкий полк Петра Лопухина с нашего царского довольствия снять. Все стрельцы, вплоть до полкового командира, могут быть зачислены в войско нового строя с преимуществом в чине. Те же, кто служить не пожелают, с этого дня пишутся посадскими. Записал? Потом слова пригладишь, вставишь титлы и покажешь мне. Теперь бери новый лист, пиши еще один указ. Все посадские из бывших стрельцов приписываются к Донецкому воеводству, а кто станет сему противиться, поступать с ним как с бунтовщиком.

Петр внимательно глянул на своего нового секретаря. Старается вьюнош, опять же грамотный, несмотря на невеликие года. И никак сказать что-то хочет, но боится?

– Если хочешь поведать мне чего умного, говори, – усмехнулся царь.

– Я ведь, государь, вот что думаю-то. В остальных полках как бы не нашлись смутьяны, не закричали бы – сегодня лопухинцев, а завтра и нас в оборот возьмут. Так, может, кормовые деньги, что шли этому полку, разделить меж остальными? Так и объявить – казны, мол, содержать всех не хватает и вы, государь, решили их самым достойным и добавить, с худого полка снявши.

– Ай, молодец! – От мощного хлопка по плечу секретарь еле удержался на ногах. – Хорошо придумал, добавь в указ. Но деньги стрельцам давать не все – им, дармоедам, и половины за глаза хватит. И еще из денег тех себе десять рублев отпиши, за сообразительность.

Глава 24.

Я оглядел два ровных ряда небольших серых кубиков и решил, что, пожалуй, сушиться им хватит. Тем более что в Ильинск прибыл очередной английский корабль с чугунными и медными заготовками, а недели через две он отправится обратно. И значит, за это время Свифт должен как-то раздобыть хотя бы несколько таких кубиков. Для особо любопытных сообщу, что это какашки вомбата. Но не простые – я их лично отбирал из доставленных мне трех кило по наиболее совершенной форме и приятному цвету. А потом еще сушил почти месяц.

Вообще, конечно, Вильгельм в данный момент демонстрировал некоторую недооценку роли художественной литературы в истории. Ведь спросите, скажем, любого молодого человека из двадцать первого века, кто такой Вильгельм Третий Оранский. В лучшем случае его перепутают с Первым, описанным в «Тиле Уленшпигеле», но это вряд ли. Все-таки мы же говорим про юношей именно двадцать первого века, а не двадцатого, и все Оранские скопом, вместе с Уленшпигелями, им глубоко незнакомы. А вот про Гулливера наиболее образованные могут и знать, некоторые даже смотрели соответствующий мультфильм.

Так вот, Свифт как раз сейчас и писал про Гулливера! А король отвлекал его от этого занятия всякой ерундой – вынь да положь ему компоненты бездымного пороха, причем срочно.

Белый уголь, то бишь сухой спирт, я ему просто подарил, но совсем немного – две расколотые таблетки. Обойдется, у меня его осталось довольно мало. На прошлой неделе англичанину повезло умыкнуть горсть австралийской селитры. Под этим красивым названием фигурировал обычный хлорат калия, то есть бертолетова соль. Мы использовали ее в производстве промышленных взрывчатых веществ, смешивая с жиром стеллеровой коровы. Но она может взрываться не только в смеси с жиром, а вообще с любым горючим веществом. С сахаром, например, в чем в свое время на личном опыте убедился Александр Второй. Или с дерьмом вомбата, что проверил уже я. А если туда еще подмешать уротропина, он же сухой спирт, или австралийский белый уголь, то полученная смесь разрывает ружейный ствол на счет «раз». Будем надеяться, что Свифту хватит ума хранить неправедно приобретенные реактивы в упакованном состоянии и не пытаться самостоятельно заниматься прикладной химией.

Его же начальник, посол Англии в Австралии сэр Уильям Темпл, до шмыгания по задворкам Ильинска не снисходил, ограничиваясь визитами к ильинской знати, в которую входили десяток наиболее способных мориори, все четыре священника разных конфессий, два испанца, произведенных Ильей в унтер-бароны за успехи в строительстве деревянной железной дороги, пастырь Викторий Второй и чета герцогов Романцевых. И разумеется, Темпл посещал все официальные приемы у императора.

На примере старого дипломата было отлично видно влияние благодатного австралийского климата на организм человека. Ибо если не встреча с нами – он бы уже не вставал, а через месяц и вовсе помер, а тут старик демонстрировал завидную бодрость и даже некоторый избыток энергии. Жалко, что сам он этого не знает и знать не может. А то ведь английскому королю тоже, может быть, скоро помирать от воспаления легких, а в Австралии, кабы он согласился сюда перебраться, это сделать весьма затруднительно. Даже если и ухитришься простудиться, под боком есть мы с Ильей, и пенициллин из моих запасов, несмотря на девять лет хранения, все еще сохранял эффективность.

А вот с электроникой уже потихоньку начинались всякие неприятности. Первыми забарахлили мобильные телефоны, мой и Виктора. Толку от них тут не было никакого, но по ним я смотрел, когда начнет вырождаться микропроцессорная техника.

В развитии электроники вообще неплохо видно, что в смысле долговечности оно идет по спирали.

Первые лампы обладали совсем небольшим ресурсом, но по мере совершенствования вакуумной техники он увеличивался. Оставаясь, впрочем, вполне конечным. А затем появились транзисторы, и эти теоретически могли работать столетиями. Но за ними пошли интегральные схемы, и чем дальше, тем более высокой степени интеграции. Проводники внутри них становились все тоньше и тоньше, изолирующие слои измерялись уже ангстремами, и обычная диффузия со временем приводила к вырождению микросхем, даже если они и не работали. А когда работали, это гораздо быстрее делала электромиграция.

И телефоны начали помирать еще два года назад. А недавно почил в бозе ноутбук Виктора, да и мой начал основательно глючить. Правда, оставались еще резервные, которые хранились в выключенном состоянии, но вряд ли после включения они проживут хоть сколько-нибудь долго. Хотя, с другой стороны, тот, на котором постоянно работал Илья, не вызывал никаких нареканий.

Разумеется, перед отправкой в прошлое все это я уже знал, поэтому старался выбирать электронику подубовей. И кроме того, захватил приличный запас радиодеталей, из которых мы уже тут сможем паять все нам необходимое типа примитивных радиостанций.

Но телекамеры нам самим не соорудить, а взятые из будущего имели хоть и толком неизвестный, но все же ограниченный срок хранения. И значит, оборудованные ими ракеты пора было использовать, пока они не вышли из строя сами собой. Но все-таки это будет не завтра, а в ближайшее время мне предстояло озаботиться расширением геологического кругозора Джонатана Свифта.

То, что белый уголь встречается только вблизи Южного полюса, да и там его приходится добывать в километровых шахтах, англичанин уже знал. Кроме того, он, надо отдать ему должное, обратил внимание, что на второй химкомбинат, куда посторонних не пускали, в приличных количествах завозится жир стеллеровых коров. А из пары моих обмолвок он мог сделать вывод, что в связи с большой дороговизной белого угля вместо него можно использовать и этот жир. Получается хуже, но зато он дешевый.

Где живут вомбаты, англичане уже выяснили. Более того, они были в курсе и про запрет охоты на этих животных. Мне даже стало интересно – они будут тайком, как джеймсы бонды, ловить их по ночам или все-таки попробуют купить? К некоторому моему разочарованию, Темпл решил действовать в рамках закона и при очередном визите осведомился насчет цен на австралийскую фауну. Я не стал жадничать и оценивать производителей квадратных какашек в миллионы, но совсем уж дешевить было просто неприлично. Это же все-таки вомбат, а не лошадь и даже не слон! В общем, Англия в ближайшее время собиралась закупить десяток особей обоих полов по цене двести семьдесят пять австралийских рублей за голову. А наш рубль, если кто забыл, – это пять граммов золота.

Оставался последний ингредиент – австралийская селитра. Она тоже в основном добывалась в метрополии, но все же известные месторождения имелись и на некоторых островах. Так что в ближайшее время «Победа» совершит рейс на остров Махорий, где найдет подходящие места – лучше, конечно, пещеры, остров-то имеет вполне соответствующий рельеф. Затем мне придется нарисовать карту острова, где будут указаны месторождения австралийской селитры. Два небольших, но зато сравнительно легкодоступных, в тех самых пещерах. И несколько более крупных, однако глубокого залегания, от полукилометра и глубже. А перед высадкой англичан на остров его вновь посетят наши геологи, но с несколько нестандартной задачей. Ведь обычно они ищут, где в земле лежит что-то полезное, чтобы потом его оттуда выкопать. А сейчас у них с собой будет около тонны бертолетовой соли, которую они и закопают в заранее обозначенных местах.

Ну а когда англичане проникнутся и приступят к рытью шахт, мы, естественно, не оставим их без поддержки. Начнем поставлять всякие кирки, лопаты и лес для крепления шахт.

То есть люди, во-первых, будут заняты делом. Во-вторых, при таком раскладе в ближайшее время не стоит ожидать попыток синтезировать бертолетову соль, раз известно, где ее можно выкопать. А то ведь получение хлората калия не очень сложный процесс, кто-нибудь шибко умный может и догадаться.

Наконец, отпадут всякие сомнения в том, что в обмен на архипелаг Силли Англия действительно получила ценнейшую территорию, за которую теперь надо держаться изо всех сил.

Вообще-то сначала у меня по этому поводу были некоторые сомнения, которыми я поделился с Ильей.

– Понимаешь, – сказал я ему, – хлоратный артиллерийский порох у них, конечно, не получится. Но стоит ли так облегчать им путь к созданию капсюля? Ведь то, что бертолетова соль в смеси с очень многими веществами взрывается от удара, англичане поймут быстро.

– То, что для выстрела из австралийской пушки надо дернуть за шнур, и он следует почти мгновенно, все уже знают, – уточнил мой друг. – И такого у нас не получилось бы скрыть, даже если бы мы и захотели. Догадаться, какие преимущества дает мгновенное воспламенение заряда, тоже нетрудно. А теперь… у тебя с собой случайно нет черного пороха? Ну мало ли, в армии, я помню, ты чего только в карманах не таскал. У меня во дворце его тоже нет, так что придется ограничиться мысленным экспериментом. Вот, значит, беру я щепотку дымного пороха, кладу его на наковальню. Затем выбираю кувалду поздоровее, пуда на два, собираюсь с силами, хорошенько размахиваюсь и бью по наковальне. Что произойдет с порохом? Правильно, взорвется как миленький. Ружье на таком принципе не сделаешь – больно уж здоровый получится механизм, – а вот пушку вполне можно. Тем более морскую, где вопрос веса стоит не так остро. Выходит, все равно у наших друзей скоро появятся орудия с ударным воспламенением. Так пусть лучше используют для этого полученные от нас ограниченные запасы бертолетовой соли, чем сами что-нибудь изобретают! Ведь никакие ресурсы не бесконечны, а значит, чем больше их вбухают в твои шахты, тем меньше останется на иное, в том числе и на исследования. Так что все ты делаешь правильно, но недостаточно. Англичане перед войной за испанское наследство смогут улучшить свою корабельную артиллерию. А про французов ты подумал? Им ведь тоже надо что-нибудь подкинуть, чтобы они смогли успешно противостоять объединенным силам Англии, Голландии и Австрии. А то как бы они не проиграли эту войну еще быстрее, чем в нашей истории. Думаешь, хватит одних дирижаблей?

– Разумеется, нет, хотя надеюсь, что они заставят-таки поволноваться Вильгельма. Но кроме них можно слить французам и пулемет.

– Этот твой кошмар с барабаном, пружиной от будильника и кучей бронзовых шестеренок? – ужаснулся Илья.

– Зря ты про него так: при хорошем уходе это вполне приличное оружие, даже на дымном порохе. Особенно если ветер дует поперек. Первые применения, я думаю, могут оказаться очень удачными, против сомкнутого-то строя. Ну и потом, насколько я помню, Франции под конец войны элементарно не хватало денег. А зачем тогда я, по-твоему, уже дважды приглашал на ужин сэра Мозеса Ротшильда? Пусть для начала придумает, как понезаметнее организовать ссуды Людовику Четырнадцатому.

– Так вот зачем он тебе понадобился, – а я все в толк не мог взять, в чем тут дело, при твоей-то горячей любви к финансистам.

– Не только, – поделился я с императором своими стратегическими планами. – Ведь если рассматривать мировую финансовую систему как искусственный интеллект, то какое оружие против него будет наиболее эффективным? Вирус! То есть объект, который, внедрившись в систему, работает не в ее интересах, а в своих собственных, при этом постоянно расширяя сферу деятельности за счет ресурсов этой системы. Вот я пытаюсь, так сказать, начать выведение этого вируса из подручного материала.

В середине мая произошло эпохальное событие. В большом сарае, расположенном на берегу мелкой и пока безымянной речушки, впадающей в Ярру километрах в двенадцати выше Ильинска, заработал токарный станок. Казалось бы, чего тут такого? У нас их и так три довольно больших и два маленьких универсальных. Все правильно, но этот был изготовлен уже здесь. Весь, начиная от чугунной станины и кончая приводом от водяного колеса на той самой речке, которую мы вскоре назовем Эфиопкой. Он был заметно крупнее захваченных из двадцать первого века и предназначался в основном для обточки орудийных стволов. Скоро появятся и другие, ведь самое трудное – это сделать первый. И значит, с этого момента можно будет считать, что великая и могучая Австралийская империя реально существует.

Действительно, любое небольшое поселение, опирающееся только на собственное производство, обречено на деградацию. Успешно развиваться оно может только в том случае, если производит или добывает то, что пользуется устойчивым спросом в мире, получая в обмен все разнообразие необходимых ей вещей. До сих пор мы выезжали на добываемом золоте, алмазах с Берега Скелетов и захваченных из будущего рубинов с сапфирами. Но, во-первых, при хоть сколько-нибудь заметных объемах продажи цена на все это начнет падать. И главное, когда-нибудь у кого-нибудь не в меру умного обязательно возникнет идея. Мол, есть за морем сказочная страна, богатая золотом, алмазами и еще много чем. Так, может, собраться с силами и ее… слегка того… завоевать?

Поэтому вскоре структура нашего экспорта должна будет радикально измениться. Ведь кроме золота и драгоценностей есть и еще одна вещь, которая ценится во все времена и в любой стране. Причем, что парадоксально, от увеличения предложения цена только растет! Если, конечно, предлагается то, что нужно в данный момент.

Я думаю, все уже догадались, что речь идет об оружии.

И первый изготовленный нами станок означал, что теперь этот процесс может идти по нарастающей. От руководства же требовалось обеспечить такие условия именно для данной отрасли, чтобы австралийское оружие стало вне конкуренции и оставалось таковым как можно дольше. Тогда можно будет не бояться, что кому-то придет в голову мысль о захвате. И не только потому, что война со страной оружейников – это вовсе не легкая прогулка с целью грабежа золотых и алмазных копей. Против агрессора мгновенно ополчатся все его конкуренты, забыв распри между собой, только чтобы не дать ему стать монопольным владельцем нашего производства. Потому как мы будем торговать со всем миром.

В сарае пока стоял всего один станок, но валы отбора мощности были проложены сразу для двух рядов. Скоро вокруг возникнет город, который мы уже решили назвать Зеленоградом. Это будет главный промышленный центр Австралии, пока состоящий из уже описанного сарая и двух бараков, где жили строители. Но скоро появятся первые дома, потом литейный цех, ну и так далее. А заметная часть населения нового города уже в пути и скоро прибудет на место.

В начале июня население Австралии увеличилось еще почти на триста человек, которых привез фрегат «Ястреб». Сто пятьдесят лучших кузнецов и оружейников Эфиопии, причем большинство с семьями, были торжественно встречены и отправлены в Зеленоград, где для них уже имелись не только бараки-общежития, но и наскоро построенная церковь. Да, никто из них не имел дел с подобным производством, но, если есть опыт работы с металлом и руки растут откуда надо, научиться можно быстро. Тем более что большинство прибывших были довольно молоды: предпочтение отдавалось не достигшим тридцатилетнего возраста.

А в далекой России тоже шла работа, и первые пятьдесят человек, которые, по мнению наших специалистов, обладали приличным потенциалом, уже дали согласие на переселение в Австралию. Так что теперь руководству компании предстояло договориться с Ицхаком Хамоном о доставке людей в Танжер, откуда их заберут голландцы, уже плававшие в Ильинск и готовые повторять столь выгодные рейсы столько раз, сколько потребуется и, главное, будет оплачено.

Однако и наш давний партнер, почтенный Гонсало, тоже не был глух к нуждам растущей колонии. Собственно говоря, на Филиппинах уже почти не осталось приличных специалистов, согласных сменить место жительства и работы. Впрочем, много их там вообще никогда не было, Испанию не интересовало промышленное развитие этого архипелага. Но не так далеко находилась Индия, где ремесленники и раньше жили не очень богато, а в последнее время просто-таки довольно бедно, ибо английские торговцы уже основательно преуспели в навязывании посреднических услуг. Так что почтенный купец в ближайшие полгода обещал привезти нам пробную партию человек в триста, ну а дальше все будет зависеть от того, насколько высоко мы ее оценим. А ведь у Гонсало имелись связи не только в Индии, но и в Китае.

Похоже, наш Зеленоград будет на редкость интернациональным городом, думал я, проходя по его пока единственной улице, без особых затей названной Оружейным проспектом.

Глава 25.

Как-то раз я сразу после завтрака сел составлять один дипломатический документ. И уже через час вынужден был признать, что теперь вполне понимаю Надсона, однажды написавшего:

Милый друг, я знаю, я глубоко знаю, Что бессилен стих мой, бледный и больной…

Золотые слова! Я тоже маялся, чувствуя, что пишу как-то недостаточно убедительно, но лучше у меня не получалось. Как же там дальше? «От его бессилья часто я страдаю…».

Тьфу, да не у Надсона, вот ведь привязалось-то. Чего еще не хватает в моем документе, кроме уже написанного?

Значит, мы с его императорским величеством, движимые христианскими заповедями, выходящей за рамки обыденности любовью к ближнему и исходя состраданием…

Кажется, сюда надо сунуть что-нибудь про церковь, решил я, причем именно про ихнюю, католическую. Кто у них там сейчас в папах? Хотя нет, теперешний не годится. Вдруг обидится, что я приписал ему слова, которых он не говорил? А вот у предыдущего обидеться точно не получится. Правда, он был какой-то бесцветный, а вот нынешний, Иннокентий Двенадцатый, с момента избрания проявляет недюжинную активность, борется с непотизмом (узнать бы еще, что это такое), а идет ему сейчас восемьдесят пятый год от роду, причем в следующем году он помрет, так что вряд ли сейчас чувствует себя так уж замечательно. Восемьдесят пять лет – это совсем не сахар, по себе могу сказать. Итак, на что нам мог открыть глаза этот папа, к чему призывать? Ну наверняка он не мог обойти молчанием вопрос бескорыстия. Потому как к нему призывают не только им обладающие, но и личности прямо противоположного плана, причем эти даже более активно. Значит, мы, приняв близко к нашим горящим христианским рвением сердцам призывы папы Кеши о бескорыстии, просто не можем не предложить…

Суть же моего документа была примитивна, как мычание. Испанский король Карлос Второй помрет в конце одна тысяча семисотого года, и вскоре начнется война за испанское наследство. С нашей точки зрения, немножко рановато, мы не успеем вывести оружейную промышленность на достаточную производительность, а ведь данная война может стать прекрасным рекламно-испытательным полигоном. Значит, было бы очень к месту, проживи король еще годик-другой.

Причем он помирал, так сказать, в два приема. Сначала совсем уже было собрался на тот свет в начале года, но потом как-то оклемался и дотянул до ноября. И значит, я хотел предложить ему помощь австралийской медицины. В данной ситуации любой результат моего предложения пойдет на пользу Австралии.

Итак, первый вариант – нам отвечают отказом. Но ведь не анонимным же, и, конечно, всегда можно будет обвинить его автора в том, что эта сволочь всеми силами приближала кончину своего короля. Мало ли, вдруг пригодится.

Предположим, нашу помощь приняли, однако мы не смогли сделать ничего. Но вокруг-то все будут считать, что король уже стоял одной ногой в могиле, а тут вдруг пошел на поправку! Ну а что улучшение было недолгим – увы. Против Божьей воли бессильны даже австралийцы.

Наконец, мы ведь вполне можем и реально помочь королю. Потому как лечили его такими методами, от которых и иной здоровый запросто отбросит копыта. Тогда все замечательно, Карлос Второй живет еще некоторое время, а когда у нас все будет готово, мы вновь сдадим пациента придворным медикам, и те, надо думать, быстренько сведут его в могилу.

Писался же документ потому, что следующий наш визит в Европу планировался этой осенью.

Мы постоянно выбирали такое время года, потому что во время него ветры в Индийском океане могут дуть в любую сторону, а вот весной и в начале лета они практически всегда западные, и путь назад в этом случае оказывается быстрее.

Правда, достроить к визиту броненосец мы явно не успевали, но зато с голландских верфей пришло сообщение, что строительство первого из заказанных нами чайных клиперов близится к завершению, и теперь надо было думать, под каким соусом склонить голландцев к плаванию на нем.

Ибо тут имелась немалая трудность. Все корабли нашего производства имели парусное вооружение шхун, наиболее простое в обслуживании. С помощью англичан и испанцев наши моряки со временем освоили обращение с прямыми парусами фрегата «Ястреб». Но с теми, что будут стоять на чайных клиперах, не умел обращаться никто! У меня нашлись только полторы страницы общих слов о том, как это делается, и все. Так что, подумав, я написал голландцам чистую правду. Она заключалась в том, что последние корабли такого типа строились в Австралии очень давно, еще до второй эпохи изоляционизма. А потом надобность в них не возникала, ибо подобные суда плохо приспособлены для плавания во льдах, а ничего другого от флота тогда не требовалось. Все это привело к тому, что чертежи кораблей сохранились, а вот тонкости обращения с их парусами – увы. Есть только инструкция общего плана, которую мы прилагаем к данному письму. И предлагаем голландцам освоить тонкости обращения с парусным вооружением клипера на нашем экземпляре. С тем чтобы, когда дело дойдет до других кораблей этого класса, к ним уже имелись подготовленные экипажи.

Господину Стефану Кантакузину хватило пяти месяцев, чтобы смотаться в Стамбул, в чем-то убедить великого визиря и вернуться в Лондон с предложением провести рабочую встречу на уровне первых министров по подготовке будущего договора. В качестве точки рандеву предлагался остров Андикитира, расположенный как раз между Критским и Средиземным морями.

Я сверился с картами. Небольшой островок, в двадцать первом веке постоянного населения там было с гулькин хрен, а сейчас, наверное, еще меньше. От разведки с воздуха там ничего не скроешь, большая его часть прекрасно простреливается с моря. Турция вроде считала этот клочок земли своим, но как-то не очень уверенно, ибо не удосужилась посадить на нем хоть какое-то подобие гарнизона. В общем, место встречи нас устраивало, о чем и была отбита радиограмма в Лондон.

Вот так помаленьку начиналась подготовка к третьему вояжу в Европу. На сей раз туда поплывут три корабля – «Чайка», «Кадиллак» и только что сошедший со стапелей их ближайший родственник «Ниссан». Внешне он был точной копией «Кадиллака» и имел точно такие же машины, но два из четырех котлов могли топиться углем, а не нефтью. Или даже дровами, если с углем возникнут трудности. Кроме того, он отличался артиллерийским вооружением.

Броненосцу до спуска на воду оставалось не меньше полугода, да и потом он будет достраиваться как минимум столько же, если не больше. А две из четырех предназначенных для него стомиллиметровых пушек были уже готовы, так что мы с Ильей приняли решение установить их на «Ниссан». Правда, пришлось усилить палубу на носу и корме, потому как отдача новых орудий была куда сильнее, чем у пятидесятимиллиметровок. Их на «Ниссане» ставилось четыре штуки, по две с каждого борта. Кроме того, корабль будет нести две пусковые установки для ракет, а в трюме – шесть минометов, которые в случае необходимости можно быстро вытащить на палубу.

Внес свою лепту в подготовку экспедиции и старший сын Ильи Михаил, причем, если можно так выразиться, сделал это дистанционно. По самое дальше некуда насытившись административной деятельностью, он сразу после прибытия отца из экспедиции запросил у него нечто вроде отпуска. И вскоре на «Соболе» отправился по знакомому маршруту: в Южную Америку. Но уже не только за селитрой, но и как довесок к ней за личным составом Австралийского иностранного легиона.

Как я уже упоминал, на самом краю Южной Америки сейчас происходил процесс завоевания Патагонии арауканами. Эти пришедшие с севера племена были чем-то вроде монголов времен соответствующего нашествия, только без Чингисхана. Впрочем, завоевание Патагонии прекрасно получалось и без него.

Так вот, Михаил уже не раз поставлял арауканам кремневые английские ружья в обмен на селитру, а патагонцев, которым не нравилось, что их завоевывают, вывозил в Австралию. У нас уже имелся приличных размеров рыболовецкий поселок Потогонка, и его обитатели, кроме занятия рыбной ловлей, еще и работали вахтовым методом на добыче золота.

Арауканы же были прирожденными воинами и поэтому сразу оценили барабанное ружье, которое Михаил подарил их вождю. Они вообще совершенно не брезговали заимствованием полезных вещей и идей, кому бы те ни принадлежали. И ничего не боялись, в отличие от ацтеков, которые впадали в панику, увидев лошадей Кортеса и услышав грохот выстрелов его мушкетов. Когда же испанцы вздумали было сунуться к арауканам, то быстро и качественно огребли по своим наглым конкистадорским рылам, а у араукан появились лошади и огнестрельное оружие.

Вождь оценил барабанку и спросил, что чужеземцы хотят за такие ружья. Михаил ответил: они настолько дороги, что селитры со всей Патагонии не хватит для покупки хотя бы одного. Но в мире есть вещь, продолжил он, которая ценится гораздо дороже селитры или столь любимого европейцами золота, и это – доблесть воина. Вождю пришлись по душе такие аргументы, а когда для закрепления успеха ему дали пострелять из новейшей барабанки, нарезной и снаряженной бездымным порохом, он созрел окончательно. В результате была достигнута договоренность, что сто пятьдесят лучших молодых воинов-араукан четыре года служат Австралийской империи в рядах ее Иностранного легиона – естественно, с барабанками в руках. А вождь получает сто пятьдесят гладкоствольных барабанных ружей с припасами. По истечении четырех лет легионеры возвращаются на родину, и их оружие остается с ними. Более того, за подвиги на полях сражений они могут быть премированы и нарезными ружьями. Наконец, за каждого погибшего воина вождь получает по ружью, причем, если гибель была героической, ружье будет нарезным.

И вот недавно Михаил радировал, что обмен совершен. Вождь получил полторы сотни барабанок, а столько же будущих легионеров дали клятву верности и погрузились на «Соболь». Если не произойдет ничего непредвиденного, то они будут в Австралии месяца через два с половиной, максиум три, то есть как раз к отбытию нашей экспедиции. А дальше легионеры станут нести службу по охране наших владений на Силли и особенно в России, где ногайцы уже несколько раз пытались поживиться имуществом компании.

После того как ажиотаж с заселением Зеленограда немного схлынул, я на несколько дней посетил Эсперансовку, поселок на острове Кенгуру, население которого в результате прибытия трех французских кораблей недавно возросло до пятисот человек. Я вез туда армейский взвод, состоящий в основном из мориори, пятерых учителей, из которых трое были испанцами, а двое – англичанами, гауптштурмпастыря и старшего из протестантских священников, для которого эта командировка будет чем-то вроде экзамена на чин в Австралийской христианской церкви. Не то чтобы он так уж проникся именно ее трактовкой христианства, но вот полагающийся даже унтерштурмпастырю оклад приводил его в священный трепет своей величиной.

Кроме всего прочего эти двое будут заведовать и так называемой детской комнатой. Пожалуй, на данном вопросе следует остановиться подробнее.

Притом что Австралийская империя по определению будет многонациональной страной, мы с Ильей не собирались допускать в ней ничего наподобие чайна-таунов или мексиканских кварталов в Штатах. Или, упаси господь, арабских районов во Франции, а также турецких в Германии. Нет уж, у нормального подданного империи может быть только одна национальность – австралиец. А вот происхождение – это дело другое, пусть далекие потомки гордятся, что их предки были какими-нибудь шотландцами или вовсе ассирийцами.

Во исполнение нашего плана несанкционированное обучение грамоте на любом иностранном языке совершенно не приветствовалось. Нет, не подумайте, не было никаких прямых запретов. Но, например, бумага и письменные принадлежности продавались лишь подданным империи, которыми могли стать только владеющие австралийским языком и умеющие как минимум написать свое имя с фамилией.

Правда, для кандидатов в подданные было послабление – они получали свой статус целыми семьями, если в них имелись говорящие по-австралийски дети. Ведь, скажем, сорокалетнему крестьянину, как правило, учить незнакомый язык уже поздно, он так и останется французом, даже зазубрив три-четыре десятка австралийских слов. Но вот его дети уже будут знать язык своей новой родины лучше французского, а внуки станут чистокровными австралийцами.

Кроме бумаги предметом весьма ограниченной продажи были игрушки. Причем вовсе не потому, что их делалось мало, – у нас уже работала хоть и небольшая, но настоящая игрушечная фабрика. Она производила кубики, кукол всех сортов, деревянных лошадок на колесиках, маленькие кораблики с парусами и даже паровыми турбинками, бумажные и шелковые воздушные шары, пистонные револьверы и всякие конструкторы для сборки чего душа пожелает. Но все это отправлялось в специальные детские комнаты, где чей угодно ребенок мог играть хоть самыми дорогими игрушками. Понятно, что в этих комнатах все общение шло по-австралийски, а их содержатели не только помогали ребятне разобраться с игрушками и между собой, но и рассказывали им о нашей империи, ее обычаях и славной истории.

По прибытии в Эсперансовку я первым делам выслушал доклад бургомистра. Пополнение в целом ему понравилось, кроме трех бессемейных лбов, которых он определил как явных смутьянов. Кроме того, среди прибывших гугенотов имелось два их священника, один из которых вызывал определенные подозрения: слишком уж фанатичен.

Обрадовав почтенного бургомистра тем, что теперь ему будет помогать поддерживать порядок армейский взвод, я поинтересовался, нет ли среди прибывших образованных людей, склонных к педагогической деятельности. Потом, правда, пришлось минут пять объяснять, что именно я имел в виду, пока почтенный бургомистр не врубился и не пообещал доложить об этом завтра.

Что интересно, он действительно нашел двоих, которые еще на кораблях пытались вести просветительную работу среди переселенцев. Оба в тот же день получили предложения, от которых не смогли отказаться, и вскоре покинули остров Кенгуру. Один стал стажером в Ильинском университете, а другой вообще преподавателем французской поэзии и танцев в школе имени Штирлица.

Кстати, с эфиопскими священниками уже была достигнута договоренность, что часть служб в зеленоградской церкви будет вестись на австралийском языке и со временем эта часть должна существенно увеличиться.

Кроме перечисленных у нас был еще один национальный анклав – небольшой, в сорок семь человек вместе с женщинами и детьми, китайский коллектив, разводивший тутовник и одноименного шелкопряда на острове двумястами километрами юго-западнее Ильинска. На захваченных из будущего картах он именовался Кинг, то есть Королевский, но никаких королей в Австралийской империи не водилось с доисторических времен. Поэтому остров без особых раздумий был поименован Герцогским.

Герцогские китайцы тоже потихоньку учили австралийский, но тут имелся положительный момент, связанный с их письменностью. И если даже среди крестьян, но только английских и французских, иногда встречались индивидуумы, знавшие если не весь латинский алфавит, то хотя бы его большую часть, то ни один из китайцев этим похвастаться не мог. Все-таки выучить иероглифы куда сложнее букв, чем мы с Ильей были весьма и весьма довольны. Ведь шанс сохранить язык, не имея письменности, очень невелик даже в изолированном поселении, а городок Шанхайск на Герцогском острове таковым не являлся.

К моему возвращению с острова Кенгуру «Соболь» с легионерами-арауканами уже подошел к Австралии, ему оставалось максимум два дня пути. Значит, кладем три недели на тренировки этого войска в обращении с барабанками, а заодно и посмотрим, на что оно окажется похожим при ближайшем рассмотрении. Потом еще неделю на сборы – и в путь. Нас ждет теперь уже не только Европа, но и в какой-то мере Азия, – ведь Турцию вполне можно считать наполовину азиатской страной. Возможно, придется завернуть и к дельте Нила, глянуть на место будущего канала, но тут особой новизны не предвидится, ибо в Африке мы бывали, и не один раз.

Глава 26.

И вновь, как два года назад, острый форштевень чуть накренившейся на левый борт «Чайки» резал сине-зеленые воды Индийского океана. Как и тогда, следом за ней шел «Кадиллак» под командой Николая Баринова. А вот дальше начинались отличия.

Теперь нашу колонну замыкал еще один корабль, «Ниссан», которым командовал бывший старпом с «Кадиллака» Толя Канава, восемь лет назад начавший свою морскую карьеру матросом на «Победе». И, как в первой экспедиции на Филиппины, его сопровождал отец, Кикиури Канава.

Тогда он вышел в море младшим матросом, а вернулся в Ильинск старшим животноводом. Сейчас он был первым замом министра животноводства. А учитывая, что министр, Виктор, основную часть своего времени тратил все-таки на обязанности пастыря, Кикиури можно было назвать главным в Австралии по зверью. И вот сейчас он буквально набился в экспедицию, чтобы не дать мне повторить ошибок, совершенных в прошлой.

Когда Кикиури узнал, что в Англии встречаются коровы, а мы не привезли ни одной, он был просто потрясен. Дело в том, что пока в нашей Австралии буренок не водилось, он их видел только в ноутбуке Виктора. Ну не было коров у испанцев, которые поставляли нам домашний скот, а во время пребывания в Англии я про них как-то не вспомнил. Не попадались они почему-то около Кенсингтонского дворца, хоть ты тресни.

В общем, Кикиури еще тогда заявил, что он не допустит повторения такого недоразумения. Ибо коза в качестве молочного животного все-таки не подарок – больно мелка, заявил он. А попытки доить стеллеровых коров пока далеки от успешного завершения.

Однако по мере приближения дня отплытия аппетиты Кикиури росли как на дрожжах. Теперь он уже просто не понимал, почему Австралия до сих пор обходится без полезнейших животных, именуемых ишаками. И волов в ней нет, добавлял он, потрясая распечатками со снимками этих самых волов. И наши овцы не выдерживают никакого сравнения с английскими, уточнял первый замминистра.

Наконец, ему очень хотелось завезти в Австралию кроликов. Я попытался объяснить, что эти ушастые твари сожрут весь континент и не подавятся, но Кикиури возразил – мол, а острова у нас на что? Вот, например, Змеиный. Запустить туда кроликов и кошек, и через несколько лет там не останется ни одной змеи. Я сильно подозревал, что и ни одной травинки тоже, но все-таки дал согласие на завоз кроликов.

Перед самым же отбытием Кикиури заявил мне, что в список подлежащего завозу зверья надо включить и хомяков. На мой недоуменный вопрос – а эти-то нам зачем сдались? – последовал ответ: «Для красоты». Я попытался отговориться тем, что в Европе, пожалуй, сейчас с хомяками туго, но Кикиури давно уже был не тем наивным аборигеном, что когда-то младшим матросом отправился на Филиппины. Он молча показал карту Османской империи с отмеченными на ней местами обитания сирийского хомяка, и мне оставалось надеяться только на то, что турки не успеют наловить этих тварюшек за время нашего пребывания в их водах.

Однако в нынешнем рейсе имелось и еще одно весьма существенное отличие от прошлого. Каюту, в которой жили сначала Свифт с Темплом, а потом Элли, сейчас занимали два сержанта из Иностранного легиона. Да, моя дражайшая третья жена осталась в Ильинске, причем по самой что ни на есть уважительной причине. Она ждала ребенка, и в таком положении пускаться в плавание было бы просто глупостью, что герцогиня прекрасно понимала. Так что она, слегка расстроившись от невозможности сопровождать меня и в этот раз, стала поначалу завуалированно намекать Зое, то есть второй жене, о том, что герцога нехорошо бросать одного на целый год. Первая же супруга, Таня, уже имела дочку Наташу и поэтому как кандидатура в экспедицию не рассматривалась.

Реакция Элли была в общем-то понятной. Даже если дорогой Алекс и не привезет из очередного вояжа еще одно прибавление семейства, что вовсе не факт, то наверняка найдутся желающие скрасить ему там ночь-другую. Нет уж, пусть этим занимается Зоя, а не черт знает какая европейская мерзавка.

Зоя пребывала в панике. Хоть Элли по номеру и была третьей, а по возрасту – младшей, она давно заняла главенствующее положение на женской половине нашего дома. Так что Зое было страшно ослушаться главную жену, но еще страшнее плыть неведомо куда от родных берегов. Единственное в ее жизни морское путешествие с Чатема в Ильинск оставило самые ужасные воспоминания.

Видя такое дело, я решил вмешаться. И как-то раз, предварительно взяв с Элли слово ничего не говорить Зое с Таней, я по секрету сообщил ей, что кроме нее мне никто не нужен, а тесное общение с двумя другими супругами происходит исключительно в силу традиции, ну и для поддержания мира в семье.

Элли поверила. Может быть, оттого, что перед произнесением этой речи я почти полчаса тренировался, добиваясь должной дрожи в голосе и убедительности интонаций, но, скорее всего, просто потому, что ей очень хотелось поверить.

После разговора герцогиня даже маленько всплакнула, расчувствовавшись, но перестала терроризировать бедную Зою. Ну а я теперь плыл один, и, честно скажу, специальных планов вот так при первой же возможности взять да и кинуться напропалую изменять своим женам у меня не было.

Правда, на «Ниссане» плыли две довольно симпатичных девушки, но Элли про них ничего не знала. И не потому, что я вынашивал в отношении этих дам какие-то похотливые планы и скрывал их существование от жены. Нет, просто недавно они закончили школу имени Штирлица и теперь направлялись в Европу, а точнее, в Россию для выполнения служебного задания. Старшую из них звали Светлана Баринова.

Вообще-то две недели назад из Ильинска вышли не три, а пять кораблей. То есть кроме наших шхун в Европу двинулись английский «Винчестер» и французский «Ла Ферм», переоборудованные под дирижаблевозы. И естественно, с разобранными воздушными лайнерами «Франция» и «Британия» на бортах. Но подлаживаться под этих тихоходов у меня не было ни малейшего желания, так что пусть ползут помаленьку, авось месяцев за семь и доберутся до островов Силли, где дирижабли будут собраны и испытаны. А может, и за полгода обернутся, если повезет. Мы же предполагали достичь Европы максимум за три месяца.

Правда, пока было еще не очень ясно, куда нам направиться в первую очередь. Письмо испанскому королю уже два месяца как было отправлено из нашего посольства через какие-то каналы Вильгельма, но ответа до сих пор не пришло. Кроме того, я составил еще одно послание, на сей раз папе. Римскому, а не какому-нибудь еще, если кто не понял. В том письме я повторял все то же предложение малость подлечить Карлоса Второго, но аргументы привел несколько иные. Мол, помрет король – и тут же начнется война. А нашей стране она на фиг не нужна, мы только-только собрались развернуть торговлю, а тут придется отвлекаться на потопление впавших в раж вояк с обеих противоборствующих сторон. Нам такого не надо, заверял я его святейшество папу. Пусть лучше король проживет еще лет пять, а то и десять. Глядишь, за это время в Европе успеют договориться без войны, кому все-таки садиться на испанский трон. А то, дай-то бог, и у Карлоса за это время ребенок появится, что будет вовсе замечательно.

Разумеется, сам я в это ни на йоту не верил. И дело даже не в том, что сделать ребенка кому бы то ни было для Карлоса являлось непосильной задачей. Причина заключалась в его жене, Марии Пфальц-какой-то там. Я уже собрал сведения об этой даме, и особым разнообразием они не отличались. Во-первых, дура. Во-вторых, стерва. В-третьих, высокомерна до безобразия, считает позором даже прикоснуться к человеку ниже себя по происхождению. И, как будто личных свойств королевы было мало, все это множилось на строжайшее соблюдение старого испанского правила, что посягнувший на королеву любым способом подлежит немедленной казни.

Ибо будь на ее месте нормальная женщина, имеющая в голове хоть что-нибудь, кроме спеси, она давно бы нашла замену своему благоверному и нарожала бы требуемое количество наследников. Однако Испании очень не повезло не только с королем, но и с королевой, так что теперь на этой стране можно ставить крест – последнее царствование окончательно и навсегда выбило ее из списков великих держав.

И наконец, последнее из серьезных отличий от всех прошлых экспедиций заключалось в том, что на борту моего корабля сейчас не было Ваки. Правда, он не остался в Ильинске, а плыл с нами, но на «Ниссане». Самая мощная артиллерия эскадры находилась именно там, а нормально стрелять из наших новых стомиллиметровок на большие дистанции не получалось ни у кого, кроме Ваки. Даже у меня выходило несколько хуже.

Первой остановкой на нашем пути стал остров Амстердам, где мы произвели вроде бы не самое осмысленное действие – спустили на берег пятнадцать человек, а потом подняли на борт ровно столько же. Правда, уже других. Полтора десятка островитян получили предложение поучаствовать в нашей экспедиции, после чего им автоматом будет предоставлено подданство, а столько же испанцев из первой партии строителей, имеющих его уже года три, польстились на высокую оплату, которая была обещана выездной бригаде. Им предстояло строить тут маяк, угольные склады и готовить место для цистерн с горючим, а вообще все это было типичной иллюстрацией нашей политики в отношении переселенцев.

Итак, люди прибыли к нам и были поселены на острове. Что-то вроде карантина, но он нес в себе еще одну дополнительную функцию. Выявлялись наиболее социально активные, а особенно те, кто хоть как-то проявил какие-то лидерские качества. Этим людям предоставлялась возможность совершить карьерный скачок, а их место занимали другие. Во-первых, уже имеющие гражданство империи, во-вторых, обязательно иной национальности и, как правило, холостые. Так как с точки зрения свежих иммигрантов они являлись очень завидными женихами, в таком качестве им оставалось ходить недолго. А межнациональные браки хоть и неофициально, но поощрялись. Например, ценными подарками от администрации колоний.

Полтора же десятка пополнения с Амстердама, принятые в экспедицию младшими матросами, проплавают год, а потом те из них, кто захочет осесть на берегу, получат такую возможность. Скорее всего, на Герцогском острове, но, возможно, наиболее способные удостоятся приглашения в Зеленоград.

Стоянка у острова Амстердам продолжалась двое суток, и пятого сентября «Чайка», «Кадиллак» и «Ниссан» продолжили свой путь на запад. Правда, погода уже не так благоприятствовала плаванию, как в первой половине пути, которую мы преодолели за три недели. Сейчас же только до долготы Мадагаскара эскадра добиралась месяц, после чего ветер сменился на встречный, и последнюю тысячу километров до Капстада эскадра лавировала зигзагом десять дней подряд, ибо тратить топливо в самом начале пути мы не хотели.

В будущем Кейптауне, который с моей подачи так уже называли некоторые английские моряки, нам встретилось голландское судно, везущее в Ильинск переселенцев из Донецка. Чтобы поближе познакомиться с ними, я объявил, что в Капстаде эскадра простоит два дня.

Честно говоря, поначалу я чуть не разочаровался. Ну как-то подсознательно ожидалось от людей, в какой-то мере являющихся моими соотечественниками, соответствия некоему образу. Что-то вроде «богатырь ты будешь с виду и казак душой».

Так вот, богатырей среди иммигрантов не было, это бросалось в глаза сразу. В основном мужики средних лет, все тощие, какие-то кривые и изможденные. Всего три семейные пары. Одна большая – родители уже в возрасте и восемь детей обоего пола возрастом от трех до пятнадцати лет. Этих я сразу взял на заметку, ибо при всей внешней непрезентабельности родителей они явно были людьми не совсем обычными. Потому как добиться, чтобы у них выжили практически все дети, в те времена было очень непросто. А у привлекшей мое внимание пары получилось: ведь даже если женщина беременела без перерыва, у них просто не могло умереть более двух детей. Или трех, это в самом крайнем случае.

Я поинтересовался у капитана-голландца, может ли он что-нибудь сказать про заинтересовавшую меня семью. Оказалось, что тот уже обратил внимание, что ее глава пользуется определенным авторитетом среди переселенцев, так что я, чуть подумав, пригласил мужика пообедать со мной на борту «Чайки». Пришлось даже сказать семье приглашенного, что их мужу и отцу ничто не угрожает, а то больно уж испуганными стали глаза у матери этого обширного семейства.

Моего гостя звали Кузьма, по прозвищу Объедков. Первым делом я предложил ему вымыть руки. Так вот, само предложение его ничуть не удивило, он даже одобрительно хмыкнул. Правда, кран с раковиной все-таки вверг его в кратковременный ступор, но он быстро понял, как всем этим пользоваться.

– Правильная вещь, – заметил он, вытирая руки вафельным полотенцем, – потому как все болезни посылаются Господом за грехи наши.

Я уже совсем собрался заскучать, но гость уточнил свою позицию:

– Ведь Бог создал человека из глины, но чистым! Как духовно, так и телесно. А тот взял да и перемазался, аки свин, а после этого и заповедь про яблоко забыл. Вот Господь тогда и осерчал и всякий раз, как человек вязнет в духовных али телесных нечистотах, шлет ему болезнь. У вас на корабле, ваша светлость, это хорошо понимают, оно видно. На том, что нас везет, вы уж извините, похуже будет.

«Это ты еще настоящей грязи не видел», – подумал было я, но потом сообразил, что уж чего-чего, а этого Кузьма наверняка видал как бы не больше меня. Но, однако, интересные же у него воззрения…

– Сам до такого додумался или научил кто?

– Да куда ж мне слабым-то своим умишком, поп у нас в Немахаевке надоумил. Святой человек, совсем молоденьким диаконом он в нашем селе пятнадцать лет назад объявился и с тех пор мужиков уму-разуму учит.

– А барин к этому как относится?

– Так он у нас был-то всего три раза, а так живет в Воронеже. Но всегда очень ласково с отцом Василием разговаривал и управляющему наказывал его не обижать. Барин у нас тоже человечный, я ведь знаю, какие звери иной раз бывают.

– Фамилия?

– Что, ваша светлость?..

– Тьфу! Зовут-то как вашего человечного барина?

– Мефодием Сухоносовым его кличут, а как по батюшке – вы уж извиняйте, не знаю.

В процессе обеденной беседы выяснилось, что жил Кузьма не так уж плохо до прошлого года, когда появились в деревне солдаты да забрали чуть не треть мужиков на воронежские верфи, про которые уже шла дурная слава.

– Не чаял я тогда жену и детей-то снова увидеть, – признался Кузьма.

Однако в Воронеже вдруг объявился царский курьер с указом отправить сотню плотников вообще незнамо куда, в ногайские степи, где они будут строить новый город Донецк. Отобранные к отправке туда мужики приуныли, трое даже ушли в бега, потому как если под Воронежем, где испокон веку русские люди жили, такое творится, то что же в том Донецке будет.

Однако там вдруг все оказалось не так плохо, как ожидалось. Новоприбывшим сразу велели строить жилье для себя, причем не землянки, а самые настоящие дома, только какие-то длинные, на три десятка человек сразу. Дали на это десять дней, выделили лес и справный инструмент. Ну а потом началась работа по возведению города.

– Мы там, конечно, топорами-то махали от темна до темна шесть дней подряд, но каждое воскресенье – свободный день, делай что хочешь. Очень мужикам были удивительны такие порядки, тем более что кормили там… из таких железных бочек с трубой и колесами…

Далее мой собеседник даже отодвинул пластиковую тарелку с тунцом, чтобы не мешала описывать гастрономические достижения Донецка.

– Рыба – каждый день! – вещал Кузьма. – Хлеб прямо в городе пекли, причем из муки-то какой хорошей. По воскресеньям – мясо обязательно, а иногда и в четверг перепадало. Два раза жидок какой-то по реке привозил яблоки вроде наших, только сильно сладкие, и еще какие-то заморские. Рыжие, у них шкура толстая и вкусная, да и дольки внутри тоже ничего, особенно для тех, кто помоложе.

– А как там относились к австралийцам – ну, чужеземцам, которые командовали?

– Ох, ваша светлость, – вздохнул Кузьма, – ну как к ним, вы уж меня простите, можно относиться? Боялись их, слов нет. Особенно этого, главного на стройке. Маленький, темнолицый, кажется, соплей его перешибешь, а как глянет недобро, так и мороз по коже. Вторая-то плотницкая артель причал ладила, и что-то ему там не понравилось. Велел переделать, сроку дал два дня вместе с воскресеньем. Ну а мужики-то привыкли, что в воскресенье работ не бывает, решили, что и потом поправить успеют. И не успели: там работы даже и не на два дня было. Посмотрел этот маленький, свистнул как-то по-особенному, и сразу солдаты прибежали во главе с унтером. Артель построили, каждого второго вывели из строя и угнали куда-то, больше их никто и не видел. А оставшихся отправили в глиняный карьер, где работа такая, что за полгода, говорят, у людей все здоровье уходило.

Я пометил в блокноте – на ближайшем сеансе связи узнать, куда дели половину артели и что стало с теми, кого законопатили в глиняный карьер, где работа действительно ничуть не напоминала сахар. А Кузьма продолжал:

– А потом нашей артели велели построить мост через речку Каменку и сказали, что если успеем быстрее назначенного, то дадут какую-то премию. И артельному вручили бумагу, где этот мост был нарисован, как его строить. Посмотрели с ним – батюшки, какое там до срока, его и в срок не построить, хоть костьми над ним ляг! Но припомнил я, как мы пятью годами ранее мост через Ворону-реку ладили, а она ведь была пошире и поглубже Каменки. И решили мы с артельным сделать этот мост попроще – тогда точно успеем.

Видно было, что от воспоминаний Кузьма даже разволновался, и я предложил ему небольшую стопочку водки. Выпив, крякнув и закусив сухарем, он продолжил:

– Сделали мы мост на день раньше срока. Пришел ваш главный, весь его облазил, потом пальчиком меня поманил и велел встать под мостом у правого берега, где воды по колено. Встал я – а куда денешься? Он же по этому мосту прогнал подряд четыре пароконные телеги, углем груженных доверху, да не шагом, а вскачь.

– Как я понимаю, мост выдержал, – предположил я.

– Так ведь на совесть делали! А этот главный мне при всех руку пожал и дал монету, да не медную али серебряную, а золотую, и на ней какая-то зубастая образина начеканена.

Я не стал говорить Кузьме, что это наш император, – чай, скоро и сам догадается. А рассказчик продолжил:

– И спросил он, что еще для меня может сделать. А я набрался смелости и попросил разменять эту деньгу на медь да отправить моей семье, а то как бы не помер кто без кормильца-то. Кивнул ваш главный, а потом такое началось, что я глазам своим не верил. Подозвал он унтера. Стал ему что-то говорить, и тот отвечал вроде почтительно, но, видимо, не как следует. Отправился тогда главный к офицеру, что солдатами командовал. Так тот вскоре из дома своего выскочил весь красный, на унтера заорал и начал его бить по морде, а потом с десятком солдат отправил на ладье по реке. И через месяц с неделей всю семью мою привезли в Донецк, а жена говорила, что в дороге обращались с ними, как с господами.

– Интересная история, – хмыкнул я. – Ну а теперь-то чем собираешься заняться?

– Могу по плотницкой части, но говорили мне, что у вас тут землю дают…

– А как же. Получишь подданство – и бери, сколько сможешь обработать, еще и инструментом ссудим, потом своей продукцией расплатишься. И дети, поди, помогать будут, трое-то у тебя уже почти взрослые.

– Ох, – вздохнул Кузьма, – старшему-то, Даниле, блажь в голову вдарила. Понасмотрелся он тут на корабли и теперь говорит – хочу по морю плавать, и баста.

– Ну почему же блажь? Очень даже разумное желание. Пойдем на палубу, я тебе кое-что покажу.

Метрах в семидесяти от нас стоял «Кадиллак».

– Корабль видишь? А вон, ближе к корме, здоровенный мужик в шляпе с пером, – это его капитан. Восемь лет назад он поступил матросом на мой корабль, а было ему тогда, как и твоему Даниле, пятнадцать лет от роду. Правда, твой парень моря еще толком не видел, так что могу взять его только юнгой, но зато сюда, на «Чайку».

Глава 27.

В середине октября, то есть через день после выхода нашей эскадры из Кейптауна, произошла еще одна встреча, для чего мы зашли в бухту, которая на одной из захваченных из будущего карт носила имя Святой Елены, а на двух других обошлась вовсе без названия. Это было последнее удобное место для стоянки перед Берегом Скелетов и, что немаловажно, в данный момент почти безлюдное. Почти – это потому, что сейчас там все же пребывало шестнадцать человек, то есть экипаж австралийской шхуны «Крот». И, понятное дело, сама она там тоже стояла, готовясь к переходу до острова Амстердам, а потом и в Австралию. Заходить же в Кейптаун ей было вовсе ни к чему, потому как мы не собирались показывать голландцам, что занимаемся какими-то подводными работами у них под носом. В конце концов, если им тоже понадобятся алмазы, пусть покупают у нас, мы не заламываем цены выше облаков.

«Крот» представлял собой очередной клон «Победы», специально сделанный для экспедиций за алмазами к южноафриканским берегам. Он был оснащен паровой машиной сил где-то на сто двадцать и, кроме того, съемным подвесным мотором «Ямаха» о шестидесяти кобылах, который можно было быстро установить. Ибо я очень давно, еще в двадцатом веке, читал, что этот берег получил свое название из-за того, что в силу особенностей местных ветров и течений неосторожно приблизившийся к нему корабль запросто может туда выкинуть, после чего наступит очень большая неприятность из шести букв, причем полная. И наши предыдущие экспедиции подтвердили, что чисто парусным судам тут делать нечего. Более того, не всякий мотор мог оттащить корабль от берега при внезапно налетевшем шквале – тут требовалась достаточно высокая удельная мощность.

Мы передали экипажу «Крота» специально захваченные для них моченые яблоки и квашеную капусту, после чего я полюбовался на добычу за этот сезон. Она была довольно приличной, а один камень и вовсе оказался уникальным. При весе в тридцать два грамма он, похоже, был лишен внутренних дефектов, то есть при огранке его не придется раскалывать на куски.

А затем мы под свежим юго-западным ветром двинулись на северо-запад, потихоньку удаляясь от африканского берега. И по мере приближения к экватору из нашего лондонского посольства один за другим начали приходить ответы на предложение малость подлечить испанского короля.

Первый, подписанный духовником короля преподобным Диасом Рокаберти, содержал категорический отказ. Ну и хрен с вами, пожал было я плечами, но через три дня в посольство был доставлен еще один ответ, с которым оно немедленно познакомило меня. Этот был подписан главой правительства графом Оропесой и содержал категорическое согласие вкупе с выражениями благодарности за своевременное предложение. Пока я пытался разобраться, кто же все-таки главнее – королевский духовник или премьер-министр, – пришло третье послание. Его отправителем был кардинал Луис де Портокарреро. Само же письмо содержало три страницы пустопорожней болтовни – вроде кардинал и не против, но хотел бы получить дополнительные гарантии того, что мы не будем прибегать к помощи врага рода человеческого, каковые может дать только его святейшество папа. Кое-как продравшись сквозь витиеватые фразы данного послания, я пришел к выводу – нас посылают в Рим за справкой о том, что мы не состояли в сношениях с дьяволом. Вообще-то подобная бумага у меня уже была, но от Вселенского патриарха, то есть в данном случае она не годилась.

Так что, повздыхав о засилье бюрократии, я сел думать, когда нам завернуть в Рим – до встречи с турецким визирем или после, – но тут мальтийский корабль доставил в Лондон ответ от папы. В нем его святейшество приглашал герцога Алекса де Ленпроспекто на аудиенцию. Именно так, приглашал, а не соизволил согласиться с нижайшими просьбами о приеме. И чего ему от нас понадобилось, хотелось бы знать? Но вопрос с очередностью визитов был решен в пользу Рима.

Однако до столицы Папской области нам предстояло пройти еще почти десять тысяч километров, которые не обошлись без приключений. Я как раз перебирал свой ящик с ювелиркой, прикидывая, что и в какой последовательности преподносить его святейшеству, когда в мою каюту заглянул юнга Данила и сообщил, что впередсмотрящий видит паруса.

Всю последнюю неделю ветер дул строго с запада и имел скорость порядка восьми метров в секунду, так что мы шли довольно резво. Где-то минут через десять паруса стало возможно разглядеть и с палубы, и я приник к двенадцатикратному биноклю. Так, впереди трехмачтовик, по первому впечатлению галеон, а за ним – явная бригантина. Идут они на юг, их курс проходит где-то километрах в пяти западнее нашего. Флагов пока не рассмотреть, с такого расстояния толком даже не видно, есть ли они вообще. Опа, а что это там у них стряслось?

Оба корабля начали поворот налево и вскоре на всех парусах и при попутном ветре устремились на восток, к берегу Африки, до которого было километров сто двадцать. Чего это им там вдруг так срочно понадобилось?

Вскоре до меня дошло, что вообще-то Черный континент этим встречным совершенно не нужен, но свидание с нами их тоже нисколько не привлекает. И поворот начался тогда, когда там поняли, что именно за корабли идут им навстречу. Правда, теперь им приходилось держать курс, пересекающийся с нашим, но они явно успевали проскочить километрах в пяти перед нами. Разумеется, продолжай мы идти прежним курсом и с прежней скоростью.

Если бы встречные корабли не пытались столь явно уклониться от встречи с нашей эскадрой, то так и случилось бы, но тут меня разобрало любопытство. С какого перепуга эти калоши ведут себя подобно бабкам-торговкам у метро, узревшим милицейского сержанта? И я, спустившись в радиорубку, передал приказ по эскадре.

«Чайка» и «Кадиллак» чуть убавили парусов, пропуская вперед «Ниссан», на палубе которого уже суетились артиллеристы, расчехляя стомиллиметровые пушки. Вот он чуть довернул на запад, открывая сектор стрельбы для кормового орудия, и бабахнул с двух стволов. Пока снаряды летели до цели, было время посмотреть на палубу «Ниссана». Так и есть, у носовой пушки задержка.

Орудия «Ниссана» имели уже нормальный клиновой затвор, но предельно примитивный. Его подвижная часть представляла собой стальной параллелепипед размером примерно с кирпич с дырой одиннадцатисантиметрового диаметра у правого края. Этот затвор мог перемещаться в пазу казенной части орудия. Крайнее левое положение – дыра находится по оси ствола, можно пихать туда снаряд или извлекать стреляную гильзу. Крайнее правое – дыра снаружи, ствол заперт сплошной частью затвора, можно стрелять.

Так вот, у наших новых пушек периодически возникали проблемы с выбросом стреляной гильзы, причем чаще всего на холодном стволе. Гильзу закусывало, и экстрактор просто гнул ее рант, но не мог вытолкнуть наружу. Выбивать ее спереди было не очень удобно, ибо длина ствола составляла три метра. Так что наши гильзы имели резьбу в углублении донца, внутри которого находился капсюль. И в случае задержки экстракции заряжающий быстро ввинчивал туда штырь с подвижным грузом, отводил груз вперед и со всей силы дергал его назад. Груз бил по отбойнику, замковый в этот момент опять рвал на себя рычаг экстрактора, и застрявшая гильза пробкой вылетала из казенника. Именно этот процесс сейчас и происходил на носу «Ниссана».

Переведя бинокль вперед, я пронаблюдал результаты двух наших выстрелов. Первый дал небольшой перелет и рванул метрах в трехстах правее галеона, но на втором выстреле Вака внес поправку и уложил снаряд точно по курсу, метрах в восьмидесяти перед форштевнем флагмана. Учитывая, что до цели было почти пять километров, я оценил результат как отличный. Ведь стреляли-то мы пока не на поражение, а с целью показать людям, что они выбрали какой-то неправильный курс.

После третьего снаряда, окатившего брызгами и осколками бак галеона, там все поняли и начали спускать паруса. И с некоторым, как мне показалось, опозданием подняли флаги, кои представляли собой красный Георгиевский крест на белом фоне. По идее, это означало корсаров на службе Англии, но, насколько я был в курсе, патенты на подобные вещи не выдавались уже года два. Причем на галеоне вроде поначалу пытались поднять какой-то другой флаг, но быстро одумались.

Мы легли в дрейф в полукилометре от галеона с бригантиной и отправили туда шлюпки, так что вскоре я приветствовал их капитанов на борту «Чайки». Причем практически сразу принял решение не приглашать гостей в свою каюту: больно уж долго потом придется ее проветривать. И встал с наветренной стороны от них.

Визитеры представились. Тот, что был постарше, пополнее и пооборваннее, оказался капитаном галеона «Холи Тринити». Я сообразил, что в девичестве, еще будучи испанской, эта посудина называлась как-нибудь вроде «Сантиссима Тринидад». Второй гость, мелкий и тощий тип с некоторыми признаками франтоватости в одежде, командовал бригантиной «Дельфин». На вопрос, что они позабыли в этих краях и почему рванули в сторону, увидев наши шхуны, капитан «Тринити» ответил с самым искренним выражением лица, которое только смог изобразить на своей пропитой роже. Мол, они были корсарами на Карибах, но теперь, в связи с окончанием войны, направляются к родным берегам.

– Вы тоже родились где-то за мысом Доброй Надежды? – поинтересовался я у франтоватого.

Тот с некоторым презрением глянул на своего столь коряво вравшего коллегу и, приосанясь, произнес краткую речь. Из нее следовало, что они действительно были джентльменами удачи, но когда в Карибском море наступили тяжелые времена и пиратов, даже если они называли себя корсарами, начали просто вешать, причем все до того воюющие между собой стороны… в общем, мои собеседники решили сменить ареал обитания. И податься в Индийский океан, где, по слухам, в последнее время наблюдается некоторое оживление по причине увеличивающегося прямо на глазах товарооборота с Австралией. И они, значит, хотели предложить свои услуги этой могучей державе.

– Ну так мы и есть австралийцы, – пожал я плечами, – но вы почему-то не выразили ни малейшего желания поближе познакомиться с нами.

В ответ тощий сказал, что нас с большого расстояния определить именно как австралийцев они не смогли, но ввиду явного численного превосходства идущих навстречу решили убраться с дороги, ибо корабли изношены, команды уставшие и пороха с ядрами совсем мало.

Судя по всему, этот франт, от которого, кстати, несло не только козлом, но и духами, малость привирал. Вряд ли они так сразу кинулись бы наниматься к нам на службу. Скорее, потихоньку грабили бы возвращающиеся из Ильинска суда, потому как на идущих туда ничего интересного для них не было. Старательно уклоняясь от встреч с австралийскими кораблями, которые вооружены дальнобойными пушками. Но раз уж этот Кристофер Даути, так звали капитана «Дельфина», завел речь про службу, я решил приступить к реализации одной своей давней затеи.

– Австралийской империи не нужны каперы, корсары и прочие, – пояснил я, – и единственное, что мы можем вам предложить, – охрана португальских кораблей, следующих в Индию и обратно.

Однако этот пижон хоть и вонюч, но неглуп, подумалось мне. Ибо он не выражал ни согласия, ни отказа, а просто ждал продолжения.

– В случае же, если вам это по каким-либо причинам покажется неприемлемым, вы можете заниматься чем угодно. При этом, разумеется, никоим образом не задевая интересов Австралийской империи. То есть грабить нельзя не только наши корабли, но и все, везущие что-либо в Австралию или из нее. А никаких других в сороковых широтах Индийского океана сейчас не встречается. Однако есть и еще одна область приложения сил, где смелые и предприимчивые люди смогут очень неплохо заработать.

Дальше двум капитанам было поведано, что на свете существует такая неприятная вещь, как работорговля. Которой наша империя совершенно не одобряет, однако не может принимать силовых мер, потому как занимаются ею в основном подданные Вильгельма Третьего, в данный момент нашего союзника. Но если, скажем, какие-то честные и рыцарственные моряки, чьи горячие сердца обливаются кровью при одной мысли о том, что людей можно обращать в рабство, начнут по мере сил бескорыстно бороться с этим вселенским злом, то подобный образ действий не останется без щедрой награды.

На физиономии капитана «Тринити» начало проступать изумление, а «Дельфина» – интерес.

– Представим себе, что эти моряки повстречали корабль с рабами, – продолжил я развивать свою мысль. – Естественно, они возьмут его на абордаж, команде, кроме одного-двух самых молодых матросов, вспорют животы и покидают за борт, рабов устроят хоть самую малость поудобнее, взяв часть на свои корабли. И двинутся к Африке, то есть туда, куда вы вроде и собрались при виде нас. Там высадят бывших рабов, затопят привезший их корабль, затем чуть поближе к цивилизованным местам отпустят оставшихся от экипажа. И снова выйдут в открытое море, где совершенно случайно встретятся с австралийским кораблем и расскажут его капитану о случившемся. Потрясенный величием духа этих моряков, капитан выплатит по пять австралийских рублей за каждого возвращенного в Африку живого негра и от ста рублей до трех тысяч за уничтожение судна, в зависимости от его размеров и качества. Правда, если по пути к свободе умрет больше трети невольников, австралийцы могут настолько огорчиться этим, что не заплатят вовсе ничего, а то и предпримут какие-нибудь репрессивные меры в отношении допустивших подобное безобразие.

– Как я понимаю, – осторожно предположил Даути, – этот случайно встреченный корабль будет находиться где-то неподалеку?

– Да, в пределах прямой видимости. И его капитан будет совершенно точно знать, что происходит в океане в радиусе восьмидесяти миль от него. Так как австралийцы вообще-то люди довольно общительные, он, увидев подозрительное судно, обязательно поделится сведениями о нем с благородными борцами против рабства. И разумеется, проконтролирует, как именно они реализуют порывы своих возвышенных душ. С системой условных знаков, если у вас появится интерес, познакомиться нетрудно.

– Ы-ы… – начал было старший из слушателей, но младший наступил ему на ногу и заверил меня, что он весь воплощенное внимание и с нетерпением ждет продолжения. Оно, естественно, последовало.

– Если же вдруг случится, что борцам за светлые идеалы долгое время не будет попадаться рабовладельцев, капитан австралийского корабля сможет выделить им кое-какие суммы для поддержания морального духа. Наконец, любого моряка волнует вопрос о его будущем. Так вот, в случае успешной борьбы с работорговлей все желающие выйти на покой смогут без проблем сделать это в Австралии, где никто и никогда не станет задавать им неудобных вопросов о прошлом. Наоборот, они будут там уважаемыми и обеспеченными людьми.

– Очень, очень интересно, – покачал головой Даути. – Но разрешите пару вопросов?

– Разумеется.

– Я уже говорил вам, что наши корабли сейчас находятся в нелучшем состоянии. И…

– От вас потребуется только как-то добраться до острова Амстердам, где уже будет ждать австралийский корабль. Кстати, пусть вас не смущают его малые размеры: при необходимости он сможет мгновенно утопить пару посудин наподобие ваших. Мне кажется, его капитан будет так любезен, что покажет, как это делается, во избежание недоразумений. Так вот, на этом острове вы сможете произвести ремонт, запастись припасами, отдохнуть, получить аванс и морально приготовиться к грядущим подвигам.

– Замечательно! – воспрянул духом благодарный слушатель. – И еще одно маленькое уточнение. Обязательно ли команде захваченного корабля вспарывать животы и отправлять на корм акулам? Ведь судя по тому, что одного-двух надо оставить в живых, они должны потом рассказать, что случилось с их товарищами. Так вот, существуют и гораздо более зрелищные способы организации досрочного свидания с Господом.

– Это пожалуйста, тут я вам полностью доверяю, как специалистам. Ну как, будем считать, что мы договорились? Тогда давайте уточним, чем мы вам можем немного помочь в преддверии перехода до Амстердама. Только, я вас умоляю, не надо строить планов куда-нибудь улизнуть – не стоит оно того.

Тут, конечно, некоторые могут слегка удивиться – да неужели я такой идейный борец с рабством, что готов отправлять австралийские корабли надзирать за этими мерзавцами?

Да, последует гордый ответ, я такой. Потому как читал в детстве «Хижину дяди Тома». Правда, из-под палки и отчаянно зевая при этом, но все же. Однако теперь следовало смотреть вперед, в будущее, где менее чем через сто лет образуются Соединенные Штаты Америки. И основу их процветания до середины девятнадцатого века будет составлять рабский труд, промышленная революция произойдет на деньги от продажи хлопка. Так вот, пусть лучше ищут другие источники дохода, ибо при удаче моего начинания завоз рабов радикально сократится.

Ну, и негров опять же немного жалко, они тоже люди, хоть и не нужные Австралийской империи.

Глава 28.

Капитан Людвиг ван Бателаан, которому, кажется, наконец-то скоро предстояло вновь превратиться во Френсиса Линсея, со смешанным чувством удовлетворения и брезгливости наблюдал за разворачивающимся внизу действием. Там, в зажатой меж двух горных кряжей долине с небольшим озером посредине, происходило событие, подводящее итог полуторалетнему пребыванию на земле Тасмана экипажа брига «Доротея».

Впрочем, подобное не так часто бывает даже в Европе, усмехнулся про себя капитан. Вон как дикари-то вопят, иногда даже здесь слышно! А Том Гайд тоже хорош. Был боцманом на «Свордфише», мечтал получить дворянство, из-за чего и согласился участвовать в этой авантюрной экспедиции. Может, он его и получит, очень даже может быть. Почему бы туземному царьку не стать английским дворянином? Ибо как раз сейчас верховные шаманы племен Большой Реки и Тапу-ноки, так назывался на их языке здешний прыгучий полосатый хищник с необычайно мощными челюстями, которого Френсис считал хихервохером, надевали на голову бывшего боцмана корону.

О том, что Гайд обладает большими способностями к языкам, Линсей знал давно. Но все же удивился, с какой скоростью тот выучил наречия двух местных племен, причем очень сильно отличающиеся друг от друга. Мало того, меньше чем за год он приобрел немалый авторитет в племени Большой Реки, а после смерти вождя занял его место. И, вооружив дикарей мушкетами, легко отразил нападение племени Тапу-ноки, после чего в ритуальном поединке победил их вождя и объявил себя его преемником. Затем, объединив силы, воины двух племен при немалой помощи экипажа «Доротеи» огнем и мечом прошлись по центральной части острова, где вокруг озер обитали местные дикари. И всего через три месяца все прочие племена были или уничтожены, или приведены к покорности. Теперь под властью бывшего боцмана, а ныне короля Земли Тасмана по имени Велизарий Непобедимый, находилось около пяти тысяч человек. Имя придумал Линсей: у Гайда хватило фантазии только на Томаса Первого, что было неприемлемо по многим причинам.

Приложив ладонь к уху, Френсис прислушался к зычному реву свежеобразованного короля, произносящего тронную речь. Он говорил на языке Большой Реки, который капитан тоже неплохо знал, с вкраплением немалого количества французских и испанских слов, уже знакомых дикарям. Правда, разобрать получалось не больше половины, но этого в общем-то хватало, потому как именно Френсис позавчера сочинил текст, и сейчас его во всю мощь луженой глотки озвучивал король.

Инструкции, полученные Линсеем от Вильгельма, требовали в первую очередь найти на острове английских каторжников и выяснить, могут ли они представлять реальную силу. В случае положительного ответа на этот вопрос следовало вооружить их и помочь захватить власть на острове, а в случае отрицательного вступал в действие резервный вариант: приобрести влияние на местных дикарей и помочь им образовать свое государство.

Что же, теперь можно сказать, что поручение его величества выполнено. Бывшие пираты, ныне занимающиеся рубкой леса на северной оконечности острова, найдены. То, что абсолютно никакой серьезной силой они стать не могут, выяснилось быстро. Тем более что австралийцы уже начали эвакуацию данного поселения, и всего шесть человек удалось убедить остаться на Тасмании, чтобы со временем занять подобающе высокое положение среди знати нового королевства.

Немалую роль в этом решении сыграл тот факт, что у подножия Великой горы, как ее называли туземцы, было найдено золото, и в довольно приличных количествах. Так что теперь можно спокойно считать поручение короля Англии исполненным и начинать готовиться к отбытию на родину.

Кроме основной задачи экспедиции удалось частично решить и одну из дополнительных. Перед отправлением господин Мосли познакомил Линсея со списком вопросов по Австралии, имеющих большую важность для Англии. И если удастся узнать по ним хоть что-нибудь, король не оставит это без своего благосклонного внимания.

Едва ли не самый важный из вопросов был о способах быстрой связи на огромные расстояния. Сведения о дрессированных попугаях и дельфинах хоть и выглядели вполне правдоподобными, все же объясняли не все известные факты. И вот теперь один из шести бывших пиратов пролил свет на данную проблему.

Оказывается, в метрополии добываются камни, которые австралийцы именуют снежными алмазами. Эти алмазы обладают удивительным свойством – при распиливании кристалла вдоль трансцендентной оси получившиеся половинки остаются связанными между собой! И если на одну из них оказать какое-либо воздействие, оно мгновенно передастся на другую независимо от расстояния. Правда, рассказчик своими глазами видел передачу воздействия только на расстояние меньше мили, но божился, что австралийский капитан говорил именно о неограниченности их связи.

Разумеется, полученные сведения были далеко не полными. Где именно добываются эти самые снежные алмазы? На что, черт подери, они вообще похожи и как их отличить от обычных, даже если когда-нибудь и удастся раздобыть такой камень? И главное – где у него находится трансцендентная ось, только вдоль которой их и следует пилить, иначе никакого эффекта не будет?

Однако Мосли не раз повторял Френсису, что годятся любые, сколь угодно неполные крупицы знаний. Ибо все равно следующим ищущим ответы уже будет проще.

И значит, именно такие крупицы ему и будут предоставлены по возвращении экспедиции Линсея в Англию.

Экспедиция имела время составить достаточно подробное впечатление о Тасмании, и капитан считал, что даже независимо от наличия австралийцев эта земля представляет определенный интерес для Англии. Наверняка найденное месторождение золота тут не единственное. Кроме того, артиллерист-шотландец утверждал, что в этих горах есть медь и свинец, а здешние эвкалиптовые леса могли предоставить отличный материал для кораблестроения. Ведь недаром австралийцы отправили пиратов рубить лес именно сюда.

В общем, если Англия соберется как-то закреплять свое присутствие в этом районе земного шара, остров будет очень удобным местом для базы. Просто если бы не австралийцы, с аборигенами поступили бы немного иначе, вот и все. Ну а теперь Англия будет, как полагал Линсей, поддерживать Тасманское королевство. Поначалу, разумеется, неофициально, а дальше в зависимости от обстоятельств.

«Доротея» сейчас стояла в узком и глубоко вдающемся в остров заливе, названным Кольберовым в честь не так давно почившего министра финансов Франции. Ведь по судовым бумагам ни одного англичанина на борту прибывшего к берегам Тасмании брига не имелось.

Вход в Кольберов залив находился примерно посредине западного побережья. Он был узким, всего около тысячи футов шириной, но дальше залив расширялся миль до трех, имея протяженность семнадцать миль с северо-запада на юго-восток. Что характерно, вход в залив было довольно трудно обнаружить с океана: он был виден только со вполне определенного ракурса. Впрочем, австралийцы наверняка про него знают, потому что однажды Линсею довелось увидеть пролетающий вдали воздушный корабль. Но в залив впадала одна крупная река и несколько сравнительно мелких, и в их устьях даже такой немаленький корабль, как «Доротея», получалось очень хорошо замаскировать от обнаружения сверху.

Коронация потихоньку шла к завершению. После нее будет двухдневный праздник, даже смотреть на который Френсис не испытывал ни малейшего желания, а уж тем более не собирался участвовать в нем. Пора собираться домой.

И без того не очень большой экипаж «Доротеи» теперь будет меньше еще на одиннадцать человек. Двое умерли – один от неизвестной болезни, похожей на болотную лихорадку, а второй после укуса полосатого зверя тапу-ноки. Вроде и покусали беднягу не очень сильно, но всего за три дня он буквально сгорел в лихорадке. После чего Линсей окончательно уверился, что тапу-ноки, которого моряки поначалу назвали сумчатым тигром, хотя по размерам он тянул разве что на собаку, на самом деле есть разновидность хихервохера – опасного австралийского хищника, которого лучше не подпускать близко.

Сведения о животном мире Австралии и ее колоний тоже относились к числу тех, мимо которых не стоило проходить, так что вскоре господин Мосли сможет узнать и о хихервохере. Кроме того, можно было сделать предварительный вывод о размерах австралийских кошек – ведь герцог говорил, что они ростом примерно с это животное. Бывавший в Ильинске пират-лесоруб подтвердил, что у тамошнего главного вельможи есть кот выдающихся габаритов. Правда, поменьше полосатой твари, что напала на бедного Уильяма, но, может, он просто не выросший до конца котенок.

А от дикарей боцман слышал легенды, что когда-то давно тут водилось нечто, чрезвычайно похожее на ледяную птицу, только не такое огромное, всего в два человеческих роста высотой. Но, хвала богам, сейчас подобных тварей на Тасмании нет.

В здешних лесах водился еще один хищный зверь, но этот был помельче, черного цвета и не нападал на людей, зато удивительно громко и противно орал по ночам. В общем, животный мир Земли Тасмана особой опасности для человека не представлял, что было еще одним плюсом этого острова. Отчасти благодаря чему еще восемь человек из экипажа, не считая Тома Гайда, выразили желание остаться здесь до следующего английского корабля. Когда он появится, никто не знал, но все были уверены в неминуемости данного события.

Линсей не препятствовал, это прямо предусматривалось полученными им инструкциями. Пусть матросы помаленьку моют золото: желание вернуться на родину обеспеченными людьми вполне понятно и вызывает только одобрение. Теперь у короля Велизария Непобедимого появится дополнительная поддержка и опора, что будет отнюдь не лишним.

А у него, Френсиса, уже имелось четыре с половиной фунта золотого песка. Да, это не огромное состояние, но все же теперь его никак нельзя было назвать нищим. Плюс еще и обещанная награда от короля… Боже мой, когда же наконец доведется увидеть ненаглядную Алису!

С этими мыслями капитан Френсис Линсей встал и пошел к спуску с небольшого плато, откуда он наблюдал за церемонией. Теперь – срочные сборы, и, может быть, уже через две недели удастся выйти в обратный путь.

Как ни странно, на сборы хватило восьми дней. Видимо, всем отбывающим хотелось поскорее попасть домой, и третьего сентября бриг «Доротея» вышел в океан. Его путь лежал на запад, до Капстада было шесть тысяч миль. Правда, на полпути лежал небольшой островок Амстердам, куда бриг заходил два года назад по дороге к Земле Тасмана. Тогда он был необитаемым, но Линсей знал о намерениях австралийцев в ближайшее время основать там постоянное поселение. Потому как товарооборот с Австралией становился все оживленнее, а место для отдыха и пополнения припасов ровно посредине пути не помешает. Но теперь, пожалуй, лучше не рисковать и проделать весь путь до Южной Африки вообще без каких-либо остановок.

Но в том, что человек предполагает, а Бог располагает, команда «Доротеи» убедилась через полтора месяца плавания. Внезапный шторм, хоть и короткий, основательно повредил грот-мачту и нанес множество иных мелких, но все равно неприятных повреждений. Требовался ремонт, и его лучше было производить не посреди океана.

Так что Линсей чуть скорректировал курс, дабы выйти к Амстердаму, но, когда до острова оставалось не больше дня пути, марсовый увидел впереди вершины мачт двух кораблей. Судя по прямоугольным парусам, это были не австралийцы, но Линсей скрепя сердце отдал приказ о повороте на пять румбов, чтобы обойти Амстердам с юга. Однако каково же было его удивление, когда в три часа пополудни следующих суток он услышал крик: «Земля на горизонте!».

Довольно быстро выяснилось, что это никоим образом не остров Амстердам. По расчетам штурмана выходило, что только что открытый клочок суши находится на расстоянии от пятидесяти до ста миль от него точно к югу.

Возблагодарив Господа за столь своевременный подарок, Френсис направил свой корабль к неизвестному острову.

Тот оказался раза в три меньше Амстердама и почти лишенным растительности, но зато с очень удобной бухтой прямо посредине. Судя по всему, это был кратер давно потухшего вулкана. Правда, вход туда оказался столь узким и мелким, что «Доротея» с трудом протиснулась внутрь, но зато теперь появилась возможность спокойно заниматься ремонтом и пополнением продовольственных запасов.

На острове имелась пресная вода, а его население составляло неисчислимое множество всяких пернатых, включая уже виденных Френсисом пингвинов, прочих морских птиц и не то тюленей, не то котиков. Ни малейших признаков того, что здесь когда-либо ступала нога человека, не обнаружилось.

В бухте-кратере «Доротея» провела две недели, а потом вновь двинулась в путь. Правда, ветер теперь не давал возможности держать курс прямо на запад, и Френсис приказал брать южнее, примерно в сторону Маврикия. Если в ближайшее время погода не изменится, там придется делать еще одну остановку.

Отныне островок чуть южнее Амстердама имел название, присвоенное ему Френсисом. Тоже французское, потому как англичанами путешественники станут, только пристав к родному острову. Так что клочок суши посреди Индийского океана теперь носил имя Сен-Поль.

Несколько лет спустя сэр Френсис Линсей немало удивился, узнав, что на австралийских картах он всегда назывался точно так же.

Глава 29.

Представьте себе, что вы в первый раз приехали в Москву, причем на своей машине и проездом. И где-то за сутки вам надо нанести несколько визитов. Например, один в Братеево, второй в Медведково, третий на Бульварное кольцо, а четвертый и вовсе в Зеленоград. В общем, если не задействовать головной мозг, вас ожидает очень насыщенное время. Которое вы проведете в пробках и, понятное дело, никуда не успеете.

Выходов же из этой ситуации два. Первый – обзавестись гидом, причем лучше, если он будет еще и шофером. Второй – заранее собрать всех типов, которых вам требуется повидать, в одном месте, где-нибудь поближе к МКАД, желательно с наружной стороны и на том шоссе, по которому вы приедете в Москву.

Не знаю, как кому, но лично мне второй вариант нравился куда больше, и по мере приближения к Европе я пытался реализовать именно его.

Итак, во время текущего визита мне предстояло встретиться с Вильгельмом, турецким визирем, римским папой и испанским королем, причем последнего, возможно, придется и слегка подлечить. И я начал думать, как бы мне собрать всю эту ораву в одной точке земного шара.

Правда, когда Стефану Кантакузину предложили уговорить визиря посетить Рим, он пришел в ужас и заявил, что это абсолютно невозможно. Ну не больно-то и хотелось, от Вечного города до острова Андикитира максимум три дня пути, тем более что после всех западноевропейских встреч нам все равно придется плыть мимо него, то есть в Азовское море. А вот Мадрид – совсем другое дело. Расположен он точно посредине Испании, и до любого берега, хоть атлантического, хоть средиземноморского, от него не меньше двухсот километров. Это по прямой, а сколько будет по тамошним дорогам, я не знал и не имел ни малейшего желания узнавать, тем более на своем опыте. Поэтому папе было отправлено сразу два письма, где я уговаривал его святейшество пригласить короля для лечения именно в Рим. Мол, уж там-то, рядом со святым престолом, участие дьявола в предполагаемых процедурах будет практически исключено. Вильгельм тоже подключился к этому процессу – ведь и он был заинтересован в том, чтобы Карлос прожил еще как минимум год, а лучше и вовсе два с половиной. Я просил английского короля задействовать свои связи при испанском дворе. В самом деле, не один ли хрен, где будет находиться глава государства, не принимающий ни малейшего участия в управлении им? Например, в России конца двадцатого века ее населению было глубоко плевать, где именно в данный момент хлещет водку гарант Конституции – в Рублеве или Ирландии.

В числе прочего я поделился с английским королем подозрениями, что в Мадриде бедного Карла просто-напросто морят, и высказал предположение, что в Риме это будет уже не так просто. Кроме того, перенесение оси напряженности на нейтральную территорию, коей является Ватикан, благотворно скажется на международной обстановке.

Правда, именно для Вильгельма папская резиденция была территорией не нейтральной, а скорее вражеской, но в данный момент он явно желал как-то ослабить остроту своего противостояния с католической церковью и активно включился в процесс. Потому как этот весьма неглупый человек понимал, что перед неизбежной войной не помешает лично встретиться с будущими противниками и душевно поговорить о чем-нибудь возвышенном. Предлог-то какой – все дружно явятся проявлять христианское милосердие к больному, временно забыв свои склоки и распри!

Когда наша эскадра не торопясь приблизилась к Гибралтару, порядок сбора действующих лиц был в общих чертах уже согласован, но именно оттого мы не стали поворачивать в Средиземное море. Потому как в этом случае не только прибыли бы в гости к папе первыми – так оно и задумывалось, – но еще месяц ждали бы там остальных гостей.

В силу каковых соображений мы продолжили путь на север и на четвертые сутки подошли к архипелагу Силли. Хоть шел еще декабрь девяносто девятого года, все желающие покинуть острова уже сделали это, и Вильгельм не возражал против начала выгрузки там всего необходимого для сборки дирижаблей.

Вообще-то этот архипелаг на английских картах назывался Scilly, и я подумал, что настоящий ученый на моем месте развернул бы тут целую теорию. Мол, имеем совершенно явную Сциллу, около которой, между прочим, регулярно погибали корабли. Если поискать, где-то неподалеку наверняка найдется Харибда. То есть Одиссей плавал именно тут, в этом не может быть сомнений. А то, что в официальную историю он вошел под именем Вильгельма Завоевателя, так это все гримасы неправильной скалигеровской хронологии.

Но ученым я отродясь не был, поэтому просто высадил на остров Сент-Мэрис два взвода Иностранного легиона, десяток специалистов во главе с Франсуа Цеппелинюком, после чего выгрузил оборудование для сборки и заправки дирижаблей. Соляную кислоту и цинк для получения водорода нам должны были предоставить заказчики.

Кроме того, нам надо было еще наловить трески – немного, хотя бы несколько рыбин, необходимых для лечения испанского короля, если оно состоится.

Простояв у острова Сент-Мэрис три дня, эскадра потихоньку двинулась в обратном направлении, ибо из Лондона пришла радиограмма, что Вильгельм уже собирается в путь. Мы хотели прибыть в Рим сразу после Рождества, потому что я не знал, как именно его там принято праздновать. Мало ли, перепьется народ, полезет в драку, а мы объясняй потом папе, почему застрелили того, этого и еще вон того. Нет уж, в первый визит лучше по возможности обойтись без эксцессов.

Папская область в текущем времени была довольно приличным государственным образованием, занимающим примерно четверть возникшей позднее Италии. Правда, хоть сколько-нибудь удобных портов на ее западном побережье не имелось, но нашим дипломатам уже пришло письмо от какого-то принца Ладислао Одескалчи. В нем он приглашал господ австралийцев остановиться у его имения Пало, что в тридцати километрах от Рима по Аврелиевой дороге. А с моря, хоть там и нет закрытой бухты, построен небольшой волнолом, защищающий пирс в случае западного ветра, впрочем, довольно редкого зимой.

Вот мы и направились туда, прибыв к гостеприимному принцу тридцать первого декабря.

Три корабля встали на якорь метрах в ста от берега, потому как подойти к разрекламированному пирсу все равно не могли из-за своей осадки. На воду был спущен катамаран, и началась высадка.

Вскоре в двух пароконных каретах появился и сам принц, оказавшийся невысоким полноватым мужичком лет сорока. Его высочество сопровождала конная свита из шести рыл с какими-то копьями. С нашей же стороны на берегу уже стояли два взвода Иностранного легиона, а катамаран отправился за транспортными средствами, то есть трициклом и шестиколесником с прицепом.

Первым делом мы с принцем в темпе решили вопрос, где и что будем праздновать. На это хватило пяти минут, и согласованная программа выглядела следующим образом.

Через пару часов принц посетит «Чайку», где мы с ним отметим прибытие австралийской эскадры к берегам папских владений. Потом, чуть отдохнув, переместимся в замок Пало с целью достойно встретить наступление нового года и века. Первого января, как известно, наступит Торжество Пресвятой Богородицы, в честь которого мы посетим мессу в только что отстроенной церкви в Ладисполи, загородном имении Одескалчи, расположенном в полутора километрах от замка. После чего двинем в новую резиденцию принца, где продолжим банкет. Ну а где-то числа третьего его высочество сочтет за честь проводить нас в Рим.

Принц показал, где легионеры могут разбить лагерь, и отбыл, пообещав через пару часов без всяких напоминаний прибыть на борт моего корабля, а я прошелся по берегу.

Кроме небольшого волнолома и пристани других примет цивилизации не наблюдалось. В обе стороны километра на три просматривался каменистый безлюдный берег, поросший кустарником вроде можжевельника. Причем зеленым, несмотря на январь. Впрочем, а чего бы ему и не зеленеть при такой погоде – солнышко, теплый ветерок и температура плюс двенадцать. Похожие растения мне встречались в Забайкалье, только там ягоды были синие, а здесь несколько случайно сохранившихся имели рыжий цвет.

Посмотрев, как установлены палатки и несут службу часовые, я разрешил отправить в лес отделение за дровами для полевой кухни и еще раз напомнил старшему группы лейтенанту Лауполикану, что охотиться тут нельзя, после чего вернулся на «Чайку».

Обед в честь прибытия принца на борт, а нас – в Италию продолжался часа два и, как говорится, оставлял место для скорого ужина. Пили привезенное гостем какое-то редкое вино, с моей точки зрения – откровенную кислятину. Закусывали австралийскими сливами, про которые я объяснил, что в них в пятьдесят раз больше витамина «С», чем в апельсинах. Принц почмокал губами с таким видом, будто что-то понял, но на сливы налег очень основательно.

В восемь часов вечера я опять перебрался на берег и, сев на квадр, в сопровождении четырех бойцов охраны проехался до замка Пало. Он был самым настоящим, явно сохранившимся еще со средневековых времен, но довольно маленьким – примерно с коттедж какого-нибудь областного депутата. Стены, четыре башни по углам и квадратный донжон в центре. Его главный пиршественный зал почему-то сразу навел меня на воспоминания о хрущевках, но, к счастью, моего появления там ждало совсем немного народу. Сам принц, его супруга, при взгляде на которую мне захотелось выразить соболезнования хозяину замка, но я сдержался и даже сказал даме какой-то замысловатый комплимент, суть которого была в том, что доводилось встречать женщин и пострашнее. Плюс две дочери принца, которым пришлось обойтись вовсе без комплиментов, ибо при виде их у меня не получилось сказать даже того, что хозяйке замка. И даже если бы у меня имелись намерения изменить своим женам, что, разумеется, полная неправда, то уж при встрече с этими дочками они точно испарились бы без остатка. Наконец, тут присутствовал некто в церковном одеянии, оказавшийся духовником семейства патером Алберто.

Я взял у одного из солдат корзину с четырьмя бутылями крепкого самогона своего производства и водрузил этот национальный австралийский напиток посреди стола. Затем вручил газовую зажигалку и многолезвийный китайский нож хозяину замка, китайские же, но семнадцатого века шелковые платки дамам и совсем маленький алюминиевый крестик духовному лицу. После чего патер Алберто пробормотал краткую молитву на латыни, и мы приступили к празднеству.

Среди собравшихся не оказалось умников, с цифрами в руках доказывающих, что на самом деле новый век начнется только через год, в январе одна тысяча семьсот первого года. И правильно: люди-то празднуют не круглое число лет с черт знает когда случившегося события, а всего лишь появление круглых цифр в календаре!

Старый год мы проводили умеренно, всего одной бутылкой, причем дамы не участвовали в дегустации ее содержимого. Почему-то святому отцу хватило даже такой мелочи, и он выбыл из числа бодрствующих еще до двенадцати. Где-то в два часа нас покинули дамы, и мы с принцем сели играть в шахматы. Процесс затянулся до утра, и к тому времени на столе оставалась всего одна бутылка. Потом вдруг оказалось, что пора идти на мессу. И это было очень кстати, потому как там я замечательно выспался, так что покинул богослужение бодрым и готовым к новым подвигам во имя великой Австралии. А вот принц не выдержал такого темпа и извиняющимся тоном сказал, что перед поездкой в имение ему требуется немного отдохнуть.

В общем, новогодние праздники получились насыщенными, очень длинными по австралийским меркам и неприлично короткими по российским. А третьего числа мы покинули поместье гостеприимного принца, за полчаса добравшись до Аврелиевой дороги. Там, что удивительно, торчал указатель, из которого можно было понять, что налево – это в Пизу, а направо – в Рим. Мы свернули направо, и наша кавалькада покатилась по дороге, построенной еще древними римлянами. И судя по ее состоянию, при них же и в последний раз ремонтировавшейся. Мне она сразу напомнила шоссе от Кашина до Калязина перед тем, как его наконец заасфальтировали.

Впереди ехал принц, на этот раз всего в одной карете. За ним потихоньку тарахтел я на трицикле. Следом катился автопоезд из шестиколесника с прицепом и полевой кухней сзади, а завершал процессию бегущий трусцой первый взвод Иностранного легиона. Арауканы таким способом могли преодолевать довольно большие расстояния. Уставшие имели право ехать в прицепе, но за неполные тридцать километров пути до Рима таковых не появилось.

По сторонам дороги росли дубы, разлапистые, но мелкие, высотой всего метров по восемь. Примерно такие часто встречаются под Новороссийском, только когда я там гостил в последний раз, они были сплошь покрыты цементной пылью. Но в Италии самого начала восемнадцатого века экология пребывала на должной высоте, и единственное, что вызывало некоторое неудовольствие, – это необходимость постоянно объезжать коровьи лепешки и конские яблоки.

При въезде в Рим нас уже ждала комиссия по встрече под председательством папского шталмейстера, то есть, если по-простому, заведующего гаражом. Кроме него там присутствовала одна большая карета, четыре средних и два десятка папских гвардейцев, которых я узнал по форме: она почти не отличалась от картинки, захваченной из будущего. Мне предложили место в большой карете, но как-то не очень уверенно, то есть без особой настойчивости. Я отказался, сославшись на то, что хочу посмотреть на Рим, а из кареты много не увидишь, и процессия двинулась к центру города теперь уже со скоростью пешехода.

Вообще-то и с трицикла смотреть было особенно нечего, потому как ехали мы какими-то задворками. Собственно Вечный город находился на другом берегу Тибра.

Но вот впереди показался хорошо знакомый мне по фотографиям силуэт замка Святого Ангела, похожий на огромную консервную банку с несимметричной нашлепкой сверху. Кстати, подумалось мне, а что, ангелы кроме падших бывают и просто не святые? Типа попавшиеся на мелком воровстве, которое не тянет на изгнание из рая. Но, чуть подумав, я решил не задавать такого вопроса папе.

Однако, как выяснилось, ехали мы не к замку. Метров за четыреста до него процессия свернула в какой-то узкий переулок, повиляла по нему и через арку в стене кирпичного трехэтажного строения выехала на площадь. Кажется, она носит имя Святого Петра, припомнил я. Во всяком случае, посреди нее торчал серый столб, а в дальнем конце располагался совершенно явный собор.

Но карета шталмейстера свернула направо и вскоре остановилась у фонтана в виде трехметровой шишки на подставке. Заведующий гаражом вылез и объявил, что мы приехали. По распоряжению его святейшества господа австралийцы поселяются в Бельведерском дворце.

После чего он вызвался показать мне выделенную нам жилплощадь.

Вход находился справа от шишки. На первом этаже были три довольно просторные залы, действительно удобные для размещения легионеров. Второй занимали ВИП-апартаменты, а третий состоял из клетушек, видимо, для прислуги, но ее у меня не было. Кроме парадного входа со стороны фонтана имелся и черный, на противоположной стороне здания.

На втором и третьем этаже наличествовали коридоры в какие-то другие части дворца, но сейчас проходы туда были закрыты, заколочены и завешены портьерами. Так, прикинул я, по две противопехотные мины в каждый торец хватит, и отдал соответствующие распоряжения саперу-мориори. Мало ли, вдруг оттуда ночью кто-нибудь полезет, – разумная осторожность еще никому не мешала.

Я поинтересовался у гида, можно ли брать воду из фонтана, и если нет, то когда ее нам доставят из расчета по две сорокаведерные бочки в сутки. Потом уточнил, когда и куда будут подвозиться продукты для прокорма меня и моей свиты и сколько за них надо заплатить. В ответ с некоторым удивлением услышал, что мы – гости его святейшества и, значит, кормить и поить нас положено бесплатно, то есть на халяву.

Арауканы уже разворачивали полевую кухню в нише за фонтаном, и я сказал, что нам вообще-то не помешают и дрова для нее. Шталмейстер заверил меня – они будут, и сообщил, что папа примет меня в три часа пополудни следующего дня. Наконец, два раза переспросив, не нужно ли чего еще господам австралийцам, погрузился в свою карету и отчалил. А папские гвардейцы остались охранять подходы к фонтану. И это было правильно, потому что откуда-то уже начали вылезать зеваки, и один даже успел получить по зубам древком алебарды.

Шестиколесник и трицикл мы подогнали к самой двери. У меня даже мелькнула мысль попросить у шталмейстера цепи и приковать их, но потом я подумал, что и так наш транспорт вряд ли сопрут: все-таки на каждом стоит противоугонка. Да и не факт, что уже в восемнадцатом веке в Риме процветает воровство мопедов, – это ведь на самом деле не очень просто, тут нужен опыт и соответствующие инструменты.

Глава 30.

Его святейшество Иннокентий Двенадцатый сразу напомнил мне кого-то давно и хорошо знакомого, а через пару секунд я понял, кого именно. Кардинала Ришелье из «Трех мушкетеров»! Была у меня в будущем красненькая такая книжка с хорошими иллюстрациями, из серии «Библиотека приключений». И даже не сразу бросилось в глаза, что папа был существенно старше. Впрочем, может быть, тому причиной полумрак в его кабинете, где он принимал меня. За недостаток света папа уже извинился, сказав, что последний год у него болят глаза. Так как я уже слышал про это, то в числе прочих подарков понтифику были и зеркальные солнцезащитные очки.

Кроме них я преподнес святому отцу большой алюминиевый крест с драгоценными камнями, рубин весом сорок пять граммов и сапфир раза в два поменьше. Как ни странно, больше всего папу заинтересовал крест. «Чего он там высматривает? – с некоторым беспокойством думал я. – Ведь этот крест Мерсье лично делал почти две недели! Вроде все должно получиться идеально».

– Скажите, а каковы основные постулаты австралийской христианской церкви, отличающие ее от католической? – поинтересовался Иннокентий, оторвавшись от изучения креста.

– Понятия не имею, – честно ответил я. – Моя теологическая грамотность, она… как бы это помягче сказать… оставляет много места для совершенствования, вот. Хотя одну разницу я уже заметил – у нас богослужения ведутся на австралийском, а у вас на латыни.

– Мы не считаем себя вправе отходить от того языка, на котором святой апостол Петр проповедовал первым христианам Рима, – просветил меня папа.

– Вот-вот, а нам, то есть австралийцам, свет веры принес святой апостол Фома, и делал он это на австралийском языке, так что с тех пор у нас сохранился такой порядок.

– И именно такую форму креста тоже указал он?

– Разумеется! – подтвердил я.

Не говорить же, что на самом деле этот крест был придуман лично мной, причем из соображений минимализма. Две балки – и все, никаких перекладин или там надписей снизу или сверху. То есть я изначально проектировал предельно простое в производстве изделие. Фигура же распятого Христа была накладной и производилась по образцу католического распятия, приобретенного мной по случаю лет за пять до путешествия в прошлое.

– Я слышал про ваше искусство запечатлевать мгновения на стеклянных пластинках, – осторожно начал папа. – Скажите, ваши люди не делали снимков распятого или даже живого Христа?

– Увы, – вынужден был я огорчить святого отца.

На самом деле у меня, конечно, была мысль изготовить подобный фоторепортаж, но, подумав, я от нее отказался. Ибо невозможно сделать его так, чтобы он не противоречил ничему основополагающему во всех европейских конфессиях. И значит, обязательно начнутся беспочвенные обвинения в подлоге, потому как иначе придется признать, что сами что-то там веками изображали неправильно. А оно нам надо? Так что пояснил папе:

– Не так уж много австралийцев в то время пребывали в Риме, а уж далекая провинция Иудея, где все происходило, и вовсе не привлекла ничьего внимания. Но фотографические снимки первого австралийского пастыря, апостола Фомы, который вошел в нашу историю как святой Фомен, разумеется, сохранились.

Я подал его святейшеству пачку черно-белых фотографий, в процессе изготовления которых фотошоп почти не применялся. Потому как повседневная одежда Иоанна Павла Второго, то есть нечто белое и с какой-то тюбетейкой в качестве головного убора, ничуть не напоминала малиновой мантии сидевшего передо мной Иннокентия, да и на портретах прочих пап этого времени фигурировали совсем другие фасоны.

Понтифик перекрестился, потом долго рассматривал снимки и, наконец вновь осенив себя крестом, вернул их мне.

– Ваша фотография – великое дело! – резюмировал он. – Далеко не каждый художник сможет так передать несомненную святость в самых, казалось бы, обыденных ситуациях.

Тут я был полностью согласен с собеседником, потому как предпоследний папа действительно имел очень располагающую внешность. И снимки я выбирал самые лучшие.

– Вообще-то в нашем багаже есть и фотоаппарат, – решил я развить тему, – и мне хотелось бы запечатлеть для истории ваш образ. Кто знает, может, через несколько столетий очередной папа, рассматривая ваши изображения, скажет что-нибудь подобное и про вас.

Что интересно, Иннокентий не стал ломаться и изображать приступ скромности, а спросил, устраивает ли меня послезавтрашний день, ибо ему нужно подготовиться. Меня устраивало: все равно в Рим из всех приглашенных лиц пока явился только француз, да и то это был не король и даже не потенциальный наследник испанской короны Филипп Анжуйский, а какой-то неизвестный мне герцог д’Аркур.

А понтифик тем временем перешел к теме, ради которой, как я понял, он и пошел на встречу со мной.

– Есть ли на территории Австралии католические общины? – спросил он.

– В Австралии все есть, – чуть исказил я известное изречение, – в частности, в Ильинске живут два католика-француза и около сотни испанцев. Но своего священника у них пока не имеется.

Папа правильно понял слово «пока» и поинтересовался условиями, на которых туда могут быть направлены соответствующие лица из Рима. Можно ли им, например, заниматься миссионерской деятельностью?

Я ответил в том смысле, что в Австралии можно заниматься всем, что не противоречит ее законам. В частности, никто не возразит против пропаганды католичества, но только до тех пор, пока она ведется с должным уважением к другим конфессиям, уже присутствующим на земле империи. То есть говорить, что такая-то вера истинная, можно без ограничений. Заявлять, что она самая истинная – это уже позволено только в кругу единоверцев. А утверждение, что все остальные веры ложные или еретические, уже предполагает ответственность вплоть до уголовной.

– Интересная политика. И что, у вас не было конфликтов на религиозной почве?

– Серьезных – нет, а зачинщики несерьезных вышли на волю только перед самым моим отбытием. До этого же они пребывали на химии – это у нас что-то вроде каторги.

Далее мы с папой договорились, что я возьму на борт «Чайки» легата и двух священников, но не сейчас, а на обратном пути, после посещения Азовского моря.

Во время визита к папе у меня возникла одна идейка, так что сразу по возвращении я отправил трицикл на «Чайку» за необходимыми материалами и инструментами. К вечеру он вернулся, а в обед следующего дня я уже испытывал диапроектор для проецирования изображений с фотопластинок на стены. Ничего особенного в нем не было – мощный светодиод с отражателем, три линзы, рамка для пластинки и деревянный ящик с выдвигающейся трубкой спереди. Этот прибор предназначался папе, но вообще-то и нам подобное не помешает, подумалось мне. Целлулоид у нас уже получается, но вот до кино руки пока не доходят и вряд ли скоро дойдут. А тут неплохой заменитель, учитывая девственность аудитории, – аппаратура для диафильмов. Потому как Ильич совершенно правильно учил, что из всех искусств для нас важнейшим является кино. В конце концов, это один из самых действенных способов внедрения идеологии в массы, пусть даже поначалу он будет ограниченным, в виде диафильмов.

На папу мой фильмоскоп произвел сильнейшее впечатление, когда я зарядил туда его только что проявленную и закрепленную фотографию и спроецировал на кусок белой материи в полутемной комнате.

– Если у вас найдутся художники, способные раскрашивать пластинки или даже рисовать на них специальные картины, будет еще интересней, – подкинул я идею понтифику.

– Да, но можно ли будет воспроизвести этот удивительный механизм или он так и останется единственным?

В ответ святой отец услышал, что ничего невозможного в этом нет. Правда, у меня светодиод питался от маленькой динамки с ручным приводом, но его можно заменить и специальной яркой свечой в параболическом отражателе.

Вскоре после показа достижений оптики и механики в Рим прибыл Вильгельм, которого поселили в другом крыле Бельведерского дворца, по левую сторону от фонтана с шишкой. Он сказал, что корабль с его величеством Карлосом Вторым уже покинул Валенсию и, значит, через несколько дней испанский король прибудет в Рим.

– Но я не уверен, что живым: он очень плох, – доверительно сообщил мне Вильгельм.

– Все в руках Господа, – закатил я глаза к потолку и подумал, что общение с папой римским не обходится без последствий даже для меня. Во всяком случае, за последние четыре дня я узнал много новых слов.

До прибытия испанского короля в Вечный город мне хватило времени соорудить еще одну занимательную вещицу.

Очень давно, когда я еще учился в школе, у нас была мода рисовать мультфильмы на уголках книг. Делается это очень просто: изображенное на каждой странице чуть отличается от такового на предыдущей, а потом край книги отводится большим пальцем и чуть ослабляется. Станицы одна за одной быстро перемещаются вниз, как колода в руках шулера, и картинка в углу книги на короткое время оживает. Я специально потом спрашивал у сына – но нет, в их школе никто уже не занимался ничем подобным. Но зато в журнале «Юный техник» мне как-то попался чертеж устройства, которое позволяло реализовать похожий принцип, однако уже с пачкой листков бумаги.

Чуть напрягши память, я зарисовал все, что удалось вспомнить, и потом за полчаса додумал детали, которые оказались забыты. И к вечеру у меня появился прибор для показа простейших мультфильмов на листках бумаги размером семь на семь сантиметров. Пачка толщиной сантиметра четыре обеспечивала пятнадцатисекундный ролик.

Его я в меру своих художественных способностей нарисовал сам. Сюжет был несложен.

В самом начале мамонт в хорошем темпе крыл мамонтиху, причем из-за ограниченности времени этот процесс получился очень похожим на трах у кроликов. Потом мамонтиха начинала жрать траву, у нее раздувалось брюхо, и в конце ролика она рожала маленького мамонтенка.

Однако до прибытия в Рим венценосного пациента герцог Алекс был еще раз принят папой Иннокентием. На сей раз его интересовали подробности будущих лечебных процедур, но беседа почти сразу вышла за рамки медицины и получилась довольно интересной.

Сначала я объяснил папе, что не умею ставить диагнозов по описаниям, да к тому же во многом противоречащим друг другу, так что про будущее лечение могу сказать только самые общие вещи. Во-первых, у Карлоса точно размягчение костей. Это говорит о недостатке в организме витамина «D», так что…

Но тут папа не стал с умным выражением лица делать вид, что понимает, о чем идет речь, а попросил объяснений. После краткой лекции о витаминах, в которой заодно были затронуты и причины возникновения цинги, я продолжил:

– Кроме того, у больного наверняка ослаблен иммунитет, а это в свою очередь, скорее всего, произошло от общего упадка сил. Поэтому вторым направлением терапии я предполагаю иммуностимуляторы и что-нибудь общеукрепляющее. Но, как уже говорилось, сначала мне надо просто осмотреть короля самому.

Про иммунитет Иннокентий уже слышал, но все же и тут задал пару уточняющих вопросов.

Далее я пояснил, что лекарства можно вводить в организм не только через рот или противоположное ему отверстие, а внутримышечно или внутривенно, после чего показал понтифику шприц – не одноразовый, а старый стеклянный. Тот достал из ящика стола нечто вроде массивного пенсне с ручкой и долго рассматривал австралийское чудо медицинской техники.

– Кстати, – молвил он минут через пять, оторвавшись от созерцания, – я уже показал ваши очки своему ювелиру. Маленькие изогнутые оглобельки, которыми они крепятся за уши, в самом деле очень удобная вещь, спасибо за идею. Действительно, ваша техника ушла вперед довольно далеко и, скорее всего, наука тоже. Но вы не боитесь, что когда-нибудь этот процесс выйдет из-под контроля и причинит людям неисчислимые беды? Ибо сказано, что многие знания суть многие печали.

– Если выйдет, то конечно, – кивнул я. – Да только кто же его выпустит? В Австралии хорошо понимают подобные тонкости. И ведь не только прогресс – что угодно отпусти на волю, и оно более чем в половине случаев такое устроит, что мало никому не покажется. Например…

Но тут я вспомнил, с кем говорю, и вовремя заткнулся.

– Вы хотели напомнить про святейшую инквизицию? – усмехнулся папа. – Не волнуйтесь, мне известно, что временами она действительно усердствовала существенно больше, чем требовалось, и при этом не всегда в интересах церкви. Но, значит, у вас тоже понимают необходимость ограничения образования?

– Простите, но ограничение и контроль – все-таки разные вещи. В Австралии образование всемерно поощряется, а воспрепятствование его получению является уголовным преступлением, особенно если было совершено родителями в отношении своих детей. Так что ограничивать процесс получения знаний не нужно, у нас считают так. А вот контролировать их характер – обязательно, без этого действительно никуда. С научными же исследованиями аналогичная картина – они всемерно поддерживаются в тех направлениях, которые принято считать приоритетными, а все остальные если и будут развиваться, то на личные деньги особо любопытных энтузиастов.

Под конец беседа опять вернулась к медицине, но теперь уже в приложении не к королю Карлосу, а к моему собеседнику. Он поведал мне, что, похоже, его земной путь подходит к завершению, и поинтересовался, что может сказать по этому поводу австралийская медицина. Я, понятное дело, поинтересовался, на что жалуется папа, тем более что по конституции он сильно напоминал меня, когда я еще пребывал в похожем возрасте. То есть к восьмидесяти пяти годам понтифик высох до состояния щепки.

Оказалось, что и болячки папы довольно сильно напоминали мои, так что вскоре я делился своим достаточно богатым опытом борьбы с ними.

Те, кто дожил хотя бы до семидесяти, прекрасно меня поймут. В таком возрасте – и не поговорить о том, где ломит, что болит, какое лекарство помогает против болезни, а какое – исключительно против избыточной толщины кошелька…

Причем то, что последние пять лет своего предыдущего существования я провел в глухой деревне, этому нисколько не мешало, скорее наоборот. Ибо Интернет там все-таки был, а найти в Сети собратьев по духу можно минут за пять.

Первым делом я померил папе давление. Нормально, сто десять на восемьдесят, я даже чуть не ляпнул, что у меня в его возрасте было хуже. Потом пришлось объяснить, что это за операция и для чего она нужна. Затем, послушав жалобы на тяжесть в ногах, отеки, периодические судороги в икрах, я покивал – знакомые дела! – и прописал папе эскузан в каплях, сказав, что завтра же утром он будет доставлен. А пузырек с ундевитом я ему вручил сразу, объяснив, что это надо есть по шарику в день. В прошлое мной было захвачено довольно много всяких витаминных препаратов, но особым спросом они в Австралии не пользовались. Там прекрасно обходились яблоками и прочими дарами природы, а в плаваниях вполне хватало сушеных австралийских слив и квашеной капусты.

В общем, мы с Иннокентием весьма приятно побеседовали, я даже немного расчувствовался, вспомнив мо… то есть, тьфу, старость. Ну прямо как у О. Генри в рассказе «Родственные души» – правда, обошлось без упоминаний о моче молодого поросенка. Но зато кончилось все точно как там: я рассказал понтифику о чудодейственных свойствах настойки плодов конского каштана, после чего мы с ним очень душевно уговорили небольшую фляжку этого эликсира, предусмотрительно захваченную мной при подготовке к визиту.

Глава 31.

За время ожидания испанского короля у меня родилась гипотеза, что степень пышности прибытия делегации на рабочую встречу обратно пропорциональна мощи державы, кою эта самая делегация представляет. Именно на рабочую, смысл которой состоит в том, что на ней будут произведены некие действия.

Итак, самым незаметным образом в Риме образовались французы. Приезд Вильгельма привлек чуть больше внимания, но ненамного. Вокруг нашего появления уже возникло слабое подобие ажиотажа – хоть я и не собирался в этом никому признаваться, но никуда не денешься: по совокупности Австралия пока уступает и Франции и Англии.

Зато одиннадцатого января в Рим заявились австрийцы. Я чуть не охренел, пытаясь сосчитать кареты, под музыку въезжающие на площадь Святого Петра, а ведь это были не все, часть туда не попали. В Вечный город приехал наследник престола принц-эрцгерцог Иосиф.

Часа полтора я наблюдал из окна за происходящим на площади сложным спектаклем с участием кучи каких-то вооруженных людей, из которых смог опознать только папских гвардейцев. Жалко, что австрийцев встречают не на пьяцца дель Пополо, подумалось мне, тогда аналогия с графом Монте-Кристо была бы полнее. И часа в два, не дождавшись завершения церемонии, отправился обедать. Но еще до конца приема пищи к нам явился какой-то барон с целью уточнить порядок встречи его высочества принца Иосифа с его светлостью герцогом Романцевым.

Дожевав очередной кусок шашлыка, моя светлость ответила, что ей в общем-то от австрийского наследника ничего не надо. Если же у того есть какая-то нужда, пусть приходит к ужину, он у нас начинается в восемь тридцать вечера. Барон начал было что-то вякать про то, что его высочество будет в это время очень сильно занят, но я только пожал плечами и потянулся за следующим куском. Действительно, в ближайшее время нынешняя Священная Римская империя германской нации, а в не таком уж далеком будущем Австро-Венгрия Австралию не интересовала. Флота, способного достичь наших берегов, у нее не имелось, на суше наши интересы тоже никак не пересекались, так что проявлять инициативы по сближению я не собирался. Однако барон, видимо, понял, что его красноречие пропадает впустую, и как-то очень изящно закруглил очередную фразу в том смысле, что ровно в девять его высочество почтит нас визитом, после чего тихо откланялся и исчез. Получается, австрийцам тоже захотелось поиметь дирижабль, подумал я и ошибся.

Принц оказался худощавым и невысоким молодым человеком с вытянутой физиономией, на которой вполне можно было обнаружить признаки интеллекта. Почему-то он явился ко мне в латах – или аллах его знает, как там назывался этот железный костюм, закрывавший грудь и большую часть рук, но оставлявший без защиты тощие, кривые ноги. Кроме того, на визитера был напялен парик совершенно феноменальных размеров и формы. Огромный, серенький такой и с завитушками. Если смотреть сверху, а именно так у меня и получалось, ибо при появлении гостя я, как культурный человек, встал… короче, с высоты моего роста принц ну очень сильно напоминал овцу. Когда же он начал говорить, сходство только усилилось.

После вступительной части, занявшей всего минут пять, гость проблеял, что он весьма наслышан о феноменальных успехах австралийской медицины. В частности, о том, что мы можем сделать любого человека невосприимчивым к оспе. Так вот, он, принц такой-то и еще кто-то там эдакий, был бы нам весьма благодарен, если бы мы произвели с ним нечто подобное.

Ай да Вильгельм, восхищенно подумал я. Растрезвонил по всей Европе, что австралийцы научили его бороться с оспой, а сам способ зажилил! Из России же никаких сведений еще не поступило, вот бедное высочество и мается. Но какова интуиция, однако, – ведь Иосифу где-то через десять лет предстоит помереть именно от оспы, совсем молодым, в возрасте на год моложе Христа! Точнее, предстояло бы, но теперь мне придется вмешаться в это дело. И значит, вся история будущей Австро-Венгрии пойдет совсем не так, потому как этот Иосиф был весьма приличным монархом и много успел даже за отпущенный ему в нашей истории мизерный срок.

– Это вполне возможно, но только по благословению его святейшества, – пояснил я гостю. – Впрочем, мы не собираемся делать секрета из данной процедуры, именуемой прививкой, в принципе ее вскоре смогут произвести и венские медики.

На самом деле, конечно, благословение папы мне было как-то до лампочки, но я хотел поинтересоваться у понтифика, где в окрестностях Рима можно найти больных оспой коров. Ну и не больных тоже – вдруг они окажутся лучше английских? А способствовать распространению прививок я собирался из очень простых соображений. Чем меньше народу помрет от оспы в ближайшие сто лет, тем больше его останется в Европе, откуда мы и собираемся черпать свежих иммигрантов.

Наконец пятнадцатого числа в Рим прибыл испанский король, и ажиотаж от этого события заметно превысил оживление от явления австрийской делегации. Я наконец понял, как это испанцы ухитрились плыть от Валенсии целых две недели. Они смогли как-то протащить по морю целый флот небольших речных галер, которые теперь заполонили чуть ли не весь Тибр. Бедный папа, подумалось мне, только на приеме такой оравы можно запросто разориться! А ведь ее потом придется еще и кормить. Надо будет подарить ему еще один рубин, потому как Илья незадолго перед моим отплытием занялся созданием установки зонной плавки, и, значит, скоро австралийские драгоценные камни перестанут быть невосполнимым ресурсом.

К полудню роскошный паланкин с королем, который тащили два десятка каких-то здоровенных арабов, прибыл на площадь Святого Петра, где его встречал сам папа. Немалая честь, коей, как мне сказали, последние пять лет вообще никто не удостаивался в силу слабого здоровья понтифика. Ну а тут, почувствовав хоть и небольшой, но все же прилив сил после моей терапии, он, поддерживаемый под руки кардиналами, вышел на улицу.

Тара испанского короля оказалась сделанной наподобие матрешки, то есть из паланкина были извлечены нормального размера носилки с балдахином, которые и потащили в помещение всего четыре человека. Под клинику было выделено три средних размеров зала Апостольского дворца, располагавшегося на той же площади.

По моему требованию все провожающие были отсечены еще на входе, причем не обошлось без небольшого скандала. Жена короля, Мария-Анна Пфальц-Нойбургская, желала непременно видеть, что будут делать с ее супругом! Причем она заявляла о своих правах удивительно визгливым и противным голосом, да и внешность имела на редкость склочную, так что я, где-то с минутку послушав ее вопли, доверительно заявил папе о недопустимости подобных притязаний. Понтифик меня поддержал, и стервозную бабу оттерли.

Посреди зала, где должно было начаться лечение, уже стояла роскошная кровать без крыши и с чистейшими простынями, на которую и был сгружен пациент. После чего носильщики удалились, и остались только действующие лица, то есть мы с Карлосом и по одному человеку от каждой заинтересованной стороны. Испанию представлял кардинал Портокарреро, а про всех остальных я уже рассказывал.

В зале повисло напряженное молчание. Однако король был уже в сознании, хотя большую часть пути провалялся чуть ли не в коме. По моим сведениям, два-три дня назад он должен был почувствовать себя чуть лучше, а через две недели и вовсе встать, так что за его жизнь я особо не волновался. Если уж духовнику не удалось залечить его до смерти регулярными экзорцизмами, то мне-то куда с моими скромными умениями и навыками!

Карлос, как я уже говорил, пришел в себя и теперь смотрел на меня с некоторым испугом. Кажется, здешние медики не одевались в белые халаты и уж тем более не перепоясывали их ремнем с открытой кобурой, из которой торчала рукоять парабеллума, но ничего, пусть король помаленьку привыкает.

Иннокентий прочел краткую молитву и перекрестил нас с королем, давая понять, что можно приступать к процедурам.

– Все в порядке, ваше величество, – как мог ласково сказал я по-испански, – главное, вас довезли сюда живым и, значит, теперь вашей жизни ничто не угрожает. Разумеется, если вы будете точно выполнять все предписания лечащего врача, то есть меня.

Первым делом я померил пациенту температуру и давление. И то и то оказалось слегка пониженным. После чего приподнял ему голову и скормил ложку рыбьего жира, сказав, что данную процедуру следует повторять два раза в день. Затем перевернул Карлс… то есть, тьфу, Карлоса на живот, задрал ночную рубаху, смочил ватку спиртом и продезинфицировал место будущего укола. Сломал шейку первой ампулы, наполнил шприц и под потрясенный вздох замершей аудитории воткнул его в тощую и немытую королевскую задницу.

Папа вновь забормотал какую-то молитву, а я взял следующую ампулу, теперь уже с витамином B₁₂. После нее будет третий укол со слабым стимулятором, а затем в лечении наступит перерыв до вечера.

Примерно за неделю король оклемался настолько, что, во-первых, встал и начал пытаться ходить, но пока это у него не получалось. А во-вторых, был вымыт, причем, похоже, максимум второй раз в жизни. Потому как в принципе мог иметь место и первый – это когда его в младенчестве при крещении окунали в воду, а потом обтирали полотенцем. Но, разумеется, я не рискнул загонять Карлоса в баню или хотя бы надувной бассейн, ибо от такого потрясения не очень здоровый пациент вполне мог и просто дать дуба. Мытьем испанского величества три дня подряд занимались четыре монаха, которых папа выделил в качестве сиделок. Выглядело это так. Самый старший из монахов взял на себя наиболее ответственную часть работы – он окунал губку в тазик с теплой мыльной водой и три раза подряд протирал ею какую-то часть королевского тела – например, левую ногу от ступни до колена. Второй делал то же самое, но вода в его тазике была уже без мыла. Третий насухо вытирал вымытый участок, а четвертый почтительно придерживал его величество, чтобы тот не брыкался.

Весь первый день и половину второго мои представления на медицинскую тему шли при полном аншлаге, но затем количество зрителей начало потихоньку уменьшаться. Вильгельму это надоело первому, французский герцог продержался на час дольше, но потом тоже слинял. Австрийский принц просидел до второго вечера, а следующим утром настучал мне, что английский король о чем-то беседует с французом в его покоях. И больше при сеансах лечения не присутствовал. Папа тоже бывал на них все реже, ибо ему хватало забот и со своим здоровьем. Испанец, кардинал Портокарреро, почти без отлучек высидел у постели больного трое суток, но на четвертые и у него кончилось терпение. Или нашлись более важные дела, я специально не интересовался.

В начале второй недели, убедившись, что пациент совершенно явно идет на поправку, не столь важно – от моих витаминов с иммуностимуляторами или сам собой, я сделал ему сразу два подарка. Первый был очень ценным: инвалидное кресло-каталка. И не абы какое, а мое, лично мной сделанное в две тысячи третьем году, когда у меня в первый раз начали отказывать ноги. Потом оно верой и правдой служило мне целых семь лет по крайней мере месяц в году, в процессе чего обзавелось еще и электроприводом. Правда, его я перед вручением королю снял, – руки у Карлоса работали неплохо, в отличие от ног. И к вечеру пациент радостно раскатывал на нем по всем трем залам, выделенным под проживание и лечение. Второй же, хоть и доставил королю несколько приятных часов, произвел гораздо более сильное впечатление все-таки не на него, а на папу. Речь идет о машинке для показа мультфильмов на пачке листов бумаги.

Заинтересовавшись, чем это пациент так увлекся, папа с видимым удовольствием три раза подряд просмотрел мой ролик про мамонтов, потом за десять минут и почти без моей помощи разобрался, как работает это устройство, после чего записал размеры листков и сказал, что он засадит своих художников за сюжеты более духовного содержания. И тут же пригласил меня на ужин.

Там понтифик поделился со мной своей идеей. Наверняка ведь можно сделать подобную быструю смену кадров и в диапроекторе, полувопросительно-полуутвердительно сказал он, и я ответил в том духе, что ничего невозможного в этом нет, хотя, конечно, придется преодолеть немалые технические трудности.

– Но этот способ показа живых картин того стоит! – возбужденно заявил папа. – Ибо ваша машинка предназначена для просмотра одному, максимум двум. А картины в темном зале смогут смотреть сразу десятки, если не сотни человек! При правильной организации дела это, безусловно, поможет в распространении слова Христова, особенно там, где народ неграмотен.

– И где грамотен тоже, – заверил я святого отца. – Если вас серьезно заинтересовало данное направление, пришлите ко мне пару хороших механиков – и чтобы хоть один из них был знаком с оптикой, – я объясню, как можно сделать желаемый вашим святейшеством механизм.

Все следующее утро я употребил на конструкторскую работу, потому как папа обещал прислать механиков сразу после обеда.

Разумеется, у меня и в мыслях не было показывать европейцам способ производства целлулоида, потому как от него до пироксилина и бездымного пороха всего один шаг, причем достаточно очевидный. В качестве материала для пленки почти сразу была выбрана слюда, хорошо известная в текущие времена. Кроме всего прочего она еще и куда термоустойчивей любой пластмассы, так что в качестве источника света можно будет использовать какую-нибудь пиротехнику. Например, пропитанный селитрой фитиль в обмазке из серы. Я даже начал рисовать нечто вроде цепи с квадратными звеньями, куда будут вставляться слюдяные кадры, но потом сообразил, что эта цепь получается довольно похожей на металлическую пулеметную ленту, а сам проектор – на пулемет. Нет уж, без этого тут пока обойдутся. Раз уж им скоро будет показан барабанный пулемет, то и кинопроектор надо делать по тому же принципу.

Вскоре на бумаге начали появляться базовые контуры будущего устройства. Основа – легкий барабан на десяток гнезд, вращающийся рывками. В нижней точке стоит источник света и объектив, через одно гнездо от него происходит выброс использованных пластинок, а в верхней – дозарядка барабана свежими пластинками из кассеты. Таким образом, продолжительность фильма практически не лимитируется, ведь кассета может быть сколь угодно большой.

Полюбовавшись на свое творение, я задумался. До сих пор все свои технические новшества я или просто дарил, или менял на что-нибудь, как, например, это произошло со схемой хронометра, до которой англичане и без меня скоро додумались бы. Но тут-то совершенно новая область, причем с фантастическим потенциалом! Один «Мосфильм» чего стоит, не говоря уж о Голливуде. А патентное дело уже процветает, так что здесь, пожалуй, следует действовать именно в этом направлении. Но не в одиночку, а при поддержке святого престола, для чего – хрен с ними, с попами! – предоставить папе и его преемникам равные со мной права в патентообладании. Заодно пусть папские юристы возьмут на себя всю работу по оформлению бумаг, ибо именно на крючкотворстве они наверняка съели собаку, и не одну.

Потом я прикинул, как будет развиваться кинодело в будущем, отчего мое настроение еще улучшилось, хотя и до того было неплохим. Ведь что будет происходить, когда большая часть технических трудностей окажется хоть как-то преодолена!

Разумеется, Ватикан и не подумает выпускать из своих рук монополию на такой мощный рычаг манипулирования массовым сознанием, как кинематограф. И само собой, станет поддерживать ее всеми доступными ему способами. Но монополия по определению не будет касаться Австралии, и, значит, для поддержания зрительского интереса папским киностудиям придется конкурировать с нашими. А на этом пути святые отцы сами выроют себе яму, куда и вляпаются с хорошего разгона. Ибо сейчас, конечно, папе в мечтах представляются фильмы исключительно высокодуховного содержания, но я-то знаю, каким образом все будет происходить на самом деле. На редкость нетрудно догадаться, как скажутся на авторитете католической церкви афиши, рожденные желанием не упустить своего зрителя в конкуренции с австралийским кинопрокатом. Ибо написано на них будет примерно следующее:

«Не пропустите! Новейший эротический боевик Святоватиканской киностудии! Неподражаемый преподобный отец Антонио, блестяще сыгравший Чингачгука в блокбастере «Любовь последнего могиканина», теперь в роли Казановы! Потрясающие своим реализмом боевые сцены и откровенностью – постельные! Спешите видеть!».

И естественно, картинки, полностью соответствующие рекламному тексту.

Глава 32.

Двадцать четвертого января напротив замка Пало появился еще один корабль, который бросил якорь рядом с австралийской эскадрой. Он представлял собой небольшую тартану, а принадлежал некоему Ицхаку Хамону, столь поднявшемуся на торговле с Ост-Австралийской компанией, что теперь он владел аж четырьмя кораблями, а не одним, как два года назад. Почтенный купец спустился на берег, нанял в Ладисполи бричку и отправился в Рим, прямиком на площадь Святого Петра, к фонтану в виде шишки. Поначалу ему преградили было путь папские гвардейцы, но, увидев показанный купцом небольшой желтый прямоугольник с черной полосой, под которой шли надписи «Алекс Романцев» латынью и кириллицей, пропустили. Вторая задержка произошла у подъезда за фонтаном, где стояли четыре рослых солдата неизвестной купцу расы, вооруженные барабанными ружьями. Этим карточки оказалось уже недостаточно, один из них снял висевшую у двери изогнутую трубку на шнуре, что-то туда сказал и приложил к уху. И только после этого купец был пропущен внутрь, где еще один иноземец, но немного не такой на лицо, как стоящие на часах, и значительно уступающий им в росте, проводил Ицхака на второй этаж, к покоям его светлости герцога. Там его ждал радушный прием, ибо почтенный купец явился в Рим по прямому приглашению главы недавно прибывших сюда австралийцев. В числе прочего Ицхаку предстояло за неделю до окончания визита отплыть с целью предупредить визиря о дате встречи на острове Андикитира, а до этого обсудить с герцогом вопросы прямой торговли с Австралией. Не так давно у Хамона появились связи в Египте, на побережье Красного моря, и теперь вопрос был только в том, как быстро он сможет приобрести корабли, способные преодолевать океан. Людей, которые займутся этим хоть и опасным, но весьма прибыльным делом, купец уже начал подбирать, и небезуспешно. Но сейчас он пребывал в некотором смущении, ибо дело потребовало несколько больших расходов, чем предполагалось поначалу, и без кредита было ну никак не обойтись. Однако, хорошо зная своих единоверцев и соотечественников, он решил сначала попробовать обратиться к герцогу – может быть, тот предложит более щадящие условия.

К некоторому удивлению купца, герцог понял его с полуслова. Но, прежде чем разговаривать про займ, довольно долго расспрашивал о предполагаемой организации рейсов, составе команд и плате, которую собирается предложить морякам купец. Затем пригласил Ицхака как-нибудь посетить Ильинск, пообещав, что лично проследит за тем, чтобы уважаемый негоциант никоим образом не попал под мораторий, даже если ему и захочется ненадолго заглянуть в сам город, а не отсиживаться в свободной экономической зоне. Пообещал, что ближе к делу выдаст австралийские карты с указанием преобладающих в разные времена года ветров и течений. И только после этого назвал сумму, которую он готов выделить, и процент, под который купец ее получит. Всего два с половиной годовых! А займ будет на четыре года, с расплатой средиземноморскими товарами и транспортными услугами. У Ицхака даже закралось было подозрение – что-то тут не чисто, – но потом он припомнил все свои предыдущие дела с австралийцами и успокоился. Эти люди действительно не имели привычки экономить на мелочах.

В самом конце беседы герцог попросил Хамона зайти в третью от его апартаментов дверь по коридору, где квартирует один из виднейших австралийских животноводов господин Кикиури Канава. С ним надо будет уточнить, какие животные, в каких количествах и за какие деньги нужны Австралии. При этом его светлость Алекс непонятно чему улыбнулся.

В действительности я, конечно, прекрасно понимал, что предлагаю купцу ну очень выгодные условия кредита, он согласился бы и на куда более тяжелые. И дело тут было вовсе не в средиземноморских товарах, хотя и они тоже представляли некоторый интерес. Но главное состояло в другом. Я хотел наладить гораздо более удобный, чем сейчас, канал переправки иммигрантов из России. На средиземноморских судах Хамона – в Египет, там около ста километров пешком, затем посадка на океанские корабли и быстрый рейс до Австралии. Быстрый – потому что именно на этой линии будет работать первый построенный для нас голландцами чайный клипер, без особых затей названный «Фермопилами». В ближайшее время морякам, завербованным почтенным Ицхаком, предстоит стажерами совершить рейс из Танжера в Красное море, ну а там они уже смогут принять корабль в свои руки.

Однако детали предстоящего долговременного сотрудничества мы сможем обсудить чуть позже, а пока почтенному купцу следовало посетить нашего замминистра животноводства. И пусть теперь ему, а не мне Кикиури пудрит мозги своими ишаками, коровами и сирийскими хомяками!

Этот энтузиаст животноводства уже успел по моей просьбе разузнать, где именно в Папской области можно найти больных оспой коров, и лично съездил посмотреть на здоровых. Но чем-то они ему не глянулись. Мол, мелковаты, упитанность ниже средней, надои так себе. И это мне говорил человек, в жизни ни одной коровы вообще не видевший! А здешние итальянские по сравнению с теми, например, что я видел в деревне начала двадцать первого века, смотрелись не так уж плохо. Хотя, конечно, это не показатель. В общем, пусть Кикиури пытается найти корову, по всем параметрам соответствующую изображенным на его картинках. Если вдруг получится, Австралия от этого только выиграет.

Тем временем в состоянии Карлоса Второго обозначился явный прогресс. Этому немало способствовало то, что я поинтересовался у кардинала Портокарреро, лечили ли короля чем-нибудь, кроме экзорцизмов. В ответ кардинал поведал мне, что бывший духовник Карлоса, Диас, уже три месяца как арестован святейшей инквизицией, и сообщил, что может предоставить мне часть протоколов его допросов. Папа выделил монаха-переводчика, ибо я не мог понять даже того, что там было написано по-испански, а ведь заметная часть вообще состояла из латыни. Оказалось, что этот урод лечил короля каким-то свинцовым уксусом. Потом там и вовсе шли признания в том, что обвиняемый Диас травил его величество мышьяком, но к ним следовало относиться с осторожностью, ибо они были получены уже после применения к подследственному мер физического воздействия. Однако кое-что в Карлосе, в частности темный налет на деснах и характерный цвет кожи, действительно напоминало картину хронического отравления свинцом, и я включил в перечень лекарств еще и гипосульфит. Вообще-то это просто фотографический закрепитель, но он в числе прочего хорошо помогает при свинцовом отравлении. И мышьяковом, кстати, тоже, если арестованный духовник на себя не наговорил. Короче, чем бы там в Мадриде ни травили короля, в Риме ему стало существенно лучше. Что, понятное дело, сильно способствовало поднятию авторитета австралийской медицины в глазах европейцев. Я даже потихоньку начал подумывать об организации на тех же островах Силли или еще где-нибудь ВИП-клиники, где мы за очень большие деньги начнем возвращать к жизни знатных пациентов. Разумеется, не всех, а только тех, в отношении которых будет достаточно большая уверенность в благополучном исходе лечения, – как, например, в случае с испанским королем.

Понятное дело, высокие гости собрались в Риме не только для того, чтобы посмотреть, как будут лечить испанского короля, но и еще раз поговорить о том, кто сядет на его место, когда пациент все-таки умрет. А перед этим уточнить, когда именно он собирается это сделать. Однако в процессе лечения у наиболее впечатлительных возник вопрос: не будет ли оно столь успешным, что у Карлоса появится наследник? И если первая проблема моего участия вроде не требовала, то за ясностью по обеим следующим народ повалил ко мне.

Первым на правах старого знакомого и в какой-то мере приятеля мне учинил допрос Вильгельм. Ему я ответил, что по самым пессимистичным прогнозам король не помрет раньше чем через год, но вообще-то есть надежда еще годика на два-три. Появление же наследника у Карлоса полностью исключено, пока он женат на Марии-Анне.

– Что? – переспросил потрясенный английский король. – Вы считаете, что дело в ней, а не в Карлосе?

– Разумеется.

Еще бы оно не разумелось, хоть я имел в виду не совсем то, что понял Вильгельм. Это какой же самоотверженностью и готовностью на подвиг ради своей страны надо обладать, чтобы решиться покрыть эту сучку! Я и то не факт, что взялся бы, что уж говорить о бедном Карлосе, который по умственному развитию находился где-то на уровне двенадцатилетнего ребенка.

– И вы можете это доказать?

– Запросто. Не думаю, что в Риме трудно будет найти здоровую девушку, которая не откажется разок-другой переспать с королем. Но, разумеется, должны быть даны полные гарантии того, что и ее, и будущего ребенка ждет достойная судьба.

Я говорил совершенно уверенно, потому как, во-первых, был убежден, что собравшаяся в Риме европейская верхушка на это никогда не пойдет. А во-вторых, достаточно внимательно читал брошюру про искусственное оплодотворение и поэтому считал, что готов к любым неожиданностям.

Вильгельм задумался. Понятно, в его планы появление никаких прямых наследников, пусть и незаконнорожденных, не входило вовсе, так что он осторожно спросил, считаю ли я обязательным делиться своим диагнозом с остальными высокими гостями папы. Получив отрицательный ответ, он воспрянул духом и поинтересовался моим мнением относительно того, кто же все-таки должен наследовать испанский трон.

– Само собой, Филипп Анжуйский. Но только при условии его публичного отказа от французской короны как за себя, так и за своих прямых потомков.

– Да-да, конечно, – кивнул король. – Хоть Леопольд и является союзником Англии, все же придется признать, что у Филиппа прав на испанский престол больше. Разумеется, при том условии, про которое вы только что упомянули.

Говоря это, собеседник сделал настолько огорченное выражение лица, что у меня пропали последние сомнения. Да будь Леопольд хоть десять раз союзником, допускать его до испанского трона все равно нельзя. Ибо он, не заявляя прямо о присоединении Испании к Священной Римской империи, вполне сможет по факту сделать это тихой сапой, после чего приобретет такую силу, что хрен ему что поперек скажешь. Людовик же так действовать не будет и наверняка пойдет на явное нарушение предварительных договоренностей, что даст отличный повод к войне. Которая, во-первых, ослабит Францию, а во-вторых, даст возможность Англии, которая тут вроде вовсе не замешана, под шумок урвать кусочек и себе.

– На что только не пойдешь в извечном стремлении к миру, – вздохнул Вильгельм.

– Совершенно верно! И значит, настала пора предметно обсудить количество и номенклатуру наших грядущих поставок. С чего начнем – с дирижаблей, штуцеров или пулеметов?

– Если можно, то с морских пушек.

– Ну самых новых мы вам, разумеется, не продадим, однако и давно стоящие на вооружении вас, скорее всего, устроят. Значит, их данные таковы…

После Вильгельма со мной выразил желание побеседовать папа, и встреча, естественно, прошла у него. Старый же человек, зачем его зря гонять через всю площадь.

Понтифика тоже интересовало, сколько, по-моему, еще проживет Карлос, но с ним мы говорили в несколько ином ключе.

– Да, лично я считаю, что испанский трон должен наследовать Филипп, – задумчиво сказал Иннокентий, – и уже сообщил это герцогу д’Аркуру. А в ответ получил уверения, что Людовик пообещает мне свято блюсти условия, на которых все остальные европейские государи согласятся с таким наследником. О чем это говорит?

– О том, что на следующий после вашей кончины день у Луи Четырнадцатого случится небольшой провал в памяти, в результате которого обещания будут забыты, и он объявит Испанию еще одной французской провинцией. Что, естественно, немедленно приведет к войне.

– Вот-вот, – вздохнул понтифик, – и я тоже так думаю. Меня даже посещают мысли пойти против своей совести, но сохранить этим мир в Европе, объявив, что святой престол считает законным наследником Леопольда.

– Да, но ведь тогда война начнется даже чуть раньше! Людовик просто заявит, что такое решение противоречит чему-нибудь общепринятому, и начнет боевые действия, когда ему будет удобнее, не дожидаясь вашей кончины. Так что я вас прошу – объявляйте, как и собирались, наследником Филиппа, а после этого проживите хотя бы года четыре. Я, со своей стороны, готов оказать вам всемерную помощь.

Французский представитель не опустился до обсуждения со мной возможной кандидатуры нового испанского короля. Он как о давно решенном вопросе сказал, что трон наследует его высочество Филипп, герцог Анжуйский, каковое наследование полностью согласуется с законами и божескими и человеческими. Вряд ли в Европе найдется хоть сколько-нибудь авторитетный государственный муж, способный это отрицать, в силу чего его величество Людовик Четырнадцатый поручил ему согласовать со мной поставки австралийской техники. И первое, что интересует Францию: возможна ли продажа одних турбин, без дирижаблей? Если да, то сколько они будут стоить. Далее, до Парижа дошли слухи о новом скорострельном оружии, которое англичане называют «мэшин-ган», а австралийцы «пулемет». На каких условиях можно приобрести несколько штук для ознакомления? Наконец, Франция крайне заинтересована в поставках австралийской селитры и не постоит за ценой.

Ага, подумал я, вон как заговорил Людовик, когда его академики все-таки склеили ему десятиметровый монгольфьер и запустили в небо не то курицу, не то петуха. Собираетесь сами строить дирижабли? Похвальное желание, мы все равно не осилим больше трех штук в год, а турбин за это время можем наделать если не десяток, то уж восемь точно. В общем, флаг вам в руки, барабан на шею и паровоз навстречу, а турбина обойдется ровно в половину цены дирижабля, причем в комплект будет входить воздушный винт, водяной насос и спиртовая горелка, производство которых Франции пока не по силам. Заправочное оборудование вы в принципе можете делать сами, добавил я, нет там ничего сложного. Но, естественно, малейшая небрежность в этом важнейшем вопросе может привести к трагическим последствиям.

Герцог аккуратно записал все сказанное мной и сказал, что передаст услышанное его величеству. О решении короля, как и раньше, будет поставлено в известность наше посольство в Лондоне.

Под конец француз осведомился, нет ли у меня сведений о кораблях, везущих дирижабли, и я сказал, что две недели назад они миновали Капстад, то есть месяца через два их уже можно будет ждать у островов Силли.

Последним ко мне явился испанский кардинал. В отличие от предыдущих визитеров он очень дотошно расспрашивал меня о здоровье Карлоса, делая основной упор на том, можно ли как-то хоть ненамного увеличить срок пребывания пациента на этом свете. Лет хотя бы до трех, озвучил он свои потаенные мечты.

– Карлос вполне может прожить и дольше, но вот возвращаться в Мадрид я бы ему не советовал, – был мой ответ его преосвященству. – А вообще, конечно, очень приятно видеть в подданных столь трогательную заботу о здоровье своего монарха.

– Да, – кивнул кардинал, – ведь пока он жив, продолжаются последние спокойные годы для Испании. Никто не может точно сказать, что именно будет потом, но наверняка ничего хорошего.

– Простите, – решил я повысить свой образовательный уровень, – а что мешает Карлосу проявить государственную мудрость и объявить о смене династии? То есть отречься от престола, вручив бразды правления какому-нибудь достойному человеку, настоящему христианину и патриоту Испании? Вам, например. Да, это может противоречить какими-то общепринятым нормам, но вы ведь понимаете, что Испания сейчас находится на переломном моменте своей истории, а в чрезвычайных обстоятельствах действенны только чрезвычайные меры. Более того, мне почему-то кажется, что при определенных условиях возможна поддержка подобных начинаний его святейшеством.

В ответ кардинал чуть ли не полчаса объяснял мне, почему предложенное мной невозможно, но я его почти не слушал. Ведь видно было, что до этого момента ничего подобного просто не приходило ему в голову! А значит, на Испании можно окончательно ставить крест и более эту страну в качестве субъекта европейской политики не учитывать.

Глава 33.

В конце февраля я решил, что первую часть визита в Рим пора закруглять, и отправил Хамона с вестью об этом. Он уехал наутро после грандиозного салюта, который мы устроили в честь большого праздника – дня Австралийской армии, а также ее Военно-морского и Военно-воздушного флотов. Понятно, что праздник пришелся на двадцать третье февраля. После чего последовали неспешные сборы, и второго марта наша эскадра вышла в море. Мы еще заглянем в Рим на обратном пути, обещал я, а пока наш путь лежал к острову Андикитира.

Он возник на горизонте утром пятого числа, а к обеду мы зашли в бухту, где в древности стоял город Потамос, в двадцать первом веке располагался поселок с тем же названием, а сейчас не было ничего, даже хоть сколько-нибудь заметных развалин. Правда, в бухте уже торчали две небольшие галеры и фелюка почтенного Ицхака, а на холме метрах в трехстах от берега происходила какая-то вялая возня.

Вскоре я узнал, что визиря еще нет, но на днях он будет: это ему ставят шатер на холме. Решив не отставать, я велел доставить на берег большую кемпинговую палатку «Редфокс». По количеству позолоты она, конечно, сильно уступала возводимому метрах в трехстах шатру визиря, но зато выгодно отличалась куда более сложной архитектурой с кухней и прихожей, большими окнами из прозрачной пленки с шелковыми занавесками и ярко-оранжевым «полярным» цветом. Причем ее установка затянулась аж на полдня. Кажется, люди визиря не заметили, что на том месте, где к вечеру встал наш «Редфокс», изначально вообще-то была довольно большая яма. Правда, теперь, строго говоря, ее уже не имелось, потому как мы аккуратно уложили там восемь стокилограммовых ящиков с аммотолом. Поверх настелили поролоновых ковриков, после чего и поставили собственно палатку. У меня была мысль внести некоторое оживление в грядущие переговоры, и проделанное являлось первым этапом подготовки к ее реализации.

Визирь явился через три дня, и вскоре мы встретились как раз посредине между шатром и палаткой. Звали высокую особу Амджа-заде Хусейн-паша Кёпрелю, и от него так несло парфюмерией, что мне сразу захотелось поздравить визиря с восьмым марта, несмотря на черную окладистую бороду. Впрочем, хорошо хоть он козлом не воняет, думал я, вполуха слушая длинную вступительную речь состоящего при визире переводчика. Туркам уже сказали, что австралийский язык очень похож на русский, так что поначалу переводчик шпарил, используя еще допетровскую лексику, как-то примерно так:

– Мы вельми озабочены, княже, поползновениями худых московитов…

Но парень оказался очень способным и где-то дня через четыре вел речи уже на чистейшем австралийском:

– Не-э, нас подобные перспективы не вдохновляют. Крымский хан – вассал Османской империи, однозначно! А будут ногайцы с кем-нибудь воевать или утрутся, нам монопенисуально.

Но это было сильно потом, а пока мы договорились только о первой встрече, которая пройдет в моей палатке.

Как и предполагалось, поначалу визирь выдвинул совершенно неприемлемые условия. Мол, пусть царь Петр отдаст Азов, разрушит Таганрог – тогда можно будет и поговорить о свободном плавании австралийских кораблей по проливам. Естественно, всякий раз получая на это разрешение от султанской канцелярии. Что касается Суэцкого канала, то для первичного рассмотрения вопроса о том, на каких условиях Османская империя разрешит нам его строить, хватит пятидесяти пудов золота.

Я вяло, без всякого энтузиазма пытался спорить с визирем, но на третий день решил, что пора переходить к задуманному шоу, для чего перевел разговор на возможности австралийской корабельной артиллерии.

– Не надо рассказывать уже известные великому визирю вещи, – перебил меня переводчик. – Он знает, что ваши пушки могут прицельно стрелять на расстояние, равное английской морской миле, а ракеты летят вдвое дальше, но никуда не могут попасть. Стреляя по нашей эскадре, вы промахнулись на два кабельтова! Два года назад здесь были два ваших корабля. Сегодня – три. Пройдет двести лет, пока вы сможете выставить эскадру, сопоставимую по численности с султанским флотом!

– Мы поражены вашими глубочайшими знаниями в области арифметики и польщены тем, что досточтимый Хусейн-паша столь внимательно изучил тактико-технические характеристики наших вооружений, – хмыкнул я. – Но, к сожалению, его сведения страдают некоторой неполнотой. На одном из наших кораблей есть орудия, стреляющие на три мили, а ракеты летят на десять австралийских километров, это примерно пять с половиной миль. При этом они гарантированно попадают не то что в корабль, а в любую заранее выбранную часть его – то есть на выбор в середину, нос или корму.

– Поверить в такое возможно, лишь увидев собственными глазами, – без малейших признаков доверия на лице сообщил мне визирь.

– Да хоть сейчас! Во что стрелять будем?

– Этот шатер как раз по размерам составляет примерно треть корабля. Вы будете утверждать, что попадете в него с пяти миль?

– Во-первых, с пяти с половиной, а во-вторых, первым же выстрелом. Вот только…

Я с сомнением огляделся:

– Больно уж он большой. Вы бы мне еще в остров предложили попасть! Да и неудобно как-то: мы все же гости и вдруг начнем портить хозяйское имущество. Это не годится – высочайшая культура есть неотъемлемый признак любого настоящего австралийца. Поэтому давайте я лучше стрельну в свою палатку? Она существенно меньше, и совесть за ее уничтожение мучить не будет.

Визиря устроил предложенный вариант. Более того, он согласился подняться на борт «Чайки», чтобы наблюдать за выстрелом с места его совершения. Что было очень кстати, потому как зону разрушений от взрыва восьмисот килограммов аммотола я себе представлял чисто теоретически. Во время войны мне довелось с близкого расстояния видеть разрывы самое большее полутонных бомб, а в Австралии на разработках угольных карьеров взрывали максимум по сто кило за раз. Мало ли, вдруг султан обидится, если его визиря случайно покалечит взрывной волной.

Пока наши корабли отходили на оговоренное расстояние, поперек палубы «Чайки» была развернута пусковая установка для крылатой ракеты. Никаким другим образом ориентировать ее было невозможно, струя пламени должна идти за борт, иначе она сожжет все на палубе.

– Как вы собираетесь попасть в свой шатер, его же почти не видно? – поинтересовался визирь, присматриваясь к лежащему примерно на полпути до горизонта острову.

И ни фига же себе «почти», подумал я. Мне, например, палатку вообще не видно! Ну и зрение у человека – прямо не визирь, а какой-то горный орел. Но это к лучшему, он сможет хорошо разглядеть результат.

Но все же Хусейн-паше был вручен восьмикратный бинокль. Он тем временем продолжал демонстрировать свою техническую грамотность:

– Вы, случаем, не ошиблись? Остров почти точно на юге, а ваша ракета смотрит носом на запад!

– Не переживайте, она управляемая, – успокоил я высокого гостя и отправился в застекленную кабинку на баке, где был организован пульт для оператора.

Честно признаюсь, я немного волновался: ведь до этого мы запускали подобные ракеты всего два раза, и на одном запуске в конце полета картинка с телекамеры пропала. Разумеется, в палатке на крайний случай имелся и радиовзрыватель, но это, как говорил великий австралийский шахматист Остап Бендер, будет уже низкий класс и нечистая работа.

За моей спиной раздалось шипение, быстро перешедшее сначала в свист, а потом в скрежещущий вой. На стеклах кабинки блеснули отблески огня, и я приник к монитору. Джойстик от себя, первым делом надо выровнять ракетоплан по горизонту. Ведь он представлял собой просто четырехметровую ракету с маленькими крылышками и стреловидным самолетным хвостом. По мере выгорания топлива центровка этого устройства менялась. В момент старта она была задней. Ближе к первой трети полета становилась нормальной, потом немного смещалась вперед, а в самом конце полета – опять назад. На борту имелся автомат, управляющий триммерами рулей высоты для компенсации этих изменений, но работал он довольно грубо, оператору приходилось постоянно «ловить горизонт».

Вот я увидел его на экране, стабилизировал, потом двинул джойстик влево, и вскоре в поле зрения показался быстро растущий в размерах остров. Палатки еще не видно, но я хорошо помнил очертания бухты и сориентировал ракету так, чтобы крестик в центре экрана смотрел на то место, где должно стоять мое временное жилище с сюрпризом в подвале. Вот почти в перекрестье появилась оранжевая точка, берем еще чуть левее и ниже…

Примерно за полсекунды до финиша по экрану пошли помехи, но это было уже все равно.

Я вышел из кабинки. Первый момент взрыва уже прошел, и теперь на острове клубилось закрывшее всю бухту пыльное облако. Стоящая ближе всех к месту событий галера вдруг закачалась, и в бинокль было видно, что по палубе забегали люди. Неужели достало – от них до эпицентра не меньше полукилометра?! Но вскоре я понял, что их раскачивает волна, нечто вроде цунами от случившегося у самого берега взрыва. Интересно, что стало с шатром визиря? Пока разглядеть ничего не удавалось.

И тут до наших кораблей дошли первые раскаты тяжелого грохота.

Я перевел взгляд на владельца шатра. Скажем прямо, его вид был весьма далек от олимпийского спокойствия. Хусейн-паша только что оторвался от бинокля и теперь растерянно озирался, пытаясь переварить увиденное. Наконец он быстро заговорил что-то своему переводчику, и тот обратился ко мне:

– Великий визирь спрашивает: как такое может быть? Ведь эта ракета сначала полетела куда-то вверх и совсем в другую сторону, а потом сама собой повернула на остров. И, пока летела, несколько раз чуть доворачивала, прицеливаясь поточнее. Неужели там сидел какой-то маленький человечек, который управлял ею?

Я открыл было рот для объяснения, но вдруг обнаружил, что не помню, вдоль какой оси следует пилить чертов снежный алмаз для получения связанных между собой половинок. Или пилить надо поперек? А тетрадка осталась в каюте. Под каким бы предлогом туда спуститься?

Но визирь не дал мне совершить фатальной ошибки. На его лице проступило сначала понимание, потом отчаяние. Хусейн-паша заорал так, что на его вопль обернулись матросы с «Кадиллака», и вдруг мощным рывком выдрал из своей бороды клок волос. Он что, вообразил себя стариком Хоттабычем? Так как переводчик молчал, я попросил стоящего рядом Ицхака временно заменить его.

– О Аллах, – забубнил почтенный купец, – за что ты лишил разума своего верного слугу… сам, своими руками… разрешил продать восемьсот этих тварей… о Аллах, что же могут наделать восемьсот ракет…

Тут Хамон осекся и начал стремительно бледнеть. Да что же, черт вас побери, происходит, чуть не рявкнул я, но купец меня опередил:

– Ваша светлость, вы должны были сказать, зачем вам понадобились хомяки!

Еще не поняв всего глубинного смысла, заключенного в услышанной фразе, я резко обернулся:

– Это когда я успел кому-то что-то задолжать? Думайте, что говорите, почтеннейший, иначе…

Но тут до меня наконец дошло. Охренеть, до чего же у здешних визирей богатая фантазия, мне бы до такого ни в жизнь не додуматься. Ну и ладно, хомяки так хомяки, хорошо хоть за тетрадкой идти не потребовалось.

– Не надо так огорчаться, уважаемый, – обратился я к визирю, – ну сами подумайте: когда бы мы успели научить только что купленного хомяка управлять ракетой? Это не так просто, уверяю вас. До сих пор мы имели дело с австралийскими сумчатыми крысами, но их мало, вот и решили попробовать найти замену.

– П-почему крысы сумчатые? – растерянно вякнул переводчик.

– Потому что на охоту ходят с сумками, – отмахнулся я. – Да вы переводите, переводите, ваш начальник уже чуть ли не минуту что-то говорит!

Однако мое напоминание запоздало. Визирь замолк и с совершенно явной агрессией на физиономии двинулся к замершему столбом Ицхаку. Я быстро встал между ними и уперся взглядом в лоб Хусейн-паше. Ну чего же ты спотыкаешься, делай следующий шаг!

Однако визирь как-то удивительно быстро понял, что это чревато потерей чего-нибудь ценного. Если не жизни, то уж сознания наверняка, а заодно и передних зубов.

– Где ты там? – обернулся я к переводчику. – Немедленно спрашивай координаты дворца визиря! Или сам говори, если знаешь его месторасположение.

– А… а з-зачем вам? – проблеял знаток австралийского языка.

– Имела место попытка нападения на лицо, находящееся под защитой Австралийской империи.

Я потыкал пальцем за спину, где трясся почтенный купец, и продолжил:

– По имперским законам жилище совершившего ее подлежит немедленному уничтожению. Не хотите говорить – не надо, на кораблях нашей эскадры сто четыре ракеты – думаю, для Стамбула будет более чем достаточно.

Разумеется, я не врал, это даже как-то неприлично герцогу и первому министру. Правда, забыл упомянуть, что аналогичных только что выпущенной всего четыре, а остальные в десять раз меньше и неуправляемые.

– Однако…

Взяв бинокль, я вновь направил его на остров. Пыль уже чуть улеглась, и можно было заметить полнейшее отсутствие на вершине холма шатра визиря.

– Учитывая, что попытка была произведена в состоянии аффекта, и принимая во внимание уже свершившееся разрушение шатра уважаемого Хусейн-паши, который тоже можно считать жилищем, признаем, что буква закона соблюдена. Но! Если с головы почтенного Хамона упадет хоть один волос, пеняйте на себя! Камня на камне от Стамбула не оставлю, австралийцы слов на ветер не бросают.

Купец шумно вздохнул и вытер платком взмокшую лысину.

Визирь перевел дух и опять что-то заговорил.

– Мой господин почтительно спрашивает, зачем вашей светлости понадобились еще и ишаки, – вылез чуть вперед переводчик.

– Ну не для пилотирования же ракет! У ишаков, если вы в курсе, на конечностях нет пальцев, так что они не годятся для столь тонкой задачи. Нет, это просто очень симпатичные животные, на которых мы будем катать ребятишек. Совсем маленьких, тех, для которых лошадь или тем более слон слишком велики. Однако тут есть и еще одна тонкость. Не помню, какой именно великий полководец древности сказал, что в мире нет крепостей, которые не сможет взять груженный золотом ишак. Надеюсь, теперь вы понимаете, на какой основе нам следует продолжать переговоры? И кстати, где мы это будем делать? Предлагаю на борту «Чайки». А для большей результативности можно перенести их километров на семьсот северо-восточнее. Как вы уже заметили, нашим кораблям даже не придется входить в бухту Золотой Рог.

Хусейн-паша тем временем полностью оправился от потрясения и подтвердил, что борт «Чайки» как место переговоров его вполне устраивает, но он не видит, зачем господам австралийцам так беспокоиться, все вопросы прекрасно можно решить и у острова Андикитира.

Судя по его виду, перед мысленным взором визиря стояли две картины. С одной стороны – симпатичное животное ишак, да к тому же груженный золотом. Насколько полно – это зависит уже от него, Амджа-заде Хусейн-паши Кёпрелю. С другой – сотни смертоносных крылатых ракет, ведомых суровыми и безжалостными сирийскими хомяками.

Глава 34.

После показа достижений ракетостроения австралийско-турецкие переговоры свернули в конструктивное русло. То, что мы имеем право когда нам вздумается плавать по любому из проливов, визирь признал быстро. Однако, когда я потребовал того же самого для судов, сопровождающих австралийские корабли, он уперся. Правильно, ведь нетрудно догадаться, что в случае принятия этого положения лодка с желто-черным флагом сможет провести за собой хоть весь российский флот! Турок это категорически не устраивало. Наконец удалось договориться о том, что подобный порядок будет работать только в Керченском проливе, Босфор же с Дарданеллами русские корабли будут преодолевать на общих основаниях, то есть по фирману султана. Но в порядке компенсации я потребовал, чтобы в Керчи кроме турецкого гарнизона квартировал еще и австралийский, численностью до двух полков. То есть если Петр захочет держать пролив под более плотным контролем, ему придется передать под наше управление соответствующее количество солдат. Мы, разумеется, свои подразделения отправлять еще и в Керчь не собирались. Насчет же Суэцкого канала визирь пока ничего не обещал, тут ему надо было предварительно поговорить с султаном. Ну а Ицхаку была выдана мощная бумага за подписью самого Хусейн-паши, что купец Хамон – лицо неприкосновенное. И еще одна, от меня, где я обещал, что с обидчиками почтенного купца австралийцы будут разбираться по законам своей империи и мало не покажется никому.

Потом визирь поинтересовался, находятся ли теперь сирийские хомяки под защитой Австралийской империи, и аж просветлел лицом, услышав отрицательный ответ. Меня, правда, так и подмывало сказать «да», но я решил не перегибать палку. Скорее всего, этих пушистиков ждет незавидная судьба, но пусть лучше турки воюют с ними, чем с русскими.

Далее визирь поинтересовался, возможны ли закупки Османской империей австралийских вооружений, и был немало удивлен, сразу услышав положительный ответ. А чего, спрашивается, в этом странного, если они все равно смогут получить желаемое через тех же французов, только с переплатой? Нет уж, пусть лучше гонят монету нам. Тем более что все равно потребуются еще и специалисты по обслуживанию, инструкторы… Возможно, туркам не понравится, что это будут подданные царя Петра, но наше-то какое дело?

Напоследок мы договорились, что официальная встреча с султаном состоится, когда эскадра двинется в обратный путь, то есть месяца через два-три. А потом довольно быстро согласовали протокол этой встречи. Правда, тут не обошлось без споров. У турок в то время были довольно своеобразные представления о дипломатическом этикете, так что я заранее составил нечто вроде прейскуранта. Зачем, например, так прямо сразу отказываться целовать султанскую туфлю? Достаточно назначить за этот акт уважения такую цену, чтобы султан сам скорее удавился от жадности, чем позволил бы мне прикоснуться к своей обуви. И споры возникли оттого, что я, кажется, несколько перестарался. Так, из протокола встречи визирем были решительно вымараны земные поклоны. Потом он, почмокав губами и что-то подсчитав на листке бумаги, из трех поясных поклонов оставил только один. После чего поведал, что выходить от султана можно только спиной вперед, но больно уж это дорого! Нельзя ли данное действие как-нибудь уценить? Мы обдумали варианты и пришли к выводу, что я выйду боком, но повернув лицо в сторону султанского величества, каковые телодвижения обойдутся всего в треть первоначальной цены.

В общем, по результатам переговоров и после всех взаимовычетов визирь получил небольшой рубин весом около восемнадцати граммов, и за нами будет еще пять кило золота, которые мы вручим после встречи с султаном. По Суэцкому же каналу плата пойдет отдельно и будет зависеть от степени принятия турецкой стороной наших предложений.

Кстати, небольшим этот рубин был только по австралийским меркам, а Хусейн-паша, взяв его в руки, минут пять сидел с выпученными глазами, пока не перевел дыхание.

В конце марта мы покинули остров Андикитира и, быстро оставив за кормой галеры визиря, взяли курс на северо-восток. Хусейн-паша заверил нас, что никаких недоразумений в проливах не будет, потому как он уже отправил курьеров. Но нам оно было не очень интересно, потому как спешить было абсолютно некуда и я, например, не очень протестовал бы против небольшой задержки.

Наш путь лежал в Азовское море, а оно зимой имеет обыкновение замерзать. Правда, не каждой зимой и не целиком, но из Таганрога уже пришла радиограмма, что пока ледовая обстановка остается сложной. А наши корабли, при всех их достоинствах, не имели ничего общего с ледоколами. Из этих соображений я взял у визиря письмо к керченскому коменданту, где ему предписывалось оказывать дорогим гостям всяческое уважение. Если льды не рассосутся к нашему подходу, придется немножко задержаться в Керчи, заодно снимем план крепости. А может, и повезет заложить фугас-другой в расчете на всякие неожиданности в будущем: ведь радиовзрыватель может стоять в дежурном режиме годами, если не десятилетиями, подзаряжая аккумуляторы от термоэлементов.

В Керчи мы задержались на неделю. Я тщательно облазил всю крепость и остался в некотором недоумении – создавалось полное впечатление, что она предназначена для обороны от нападения с суши, а вовсе не для блокирования пролива. Состояла она из двух частей – маленькой на самом мысу и большой на полуострове. Между ними имелась внутренняя стена со рвом, через который можно было перебраться только сквозь единственную на этой стене башню. Обрушить ее – и крепость распадается на две половины, причем меньшая, та, что с трех сторон окружена морем, не имеет ни серьезной артиллерии, ни даже позиций для нее. Я, честно говоря, не очень понимал Петра. Подумаешь, турецкая крепость. Но ведь плавать через пролив она все равно не мешает!

В общем, мне было банально жалко тратить на это сооружение взрывчатку, а тем более радиовзрыватели. Хотя местный гарнизон нес службу так, что при желании тут можно было заминировать вообще все подряд, и ни одна собака не почесалась бы. Но, как я уже говорил, зачем? Неплохая крепостишка, сойдет как памятник средневековой архитектуры. Аттракционов сюда каких-нибудь навезти и приманивать туристов, все толк будет. А взять ее можно хоть с моря, подогнав плавучие батареи и разрушив стены малой крепости, хоть с суши, высадив десант и отрезав от подкреплений из Кефе, то есть Феодосии. Но с этим пусть разбирается Петр, и желательно без особой спешки.

Керченский комендант, сухонький дедок по имени Муртаза-паша, дал в нашу честь парадный обед, где, кажется, решил закормить нас сладостями до полного слипания задниц, чтобы хоть так воздействовать на эскадру, раз уж пушками не получается. Выглядел точно как и в прошлый наш визит, то есть создавалось впечатление, что он должен был помереть где-то полчаса назад, но ему вдруг помешали.

Отодвинув блюдо с очередной разновидностью халвы, я в отместку рассказал Муртазе, что одна из невольниц, коих он подарил нам в прошлый визит, оказалась польской графиней, причем весьма знатного рода, которая, чуть освоившись в Австралии, вышла замуж за ее императора. И теперь, значит, время от времени рассказывает его величеству интереснейшие вещи. Тут я многозначительно замолк, потому как даже отдаленно не представлял, чего такого могла рассказать про Муртазу девушка, произведенная нами с Элли в графини Полонские. Но у паши то ли фантазия оказалась куда богаче моей, то ли, что более вероятно, за ним водились немалые грешки, только новость произвела на него сильное впечатление. Мне даже показалось, что сейчас старик наконец-таки помрет, но вместо этого он улучил момент и попытался всучить какой-то средних размеров зеленый камень в золотой оправе. Я, конечно, тут же возмутился гнусными подозрениями о том, что способен взять такую мелочь, и пригласил Муртазу ближе к концу нашего визита посетить борт «Чайки». Где ему сначала покажут, как выглядят настоящие драгоценные камни, чтобы он в дальнейшем не позорился сам и не оскорблял порядочных людей предложениями не пойми чего. А потом объяснят, чем паша сможет улучшить сложившееся у императора не самое комплиментарное мнение о своей особе, ибо оставлять его без изменений весьма чревато.

А вскоре одна за одной посыпались радиограммы с новостями. Сначала вышел на связь Таганрог и сообщил, что для нас разведан сравнительно безопасный путь по Азову. Плыть следовало хитрым зигзагом – сперва вдоль берега почти до Федотовой косы, потом под острым углом повернуть на северо-запад и выйти к тем местам, где через сто с небольшим лет появится город Бердянск, после чего двигаться вдоль противоположного берега к Таганрогу.

Потом пришла радиограмма из Донецка. Там говорилось о приезде царя Петра с большой свитой, в числе которой имелся даже театр, созданный попечением его сестры Натальи. Сама она тоже присутствует, и вся эта орава направляется в Таганрог, где в честь нашего прибытия, а заодно и недавнего наступления нового века будет устроен грандиозный праздник. Кроме того, Петр по секрету проговорился, что в ознаменование больших успехов, достигнутых Ост-Австралийской компанией, он собирается наградить меня орденом. Правда, каким именно, не сказал.

А чего тут говорить-то, подумал я, пока в России есть единственный орден – Андрея Первозванного. Если мои разведчики не напутали, мне достанется с номером два: первый был год назад вручен Федору Головину. Или Петр придумал еще какой-то, список кавалеров которого начнется с меня? Очень, очень интересно.

А насчет нового века…

Перед отправкой в прошлое я прочитал не то чтобы роман, а скорее историческое исследование Дюма под названием «Жизнь Людовика Четырнадцатого». И начиналось оно словами:

«В мировой истории известно четыре великих века: век Перикла, век Августа, век Льва Х и век Луи ХIV».

Дальше чуть ли не полстраницы перечислялись великие имена названных веков. Прочитав список, я минут пять мучительно соображал – кто все эти люди? Ну Август – это император, который, обуреваемый завистью к Цезарю, тоже назвал в честь себя месяц и отчекрыжил день от февраля, чтобы его месяц оказался не короче июля. Имя Перикл я слышал, но по какому поводу – уже не помню. Хотя, скорее всего, это был Патрокл. Про Львов, не суть важно, с какими они были номерами, в первый раз прочитал только тут. Странный, однако, выбор великих веков был у Дюма-отца.

Екатерина Вторая в своих письмах к Вольтеру называла восемнадцатый век «веком железа», а потом не то Герцен, не то кто-то вроде него попытался обозвать девятнадцатый веком пара. Сейчас же, кажется, нашими стараниями эти определения можно объединять.

От мыслей про века меня отвлек радист, сообщивший, что есть связь с Ильинском. Я спустился в радиорубку, надел наушники и услышал сразу две замечательные новости.

Первая заключалась в том, что Элли родила мне сына, уже нареченного Эдуардом. Великолепно, а то меня последнее время обуревала зависть к Илье, для подсчета сыновей которого загибать пальцы было бесполезно – все равно не хватит, даже если задействовать ноги. Я тут же отбил длинное поздравление герцогине.

Вторая новость касалась нашей империи. В марте семисотого года ее население, пусть и с детьми всех возрастов, перевалило за десятитысячную отметку! Это было нечто. Пятизначное число уже не вызывает ассоциаций с деревней, а вполне достойно государства. В той же Германии и сто лет спустя это будет нормальной численностью для большинства ее княжеств и королевств.

Так что Австралийская империя уверенно вступала в век железа и пара.

Эпилог.

Виконт Александр де Тасьен с отвращением посмотрел на свои заметно трясущиеся руки – такого не бывало даже с самого жестокого похмелья! – и решительным движением достал фляжку из-за отворота камзола. За нее уже предлагали тысячу ливров, и это наверняка не предел, но Александр никому не собирался продавать подарок австралийского герцога. Подумать только, фляга из алюминия! Во всей Европе есть только три креста из этого металла, причем один из них у папы, и не то три, не то четыре сторублевые монеты. А фляга вообще единственная.

Свинтив крышку, виконт сделал хороший глоток небесного горючего, задержал дыхание, потом шумно выдохнул и по австралийскому обычаю занюхал первую дозу рукавом. Разумеется, он не собирался ограничиться одним глотком, но спешить пока некуда. Сегодня он, небогатый беарнский дворянин, первым из европейцев поднялся в воздух! И, как честно признавался самому себе только что состоявшийся воздухоплаватель, до сих пор не мог прийти в себя. Однако это дело поправимое, но перед вторым глотком лучше заранее приготовить что-нибудь на закуску.

Александр имел все основания гордиться собой. Да, он слегка испугался. Но кто бы на его месте смог сохранить самообладание? Однако первый испуг не помешал ему не только внимательно слушать объяснения инструктора, но и с интересом оглядываться вокруг. Теперь в голове у виконта уже потихоньку оформлялась идея небольшой модернизации, которой обязательно нужно будет подвергнуть дирижабль «Франция».

Прямо за спиной пилота там находился спиртовой бак. И виконт де Тасьен считал, что австралийцы совершенно зря не догадались привернуть к нему маленький краник.

Капитан Френсис Линсей, в полном соответствии с приказом короля уже практически забывший, что когда-то его звали Людвиг ван Бателаан, в волнении смотрел на приближающиеся меловые скалы Дувра. Его фантастическая экспедиция, продолжавшаяся без малого три года, наконец-то успешно закончилась. И пусть теперь австралийцы разбираются с неожиданно возникшим у них под носом королевством, которому Англия наверняка окажет дружескую помощь! Ведь никто не сможет ничего сказать, ибо аборигены жили на Тасмании как минимум сотни, если не тысячи лет, то есть появились там задолго до того, как к берегам этого далекого острова пристал первый австралийский корабль.

Как там Алиса, ведь скоро он ее увидит? Разумеется, она, как и обещала, дождалась Френсиса, иначе просто не может быть. Конечно, сразу после доклада королю будет свадьба, причем по прямому благословению его величества.

Мишка Окунь с трудом переставлял ноги по раскисшей весенней грязи воронежского тракта. Если бы он шел один, так и ничего, он сильный, несмотря на то что ему всего пятнадцатый годок. Но Мишка нес на руках трехлетнюю Варю, дочку дядьки Осипа Нагоева. Его казнили вместе с отцом Мишки, а дядькину жену с тремя детьми отправили, как и Окуня, куда-то в азовские степи – наверное, на погибель. Но до них еще поди дойди! Старший нагоевский сын, Андрюха, уже умер в дороге. Тетка Наталья еле идет, наверное, тоже не жилица.

Говорили, что азовские степи – это еще не конец, а дальше ссыльных отдадут каким-то нехристям-австралийцам, которые всех сгноят на каторге за морем-океаном. Ха, да это еще когда будет! Тем более что Степка Косой шепнул: все брешут попы, австралийцы к людям относятся человечно, и вера у них христианская, хоть и не совсем такая, как у нас.

«Эх, в Москве все равно нам, детям стрельцов, не жить, а тут еще неизвестно, что приключится. Но каковы бы ни были эти неведомые австралийцы, хуже царя Петра они все равно не будут», – мрачно думал Мишка. И значит, ему есть на что надеяться.

Книга 3. Эра надежд.

Пролог.

Первый лейтенант Небесного Флота Франции виконт Александр де Тасьен повернулся назад и махнул рукой бортмеханику. В принципе можно было и просто выкрикнуть команду в переговорную трубу, но Александр хотел еще раз убедиться, что Пьер готов и будет действовать так, как они договорились.

Тот кивнул и для порядка еще несколько раз качнул рукоятку воздушного насоса, хотя над спиртом и было давление, вполне достаточное для работы горелки на запредельном режиме в течение как минимум десяти минут. Потом взялся за ручку водяной помпы и начал качать ее.

Де Тасьен понимал, насколько ему повезло с бортмехаником. Ведь по традиции туда принимали людей из третьего сословия, а требовались на этом месте большая физическая сила, выносливость, сообразительность и немалая отвага. Но Пьер, отобранный лично им, обладал всеми этими качествами. Ну теперь только бы не струсил в самый ответственный момент…

О том, что в случае взрыва парового котла бортмеханик умрет мгновенно, а ему придется помучиться, но конец все равно будет тем же самым, де Тасьен предпочитал не думать. Он внимательно всматривался вперед, туда, где недавно в разрыве облаков мелькнул серый вытянутый силуэт. По закругленным концам вертикального руля Александр сразу опознал «Шотландию». Дирижабль австралийской сборки второй модификации, с турбиной повышенной мощности и улучшенной управляемостью, способный разгоняться до сорока пяти километров в час, а то и больше. Черт побери, ну почему же у Франции нет таких машин?

Да потому, вынужден был признать первый лейтенант, что нами правит его величество «король-солнце», которому хочется иметь большой небесный флот. И он у него есть – двенадцать воздушных кораблей, в то время как у Вильгельма их всего три. Но, дьявол его задери, они все австралийские! И заправочное оборудование тоже, и по два подготовленных экипажа на каждую машину. Вот англичане и летают практически каждый день. У нас же…

Не сдержавшись, Александр плюнул за борт. На девяти машинах бумажные баллонеты, которые текут, как решето! Реакторов всего четыре, и только один из них австралийский, остальным же для заправки одного дирижабля требуется трое суток. Как раз пока заправляешь один, предыдущий за это время растеряет половину водорода! И вечная нехватка то кислоты, то цинка, то обоих реактивов вместе.

В общем, даже в лучшие времена Небесный Флот не мог поднять в воздух более двух дирижаблей одновременно. И самым боеспособным из его воздушных кораблей была старушка «Франция», за штурвалом которой сейчас и сидел де Тасьен.

Но все-таки у него имелось два козыря. Первый из них – новый паровой котел от лучшего парижского мастера мэтра Бурлье. Мэтр утверждал, что на испытаниях его изделие выдержало двадцать атмосфер. Правда, предохранительный клапан он настроил все-таки на восемнадцать. Так себе козырь, больше чем на семерку не тянет, однако есть и другой, который де Тасьен считал тузом. Вот он, под чехлом из лионского бархата, рядом с пилотским местом. Новейший австралийский пулемет – специальная облегченная конструкция, правда, с барабаном всего на двадцать восемь зарядов. И главное, пули в нем.

Как-то раз, увидев выстрел из австралийской пятидесятимиллиметровой пушки, де Тасьен обратил внимание, что за снарядом остается дымный след. И вместе с королевским пиротехником придумал начинку для пуль, которая зажигалась в момент выстрела и горела все время полета пули. Это не только позволяло точно видеть, куда стреляешь, но и не оставляло шансов дирижаблю при попадании. От обычной пули может быть и просто дырка, но те, что заряжены сейчас в барабане, обязательно подожгут водород.

«Шотландию» надо было как можно быстрее уничтожить: слишком много неприятностей этот корабль доставлял французам. Король обещал, что сделавший это немедленно получит графский титул и звание адмирала.

Тут де Тасьен опять плюнул. Обещать-то его величество обещал: ни титул, ни звание денег не требуют. Но почему австралийский пулемет Франция купила только один? Причем не тот, что установлен рядом, а старый, который обошелся всего в полторы тысячи рублей? Мол, академики разберутся, как он работает, и мы наделаем себе таких же. Третий год разбираются, дармоеды! Да и тяжеловат тот весящий полтораста кило пулемет для дирижабля.

Этот же был куплен самим де Тасьеном и на его личные деньги. Пришлось отдать за него все, что было, то есть восемнадцать ливров! Однако герцог Алекс оказался столь любезен, что предоставил рассрочку на недостающие три тысячи четыреста восемьдесят два. И подарил на память алюминиевую сторублевую монету, из-за которой чуть не передрались два королевских ювелира, но денег от ее продажи с лихвой хватило на изготовление горящих в полете пуль.

Облака становились все реже, и Александра начало помаленьку одолевать беспокойство. Как бы не заметили его англичане раньше времени – ведь тогда они смогут легко уйти, пользуясь преимуществом в скорости.

После недолгих сомнений Александр дернул за шнур под пилотской скамейкой, и последний из четырех мешков с песком полетел вниз. Балласта уже нет, но надо подняться повыше, где облака вроде чуть гуще.

Теперь первый лейтенант избегал смотреть в ту сторону, где летел пока не замечающий его английский дирижабль. Александр точно знал, что внимательный взгляд можно почувствовать. Вот он полгода назад почувствовал, потому и жив до сих пор. Наоборот, де Тасьен смотрел вверх и при этом бормотал только что придуманную не то песню, не то молитву: «я тучка, тучка, тучка, а вовсе не дирижабль!» Еще минуты три – и англичанам никуда не деться. Для разворота им потребуется время, за которое более тихоходная «Франция» подойдет на дистанцию выстрела. Минута… другая… о дьявол!

Подвижное перо вертикального руля «Шотландии» пошло вправо. Заметили, лимонники, и начали поворот. А их бортмеханик оторвался от рычагов и возится со штуцером. Это он зря, но ведь и так может уйти!

– Давай! – заорал де Тасьен в переговорную трубу.

Сзади раздались металлические удары: это механик забивал клин в предохранительный клапан. А потом хекнул и начал качать. Ох как начал! Рукоятка помпы чуть не гнулась в его могучих руках, и временами Александру казалось, что сквозь все повышающийся истошный вой турбины он слышит громкое сопение бортмеханика. «Францию» раскачивало – то ли от порывов ветра, то ли от титанических усилий Пьера.

Де Тасьен закрепил штурвал, педали и, сдвинувшись вправо, осторожно снял чехол с пулемета. Виконт считал, что на земле ценность этого оружия невелика. И не столько из-за большого веса, сколько из-за возможности загрязнения. Несколько песчинок, попавших в тонкий механизм, вполне могут вызвать задержку или даже полный отказ. Но тут-то, в небе, откуда им взяться? Да и дым после первых же пяти выстрелов на земле закроет весь обзор, а на дирижабле его сразу сдует назад.

Лейтенант быстро разжег спиртовку, закрыл отсек бойка стеклянной крышкой и, пока игла раскалялась до малинового свечения, еще раз проверил зазоры в шестеренках и толкателях, хоть и лично регулировал их перед вылетом. Все в порядке, можно заводить пружины – сначала большую, барабана, потом малую, затворного механизма. Это следовало делать перед самым открытием огня: от долгого стояния в сжатом виде пружины могли ослабнуть.

«Шотландия» тем временем развернулась уже почти наполовину, а ее бортмеханик выстрелил из своего штуцера. Ясное дело, не попал: между дирижаблями еще не меньше трехсот метров!

В свист турбины начал вплетаться какой-то скрежещущий звук, но де Тасьен не обращал внимания – ведь осталось всего несколько секунд. Он совместил мушку с вырезом в прицельной рамке так, чтобы они смотрели прямо в центр надписи «Роял айр нави» на борту англичанина. И дал короткую пристрелочную очередь. Пули прошли ниже – значит, он недооценил расстояние до «Шотландии». Ствол чуть вверх…

Турбина сзади загремела так, что де Тасьен почти не слышал грохота своего пулемета, но он видел, как яркие черточки по крайней мере трех пуль исчезли в борту английского дирижабля. Сначала не происходило ничего, но потом ближе к хвосту из-под обшивки вырвалось пламя, а в следующий момент «Шотландия» взорвалась! И тут же «Францию» затрясло, вместо воя сзади пошел лязг, вскоре заглушенный мощным свистом стравливаемого пара. Подождав, пока он прекратится, де Тасьен обернулся.

– Турбине кирдык! – крикнул ему механик.

И в Англии, и во Франции воздухоплаватели давно мерили расстояния в метрах, вес – в килограммах, а объемы – в литрах. Кроме того, среди них получили распространение характерные слова, которыми комментировали различные ситуации австралийские инструкторы.

Конечно, Пьер человек смелый и сильный, однако его техническая грамотность оставляет желать лучшего, подумал де Тасьен, глядя на развороченный корпус турбины, из которого торчали гнутые лопасти. Какой же это кирдык? Тут совершенно явный песец, даже и говорить не о чем.

Потом лейтенант посмотрел вниз. Там, примерно в полукилометре, блестела чуть подернутая рябью волн поверхность Ла-Манша. Судя по тому, что ни одного из берегов не было видно, они находились примерно посредине, то есть не менее чем в пятидесяти километрах от Шербура.

Де Тасьен попытался оценить направление и скорость ветра. Их понемногу несет туда же, куда движутся волны, то есть на восток, вдоль пролива. Это нехорошо, так можно лететь долго, а залететь вообще черт знает куда. Впрочем, из-за утечек дирижабль все равно опустится не позднее чем через сутки. А что вверху?

Там облака шли в нужном направлении, то есть на юг, но до них было не меньше километра. И значит, надо сбрасывать все, без чего можно обойтись, чтобы набрать необходимую высоту.

Пьер это тоже понял, отчего взял гаечный ключ и начал было откручивать гайки крепления спиртового бака. В безмерном изумлении де Тасьен смотрел на действия своего бортмеханика, но быстро очнулся и рявкнул:

– Двоечник! Каким местом ты слушал объяснения господина Цеппелинюка? Сбрасывать надо в первую очередь то, что больше весит, а вода гораздо тяжелее спирта! Значит, первым делом водяной бак. За ним – котел, мэтр Бурлье не надорвется сделать еще один. Не хватит – скинем турбину, один черт ее уже не починить. И только потом, если этого окажется мало…

Механик занялся водяным баком, а виконт повернулся спиной к штурвалу и педалям – все равно рули уже не могут оказать никакого влияния на полет. Достал из ящичка под сиденьем небольшой австралийский стаканчик из очень легкого полупрозрачного материала, открыл краник, налил горючего и, задержав дыхание, употребил. Эх, до чего же хорошо пошло!

Проводив взглядом кувыркнувшийся вниз водяной бак, Александр расстелил на сиденье рядом с собой шелковый платок, выложил туда три недозрелых томата, после чего достал алюминиевую флягу. В ней сейчас булькал не спирт, а пиво, ибо горючего в баке вмещается двести литров – зачем его лить еще и в эту несерьезную емкость. Правда, к текущему моменту запас спирта был выработан чуть больше чем наполовину, но оставшегося все равно хватит. Пиво же, хоть оно и простонародный напиток, великолепно подходит запивать стаканчики от второго и далее. Гораздо лучше анжуйского или даже шампанского вина, хотя некоторые, например шевалье де Кувре, так не считают. Ну и бог им судья, Александр вообще недавно с удивлением услышал от королевского медика, что плоды томатов, например, страшно ядовиты. Да что может понимать эта клистирная трубка, когда сам герцог закусывает спирт именно ими? Особенно хороши вот такие, еще слегка зеленоватые.

Посмотрев, как вслед за водяным баком вниз отправился котел, де Тасьен принял еще стаканчик, закусил томатом и, самую малость подумав, для полной гармонии добавил пару глотков пива.

Вовсю светило солнце, и вообще жизнь явно была хороша. И австралийцы молодцы – придумали сделать крепления так, что для сброса любого оборудования требовались усилия всего одного человека, так что вставать и идти помогать Пьеру, начавшему возиться около турбины, не было никакой нужды.

Виконт опять взялся было за стаканчик, но глянул влево и засунул емкость обратно в ящик. Пулемет! Вот его-то ни под каким видом сбрасывать нельзя, а значит, надо загасить спиртовку, распустить пружины, протереть подающий механизм и аккуратно зачехлить оружие. И только потом продолжить утоление духовной жажды. Кстати, как там высота? О, уже почти добрались до второго слоя облаков, и теперь ветер ощутимо сносит дирижабль на юг. Так что сбросим турбину, и высоты с гарантией хватит долететь до берегов Франции.

Де Тасьен с любовью смотрел на хитрый механизм, обошедшийся ему в совершенно непредставимую сумму. И не суть, что он ее не отдавал: долг есть долг, от него никуда не деться. Единственное утешение – герцог, ясно понимая стесненные обстоятельства виконта, не настаивал на скорейшем погашении, предоставив срок в пятьдесят лет. И специально подчеркнул, что на наследников этот долг не перейдет, так что дорогой виконт может не опасаться, что в случае, например, его преждевременной гибели в бою у него, Алекса, будут какие-нибудь претензии к его семье.

«Ха, даже если мне и дальше так будет везти, что я в конце концов умру в своей постели, то все равно это случится гораздо раньше, чем через пятьдесят лет», – подумал тогда виконт.

Тут он был и прав, и неправ одновременно. Ему действительно было не суждено дожить до окончания пятидесятилетнего срока, но совсем немного – всего полгода. Граф Александр де Тасьен, генерал-адмирал Небесного Флота Франции, кавалер орденов Святого Михаила, Святого Духа, Святого Людовика и даже австралийского Дружбы Народов, скончался в самом начале пятьдесят шестого года века железа и пара на девяносто четвертом году жизни. Да и то принявший последний вздох графа врач утверждал, что если бы не излишняя любовь адмирала к горячительным напиткам, коей он не изменял до последнего дня жизни, то его сиятельство прожил бы еще как минимум несколько лет.

Но сейчас, в июле одна тысяча семьсот шестого года, Александр де Тасьен, понятное дело, знать этого не мог. И поэтому, убедившись, что турбина благополучно покинула гондолу, он откушал третий стаканчик, запил, закусил, аккуратно свернул платок. После чего, откинувшись спиной на закрепленный штурвал, уперся ногами в спиртовой бак и надвинул на глаза козырек летного шлема. Жизнь была не просто хороша, а натуральным образом прекрасна. И, значит, ничто не помешает вздремнуть часа три-четыре, за которые ветер донесет неуправляемый дирижабль до берегов Франции.

Глава 1.

Двадцать девятого июля угольные ямы крейсера «Капитан Врунгель» наконец-то были заполнены, хотя и с заметным опозданием. Уголь поставляли англичане, но, после того как мы чуть не утопили их линейный корабль «Сент-Джордж», Вильгельм счел нужным показать, что он обиделся, и начал волокитить угольные поставки.

Наша база на архипелаге Силли представляла собой оазис мира посреди охваченной Войной за испанское наследство Европы. Корабль любой страны мог зайти в гавань на острове Сент-Агнес, а прибывшие на нем – поговорить с австралийскими представителями о чем-нибудь возвышенном. Например, о поставках турбин или пулеметов. Но естественно, англичанам не нравилось, когда к нам с подобными целями заглядывали на огонек французы, эти желали не допустить австрийцев и тех же англичан, и так далее. Пару раз в непосредственной близости от островов устраивались настоящие бои, причем второй раз это произошло во время моего четвертого визита в Европу. Полночи два каких-то урода палили друг в друга из пушек, спать не давали! А у нас, между прочим, на острове Сент-Мэрис база дирижаблей, мало ли – залетит какое-нибудь шальное ядро.

Короче говоря, я тогда взял карту, циркуль и обвел вокруг центра архипелага круг восемнадцатикилометрового радиуса, после чего довел до заинтересованных сторон, что отныне тут демилитаризованная зона. И всякий, кто вздумает стрелять в ней хоть из пистолета без санкции австралийцев, немедленно на своей шкуре почувствует мощь их артиллерии.

Кстати, англичане, как и в будущем, сейчас совершенно явно вели политику двойных стандартов. Когда мы два года назад сожгли решивший нарушить покой мирного архипелага французский фрегат, Вильгельм нисколько не возмущался. А вот когда их линкор в пятнадцати километрах от нашего берега вздумал обстрелять французскую шхуну и словил за это торпеду с патрульного катера, английский король впал чуть ли не в прострацию. Мол, это второй по мощи корабль английского флота, а вы с ним поступили так некрасиво. На чем теперь с французами воевать?

И ладно бы мы утопили их корыто, так нет, оно осталось на плаву, хоть и в сильно поврежденном виде. Что поделать, это же первое натурное испытание наших торпед. И кстати, по его результатам они были признаны недостаточно мощными. Говорил я Илье, что английский линкор – штука очень прочная и такой мелочи, что мы делаем, ему может не хватить, а император не верил.

Но тут получилось очень удачно в том смысле, что на подвергшейся нападению шхуне к нам плыл де Тасьен. И я показал ему облегченную модель барабанного пулемета, а потом проследил, чтобы он получил хоть какие-нибудь сведения о трассирующих пулях и снарядах. То, что виконт мужик сообразительный, я уже знал, и в этот раз он тоже оправдал мои ожидания. Через две недели после инцидента с линкором новейший английский дирижабль «Шотландия» был сбит, а спустя четверо суток на Силли заявился сам королевский камердинер Натаниэль Мосли. Он сообщил, что все виновные в волоките с угольными поставками уже наказаны, два груженых корабля вышли из Кардиффа и завтра будут здесь. А ему поручено обсудить условия срочного заказа нового дирижабля, отличающегося от «Шотландии» мощным оборонительным вооружением.

Так что флагман нашего крейсерского флота в ближайшее время сможет пуститься в путь к берегам Таганрогского залива.

Этот самый флот состоял из трех довольно похожих по конструкции корпуса, но вообще-то разных кораблей.

Первый из них при закладке был назван броненосцем, хотя по сути являлся канонерской лодкой береговой обороны. Он получил имя «Матрос Фукс» и нес службу у берегов Австралии.

Второй был сделан заметно мореходнее, и сейчас «Старший помощник Лом» демонстрировал австралийский флаг в Красном море. А «Капитан Врунгель» отличался от своих собратьев еще и двигателями. У нас наконец-то получилось сделать прямоточные машины двойного расширения мощностью в восемьсот сил, и две таких стояли на «Врунгеле», благодаря чему он на одной заправке мог пройти десять тысяч километров со скоростью восемнадцать километров в час. На предельной мощности машин скорость составляла чуть больше тридцати.

Все три корабля были полностью лишены парусного вооружения. Правда, на их атрофированных мачтах при желании можно было растянуть куски полотна, хранящиеся в каптерках, но это на такой крайний случай, которого до сих пор не было, причем я надеялся, что и не будет.

Вооружены они тоже были почти одинаково, имея в качестве главного калибра по четыре стомиллиметровых пушки. Правда, на «Врунгеле» стояли орудия чуть подлиннее, сорокакалиберные, то есть с длиной ствола четыре метра. Из них ученики Ваки могли вполне прилично стрелять на семь километров.

Для самого же Ваки это был последний перед пенсией поход, за время которого он собирался окончательно убедиться, что вырастил достойную смену. Все-таки ему недавно стукнуло пятьдесят девять лет, и он собирался по возвращении в Австралию осесть в Ильинске, где заняться преподавательской деятельностью.

Этот визит в Европу, как и два предыдущих, я совершал без Элли. Все-таки оставлять двоих сыновей было еще рано, пусть хоть немного подрастут – и тогда герцогиня вновь сможет сопровождать мужа в его дальних путешествиях. Ну а пока я один занимал трехкомнатную адмиральскую каюту «Капитана Врунгеля» – очень большую по сравнению с той, что была у меня на «Чайке», и непредставимо огромную, если сравнивать ее с клетушкой на «Победе».

Вообще-то я не очень расстраивался из-за задержки с углем, потому что на Силли еще не явились «Молния» и «Катя» – корабли, построенные для нас голландцами по типу чайных клиперов. Мы вышли из Ильинска одновременно, но парусники отстали, хотя «Врунгелю» пришлось три раза дозаправляться – на острове Амстердам, в Кейптауне и на Мадейре.

«Молния» была сделана как пакетбот, то есть грузопассажирское судно, и везла второй состав Иностранного легиона в количестве трехсот с небольшим бойцов. Вернувшиеся на родину легионеры первого призыва продемонстрировали столь богатую добычу и премии, да потом так расписали свои подвиги, что конкурс в наш Иностранный легион достиг пяти человек на место. Принимались туда исключительно арауканы, уже показавшие свое воинское искусство. А заниматься новым легионерам придется тем же самым, что вполне успешно делал и первый состав, то есть истреблением ногайцев. Кстати, среди командного состава было три десятка человек, пожелавших отслужить второй срок.

«Катя», построенная по чертежам «Катти Сарк», являлась чистым грузовиком и везла в основном оборудование для Ост-Австралийской компании, в том числе два небольших паровозика и восемь вагонов, среди которых был и мой персональный салон. Потому как мне предстояло довольно далекое путешествие, аж в Москву. Дело в том, что меня туда пригласил Петр на свою свадьбу. Причем женился он не на ком-нибудь, а на принцессе Светлане Бариновой, в преддверии свадьбы принявшей православие и сменившей имя на Екатерину.

За восемь лет, прошедших с момента основания Ост-Австралийской компании, она смогла протянуть железные, а точнее, чугунные дороги от Донецка в одну сторону – до Таганрога, а в другую – до Орла. Между Старым Осколом и Донецком регулярно курсировали два десятка рангоутных поездов с велосипедным приводом, причем иногда они ухитрялись проходить под парусами до половины пути. Настала пора переводить дорогу на паровую тягу. Правда, до такого технического маразма, как паротурбинный паровоз, мы с Ильей все же не дошли, хотя подобная мысль была, так как у нас валялась без дела коробка передач от КамАЗа. Но она была всего одна, так что мы просто спрятали поршневые машины внутри наших паровозиков, а снаружи все-таки присобачили турбины, которые не только гремели и свистели, но еще и крутили генераторы. Разумеется, машинисты будут знать, что находится в недрах их машин, но они никому не скажут. Потому как нам действительно удалось повернуть конструкторскую мысль Европы в сторону турбин, и сейчас все считали поршневые машины тупиковой ветвью развития.

И значит, от Таганрога до Орла мне предстояло ехать по чугунной дороге. В Орле к моему визиту компания построила деревянный катамаран, двигатель для которого я вез с собой. Вот это уже была турбина, но с конденсатором отработанного пара и гибким валом, то есть сделанная как положено. Она оказалась даже чуть экономичней, чем поршневой паровик такой же мощности, но мы не были уверены в ее ресурсе. Впрочем, от Орла до Москвы и обратно его явно хватит. И наверняка останется, так что потом этот кораблик будет преподнесен Петру в качестве свадебного подарка, но с отложенным вручением. На ее редуктор и пошли шестеренки от той самой коробки. По идее, они смогут служить долго, потому как наша турбина крутилась хоть и быстрее, чем камазовский движок, но мощность имела всего около шестидесяти сил.

В Орле, Калуге и Коломне были подготовлены угольные склады. Ну и в крайнем случае топка сможет работать и на дровах, а уж леса-то по берегам Оки более чем достаточно.

Разумеется, водный путь был существенно длиннее сухопутного. Но, надеюсь, все помнят про две российских беды? Правда, точно неизвестно, кто автор этого афоризма – Гоголь, Салтыков-Щедрин или Николай Первый, – но его истинность до сих пор не оспаривалась. Причем про дураков я точно не знаю, но дороги в петровские времена были хуже, чем при любом из потенциальных авторов афоризма. Так что даже по времени путь в восемьсот пятьдесят километров по воде окажется быстрее, чем в четыреста по дорогам России самого начала восемнадцатого века. Ну и барахла с собой можно будет захватить существенно больше, это тоже немаловажно.

Особых боестолкновений на пути от островов Силли до Азова не предвиделось, хоть в Средиземном море сейчас и воевали. Но ведь не дураки же они, все эти воюющие стороны, чтобы нападать на три австралийских корабля! А проход через все три пролива уже шестой год был для наших судов свободным не только по факту, но и официально, о чем у меня имелась богато украшенная шнурами и печатями бумага от султана. В Керчи же вообще сидел гарнизон Ост-Австралийской компании. Он занимал маленькую крепость на мысу, которую мы просто купили у турок за двадцать алюминиевых стольников, алмаз весом в тридцать два карата и рубин раз в пятнадцать тяжелее. Кажется, он оказался самым большим в султанской сокровищнице, но меня это не очень волновало. Надо будет – в обращении появятся камни весом по полкило. И единственным неудобством от того, что Керчь оставалась турецкой, была необходимость содержать там три небольшие лодки под австралийским флагом. Когда русский корабль хотел пройти через пролив, одна из этих лодок его сопровождала.

А вообще-то Ост-Австралийская компания имела и свои войска, численность которых к началу шестого года достигла двух с половиной тысяч человек. Причем в основном не австралийцев, а русских.

В уездах, через которые проходила чугунная дорога, каждый крестьянин, подходящий по возрасту и здоровью, мог податься в армию компании. Где подписывал контракт на шесть лет, по истечении которых становился свободным человеком. Рядовой получал три австралийских рубля в год, ефрейтор – пять, сержант – десять, плюс на дембель каждому было обещано по трояку. Ясно, что желающих почти сразу стало больше, чем вакансий. Помещику за каждого ушедшего в армию платилось от шестидесяти копеек до рубля двадцати, причем русскими деньгами, за которыми еще нужно было ехать в Москву, в Кумпанскую коллегию. Правда, если тот помещик с должным почтением относился к нагрянувшим к нему в гости австралийским вербовщикам, с ним расплачивались сразу и монетами с портретом Ильи Первого, которые были где-то раз в пять весомей русского рубля. Поэтому большинство не очень возмущалось, особенно после одного инцидента. Тогда какой-то урод, владеющий несколькими деревеньками под Курском, велел выпороть троих парней, собравшихся в армию компании, вследствие чего один из них умер. Но вскоре туда явилась наша рота и под барабанный бой расстреляла помещика у стенки его собственного дома, а потом на всякий случай еще и управляющего. После чего вдове и наследникам объяснили, что теперь они наверняка испытывают к компании столь теплые чувства, что задаром и без звука будут отпускать любого, пожелавшего не только служить, но работать на объектах компании, ибо стенка для непонятливых – вот она. Этот эпизод произвел должное впечатление. Поначалу я опасался, что он не понравится Петру, но царь отнесся к произошедшему без малейшего интереса, ибо как раз тогда на вооружение гвардейских полков начали поступать штуцеры производства Донецкого оружейного завода.

Если кто помнит, директорами компании значились мы с Петром, так что произошедшее было оформлено от его имени. А первым вице-директором уже четвертый год работал Василий Баринов, пошедший на повышение после пяти лет службы в лондонском посольстве и годичного отпуска на родине.

Надо сказать, что у меня имелась и еще одна причина посетить Москву, хоть и не такая важная, как свадьба Петра и Екатерины. Дело в том, что Россия все-таки вляпалась в войну со Швецией.

Северная война этой истории началась на три года позже, чем в той, что я учил в школе, но протекала почти так же. Отсрочка же была связана с тем, что Петр первое время ну никак не поддавался на уговоры датского короля Фредерика и своего польско-саксонского собутыльника Августа, так что они в конце концов плюнули и начали войну без него.

Поначалу фортуна им улыбнулась. То есть это они так думали, а на самом деле Карл или его советники оказались в десять раз умнее польского и датского королей, вместе взятых.

Суть проблемы была в банальном отсутствии денег у Карла, которые ему ну никак не хотел давать парламент. И молодой король просто дождался, пока его оппоненты прониклись величием своих полководческих дарований до полной потери осторожности, а даже до последнего депутата дошло, что еще чуть-чуть – и у Швеции отнимут все ее владения на восточных берегах Балтики. После чего, получив финансирование, Карл занялся подготовкой армии, но как раз в это время Петр совершил серьезную ошибку.

Забеспокоившись, что поляки с датчанами заберут себе все, он заявил, что готов к союзу. Тогда, в конце одна тысяча семьсот третьего года, казалось, что Август вот-вот возьмет Ригу и Нарву, а Фредерик бодро вторгся в Голштейн-Готторпское герцогство и через два дня на третий слал оттуда победные реляции. Даже если бы это было правдой, Петру все равно следовало повременить, однако излишняя терпеливость в число его недостатков не входила никогда. В общем, он пообещал начать военные действия в Ингрии так быстро, как только сможет, но все равно опоздал.

Карл в хорошем темпе высадил морской десант под Копенгаген и пригрозил разрушить его к чертям, если Фредерик тут же не уберется с захваченных земель и не заключит мир со Швецией. После чего, не дождавшись даже официального подписания этого мира, погрузил свое войско на корабли и через неделю нанес Августу сокрушительное поражение под Ригой. Из-под Нарвы польско-саксонское войско убралось само, спеша то ли на помощь своему королю, то ли просто сбежать, но было поздно, потому как Карл быстро развернул войска и ударил теперь уже по этим. В результате Август еле унес ноги, но без армии. Карл тоже двинулся в Польшу, но, естественно, не один, а во главе своих победоносных войск.

Вот тут бы Петру и сделать вид, что он здесь вовсе ни при чем! Но русский царь решил, что если Карл увязнет в Польше, то ему будет не до Нарвы. Ну и договор опять же хотелось соблюсти, без этого тоже не обошлось.

Было бы Карлу где увязать! Да и разведка у него работала не в пример лучше русской, так что полки Петра еще только начали, сами увязая в осенней грязи, движение к Нарве, а Карл уже скрытно перебросил туда восемнадцатитысячный корпус, которым, как всегда, командовал лично.

В общем, разгром под Нарвой тут был даже более основательным, чем в нашей истории. Русская сорокапятитысячная армия, еще не успевшая занять позиции, сразу оказалась рассечена на две части. Причем боеспособные гвардейские полки попали в окружение без артиллерии, которой сейчас у Петра благодаря деятельности нашей компании было довольно много. Разумеется, пушки были старого образца, такие же, как у Карла, только чугунные. И все они попали к шведам, после чего три дня подряд сильно увеличившаяся в числе шведская артиллерия обстреливала позиции окруженных полков, пока их остатки не сдались в плен.

Царь даже не успел прибыть к месту событий. Когда он выехал из Пскова, все было еще нормально, но через несколько дней его перехватили сразу несколько курьеров с вестью о небывалом разгроме.

Дальше все пошло примерно как у нас, то есть сейчас Москва копила силы, примеряясь для начала попробовать взять Нотебург и Ниеншанц, а Карл увлеченно гонял Августа по Польше и прикидывал, как скоро он перенесет военные действия в Саксонию.

Петр уже не раз спрашивал меня в письмах, собирается ли Австралия помочь России в Северной войне. На это я ответил, что посылать свои войска мы не будем, но через Ост-Австралийскую компанию окажем всю необходимую помощь техникой, оружием и деньгами. И вот сейчас мне предстояло конкретно договариваться с царем, что будет сделано, когда и почем.

Глава 2.

Пожалуй, не помешает уточнить обстановку, сложившуюся в Европе к моему пятому визиту туда.

Разумеется, то, что я на стыке веков подкормил Карлоса витаминами и иммуностимуляторами, да плюс еще перевел короля в чуть более приличную обстановку, радикально на ситуацию повлиять не могло. Слишком уж большой букет всяких болячек, про многие из которых я небось и не знал, скопился у испанского величества к сорока годам. С папой получилось примерно так же. Он прожил лишний год, покинув этот мир в декабре семьсот первого. Карлос пережил Иннокентия, но ненадолго, скончавшись в ноябре семьсот второго. Через полгода после смерти испанского короля началась война за его наследство, к которой все стороны активно готовились уже несколько лет.

Поначалу французы одержали две серьезные победы. Первую – буквально на третий день войны, когда их атлантическая эскадра благодаря разведке с воздуха смогла подловить англичан, движущихся двумя колоннами, по частям. И хорошо вломить сначала первой половине английских морских сил, а потом второй. В это время австрийский флот, хоть и был не бог весть каким боеспособным, вообще не принимал участия в войне. Ибо Англия и Священная Римская империя были, конечно, союзниками, но не настолько, чтобы вот так сразу ринуться помогать друг другу, отодвинув в сторонку собственные шкурные интересы. Так что через четыре месяца австрийцы потерпели поражение в Испании, причем здесь ситуация выглядела зеркально. У англичан имелись сухопутные войска на Пиренеях, но они даже и не подумали помочь избиваемым австрийцам.

Наиболее же сильно отличалось от нашей истории положение и поведение Турции.

Начнем с того, что тут продолжал сидеть на троне все тот же султан Мустафа Второй, чью туфлю в свое время мне так и не дали поцеловать. Жмоты, я ведь уже раскатал было губы на эквивалент полутора тонн золота, выраженный в поставках турецкого зерна в Австралию! Но султана одолела жаба, и мне пришлось ограничиться поясным поклоном за такие смешные деньги, что сумму даже неудобно вспоминать.

Так вот, Людовик в преддверии войны прилагал немалые усилия, в основном финансовые, чтобы втянуть в нее Турцию в качестве своего союзника. Видимо, сверхплановые поступления и способствовали тому, что очередной янычарский бунт в семьсот третьем году, в результате которого в нашей истории Мустафа слетел с трона, здесь кончился неудачей. А главный мулла и верховный толкователь Корана при султане, забыл, как по-ихнему называется эта должность, наконец-то оказался в немилости, где был тихо отравлен, и бразды правления окончательно взял в свои руки великий визирь Хусейн-паша Кёпрелю.

Глядя на ухаживания Людовика за Мустафой, Вильгельм прикинул кое-что к носу и сделал, с моей точки зрения, очень красивый ход. Он договорился о союзе с Венецией, причем ему это обошлось вчетверо дешевле, чем французам в отношении Турции. И участие последней в Войне за испанское наследство свелось к тому, что турки со всем пылом ринулись разбираться с родиной Вивальди. Что не приносило ни малейшей пользы Людовику и ни малейшего вреда Вильгельму. Правда, самой Венеции было совсем худо, и, похоже, теперь она могла прекратить свое существование как государство задолго до Бонапарта, но это никого особенно не волновало.

Ну и Вильгельм, как нетрудно догадаться, здесь и сейчас был живехонек, даже и не собираясь помирать ни от какого воспаления легких. Правда, он заметно постарел на своей ответственной и нервной должности, но это, так сказать, неизбежные издержки профессии.

В Северной Америке тоже вовсю воевали. Обе стороны пытались пакостить супостату руками местных индейцев, но у французов пока получалось явно лучше. Мы это знали точно, потому как там для наблюдения находилась небольшая австралийская эскадра, состоящая из «Чайки» и «Победы» под командованием Михаила Баринова.

Вообще-то это была комплексная экспедиция. Официальным ее прикрытием являлось изучение перспектив прямой торговли с тамошними колониями, на что нам дали разрешение и Англия, и Франция. Обеим сторонам весьма понравились наши старые тридцатимиллиметровые пушки, которых в свое время было наделано десятков пять, но для действий на море они подходили не очень. Ну а тут, где основным типом укреплений был наскоро сооруженный бревенчатый частокол, да и то далеко не всегда, эти легкие орудия оказались в самый раз, да и они могли перевозиться по лесным тропинкам на лошадях.

Кроме того, мы с Ильей в свое время читали Фенимора Купера, да и артист Гойко Митич нам тоже нравился, так что Михаилу предстояло потихоньку донести до индейцев понятие национально-освободительной борьбы. И посмотреть, какие вооружения в этом случае окажутся самыми эффективными, чтобы потом мы поставляли именно их, даже если для этого придется провести новые разработки.

Помимо вышеперечисленного перед экспедицией стояла задача изучить места залегания утонувших кораблей с грузом золота, серебра и драгоценностей, ибо мы собирались пополнять свои валютные запасы еще и таким образом. Первого из утопленников, галеон «Санта-Паулу», Михаил уже нашел вблизи побережья Флориды, практически там, где он был обозначен на моей карте. Этот корабль застрял меж двух подводных скал на глубине пятидесяти метров, и туда уже спускались наши водолазы. Они оценили находящиеся в трюме галеона сокровища примерно в три миллиона австралийских рублей, и в данный момент проходили работы по подъему всего ценного на поверхность.

Кстати, деятельность экспедиции Михаила являлась неплохой иллюстрацией нашей экономической политики. В возне вокруг «Санта-Паулы» принимало участие чуть меньше ста человек, а на прибыль от их работы уже сейчас можно было закупить такое количество зерна, для выращивания которого на наших полях понадобилось бы не меньше пяти тысяч рабочих, а то и все десять. И ведь это был первый из семнадцати затонувших на доступных глубинах кораблей, месторасположение которых я знал.

В силу чего достижение Австралией продовольственной независимости хоть и оставалось задачей государственной важности, но выделять на нее людские ресурсы предполагалось чуть позже.

Наконец, на Земле в это время существовала еще одна империя. По экономической мощи она, пожалуй, превосходила всю Европу, вместе взятую, но ухитрялась этого никому и никак не показывать. Причем вроде все было как положено. Население неуклонно росло и жило не так чтобы уж совсем плохо, имелась какая-то армия, империя потихоньку расширялась во все стороны. Но представителей любых прочих государств в ней рассматривали как людей второго сорта, у которых настоящему китайцу учиться просто нечему. Зная, что будет происходить в ближайшее по историческим меркам время, мы решили потихоньку вмешаться.

Сейчас в Китае правила династия Цин, и она целеустремленно вела дело к изоляции Китая. Хоть объемы внешней торговли пока не падали, постоянно сокращалось число мест, откуда она могла производиться. За этим направлением у нас присматривал филиппинский купец Гонсало, сделавший неплохое состояние на поставках китайского шелка и не желающий в будущем лишаться такого источника дохода.

Правда, тут имелась небольшая тонкость, совершенно неважная для нас, но существенно осложнявшая жизнь англичанам. Дело было в том, что китайцы не желали покупать никаких промышленных товаров из Европы, и вся торговля шла за золото, серебро и драгоценные камни. Но пытливая человеческая мысль способна преодолеть любые преграды, так что один не в меру предприимчивый английский купец уже догадался предложить китайцам опиум, хотя в моих источниках было написано, что подобные вещи начнутся только в конце восемнадцатого века. Не тратя времени на выяснение, с чего оно вдруг так получилось, мы просто чуть добавили почтенному Гонсало денег и дали неофициальное разрешение тайком закупить десяток пятидесятимиллиметровых пушек, а дальше он прекрасно справился сам. Ну пираты же кругом, что с ними сделаешь! В общем, весь экипаж перевозящего опиум корабля оказался вырезан, сама посудина сожжена, и до всех заинтересованных лиц дошли слухи, что так будет с каждым, кто вздумает возить хоть что-нибудь подобное. Филиппинскому купцу были совершенно ни к чему конкуренты, а нам – торговцы наркотой, все равно, откуда и куда они тащат свою отраву.

Вряд ли Вильгельм в ближайшее время поднимет эту тему – ведь официально Австралия тут ни сном ни духом. Но если все же заинтересуется, я скажу, что есть у австралийцев такая маленькая слабость – ну не переносят они наркотиков. А так как деньги пока в опиумном бизнесе крутятся совсем небольшие, то вряд ли король пожелает углубляться в эту скользкую тему, портя тем самым отношения с выгодным кредитором и ставя под удар поставки оружия.

Ибо наша империя, как и положено великой державе, уже пять лет имела свой государственный банк, директором которого был его святость Викторий Второй, а вице-директором с правом утверждающей подписи – его сиятельство обер-барон Моисей Ротшильд. Причем и Людовик, и Вильгельм уже были должны этому банку шестизначные суммы в австралийских рублях, одной из самых устойчивых валют мира.

Разумеется, никто из нас не надеялся, что по этим долгам с Австралией когда-нибудь расплатятся, – так и давали мы деньги вовсе не затем, чтобы в далеком будущем получить свое золото обратно, но с процентами. Нет, тут работали несколько иные соображения.

Во-первых, процентные выплаты шли продовольствием и промышленными товарами, не производимыми в нашей империи. А во-вторых, участвующие в этой программе торговые дома могли получить от нас сертификат, дающий право на освобождение от налогов! Это было условие, которое мы выставили при предоставлении займов, и оба короля с ним письменно согласились.

В результате цены на перевозки не просто упали. Они рухнули до какой-то еле заметной мелочи, а один французский купец на полном серьезе даже предлагал доплатить за то, что будет возить товары по программе обслуживания кредитов. Кроме того, упали цены и на сами товары, хоть и не так сильно. Наконец, в Англии и Франции потихоньку начала формироваться прослойка наших агентов влияния, причем работающих не за тайком и по ночам получаемые тридцать сребреников, а бескорыстно, то есть исключительно в собственных шкурных интересах.

Однако обзор международной обстановки будет неполным, если не упомянуть государства, вдруг совершенно неожиданно обнаружившегося у нас под самым носом.

Полтора года назад с дирижабля, летавшего над Тасманией, была замечена деревня аборигенов неподалеку от берега, и мы отправили туда патрульную яхту на предмет познакомиться. Вражды тасманийцы не проявили, наоборот, приняли нашу делегацию довольно радушно, и где-то недели через две взаимное изучение языков достигло такого уровня, что стали возможны разговоры на общие темы. И нашим послам сообщили, что всеми племенами на острове правит какой-то местный царек, то есть у них тут уже давно не первобытное общество! Что охотиться, ловить рыбу, рубить лес и рыться в земле здесь можно только с его, царька, разрешения. Зовут местного монарха Вельсар Туки-Пуки, и два последних слова его имени можно перевести как «непобедимый». Вот ведь не было б печали! И главное, почему во всех источниках про историю Тасмании ничего подобного не упоминалось? Или историки тут сели в лужу, или это как-то связано с нашей деятельностью, решили мы с Ильей. Но всерьез заняться разъяснением данного вопроса пока не получалось из-за отсутствия свободных людей: ведь дипломатов нам хронически не хватало и для куда более интересных стран. Так что установление тесных связей с ближайшими соседями пока откладывалось – нам они повредить не в силах, а ничего такого особо ценного на их острове нет.

Глава 3.

«Молния» и «Катя» появились у архипелага Силли только в начале августа. А через два дня, выгрузив запчасти для дирижаблей и дав небольшой отдых на твердой земле пассажирам-легионерам, в сопровождении «Врунгеля» двинулись к Гибралтару.

Перед входом в Средиземное море наша эскадра перестроилась – теперь лидером стал мой крейсер. Просто здесь вообще-то могли водиться марокканские и алжирские пираты, так что вперед вышел самый хорошо бронированный и мощно вооруженный корабль.

В принципе я ничего не имел против встречи с морскими разбойниками. Ибо при их оценке обязательно надо учитывать, кого они грабят. Если кого не надо, то это действительно очень плохие люди, и общаться с ними лучше всего при помощи корабельной артиллерии с дистанций, исключающих ответный огонь. Если кого надо – наоборот, очень хорошие, которым в принципе не возбраняется даже чем-то слегка помочь, деньгами или там оружием. Ну а если упомянутые джентльмены грабят всех подряд, это означает, что в их многогранных натурах сочетаются как хорошие, так и отвратительные стороны.

Но ни марокканских, ни алжирских пиратов нам почему-то не повстречалось. Однако, когда мы прошли уже половину пути по Средиземному морю и приближались к Мальте, встретились тунисские. Причем они повели себя так, что мне сразу захотелось поближе познакомиться с этой братией.

Одним прекрасным утром, когда я только что позавтракал и соображал, чаю мне выпить или кофе, вахтенный увидел движущуюся наперерез нашей эскадре небольшую галеру. Вообще-то она не успела бы перехватить нас – слишком мала была ее скорость, но мне стало любопытно. Явно это не нападение, потому как приближающаяся посудинка не могла нанести никакого вреда даже клиперам, не говоря уж о «Врунгеле». Тем более что километра за два до встречи галера подняла флаг с перевернутой буквой «п» и кругом в ее центре на белом фоне. По принятому два года назад международному своду сигналов это означало «имею исключительно мирные намерения». В бинокль же я убедился, что обе пушечки галеры аккуратно обмотаны какими-то тряпками, то есть зачехлены.

Вскоре посудинка подошла чуть ли не вплотную и даже собралась было пришвартоваться к высокому борту «Врунгеля», но ей не дали, в мегафон велев не подходить ближе чем на пятьдесят метров и спустить шлюпку. Визитеры подчинились, и вскоре я беседовал с капитаном Абдуллой аль Хабибом. Кстати, он действительно здорово напоминал Абдуллу из «Белого солнца пустыни».

Первым делом собеседник сообщил мне, что все, желающие спокойно плавать по Средиземному морю, платят дань тунисскому бею Хусейну бен Али. В том числе генуэзцы, испанцы, португальцы и даже французы с австрийцами. Пока я размышлял, что будет правильнее – просто вышвырнуть гостя за борт и мирно продолжать путь или перед этим все-таки маленько пострелять, – капитан успел уточнить свою позицию:

– Но мы, разумеется, далеки от кощунственной мысли требовать денег от державы, чьи корабли столь быстры и великолепно вооружены. Однако, будучи наслышан о великодушии господ австралийцев, великий бей отправил меня выразить им свое почтение и извиниться, что не смог подготовить достойных таких гостей подарков, ибо они появились слишком внезапно.

Тут я вызвал вестового, велел принести кофе и пирожных, а гостю предложил не стесняться и поподробнее рассказать о целях, которые привели его на борт «Капитана Врунгеля».

Вскоре выяснилось, что если рассматривать суть проблемы, то это банальная зависть. Именно с таким чувством тунисцы наблюдали за возрождением своих давних конкурентов, рыцарей Мальтийского ордена, чьи успехи они связывали с получением мощной финансовой поддержки от Австралии.

Надо сказать, что мы действительно ссудили иоаннитам сначала сорок тысяч, а потом еще сто двадцать, ну и просто подарили какую-то мелочь, величину которой я к сему дню благополучно забыл. Но слухи-то ходили про миллион, если не больше! Причем, естественно, в австралийских рублях.

В общем, магистр ордена иоаннитов сумел не только распустить слухи об огромных суммах, но и эффективно ими воспользоваться, благодаря чему сейчас Мальта имела хоть и небольшой, но вполне современный флот, а не так давно начавшаяся война подкинула ему работы, что благотворно сказалось на экономике острова рыцарей.

И теперь, значит, тунисцы, которые до сих пор были сложными натурами, сочетающими в себе достойные как уважения, так и порицания черты, присмотрелись к успехам соседей и решили тоже стать хорошими пиратами. Собственно, целью миссии капитана Абдуллы и было узнать, что для этого нужно.

Наша плодотворная беседа продолжалась до трех часов пополудни, причем я узнал немало нового. Например, оказалось, что Тунис год назад официально обрел независимость. До этого там была гражданская война, по результатам которой бывший кавалерийский генерал Хусейн бен Али объявил себя великим беем, Тунис – суверенной страной, а турецкого султана – всего лишь духовным лидером правоверных, и не более того. То есть сидел этот бей на троне сравнительно недавно, не очень прочно и посему сильно нуждался в деньгах и оружии.

В принципе, разумеется, я ничего не имел против того, чтобы помочь только что обретшей свободу стране, но тут следовало учесть одну тонкость. Нельзя прямо сразу на халяву давать денег тем, кто только этого от тебя и ждет! Это можно делать только в отношении того, для кого подарок будет полным сюрпризом. Например, магистр ордена иоаннитов совершенно не ожидал ничего подобного, почему и получил в первый же визит довольно значительную сумму. По его, разумеется, понятиям значительную, но это уже другой вопрос.

Поэтому я сразу сказал, что австралийцы, конечно, люди щедрые, но вот так прямо сразу осыпать золотом неизвестно кого не привыкли. После чего поинтересовался, как тунисцы относятся к османским кораблям, – ведь султан все-таки не кто-нибудь, а духовный лидер. Разумеется, имеются в виду не все, а только те, чьи хозяева имели недальновидность каким-то образом пакостить купцу Хамону. Почтенный Ицхак оказался весьма трудолюбив по части кляузничества, и благодаря его неустанным усилиям у меня имелся обширный список лиц, мешающих развитию австралийской торговли в Средиземноморье.

Абдулла въехал в ситуацию с полуслова и разразился речью, суть которой состояла в констатации общеизвестного факта – если нельзя, но очень хочется, то можно, только это обойдется несколько дороже.

Где-то часа за полтора мы пришли к согласию относительно расценок. Договорились, что до нашего возвращения из России подданные великого бея будут работать на инициативных началах, а мы на обратном пути оплатим результат и уточним размер, а также условия кредита на развитие молодого государства.

Далее я пояснил Абдулле, что многие из подлежащих вразумлению лиц занимаются торговлей живым товаром. Так вот, захваченным рабам следует предлагать работу на рытье Суэцкого канала, где через два года они получат свободу – разумеется, при условии выполнения норм. А потом смогут идти куда хотят или продолжать трудиться там же, но уже за деньги, дабы заработать на путь домой или в Австралию, если кому это покажется предпочтительней.

Строительство канала началось еще в четвертом году, но к собственно земляным работам приступили только восемь месяцев назад. До этого мы завозили оборудование и строили опорные пункты для обороны от беспредельствущих в районе будущего канала мамелюков. Когда-то очень давно это была привилегированная египетская гвардия, но к началу восемнадцатого века она основательно выродилась. Теперь мамелюки развлекались периодическими бунтами, в промежутках между которыми просто грабили кого ни попадя. Гарнизоны опорных пунктов состояли из эфиопских добровольцев, вооруженных барабанными винтовками, легкими пятидесятимиллиметровыми пушками и пулеметами. Тоже барабанными, но все же не такой кошмарной конструкции, что мы поставляли европейцам. С воздуха им оказывал поддержку дирижабль «Йон Тихий», базирующийся в городке Асмара, которому, может быть, когда-то придется стать столицей независимого государства Эритрея. А может, и не придется, сейчас уже ничего утверждать нельзя.

В общем, эфиопы успешно обороняли трассу канала от мамелюков, а мы завезли взрывчатки и в прошлом году начали земляные работы. Проводка шла от Красного моря, и к настоящему моменту было прорыто около шести километров.

Что интересно, почти половину работающих на канале составляли негры с западного побережья Африки.

Если кто помнит, лет шесть назад мы повстречали в океане интересных людей, которые сразу показались мне идейными борцами с рабством. Я донес до них свое видение ситуации, и они, осознав, о каких суммах может идти речь, тут же согласились, что рабство – это ужасно и борьба с ним есть долг всякого уважающего себя джентльмена. И приступили к его искоренению. Но почти сразу проявилась несколько осложнившая дело тонкость. Выяснилось, что далеко не все освобожденные рабы горят желанием вернуться в Африку, куда их доставляли корабли тогда еще капитана Даути! Ведь только небольшая часть из них являлась военнопленными, а основную массу продали свои же, как лишних и ни к чему не пригодных. И они сильно подозревали, что в родных местах их просто сожрут, причем в самом что ни на есть прямом смысле слова. Или в лучшем случае снова продадут кому-нибудь, предварительно сильно побив, в чем потенциальные объекты подобных действий тоже не видели ничего хорошего.

Так что многие из них предпочли катать тачку на Суэцком перешейке – ведь там почти не бьют и неплохо кормят. Кроме того, было обещано, что по окончании строительства некоторым будет разрешено перебраться на жительство в сказочную страну Австралию. Где никто никого не ест, работать надо всего по девять часов в сутки, а платят за эту работу столько, что оставшиеся в тех сутках пятнадцать часов можно будет только жрать, не отвлекаясь ни на что другое. Но разумеется, такое будет позволено далеко не всем, а только тем, кто продемонстрирует на рытье канала должный трудовой героизм.

Ну а Даути к настоящему времени уже именовал себя адмиралом, имел под командованием эскадру из пяти кораблей и оперировал не только в Атлантике, но и в Индийском океане, где ему тоже нашлось немало работы. Кроме того, у борцов за права человека имелась база на небольшом островке Европа, расположенном между Мадагаскаром и Африкой.

Вечером вдохновленный грядущими перспективами капитан Абдулла нас покинул, и эскадра продолжила свой путь на восток. Причем если в первую половину пути мы вообще никого не встретили, то теперь в море стало довольно людно. И весь этот народ увлеченно собачился друг с другом при помощи не только огнестрельного, но временами даже холодного оружия. Например, как-то раз я долго и с немалым изумлением рассматривал в бинокль небольшое гребное суденышко, вооруженное совершенно явной катапультой. Или баллистой, я не силен в средневековых швырятельных приспособлениях. У меня даже была мысль свернуть и поближе познакомиться с этим чудом техники, но от нее пришлось с некоторым сожалением отказаться: все-таки нехорошо опаздывать на свадьбу.

В Мальтийском проливе я с интересом понаблюдал за боем цезарцев с французами. Но понять, кто кого, так и не удалось, ибо место сражения вскоре скрылось за горизонтом – шли мы довольно быстро.

То есть по мере удаления от Испании, трон которой и являлся причиной текущей свары, интенсивность боевых действий заметно нарастала. Но подобное вообще являлось отличительной особенностью этой войны. Например, сейчас французы воевали с австрийцами вроде бы за испанское наследство, но делали это в Северной Италии. А с англичанами дрались не только в Германии, но и вообще в Америке. Впрочем, два участника этой чуть ли не мировой войны все-таки предпочитали грызться, не особенно удаляясь от родных берегов.

Так, на границе Ионического моря прямо у нас по курсу снова обнаружилось морское сражение. Правда, тут не возникало вопросов типа «кто кого». И так было совершенно ясно, что турки учат жизни венецианцев, причем делают это от души, с размахом и огоньком. Но мне показалось, что они совершенно зря занимаются подобными делами там, где мы собираемся пройти, так что в воздух была поднята наша летающая модель орла. И где-то минут пятнадцать она кружила над местом битвы, завывая: «А ну разойдись на хрен, пока всех не утопили! В стороны, в стороны, и поживее, не видите, люди спешат?!» Причем при записи фонограммы я даже не утруждал себя переводом, ибо к середине семьсот шестого года в Европе уже неплохо знали австралийский язык.

Между прочим, на этом деле слегка подзаработал царь Петр, и без моих подсказок.

Где-то после нашего третьего визита среди европейской знати начала распространяться мода на австралийский язык. И сразу возник вопрос – где брать учителей? Позволить себе нанять австралийцев не имели финансовой возможности даже многие королевские дворы, не говоря уж о каком-нибудь мелком генуэзском доже или германском князьке. Но тут вдруг выяснилось, что русский язык очень похож на австралийский, а подданные московского царя обходятся не в пример дешевле учителей из-за океана. Так что Петру оставалось только объявить государственную монополию на выезд из России с целью занятий преподавательской деятельностью, что он и сделал. А также по-быстрому учредил Академию Языков Заморских, где кандидаты в педагоги за месяц уясняли различие русского и австралийского алфавитов, зазубривали пару десятков специфических слов и, получив диплом установленного образца, отправлялись зарабатывать валюту для России. Естественно, не забывая при этом и себя.

Еще одно связанное с нами модное поветрие коснулось хомяков.

Вообще-то великий визирь Хусейн-паша Кёпрелю после взрыва на острове горел желанием под корень истребить этих ни в чем не повинных животных, но судьба распорядилась иначе.

Подданные султана оказались довольно несдержанными на язык людьми, да и при демонстрации крылатой ракеты присутствовал еще и Ицхак Хамон, так что слухи о показе австралийцами какого-то ужасного оружия на острове Андикитира расползлись довольно быстро. Туда устремились любопытствующие, но здесь почтенный Ицхак продемонстрировал недюжинную деловую хватку. Экскурсантов уже ждали очевидцы, которые за умеренную плату рассказывали, что до этого кошмарного взрыва остров был в два раза больше, простираясь оттуда аж вон дотуда. И, закатив глаза, трагическим полушепотом описывали нашу ракету, причем, разумеется, все время врали. Самый же отъявленный и наиболее дорогой из свидетелей за отдельную плату делился тем ужасом, который он испытал на «Чайке», где ему удалось перехватить леденящий душу взгляд боевого хомяка, когда тот занимал свое место в ракете.

В результате хомяки оказались очень востребованным товаром, и теперь превозмогший свои кровожадные устремления визирь при посредничестве все того же Ицхака клал в карман немалые суммы, а в лучших домах Европы появились клетки с этими пушистиками. Быстро выяснилось, что они действительно хорошо поддаются дрессировке, и теперь для полного счастья оставалось только понять, что же представляет собой взахлеб упоминаемая очевидцами крылатая ракета. Но тут особых прорывов как-то не получалось. Правда, Вильгельм организовал нечто вроде лаборатории – она работала почти год и достигла определенных успехов. Во всяком случае, взрыв был такой силы, что разнес по кирпичику весь флигель, где производились эксперименты, и основательно повредил примерно треть Виндзорского замка. Так что работы по ракетам сами собой прекратились за исчезновением специалистов. Но Вильгельм не пал духом и организовал новую группу, задачей которой было выяснить, что же все-таки так взорвалось в Виндзоре и как это можно использовать во вред противнику, а не себе. Однако, имея перед глазами печальную судьбу предшественников, эта группа работала крайне осторожно и поэтому была далека от хоть какого-нибудь результата.

Если кто-нибудь подумал, что мы имели отношение к произошедшей трагедии, то он ошибся. Англичане прекрасно справились и сами. Впрочем, я не ожидал ничего другого после доклада из посольства, где говорилось, что исследователи заказали пятьдесят галлонов азотной кислоты, сто – серной и полтонны китового жира. Судя по всему, отважным экспериментаторам удалось получить нитроглицерин, причем сразу во вполне достаточных количествах.

При получении известия об этом прискорбном событии мне вспомнилась юность. Тогда, прочитав «Таинственный остров», я сразу обратил внимание, что в описании изготовления нитроглицерина Жюль Верн допустил приличных размеров неточность – не указал, что для нитрования должна применяться смесь азотной и серной кислот. И на уроке литературы поделился своим наблюдением с учительницей.

Несколько даже снисходительно она ответила, что Жюль Верн знал химию уж всяко не хуже меня, а неточность ввел сознательно, дабы кто-нибудь не подорвался, решив повторить описанное в романе.

Так как я тогда усиленно интересовался химией, особенно в смысле чего-нибудь взорвать, то задумался, а потом взял да и повторил процесс Сайруса Смита, но с гораздо меньшими количествами. Кстати, я не ошибся, назвав инженера именно так. В более поздних переводах он стал Сайресом, но те переводы были гораздо хуже.

И вот, значит, сразу после вливания глицерина в пробирку с азотной кислотой процесс пошел с выделением тепла, содержимое вскипело, из пробирки полезли резко пахнущие рыжие пузыри. Глядя на реакцию, я понял, что на самом деле замысел великого французского романиста был куда глубже, чем это казалось его невнимательным и не очень грамотным исследователям. Ведь что вышло бы, опиши он это получение так, чтобы на выходе образовался какой-нибудь безвредный продукт? Идиот, возмечтавший синтезировать нитроглицерин, вздохнул бы и отправился на поиски каких-нибудь более достоверных источников. А их найти нетрудно, как и предсказать последовавшее за этим.

Тут же все получится просто замечательно. У меня-то реагировало несколько граммов и в стеклянной пробирке, а при реакции с килограммами, да еще в глиняной посуде, теплопроводность которой намного меньше, фухнуло бы от души. У горе-химика не оставалось шансов выжить – даже если ожоги кипящей кислотой и окажутся не смертельными, ядовитые окислы азота все равно довершат картину. Но при этом не то что квартал, но даже и дом, где производился эксперимент, останется целым! Во славу Дарвина и его закона естественного отбора.

Жаль, что здешние химики не имели возможности прочитать Жюля Верна, подумал я. Ибо бывал в Виндзорском замке, и он мне весьма понравился, а теперь еще неизвестно, когда и как его отремонтируют.

Глава 4.

Дальнейший путь получился быстрым и без приключений, так что двадцать первого августа наша эскадра благополучно прибыла в Таганрог. Свадьба русского царя и австралийской принцессы состоится пятого сентября, но тут следовало учесть, что в России пока продолжал действовать юлианский календарь, и сейчас там было только десятое число, так что особых причин для спешки не наблюдалось.

Разгрузка кораблей, а потом погрузка поезда заняли три дня. А потом я, как какой-нибудь Троцкий или Ким Чен Ир, то есть на персональном поезде с личным салон-вагоном, двумя паровозами и взводом охраны, двинулся к Донецку.

Все-таки железная дорога, даже такая ублюдочная, – это вещь, подумал я. Выехали из Таганрога сразу после обеда, а в восемь вечера уже прибыли в столицу земель Ост-Австралийской компании город Донецк. А у нас, в передовой и технически развитой Австралии, пока всего сто двадцать километров чугунки! Правда, есть еще семьдесят железно-деревянной дороги, по которой ходят составы на лошадиной тяге. Но зато мы имеем целых три паровоза, а в России их пока ни одного, а будет два, когда при отъезде я оставлю те, что сейчас везут мой состав.

В Донецке я пробыл четыре дня. За это время успел пройтись по всем его промышленным предприятиям общим числом пять, дать указания по установке только что привезенного оборудования, главным образом большого токарного станка и прокатного стана. Этот был доставлен частично: станину для него предстояло отливать здесь. А потом занялся армейскими делами. Ведь, как ни крути, самый большой стаж на офицерской должности из всех австралийцев был именно у меня.

По поводу нашей армии, кстати, некоторые могут слегка удивиться. Зачем мы тащили сюда еще и арауканов общим числом триста с небольшим человек, когда здесь и так есть войско численностью в две с половиной тысячи? Вроде бы процент прибавки получается не очень большим.

Но то-то и оно, что это были очень разные войска.

Разумеется, крестьянина можно научить более или менее терпимо обращаться с ружьем. Навыки штыкового боя он тоже освоит, причем довольно легко, потому как приемы там те же самые, что и при работе с вилами, а при случае поднять кого-нибудь на этот сельхозинвентарь русские мужики умели всегда. Но вот более сложные вещи у них получались хуже. То есть такие войска очень неплохо подходили для обороны крепостей и опорных пунктов вдоль железной дороги, однако проводить глубокие операции против ногайцев на их территории солдатские полки Ост-Австралийской компании не годились. А одной обороной, сколь бы успешной она ни была, войну не выиграешь.

Правда, кроме двух обычных полков компания имела и батальон особого назначения. Главным отличием было то, что туда брали с четырнадцати лет. Вот из этих парней со временем можно будет сделать нормальных солдат, способных воевать в любых условиях, но данный батальон был организован всего два года назад и пока считался условно боеспособной частью.

Арауканы же прекрасно справлялись с возложенными на них задачами, и боевые действия на землях компании проходили примерно по такому сценарию.

Начиналось все обычно с нападения ногайцев на станцию или крепость. Задачей гарнизона было вызвать помощь и продержаться до ее прихода. Кроме того, желательно было взять пленных в пригодном для допроса состоянии. Обычно так и получалось, потому как за пленного полагалась премия от рубля до червонца, в зависимости от его информированности. Это если пленного брали солдаты или казаки – про легионеров будет чуть позже. С разговорчивостью же захваченных проблем не возникало, потому как арауканы оказались большими мастерами по части интенсивных допросов. Настолько, что сейчас у них стажировалось несколько человек из Преображенского приказа, посланных Ромодановским для повышения квалификации.

Так вот, пленные рассказывали, что за род совершил нападение, под чьим предводительством, по чьему наущению, где их стойбища и так далее. После чего начиналась операция по зачистке, обычно кончавшаяся тем, что у ногайцев становилось на один род меньше, – все-таки против винтовок и минометов в степи с саблями и луками не больно-то повоюешь. Особенно если сверху постоянно висит дирижабль, от которого не спрячешься и не уйдешь оврагом или балкой.

Разумеется, арауканы воевали в конном строю, и лошадей для них поставляла русская сторона. Но смотреть подготовленных для прибывших с эскадрой легионеров я не стал, ибо не специалист по копытным. Этим занялись три сержанта из приехавшего со мной взвода и вскоре вынесли вердикт – лошади нормальные.

Так как теперь численность Иностранного легиона на землях компании существенно выросла, то круг стоящих перед ними задач тоже расширялся. Отныне не следовало ограничиваться уничтожением рода, совершившего очередное нападение. А, оставив несколько его представителей в живых, выяснить, кто занимался такими делами раньше, то есть устраивал набеги на русских до появления тут австралийцев. И поступить с ними аналогично.

Если бы подобное происходило в двадцать первом веке и занимались им не Штаты и их подпевалы, а кто угодно кроме, это обязательно назвали бы геноцидом. Сейчас никто, кроме меня, просто не знал такого слова, но суть от этого не менялась – разворачивалась и набирала обороты война на полное уничтожение ногайцев как народа. Потому как спокон веку этот народ не признавал никаких источников дохода, кроме грабежа русских поселений и захвата там невольников с целью продажи. И значит, должен был исчезнуть именно как народ, а перед каждым его представителем стоял абсолютно свободный выбор.

Или забыть свои бандитские замашки, сдать оружие и отправиться на жительство в специальную резервацию, которую Петр недавно выделил на Северном Урале. При этом их дети будут уже нормальными российскими подданными в статусе посадских людей.

Или, если подобное почему-то не устраивает, умереть.

Как я уже говорил, во время моего отсутствия главным в Ост-Австралийской компании был Вася Баринов. И он подошел к вопросу взаимоотношений с ногайцами по всем правилам дипломатического искусства, а также с учетом достигнутых старшим братом результатов в Патагонии.

Итак, если перед нами есть враг, то следует первым делом уточнить, с кем он дружит, а с кем враждует. Затем прикинуть, какова ожидаемая динамика этого процесса – будет ли враг врага таковым и оставаться или возможны подвижки к замирению вплоть до союза? Если нет, то такого врага надо всячески поддерживать. Если же замирение возможно, то тоже, но не всячески, а только таким образом, который сильно уронит его в глазах будущих друзей.

В докладе Василия на эту тему обстановка вокруг земель компании выглядела следующим образом.

Ногайцы – враги совершенно явные. Во-первых, они считают земли компании своими. Во-вторых, все живущие на этих землях рассматриваются ими только в качестве потенциальных невольников, и никак иначе.

Крымский хан официально является сюзереном ногайцев. Кроме того, поведенческие стереотипы крымчаков ничем не отличаются. Значит, надо смотреть, с кем враждуют крымчаки и ногайцы – кроме русских, про которых и так ясно.

К таковым относились калмыки и донские казаки. Однако хоть калмыцкий хан Аюка и выдал примерно пятнадцать лет назад свою дочь за сына крымского владыки Султан-Гирея, никаких особых последствий это не имело. В исторической перспективе калмыкам было не суждено стать союзниками крымцев, и Василий это знал. Кроме того, калмыки совершенно не претендовали на земли компании.

С донским же казаками ситуация была несколько сложнее. Во-первых, они хоть пока и не очень нагло, но все же успели несколько раз заявить, что это их земли. Вот интересно, где они были до нашего прихода и сразу после него? Ногайцев тут видели постоянно и иногда с огромным трудом от них отбивались, а донцов – ни разу до лета четвертого года, когда обстановка вокруг Донецка уже нормализовалась. А во-вторых, Василий знал, что скоро начнется Булавинское восстание, в процессе которого донцы смогут привлечь на свою сторону ногайцев. И, так сказать, в порядке профилактики начал принимать их отряды на службу, причем за довольно большие деньги. Эти отряды тоже участвовали в зачистке территории, но оружие им не поставлялось. Никакое, а не только австралийской разработки. Кроме того, задача уничтожения воинов противника ставилась легионерам. А вот вырезать после этого беззащитное стойбище – донцам. Впрочем, они не протестовали.

С точки зрения араукан всякий, воющий за золото, был достоин презрения. Кроме того, они считали, что убийство беззащитных не приносит славы, хотя и понимали, что иногда это необходимо. Сами же они служили за оружие, которое позволит их племенам окончательно выгнать со своих земель испанцев, а также закончить завоевание южной оконечности южноамериканского материка. Они получали жалованье, но все одинаковое и небольшое, относясь к золотым монетам просто как к кружочкам, которые иногда можно обменять на что-нибудь вкусное или интересное.

Предложить араукану денежную премию за подвиг в бою – это значило его оскорбить. А вот, например, длинноствольный револьвер или нож из хорошей стали – совсем другое дело. Кроме того, среди них пользовалась большим авторитетом недавно введенная медаль «За отвагу», но получить ее было очень непросто.

В общем, благодаря политике Василия ногайцы считали своими главными врагами вовсе не араукан, про которых почти ничего не знали, и даже не компанию, а донских казаков.

А вот к калмыкам Василий отнесся совсем по-другому. Он предложил им практически те же условия, что и арауканским легионерам, так что незадолго до моего приезда в Донецк прибыли первые пятьдесят волонтеров из мест, где через пару с небольшим веков и в другой истории появится город Энгельс.

Прослушав доклад Василия, я ненадолго задумался. Правильно ли, что компания натравливает друг на друга будущих подданных Российской империи? Это приведет к значительному сокращению их численности. Но потом сообразил, что вопрос так не стоит. И от ногайцев, и от донских казаков даже без нас довольно скоро остались бы только те немногие, кто лояльно относился к России – ну или по крайней мере делал вид, что это так. Прочих один черт так или иначе уничтожат. Но этот процесс будет растянут во времени, что приведет к лишним жертвам среди тех, кто здесь вовсе ни при чем, да и русских солдат поляжет немало. Василий же просто пытался перевести на самообслуживание неизбежную зачистку мешающих экспансии России, вот и все дела.

– Кстати, – вспомнил я, – дало ли результат прикомандирование некоторых легионеров к батальону осназа?

Выяснилось, что да, и весьма заметный, но теперь Василий собирался делать это наоборот, то есть направлять лучших осназовцев на стажировку в легион.

– У араукан есть что-то вроде звания «наставник», и оно очень почетное, – объяснил он. – Но кому попало его не дают, а только неоднократно отличившимся в боях. Так вот, наставник обычно курирует группу человек из пяти. И для него считаются позором потери в этой группе! Арауканы уверены, что ученики сначала должны стать воинами, а только потом умирать в боях. И если с кем-то вдруг получилось не так – значит, у него был плохой наставник. И мне удалось договориться со старшим предыдущего призыва, что теперь наставниками будут считаться и те, кто воспитал воинов из ребят-осназовцев. Кстати, полувзвод таких, прошедших обучение, поедет с вами в Орел в качестве экипажа пулеметного вагона. Магазинный пулемет они уже освоили.

Дальше младший Баринов поведал, что недавно начавшие производиться в Донецке противопехотные мины оказались не очень эффективными в борьбе с ногайцами.

– Так ведь не для них и делалось! – объяснил я. – Всю продукцию надо устанавливать на Перекопе. Для этого, наверное, придется создавать какие-то мобильные группы глубокого проникновения. Пусть крымчаки привыкают к мысли, что, покидая родной полуостров, можно ненароком раскидать кишки по окрестным степям.

– Страдают-то в основном лошади, – уточнил Василий.

– А что может крымчак без коня? Кроме того, я привез чертежи и оснастку для производства прыгучих мин – от этих и всадникам тоже достанется.

Под конец беседы Василий показал мне кавалерийский револьвер своей конструкции, который около года назад начал производить Донецкий оружейный завод. Конструктивно это изделие не представляло собой ничего выдающегося, разве что ствол был длиной двадцать пять сантиметров, но, по-моему, у ранних моделей Кольта встречались и подлиннее. Перед выстрелом надо было взвести курок, этим же движением осуществлялся поворот барабана, как у русского нагана для нижних чинов. Отличия были в технологии.

Итак, представьте себе, что перед вами стоит задача – изготовить барабан для револьвера. Имеющие хоть какой-то опыт в работе с фрезерно-сверлильным станком сразу скажут, что для этого нужен поворотный стол. Он в Донецке имелся, но всего один из двух, захваченных мной из будущего, а местной промышленности такое изделие было пока не по силам. И на этом столе без перерыва обрабатывали барабаны для винтовок и пулеметов.

Разумеется, рабочий достаточно высокой квалификации сможет сделать барабан и в обычных тисках, но сколько времени он убьет на это! Причем, понятное дело, таких рабочих в Донецке можно было сосчитать по пальцам одной руки, и им хватало работы без всяких барабанов.

А вот с токарными станками тут было получше, так что Василий просто придумал, как делать барабан целиком на них и силами не очень умелых токарей.

Итак, вытачивается пруток диаметром двадцать миллиметров и длиной полметра, после чего вручную распиливается на семь примерно равных кусков. Они торцуются до семидесяти миллиметров, далее в них сверлится сквозное отверстие диаметром пять с половиной. Затем в шести заготовках оно рассверливается до десяти, но не до конца, а седьмая остается как была. Следующая операция – они на ровной поверхности ставятся вокруг нерассверленной, и конструкция скрепляется напрессованным кольцом. Все, барабан почти готов, осталось только для очистки совести пропаять стыки. А выступающие из-под скрепляющего кольца концы цилиндриков-камор образуют идеальной точности выемки для фиксатора.

Эти револьверы пользовались огромной популярностью среди араукан, потому как позволяли вести частый и сравнительно точный огонь на скаку. От донских казаков тоже приходила делегация, но им было сказано, что подобное оружие дается только состоящим на австралийской службе лицам. Забудьте про свою вольницу, поступайте стажерами в Иностранный легион, где вас полгода будут гонять так, что жизнь крепостного крестьянина покажется раем на земле. По завершении учебы лучшим, возможно, будут вручены револьверы. Потом четыре года службы там, где прикажет компания, – и все, вы опять свободные люди.

Казаки поскучнели и обещали подумать, но пока их раздумья ни к какому результату не привели.

Все правильно, подумал я. И у арауканов, и у калмыков считается, что интересы племени неизмеримо выше устремлений каждого отдельного его члена. И главным стимулом для них было не то, что после службы они вернутся домой с барабанками, а то, что их племя получит много мощного оружия. Казаки же, что донские, что запорожские, представляли собой сообщества индивидуалистов, которым предложенная цена показалась слишком высокой.

Глава 5.

«Король-солнце» стряхнул с бумаги мелкий белый песок, коим она была посыпана для скорейшего высыхания чернил, еще раз окинул взглядом свое письмо и засунул его в заранее заготовленный конверт. Запечатал своей личной печатью – и только после того несколько раз встряхнул маленький серебряный колокольчик, вызывая секретаря. Послание было слишком секретным, поэтому его пришлось написать лично – все, кроме адресата, отныне имели право видеть его только в запечатанном виде.

Секретарь получил распоряжения и вышел, а Людовик ненадолго вернулся мыслями к своему решению, во исполнение которого и пришлось написать письмо.

Король сильно подозревал, что это решение было гениальным, ибо не зря, разумеется, его еще при рождении нарекли Людовиком Богоданным.

Вне всякого сомнения, он был прав, с самого начала не желая иметь никаких личных дел с еретиками-австралийцами. Которые не перестали ими быть, даже ухитрившись каким-то образом втереться в доверие к недавно почившему папе Иннокентию Четырнадцатому. Так что все сношения с заокеанской державой происходили через третьих лиц не самого высокого происхождения и поэтому нисколько не задевали королевской чести. Однако сейчас на театре военных действий сложилась такая обстановка, что подобный образ действий мог оказаться недостаточным. Кроме того, во Франции очередной финансовый кризис, а у Филиппа Анжуйского, ныне испанского короля Филиппа Пятого, с деньгами еще хуже, причем намного. Это, кстати, одна из главных причин, по которой Испания до сих пор не принимает хоть сколько-нибудь активного участия в войне за судьбу ее короны. Но теперь все должно измениться.

Франция по-прежнему обойдется без прямых контактов с австралийцами. Ибо их герцог, несмотря на вроде бы благородное происхождение, есть невежа и хам, даже переписываться с которым он, Людовик, совершенно не желает. Но его внук Филипп может этого и не понимать в силу молодости и связанной с нею некоторой наивности. В отличие от деда, который, во-первых, был отмечен свыше уже при рождении, а во-вторых, дополнил врожденную государственную мудрость полувековым опытом блестящего управления величайшей державой мира. Так что не будет ничего удивительного или зазорного, если молодой человек, которому нет еще и двадцати трех лет, обратится к герцогу Алексу с письмом, содержащим искреннюю благодарность за участие того в судьбе его предшественника, Карлоса, и за неоднократно высказанное мнение о том, что наследовать испанскую корону должен именно Филипп. Потом, естественно, он посочувствует герцогу, у которого имеется всего одна крайне неудобная база в Европе, то есть архипелаг Силли. И, движимый юношеской горячностью, предложит арендовать у Испании самый маленький из Балеарских островов – Форментеру. На условиях предоставления кредита с двадцатилетней рассрочкой, обеспечением которого и станет право на этот остров.

Людовик удовлетворенно улыбнулся. Все в этой истории будут считать себя в выигрыше! Австралийцы – от приобретения территории под еще одну базу. Филипп получит кредит, а потом сможет как-то поучаствовать в распределении сумм, которые герцог Алекс наверняка выделит на переселение жителей Форментеры. И никто не догадается, что больше всего выиграет он, «король-солнце»!

Испания, получив деньги, сможет более активно участвовать в войне, которая сейчас замерла в положении неустойчивого равновесия. Чуть толкни – и оно сместится в любую сторону. В данном случае – в сторону поражения Австрии, Англии и примкнувшей к ним Голландии.

Разумеется, Испания при этом наверняка потеряет один из своих островов, ибо совершенно ясно, что расплатиться по кредиту будет выше ее возможностей. И пусть теряет, ничего плохого для Франции в этом нет. Да, сейчас Филипп беспрекословно выполняет все указания своего великого деда, так что в настоящее время Испанию можно считать фактически еще одной французской провинцией. Однако ведь и он, Людовик Богоданный, тоже смертен! И надо смотреть правде в лицо – его наследники будут всего лишь обычными людьми, хоть и королевской крови, но не отмеченными всеми признаками бесспорного величия. Тогда Испания сможет доставить Франции какое-то количество неприятностей. Но они получатся тем меньше, чем слабее к тому времени станет эта страна.

Впрочем, грядущая продажа – ибо на самом деле это не будет ничем другим – острова Форментера Австралии имела и еще один аспект, о коем Людовик в глубине души догадывался, но запрещал себе хоть сколько-нибудь серьезно размышлять на данную тему. Ведь если Франция проиграет эту войну, делить Испанию будут уже Вильгельм с Леопольдом. Так пусть в таком случае между ними окажется герцог Алекс! За которым стоит вся впечатляющая военная мощь его далекой империи. Вот уж он своего точно не упустит, а при случае не откажется и урвать плохо лежащее чужое.

В отличие от своего французского коллеги английский король пребывал в сомнениях. Он тоже чувствовал, что ход войны может изменить любая малость, но ему не хотелось, чтобы эта самая малость потом обернулась нешуточными проблемами для него лично и для Англии в целом. Тут Вильгельм улыбнулся своим мыслям. Назвать «малостью» этого откормленного борова, Джона Черчилля? Хотя можно и так – если, например, сравнить его с австралийским императором.

Сей достойный муж получил титул графа Мальборо за деяние, которое при желании вполне можно было назвать предательством. Почувствовав, что трон под его сюзереном, Яковом Вторым, зашатался, он во главе группы офицеров без особых раздумий перебежал на сторону недавно высадившегося в Англии Вильгельма. Может, это и не было решающим фактором в победе так называемой «славной революции», по результатам которой трон занял он, Вильгельм Третий Оранский, но свою роль, безусловно, сыграло.

Однако свежеиспеченный граф Мальборо, видимо, ожидал большего, потому как вскоре вступил в тайную переписку с якобитами как в Англии, так и за ее пределами, в чем ему активно способствовал старый приятель лорд Годольфин. В общем, слишком уж предприимчивому графу пришлось даже немного посидеть в тюрьме. Впрочем, это явно пошло ему на пользу – выйдя на свободу и убедившись, что трон под Вильгельмом еще более упрочился, он больше не встревал в сомнительные истории, а служил верно и самоотверженно, проявив недюжинный полководческий талант в войне за Пфальц. Годольфину же не потребовалось даже отсидки, ибо он, будучи выдающимся финансистом, как политик не представлял собой почти ничего, да и был, если называть вещи своими именами, изрядным трусом.

Сейчас граф Мальборо командовал английскими войсками во Фландрии, причем весьма успешно. Многие считали, что как полководец он превосходит даже самого Евгения Савойского. И Вильгельм раздумывал – как, назначив его сейчас главнокомандующим всеми английскими войсками, после победы в войне быстро и без эксцессов задвинуть слишком уж честолюбивого Джона Мальборо в такую тень, откуда он точно не будет представлять никакой опасности.

Пожалуй, вот тут-то и пригодится Годольфин, решил король. Лорд основательно погрел руки сначала на австралийском займе, а потом на закупках вооружений у того же герцога Алекса. Причем, что интересно, герцог сам рассказал об этом, добавив, что по-австралийски подобные фокусы называются «откат», а полагается за них веревка, вне зависимости от наличия или отсутствия смягчающих обстоятельств. Вильгельм, конечно, тогда ответил, что в Англии с гораздо большим уважением относятся к человеческой жизни, поэтому говорить о вине можно только при наличии доказанного преступного умысла, но сделал заметку в памяти. И вот, кажется, скоро она может пригодиться. Потому как граф Мальборо не только отличался несколько избыточным честолюбием, но и хоть сколько-нибудь заметным бескорыстием тоже никогда не страдал. То есть греб под себя, даже мельком не задумываясь о чувстве меры. Интересно, где это он успел перебежать дорогу герцогу Алексу? Ведь тот сразу отнесся к графу довольно неприязненно, хотя поначалу даже не запомнил имя и ошибочно назвал Черчилля Уинстоном. Да и потом мнения своего явно не менял. Но все, что ни делается, к лучшему – надо только понять, как его правильно использовать. И значит, после войны обязательно вскроются неприглядные финансовые махинации главнокомандующего, из-за чего к названию его должности сразу прибавится слово «бывший». Если же он вздумает как-то выразить свое недовольство, то с удивлением узнает, что он, оказывается, в войну осуществлял тайные операции в пользу Франции. И никакой неправды тут не будет, ибо только на поставках дирижаблей во Францию Годольфин, занявшись посредничеством, положил в карман около пятидесяти тысяч фунтов. А после ареста он обязательно расскажет, как делился со своим давним приятелем. Ну а пока следует подписать указ о назначении графа Мальборо главнокомандующим всеми английскими войсками на континенте, и пусть он одерживает чем дальше, тем более впечатляющие победы.

Король Испании Филипп Пятый отложил только что прочитанное письмо и задумался. Его уже перестал коробить бесцеремонный тон Людовика, обращавшегося с ним не как с равным себе, королем не самой маленькой в Европе державы, а свысока. В конце концов, главное – что именно ему предлагают сделать, а вовсе не какими словами это описано. И тут король почувствовал, что в нем начинает пробуждаться надежда. Сколько всякого говорили про этого австралийца, герцога Алекса! Но одно сомнений не вызывает – он выдающийся врач. Карлоса Второго привезли в Рим при смерти и при этом считали, что он только чудом не умер по дороге. А уже через четыре дня бывший умирающий бодро раскатывал на кресле с колесиками! И умер только через два года, да и то наверняка потому, что в тот момент герцог был в своей Австралии и ничем не мог помочь. Но вступать в сношения с ним по своей инициативе, рискуя навлечь на себя нешуточный гнев Людовика? На это Филипп решиться не мог, несмотря на просьбы своей молодой жены.

Да, но теперь-то французский король не то что разрешает, а просто требует обратиться с просьбой к герцогу! По поводу кредита и какого-то острова в Балеарском архипелаге. У кого бы спросить, где они находятся, что собой представляют? И остров, и весь архипелаг.

Впрочем, черт с ними со всеми – островом, архипелагом и даже кредитами. Его, Филиппа, дело предложить, а там пусть выйдет как выйдет. Но ведь под предлогом переговоров на эту тему можно будет попросить герцога как-то помочь жене, ее величеству королеве. Бедная Мария Луиза Габриэла! За что, за чьи грехи уже второй их ребенок умирает во младенчестве? И в силах ли этот таинственный герцог переломить ситуацию?

Вечером следующего дня небольшая яхта вышла из Бильбао и взяла курс на архипелаг Силли. И вскоре в Донецк пришла срочная радиограмма. Прочитав ее, герцог Романцев хмыкнул и, сев к передатчику, начал вызывать Ильинск. Минут через сорок ему удалось установить связь, и вскоре его слушал сам император. Который, выслушав, отстучал:

«Леша, на кой хрен нам сдался этот никудышный клочок земли? На нем в двадцать первом веке даже самого захудалого аэродрома не было, а это о чем-то говорит. Требуй весь архипелаг, да в придачу еще и остров Себу на Филиппинах! Имея в виду, что на самом деле нам нужен именно он как база для расширения торговли с Китаем, а без всяких там Ибиц с Майорками мы пока как-нибудь обойдемся».

Ответ герцога выглядел так:

«Во исполнение повелений вашего величества сейчас же пишу Филиппу, что запрашиваемые им услуги по самому минимуму тянут на весь Балеарский архипелаг плюс половину Филиппинского. После чего начинаю вдумчиво торговаться. Причем можно совершено спокойно обещать помочь королю с женой в смысле медицины, потому как в нашей истории у них умерли первые два ребенка, а третий вполне выжил без всякой моей помощи, так что и с нею небось не помрет».

Глава 6.

Письмо в наше лондонское посольство для Филиппа я сочинял, а потом лично передавал в поезде, так что про первую треть пути сказать почти ничего не могу – было не до глазения в окна. Единственное, что отложилось в памяти, так это то, что перестук колес на стыках рельсов был практически такой же, как и в покинутом нами времени. Поезд ехал раза в три медленнее, то есть развивал где-то километров тридцать в час, но и рельсы начала восемнадцатого века имели в длину всего семь метров. А колесная база вагонов – четыре с половиной, так что «ту-дух, ту-дух» по стыкам получалось практически как в электричке.

По поводу же островов мое мнение полностью совпадало с императорским. Сам я Балеарского архипелага не видел ни разу в жизни, но мой сын как-то раз вместо Гоа слетал отдохнуть на Майорку и потом долго раскаивался в своей ошибке. Как раз тогда я раздумывал – а не махнуть ли на старости лет, как и положено настоящему буржую, отдохнуть в заграницу? Но, послушав стенания отпрыска, плюнул и вместо Антальи отправился к знакомым на Рыбинское водохранилище.

Исходя же из государственных интересов Австралийской империи, я в общем-то видел то же самое. Архипелага Силли в качестве базы нам было более чем достаточно, а пакостить французам в Средиземном море мы пока не собирались. В конце концов, Англия-то тогда зачем? Пусть выполняет свою историческую роль и не отлынивает.

Суэцкий канал помаленьку начал строиться со стороны Красного моря, и вот тут, пожалуй, со временем можно будет присмотреться к архипелагу Сокотра. Однако пока нас вполне устраивала и база в Эфиопии, так что данный вопрос не относился к животрепещущим. Тем более что за эту самую Сокотру происходила непрерывная грызня. Испокон веку там жили какие-то местные семиты, которых походя завоевывали все, кому не лень. В частности, португальский посланник мне уже жаловался, что их лет сто назад выбили оттуда. Потом завладеть архипелагом попытались англичане, но им начал ставить палки в колеса папа.

К нашему появлению в этом мире англичан с архипелага тоже турнули, так что сейчас он принадлежал султану. Но не османскому, а махровому. Или правильнее будет «махровскому»? В общем, на территории будущего Йемена сейчас располагался султанат, именуемый «Махра». А ведь Хусейн-паша врал мне, что все побережье Красного моря принадлежит Османской империи! Нисколько не смущаясь тем фактом, что в это время наши корабли уже стояли у берегов Эфиопии.

Кроме того, определенный интерес для нас представлял Сейшельский архипелаг. Но если кто думает, что мы отправили туда пару хорошо вооруженных кораблей с войсками, то его ждет глубокое разочарование. Ибо Австралия, как я неоднократно подчеркивал в выходящих из-под моего пера дипломатических документах, страна исключительно миролюбивая и не имеет привычки разевать рот на чужое. Просто подданный какого-то мелкого германского княжества, некто Карл Ротшильд, взял да и образовал Международную Сейшельскую компанию. Правда, восемьдесят пять процентов ее капитала принадлежали брату Карла Моисею, но кому какое дело до внутрисемейных отношений бедной еврейской фамилии? И сейчас по европейским столицам начали расходиться слухи, что на каждый рубль, вложенный в акции компании сейчас, сразу после открытия канала начнет капать прибыль, измеряемая сотнями, если не тысячами процентов. Впрочем, и в настоящее время акции компании пользовались большим спросом, ибо непрерывно дорожали. Зря, что ли, я три вечера подряд писал для Моисея Ротшильда нечто вроде реферата о деятельности МММ?

Так вот, пока ваш покорный слуга чуть ли не сутки напролет напрягал мозги, сочиняя письмо испанскому королю про Балеарские острова, Филиппины и практическое отсутствие детской смертности в Австралии, связанное с высокими уровнем нашей медицины, поезд выехал из так называемого Дикого поля и теперь катился по исконно русским землям. Степь кончилась, вокруг периодически появлялись леса, а на нас так никто и не напал. Впрочем, это понятно – погода стояла великолепная, а ногайцы уже прекрасно поняли, что, когда летает дирижабль, никакой внезапности не получится. Да и выглядел мой поезд куда внушительней обычных, так что повоевать нам не довелось.

Дорога проходила по довольно безлюдным местам. Еще на стадии проектирования я убедился, что, если прокладывать ее через имеющиеся населенные пункты, она станет длиннее раза в два – больно уж редко они тут попадались. Была у меня мысль протянуть железку через Белгород, но, прикинув дополнительный расход рельсов, я вынужден был от нее отказаться. А про Харьков даже и мыслей не возникало – за крайней невеликостью данного города в текущем времени. Собственно говоря, было село с невзрачной крепостишкой, которое его обитатели называли «мисто», да и то оно стояло не на речке Харькив, а на протекающей рядом Лопани. То есть смысла тащить туда железку пока не было.

Вот Белгород – совсем другое дело, это был центр соответствующего оборонительного участка, развернутого еще лет двести назад против набегов из Крыма и Дикого поля. Но как я уже говорил, дорога проходила мимо него. Со временем будет сделано ответвление, а пока городов на трассе было совсем немного. Донецк, крепость Валуйки, Старый Оскол и Орел, где железная дорога пока заканчивалась. Дальше ее предполагалось тянуть сразу по двум направлениям – в Москву и в Воронеж, но пока там только-только начались подготовительные работы.

В Валуйках наш поезд простоял три часа, и я с небольшой охраной прогулялся по этому городку. Сопровождало меня шесть человек – наставник-араукан и пятеро его учеников из батальона особого назначения. Все они были детьми казненных стрельцов, сосланными Петром в Донецкое воеводство, и теперь им предстояло охранять нашу создаваемую миссию в Москве. Учитывая особенности их биографий, я предполагал, что в случае возникновения какого-либо конфликта драться они будут насмерть, не помышляя о сдаче, потому как очень хорошо представляют, каково им придется в подобном случае.

Чуть в стороне от крепости стоял монастырь, и я решил заглянуть еще и туда.

К немалому моему удивлению, встретили нас очень радушно. Настоятель лично проводил меня по территории, разрешил глянуть на чудотворную икону святителя Николая и даже приложиться к ней. Потом показал пещеры под монастырем, после чего предложил разделить с ним трапезу. Причины такого поведения выяснились быстро – оказывается, монастырь вовсе не имел ни вотчин, ни крестьян. Небольшой земельный надел обрабатывали сами монахи, а основу финансовых поступлений составляли пожертвования от паломников к иконе, обладающей большой исцеляющей силой. С введением же в строй железной дороги их число заметно увеличилось.

Тут я хмыкнул. Меня в пути немного продуло, и вроде с утра в горле малость першило, но сейчас, прислушавшись к своим ощущениям, признаков простуды я не заметил, что в какой-то мере тянуло на чудесное исцеление. И с чистым сердцем подарил монастырю двести рублей – сто золотом плюс алюминиевую монету. Отец Феофил оказался образованным человеком, то есть при виде стольника так и замер с открытым ртом – значит, он хорошо представлял себе реальную ценность уникальной монеты. Но мне ее было совсем не жалко, о чем я и сообщил настоятелю.

После трапезы отец Феофил обратился ко мне с просьбой – нельзя ли захватить с собой на поезде одного иеромонаха, которому по делам епархии надлежит посетить монастырь Успения Пресвятой Богородицы в Орле. Я согласился, даже не спросив, куда именно успела Богородица, что в честь этого события дали имя монастырю, хоть мне и было любопытно.

Поздним вечером поезд покинул Валуйки, а незадолго до рассвета прибыл в Орел. Вот этот город я почти не рассмотрел, потому как конец железки, где пока не было даже вокзала, вплотную подходил к пристани, около которой стоял приготовленный для меня катамаран. И весь день ваш покорный слуга прыгал вокруг него, руководя выгрузкой турбины и установкой ее на судно. Но к вечеру, хоть у меня першило горло от непрерывных «заноси, тяни, правее, левее, щас ведь уронишь, мать твою вместе с бабушкой!», турбина была установлена. Я лично поднял пары, убедился, что редуктор работает, винт крутится, после чего отправился обживать свою каюту. Учитывая, что катамаран небольшой, она была довольно скромной, всего шесть квадратных метров площади. Но все же на полметра больше, чем та, которой в свое время мне приходилось довольствоваться на «Победе».

Отбытие катамарана было назначено на следующее утро. Уже засыпая, я вспомнил, что так и не спросил, как называется этот корабль. Вроде никаких букв на бортах не припоминалось. Неужели про имя забыли? Надо бы утром узнать, мелькнула сонная мысль.

Проснувшись, я первым делом поинтересовался у вахтенного, как называется корабль, и услышал, что пока никак, ждали меня. Ничего не поделаешь, пришлось напрягать воображение. Назвать катамаран именем какого-нибудь австралийского путешественника? Но «Врунгель» уже есть, и имена его верных спутников тоже задействованы. Остап Бендер? Но он уже засвечен как шахматист. А вот его команда – нет! И значит, катамаран следует назвать «Адам Козлевич».

Я сообщил об этом капитану, он тут же распорядился насчет букв, а потом напомнил мне, что новорожденное судно вообще-то не мешало бы освятить, благо в составе едущей со мной делегации есть и штурмбанпастырь.

Однако мне пришла в голову мысль – раз уж мы привезли в Орел местное лицо духовного звания, то пусть и оно тоже отработает дорогу, во исполнение коего решения на поиски валуйковского иеромонаха был послан вестовой. Часам к девяти монаха нашли, после чего в торжественной обстановке был произведен первый совместный обряд Русской православной и Австралийской христианской церквей. Под конец «Адама Козлевича» побрызгали святой водой с двух веников, и мы отчалили.

Катамаран строился впритык под местные условия, и меня уверяли, что он пройдет даже по такой узкой и мелкой речке, как Ока в Орле, если брать не полный запас угля, а только на путь до Калуги. Однако и без топлива он вез довольно много груза, так что местному отделению компании пришлось договариваться с орловским воеводой об открытии запруд на притоках Оки выше Орла. Обычно это делалось весной, чтобы облегчить путь хлебных барж, но и сейчас эта мера должна поднять уровень воды примерно на полметра. И все равно первые пятьдесят километров мы еле протискивались по реке, пару раз даже шкрябнув днищем по дну, и только после впадения в Оку реки Зуши плавание стало более спокойным.

Правда, на обратном пути уровень воды нам повышать не будут, но ведь и катамаран тогда пойдет практически пустой, так что, скорее всего, не застрянет.

Катамаран прибыл в Москву третьего сентября по европейскому календарю, или двадцать третьего августа по российскому, то есть до свадьбы оставалось еще двенадцать дней. Я с утра торчал на носу, вертя головой в поисках знакомых мест, но как-то они мне не очень попадались. Вроде удалось идентифицировать Коломенское, но не слишком уверенно, только по горке. Вместо парка тут были какие-то чахлые рощицы, да и церковь выглядела как-то не так, и стояла вроде бы не на своем месте. Единственное однозначно знакомое место показалось перед самым поворотом в Яузу – это был Кремль. Почти такой, как я видел в будущем, только без торчащего из-за стены Большого Кремлевского дворца. И без всяких украшений типа звезд, орлов или просто позолоты на башнях. Кремль выглядел именно крепостью, а не стилизацией под нее.

Но туда нам было рано, и мы свернули направо. Тут уже начался настоящий город, по берегам стояли избы, а кое-где и настоящие крепости за заборами из толстых бревен. Катамаран сбросил скорость до семи километров в час, потому как здешняя Яуза была́ уже и мельче той, что я помнил по своей московской жизни. Более того, где-то в районе будущей улицы Радио мы чуть не застряли – река тут резко поворачивала налево, да еще и мельчала при этом. И в самом узком месте через нее был перекинут плавучий мост. Правда, при нашем приближении откуда-то вылезли три мужика и шустро отцепили правый конец моста от берега, освободив нам совсем небольшой проход. Но все-таки «Козлевич» через него кое-как протиснулся, и за поворотом реки обнаружилась пристань из свежих досок, а рядом с ней – мачта высотой метров десять с австралийским флагом. Это означало, что нас ждут именно тут, и катамаран, сбросив скорость, аккуратно притерся к доскам пристани.

Итак, покинув Москву триста семь лет тому вперед, я вновь вернулся в нее спустя всего пятнадцать лет после появления в этом мире.

Пока я выкатывал на пристань трицикл, появился всадник в пышном мундире, оказавшийся моим старым знакомым Головкиным. Выяснилось, что он недавно сильно подрос в должности, став главой Посольского приказа, то есть министром иностранных дел. Мы поздоровались, и Гавриил Иванович показал на стоящий метрах в семидесяти от пристани свежепостроенный деревянный двухэтажный дом.

– Это ваша резиденция на время пребывания в Москве, поставлена по указу государя, – пояснил Головкин. – Гонца к Петру Алексеевичу уже отправили. Располагайтесь, господин герцог. Дом пуст, мы знаем, что в прислуге вы не нуждаетесь.

Я кивнул, залез на трицикл и повернул кран небольшого устройства, прикрученного к багажнику сбоку. С виду оно напоминало самовар, да и на самом деле являлось чем-то вроде него – там во время езды можно было заваривать кофе. Но считалось, что это паровой котел. Из трубы повалил дым, засвистела имитирующая звук турбины сирена, за воем которой треск движка почти не прослушивался, и трехколесный мотоцикл тронулся, испугав лошадь Головкина. Правда, не сильно, вскоре она успокоилась.

Все-таки тульское изделие оказалось феноменальной машиной – оно выдержало два капремонта и продолжало бодро бегать на смеси спирта с рапсовым маслом. А вот шестиколесник уже вовсю гремел трансмиссией, да и коленвал в его движке помаленьку начал люфтить. Но главное – для ремонта трицикла вполне хватало четырех ключей, молотка и такой-то матери, а вот что станет после подобного с нежной западной техникой, я не знал. Эх, надо было две тульских тарахтелки из будущего брать! Но ничего, еще лет десять – и австралийская промышленность сама сможет выпустить что-нибудь аналогичное. Разумеется, попроще, но и подубовей тоже.

Подъехав к выделенному австралийской делегации дому, я сделал круг. И у меня сразу появилось недостойное первого министра великой империи желание – по окончании визита разобрать строение по бревнышку, каждое пронумеровать, отвезти на «Врунгель» и доставить в Австралию! Где заново собрать в качестве загородной резиденции герцогов Романцевых. Потому как дом представлял собой настоящий шедевр деревянного зодчества – весь в каких-то резных перильцах, с башенками, петушками на крыше и завитушками по оконным рамам. Но потом я сообразил, что можно сделать проще – нанять бригаду мастеров, они сплавают в Австралию и построят там хоромы ничуть не хуже этих. Правда, не из сосны, а из эвкалипта, но так получится даже патриотичней.

Пока я глазел на местные архитектурные красоты, ребята-охранники уже по-быстрому исследовали дом, выставили три поста на подступах к нему и теперь тащили пулемет в башенку, откуда, судя по всему, открывался хороший сектор обстрела. Вокруг дома задумчиво ходил наш сапер – кажется, он раздумывал, нужно ли тут что-нибудь минировать, и если да, то когда начинать.

А еще говорили, что царь Петр на дух не переносит всякой старины, припомнил я. Врали, судя по всему. Она ему не нравится, если мешает осуществлению каких-нибудь планов. Если же, наоборот, способствует, то молодой царь тут же становится ее тонким ценителем. В данном случае попытка удивить меня домом в европейском стиле была обречена на провал – Петр знал, что я их видел уж всяко не меньше его. А вот такой, по его мнению, мне еще не встречался! Ну тут он оказался не совсем прав, но исключительно потому, что не был знаком с некоторыми хронологическими подробностями моей биографии.

Но пора, пожалуй, выбирать себе помещение и устраиваться, ибо Головкин сказал, что ближе к вечеру к нам в гости заедут государь с невестой. Так что надо успеть хоть подарки расположить не кучей, а в радующем глаз и удобном для вручения порядке.

Глава 7.

Петр со Светланой, которую теперь уже звали Екатерина, прибыли в половине седьмого вечера, как раз к ужину. Мы поздоровались, затем я пригласил гостей откушать чем бог послал. После этого посмотрел на Петра, тщетно пытавшегося скрыть нетерпение и разочарование, и уточнил:

– Это если вы оба голодные. А если нет, можно прямо сейчас приступить к раздаче подарков.

Царь открыл было рот, причем совершенно явно с целью заверить меня в своей и невесты полнейшей сытости, но осекся и глянул на Свету-Катю.

– Если вы, дядя Леша, голодны, то мы, конечно, составим вам компанию, хоть и немного перекусили у Петера перед выездом к вам.

– Тогда начнем с подарков – я тоже как-то еще не успел толком проголодаться после обеда. Кому первому вручать?

Вот тут мне без всяких сомнений было сказано – разумеется, Кате. И я приступил к раздаче слонов. Причем в самом прямом смысле этого слова – вручил Светлане набор сувенирных слоников, купленный мной в комиссионке где-то в середине шестидесятых годов. Кажется, они были сделаны из настоящей слоновой кости. Девочкой Света любила переставлять их по столу, при этом требуя от меня, чтобы я рассказывал ей про этих животных, ибо в Австралии их тогда не было. А потом она повзрослела, и ей стало не до игрушек: ведь в школе имени Штирлица очень насыщенная программа. Кроме того, Илья дополнительно занимался с ней математикой и физикой. Теперь же белые слоны опять вернулись к своей давней поклоннице, но немного видоизменившись. В качестве глаз им были вставлены драгоценные камни – самому большому алмазы, следующему рубины, предпоследнему голубые сапфиры, а самому маленькому бесцветные.

Затем я водрузил на стол маленькую шкатулку из железного дерева и открыл ее. Пока девушку звали Светланой и она являлась просто сотрудницей Ост-Австралийской компании, драгоценные камни ей были как-то ни к чему. Но теперь-то открылось, что она принцесса, дочь повелителя могущественной империи, и мы с Ильей решили, что появляться на официальных торжествах без драгоценных камней запредельной величины ей отныне просто неприлично. Так что в ларце лежал самый крупный из добытых нами алмазов – камень весом в сто десять карат. Еще там находился совершенно феноменальный камень на золотой цепочке – рубин весом почти в четыреста граммов. Он будет оставаться самым большим в мире до того момента, как здесь научатся производить искусственные, ибо крупнейший из природных рубинов весил всего двести пятьдесят шесть карат! То есть чуть больше пятидесяти граммов. Ну а в свободное пространство ларца была навалена сапфировая мелочь от ста до трехсот карат.

Тут, конечно, некоторые могут сказать, что таскать на себе чуть ли не кило драгоценностей девушке может оказаться тяжеловато. В ответ можно вспомнить, что та же Екатерина Великая иногда нацепляла и существенно больше. Кроме того, Света пошла в отца, то есть при росте под метр восемьдесят весила килограммов семьдесят пять. Да и вообще она с детства была очень спортивной девочкой, поэтому кило-другое драгоценностей ей особых неудобств не создаст.

Далее порученец вкатил в комнату два совершенно одинаковых велосипеда – их я вручил синхронно и жениху, и невесте. После чего настала очередь уже одного Петра. Ему тоже была вручена шкатулка, только чуть поменьше, чем Светлане. И камни там обнаружились довольно мелкие, не крупнее сорока карат, но зато их было много. Я с интересом наблюдал за царем – промелькнет ли на его лице хоть тень неудовольствия тем фактом, что невесту вроде бы одарили куда более щедро? Но нет, он все понял правильно и расплылся в улыбке.

Ведь тот же самый рубин весом в полкило и без единого дефекта – он уникален, и его так просто не продашь. Эти же можно спокойно реализовывать по мере надобности, не привлекая излишнего внимания и не вызывая потрясений на рынках.

И наконец, для вручения последнего подарка я пригласил царя в соседнюю комнату.

Надо сказать, что находящееся там устройство изначально вовсе не предполагалось кому-нибудь дарить, и вообще оно имело довольно богатую событиями историю.

Очень давно в будущем, еще до отбытия на ПМЖ в деревню, я купил себе маленький настольный токарный станочек китайского производства. В отличие от многих продуктов из Поднебесной, этот был честно сделан по немецкой лицензии, и притом весьма качественно. Но вскоре я убедился, что это всего лишь игрушка. Нет, точил он отлично, на нем можно было обрабатывать детали из хорошей стали, но только не очень больших диаметров и снимая за один проход не более чем по десятке, а то и вовсе по пять сотых. При попытках захватить чуть больше его дохлый стопятидесятиваттный моторчик просто останавливался. Так что, помаявшись с ним около года, я плюнул и купил нормальный «Универсал-3М».

Так как китайчик почти не занимал места, то я захватил его в прошлое, решив, что хоть какое-нибудь применение я ему там найду. Поначалу он валялся без движения в самом дальнем углу сарая, потом был перевезен в Ильинск, и вот тут я попытался использовать его как учебный. В общем, начальные навыки он прививал неплохо, но мешало отсутствие поворотного хода суппорта и то, что будущих токарей потом на других станках приходилось приучать не так сильно осторожничать с подачей. Однако все на свете имеет свой конец, и одним прекрасным утром не выдержавший постоянных издевательств моторчик станка издох. А все остальное, что удивительно, ничуть не разболталось и прекрасно работало! В общем, отправлять недомерка в переплавку было жалко, и я, вспомнив первую швейную машинку своей московской жены, ударился в рукоблудие. Эта машинка была «Подольском» с ножным приводом по зингеровскому образцу, и вскоре станочек тоже приобрел нечто подобное. Но не в виде качающейся педали, а велосипедного типа. Причем вращение педального привода передавалось не напрямую на вал суппорта. Оно взводило пружину, снабженную центробежным регулятором от патефона, а дальше шла трехступенчатая коробка скоростей. В общем, патрон крутился с постоянным моментом и скоростью, пока хватало завода пружины, а он добавлялся вращением педалей.

Пару дней я ходил гордый, ибо у меня неплохо получалось работать на обретшем вторую жизнь станочке, который при этом еще и чуть прибавил так недостающей ему мощности. Однако потом за него вновь сели ученики, и мой энтузиазм помаленьку улетучился. Мне-то на недостаток сил пока грех жаловаться, но ученикам было лет по тринадцать! Они просто не могли и одновременно крутить изо всех сил педали, и оперировать двумя рукоятками подачи. Потом были попытки устроить так, чтобы педали крутил один ученик, а работал на станке другой, но они тоже не увенчались особым успехом. В общем, недомерок, теперь уже на тумбочке с педалями под ней, вновь оказался не у дел, но перед визитом на свадьбу я про него вспомнил. Ведь Петр – мужик здоровый, да и начальные навыки токаря у него вроде уже есть, поэтому ему вряд ли сильно помешает необходимость крутить при работе ногами.

Так что китайчонок был извлечен из забвения, вычищен, отрегулирован, смазан, и сейчас я вкратце объяснял молодому царю тонкости обращения с хитрым австралийским механизмом.

К станку прилагался набор заготовок из стали, железа и бронзы, чтобы одариваемый мог сразу попробовать себя в роли токаря. Царь, естественно, тут же сел за станок, и минут через десять я убедился, что он вполне освоил обращение с детищем Китайской Народной Республики. И в ближайшее время оторвать его от этого занятия проблематично.

– Алекс, пусть тебе пока Катя про дела компании расскажет, а я все-таки попробую сделать конус, – буркнул он, не оборачиваясь. – Каким резцом лучше, не подскажешь?

Я подсказал, после чего мы со Светой вернулись в мой кабинет.

Разумеется, Петр был увлекающимся человеком, но все же не настолько, чтобы из-за заморской игрушки забыть про государственные дела. Кроме того, он отлично понимал, что, хоть Света сейчас его невеста, а скоро вообще станет женой, ей есть о чем поговорить со мной наедине. И под вполне благовидным предлогом предоставил нам такую возможность. Другими словами, он не просто играл с австралийской диковинкой, а выполнял дипломатическую миссию. И явно не собирался ее прерывать до того момента, пока рядом со станком еще будут лежать необработанные заготовки.

Первым делом я передал Свете письмо от отца, сообщив, что ничего особо секретного там нет и его можно хранить вместе с бумагами компании. И попросил рассказать, как она тут устроилась.

– Ох, дядя Леша, иногда просто руки опускаются, – вздохнула девушка. – Как Петер в такой обстановке не озверел окончательно, я просто не понимаю. Кругом одно ворье! Чуть что оставишь хоть на пять минут – все, поминай как звали. А уж из казны так тащат, что удивительно, когда там иногда хоть что-то находится. Я недавно одного чуть не пристрелила, да хорошо, суженый оказался неподалеку, не дал взять греха на душу.

Тут девушка улыбнулась. Ясно, подумал я, спектакль был разыгран для Петра и его ближайшего окружения. О том, что царская невеста носит револьвер не для красоты, а мастерски из него стреляет, это, надо думать, знали уже все интересующиеся. И теперь ни у кого не должно быть сомнений, что в случае необходимости Екатерина без лишних раздумий применит свои умения на практике.

– Про учеников можешь сказать хоть что-нибудь хорошее? – поинтересовался я. Кроме всего прочего, Света преподавала математику и физику в Навигацкой школе.

– Вот список на семнадцать человек. – Девушка протянула мне небольшую свернутую бумажку. – Это те, которые за год моего преподавательства смогли усвоить хоть что-то. Остальные – просто дубы. Какая там математика – арифметику и то не всем удалось вдолбить! Впрочем, а чего еще ждать, когда люди в восемнадцать – двадцать лет только начинают учиться. Вроде Россия – страна большая, а образованных людей тут меньше, чем у нас в Ильинске. Впрочем, я уже договорилась с Петером насчет сиротских домов и кадетского училища. Правда, все это пока приходится двигать на мои средства.

Я заверил будущую императрицу, что не вижу в этом ничего плохого и не собираюсь ограничивать финансирование. Ибо сказано – кто девушку обедает, тот ее и танцует! А из сегодняшних малолетних сирот и кадетов через десять – пятнадцать лет получатся профессиональные солдаты, верные лично ей, Екатерине. Причем такие, каких тут сейчас ни у кого нет.

– Ох, сколько же на все уйдет золота, – вздохнула собеседница. – Австралии-то хоть что-нибудь останется?

Ее беспокойство действительно имело под собой основание, потому как к моменту отъезда Светы из Ильинска месторождения вокруг города были уже почти выработаны.

В ответ я выложил небольшую пачку фотографий и карту.

– Любуйся, в позапрошлом году началось освоение «Золотой Мили», которую во избежание излишнего ажиотажа мы слегка переобозвали и теперь именуем «Валютным Километром». Основное разрабатываемое месторождение – на запад вот от этого озера, там уже основан поселок Бакс.

– Триста километров от побережья? – присмотрелась Света. – И местность гористая. Вот, значит, почему поставки дирижаблей в Европу почти не растут. Они небось все тут летают?

– Все не все, а пять трехтонников по девять тысяч кубов действительно работают именно здесь. За прошедший год добыто четыре с половиной тонны золота, истрачено же меньше двух, так что волноваться за финансовое положение Австралии пока рано. Насмотрелась на картинки? Если да, то расскажи мне, как тут у тебя сложились отношения с церковью.

– Да вроде нормально, Петер нашел очень удачную кандидатуру на пост блюстителя Патриаршего престола. Митрополит Стефан обладает сразу двумя немалыми достоинствами – он верен царю и при этом весьма неравнодушен к деньгам. В общем, его расположение обошлось мне тысяч в восемьдесят, а подробнее расскажет отец Яков, он прибудет на доклад завтра. Кстати, не пора ли его повысить? Засиделся, поди, паренек в оберштурмпастырях.

– Разумеется, я ему и шпалы привез, сколько можно с кубарями в петлицах ходить. Присваивать сразу две или пока одной хватит?

– Для начала – одну, гауптштурмпастырь – тоже немалый чин, пусть человеку остается простор для роста. А вот как добьется официального признания нашей церкви Русской православной, тут же получит вторую шпалу и станет штурмбанпастырем.

Здесь мы сделали небольшой перерыв на пару чашек кофе, после которых Света перешла к военно-политическим вопросам.

– По-моему, сейчас самое время активизировать военную помощь России, – обозначила девушка свою позицию. – Потому что развитие металлургических заводов компании вызывает серьезное беспокойство в Стокгольме. Там вполне обоснованно боятся нашей конкуренции в торговле железом. По моим сведениям, граф Пипер или собирается, или уже начал нашептывать королю, что Россия – враг опасный и его надо вывести из строя одним мощным ударом из Польши на Украину, потом перерезать железную дорогу и прибрать земли компании. Мало нам одних ногайцев? Так что вскоре после свадьбы мы с Петером отправляемся на Ладогу – пора брать Нотебург, а за ним – Ниеншанц, и тогда Карлу станет не до глубоких стратегических планов. Снайперскую группу дадите?

– Обязательно. И еще я десяток настоящих минометов привез. Правда, мин совсем мало, но «Козлевич» завтра же отправится за второй партией.

Суть тут была в том, что производство стали пока только разворачивалось, и ее хронически не хватало. Кроме того, компания имела всего два прокатных стана, к тому же небольших. Я бы даже сказал – полтора, потому как первый был совсем крошечным. И вопрос быстро встал так – или минометы, или мины, или и того и другого, но в мизерных количествах.

Однако выход нашелся быстро, и минометные трубы начали лить из чугуна. Все бы ничего, но стомиллиметровая весила без малого двести килограммов! В общем, это были очень тяжелые минометы. А тут я взял да и привез десяток нормальных, которые смогут быстро занимать позиции и еще быстрее покидать их в случае необходимости. Вот только как бы девушке намекнуть поделикатнее…

– Это самое, только ты сама в свалки не лезь, – попросил я.

– Дядя Леша, мне же не пятнадцать лет!

Здесь она была права, ей недавно стукнуло двадцать четыре. Подумав, Света добавила:

– Больно оно мне надо лазить по каким-то грязным стенам. Тут и с артиллерией дел по горло, а саблей пусть Меншиков машет, у него хорошо получается. Глядишь, и домашется, герой.

– Что, с ним отношения не сложились?

– Пока как-то не очень. Ревнует он меня к царю, очень ему не нравится, что я позволяю себе влиять на Петера. Может, со временем оно и утрясется, а нет – никуда не денешься, придется его…

– Вот только сама в это дело не лезь! Понадобится – радируй, найдем кому разобраться с Александром Даниловичем. Но лучше, конечно, как-нибудь обойтись без крайних мер.

– Да я понимаю, но тогда сильно вырастут расходы: больно уж Алексашка хапает здорово.

– Значит, на триста тысяч тебе вообще карт-бланш, а если потребуется больше, проси у отца – думаю, не откажет.

Гости засобирались домой, когда уже начало темнеть. Мы с Петром взгромоздили велосипеды на крышу его кареты, привязали, потом впихнули внутрь станок. Все остальное имело малые размеры и вес.

Кстати, молодой царь и не заикнулся насчет прокатиться на только что полученном механизме. Он уже видел подобный в Таганроге и знал, что в первых поездках падают все. А так как внутри дома кататься было негде, то он, видимо, решил не веселить народ снаружи.

– Что думаешь про мои военные планы? – спросил он меня при прощании.

– В принципе они ко времени, так что помогу, как будет в моих силах. До свадьбы выбери примерно полдня, приезжай – обсудим детально.

– Добро! – просиял Петр и полез в свою карету.

Глава 8.

В Успенском соборе было душно, но обряд венчания царя Петра Алексеевича уже подходил к концу. Служил сам местоблюститель отец Стефан, и вот он подошел с крестом к новобрачным. Диакон набрал полную грудь воздуха, выдохнул, чуть задержал дыхание – скоро ему возглашать многолетие. Не опозориться бы, прости, Господи, раба своего грешного!

Мог ли только год назад рукоположенный в диаконы Андрюшка Нефедов, ныне отец Андрий, мечтать об участии в царской свадьбе? Нет, не мог, но люди заметили дарованные ему Господом мощный голос и благовидную внешность. Правда, не совсем обычные люди…

Вон он стоит, чуть сбоку от отца Стефана. Если смотреть снизу, то до пояса даже похож на православного монашествующего батюшку – черный подрясник, из-под которого выглядывают до блеска начищенные сапоги. Но выше – широкий кожаный ремень с двумя рядами дырок. И висит на нем кобура с иноземным пистолем, именуемым «револьвер», а от нее тонкий ремешок через правое плечо. На груди – большой крест из алюминия, богато украшенный красными и синими камнями. Воротник не облегает шею, как у православных, а расходится в стороны, открывая белоснежную рубашку. На шее – черный галстук с брильянтом в заколке. И хоть австралиец вроде не участвует в службе, стоит он в головном уборе. Наподобие камилавки, но с козырьком и сверкающей пятиконечной звездой над ним.

На углах отложного воротника – так называемые петлицы, в коих еще неделю назад было по три малых серебристых квадратика, а сейчас – более крупные полосы, которые отец Яков назвал «шпалами». Ох и душевно же их обмыли третьего дня! Хорошие обряды у австралийцев, тут грех жаловаться, да и сами они люди неплохие. Раз уж Господь попустил, что вокруг царя теперь всегда ошиваются иноземцы, то лучше пусть уж будут эти, чем кукуйские немцы. Австралийцы хоть говорят по-нашему, да и спеси в них совсем нет. А что ходят все с револьверами, даже царская невеста Екатерина, так это у них обычай такой. И правильный, между прочим. Несколько дней назад лихие люди подстерегли отца Якова, а он был только с одним своим охранником. Ох и здоров парень, ростом на полвершка выше самого царя Петра! Ликом темен, и револьверов у него два, да тоже огромных. В общем, когда стрельцы сбежались на пальбу, то увидели они шесть трупов. У двоих маленькие, не сразу и разглядишь, дырочки напротив сердца – это их лично отец Яков упокоил. А у четверых по полголовы вообще нет и мозги по мостовой раскиданы! Не дай бог кому попасть под револьверы охранника – бесчеловечная вещь. У них пули не то как-то разворачиваются, не то вовсе взрываются.

Тем временем отец Стефан уже иконки новобрачным подносит. Когда подошел, то сразу видно, что он и до подбородка царю макушкой не достает! Даже невеста, и та намного его выше. И рыжая, прости господи! Впрочем, не нашего это ума дело – государю виднее, на ком жениться. Со стороны невесты стоит заморский герцог – тоже верста коломенская, хоть и малость ниже Петра Алексеевича. Рядом с царем – Александр Данилович, он чуть повыше Екатерины, чуть пониже герцога.

Вот царь поцеловал иконку и взял ее из рук блюстителя Патриаршего престола. Отец Стефан повернулся к невесте. Значит, пора сделать еще один вдох и, как только Екатерина возьмет образ, возглашать многолетие.

Протопоп Яков Игнатьев сидел хоть и не рядом с царем, но на достаточно почетном месте – через четыре человека от него. По правую руку от Петра находился, ясное дело, Алексашка – кому же еще тут быть? Далее расположился на специальном, в полтора раза больше обычных, кресле Федор Юрьевич Ромодановский, глава Преображенского приказа. И что же его с таким-то чревом все никак кондрашка не хватит? На царском обеде в Грановитой палате жрет, боров, за двоих. Но наверняка и слушает за четверых, хоть по нему незаметно. За князем-кесарем сидит глава Посольского приказа Головкин, которого, говорят, скоро произведут в графы, раз дал ему государь орден Андрея Первозванного, третий по счету с момента учреждения. Вроде человек невредный и спокойный, но в тихом-то омуте черти водятся. О чем-то по-иноземному беседует с отцом Стефаном, верным псом молодого царя. И откуда только такие берутся? В доме своем завел аглицкие порядки, и даже хомяков держит. Но тонка мошна-то оказалась купить настоящих сирийских, приобрел валашских, крашеных, а они теперь облезают, над местоблюстителем половина Москвы смеется. И наконец, он, протопоп Яков Игнатьев, духовник царевича Алексея Петровича. Самого-то наследника, ясное дело, на свадьбу не пригласили. Виданое ли дело – при живой-то жене брать другую! А все Стефан, иуда, – сумел убедить епископов признать, что уличенная в государственной измене царю женой быть не может, и, значит, предыдущий обряд нужно считать недействительным. И ведь сам возложил царю венец на голову, Господа не убоялся! Тьфу, да и только. А невеста, то есть теперь уже царица, тоже хороша. Как же можно – баба, и вдруг недорослей начнет учить всяким наукам? Стенька-то Вяземский, говорят, возмутился, а она свой револьвер из кобуры достала да так заехала ему рукояткой по лику, кобыла здоровая, что он и в себя не сразу пришел, а только когда его водой холодной окатили. До сих пор шепелявит, без передних-то зубов.

Рядом с невестой сидит австралийский герцог, а за ним – богопротивный заморский поп, даже стыдно, что у него, Якова, такое же имя. «Но я хоть называюсь по-людски – протопоп, – утешил себя Игнатьев, – а этот? Язык же сломаешь – был тот Яшка каким-то обер… шур… нехристью, и все тут! Только в самом конце – пастырем, а сейчас у него и вовсе такой чин, что даже с третьего раза запомнить не получилось. В памяти осталось только, что первой там буква «г», а сзади, как и раньше, «пастырь».

А чего это Алексашка, змей подколодный, на него, Игнатьева, смотрит? Да при этом ухмыляется еле заметно, но очень гадостно. Неужто замыслил чего? И против кого – Якова или царевича? Вот он к Петру обернулся и что-то ему шепчет. Точно, что-то задумал, аспид. Вон государь даже щекой дернул и к герцогу повернулся. Яков сам слышал, что раньше Петр на людях называл его Алекс, и тот тоже без всякого уважения к царю – по имени, но тут все же присутствуют князья из древних родов да иноземцы, так что сейчас царь его титуловал как положено.

– А что, ваша светлость, говорят, у вас в Австралии есть университет, где всяким наукам учат лучше, чем в любом граде Европы, да к тому же есть среди них и такие, что мы вовсе не знаем?

– Чистая правда, ваше величество, – оторвался от своей тарелки австралиец. – Что, хотите выбрать времечко, сплавать к нам и пройти курс? Если так, можете смело рассчитывать на рекомендацию с моей стороны.

И это вместо того чтобы в пояс поклониться, раз государь ему такую честь оказывает! Куда же катится царство Российское?

– Ну мне-то недосуг, хоть и хотелось бы, да государственных дел не бросишь. Ничего, у меня теперь свой венчанный учитель появился – поможет маленько рассеять серость. Но есть у меня сын, Алексей, семнадцатый год идет вьюношу. За него замолвишь словечко, если понадобится?

– Обязательно понадобится, – хмыкнул герцог, как будто говорил со своим приятелем, а не помазанником Божьим, – кого попало у нас в университет не берут. Так что, как он мне сам скажет, что хочет учиться и готов ради этого без принуждения плыть в Ильинск, я его возьму на «Врунгель». Ежели ваше величество оплатит дорогу – пассажиром, причем хоть в люксе, а коли нет – на крейсере есть вакансия юнги.

– Как сам я юнгой ходил, так и Алеша пусть попробует, – кивнул царь и вдруг подмигнул Игнатьеву. Господи помилуй, что теперь будет-то?

Герцогу тоже было любопытно. Решится ли Алексей уже сейчас противиться воле отца или, согласившись, сбежит где-нибудь по дороге в Австралию? Разумеется, ему представится такая возможность, и не один раз, а утечка информации для всех желающих помочь наследнику русского престола будет запущена завтра же. В то, что царевич Алексей по своей воле искренне захочет постигать науки в Ильинском университете, герцог Алекс Романцев не верил.

– Едут, едут! – закричал малолетний Васька Татищев с башенки. До того скучавшие у черного входа меншиковского дворца молодые люди засуетились. Прихрамывая, к ним подбежал дядька Иван Никитин, вместе с пятнадцатью лучшими учениками Навигацкой школы удостоенный приглашения на ужин по случаю царской свадьбы. Не на тот, что недавно кончился в Грановитой палате Кремля, а для своих, в Преображенском, во дворце Александра Даниловича. У царя тут тоже был свой дом, но всего о трех небольших комнатках, так что торжества проходили или в Съезжей избе, или в Потешной крепости. Или, как сейчас, во дворце ближайшего царского соратника. Хотя не всегда – дядька рассказывал, что бороды боярам резали именно в доме государя.

– Васька, нос утри, опять где-то перемазался! – еще на ходу стал командовать Никитин. – Хвостов, да что же пуговицы-то вкривь застегиваешь? Басов, помоги ему, да не лыбься, сам таким был! Не опозорьте меня и Катерину Ильиничну перед государем! Как себя за столом вести, все помнят?

– Да-а! – раздалось в ответ несколько нестройных выкриков.

– Как отвечать положено?! – осерчал дядька.

– Так точно, ваш-бродь!

– То-то же. Зайцев, а ну морду умной сделал, живо! Успеют еще государь с иноземным герцогом насмотреться, какие вы есть дурни на самом деле.

Вскоре послышался свист, сквозь который прорывалось какое-то тарахтение, – ученики уже знали, что это так едет австралийская трехколесная тележка с герцогом. Третьего дня он приезжал в школу и даже прокатил двоих учеников вокруг Сухаревской башни. Мало того – недорослю Трубецкому дал покрутить вертящуюся ручку на рогатине, коей его тележка управлялась. От поворота этой ручки она ехала то быстрее, то медленнее.

Вот из-за поворота показались конные преображенцы, за ними – три кареты, потом австралийская тележка, а замыкала процессию охрана герцога. Четверо огромных мужиков страхолюдного вида и пятеро совсем молодых пареньков, коих, если бы не форма да револьверы, от русских и не отличить.

Никитин окинул взглядом своих подопечных. Стоят ровно, на лицах подобающий случаю восторг.

Из остановившейся кареты спрыгнул царь, помог выбраться своей молодой жене. Повернулся к герцогу, который уже слез со своей таратайки, заглушил ее гремящий механизм и теперь направил на царскую чету какой-то небольшой черный ящичек с отростком спереди.

– Снято! – непонятно сказал австралиец, опуская свою коробочку, но государь показал на замерший строй учеников:

– А их? Без образованных людей России гибель, они же есть ее надежда, кою надлежит запечатлеть.

– Верно! Может, это будущие герои или вовсе ученые, – хмыкнул герцог и, направив свой ящик на учеников, скомандовал: – Всем замереть и смотреть на его царское величество! Все вольно. За снимками пусть кто-нибудь зайдет ко мне завтра от двух до трех пополудни. Что это такое? Вот как получите, так сами увидите. Петер, куда идти, кто тут у тебя командует?

– Данилыч, – обернулся к вылезшему из второй кареты Меншикову царь, – ты чего гостей на улице держишь? Чай, твой дворец-то, показывай, где кому садиться, что есть и пить. Постой, а князь-папу в Кремле не забыли?

– Да здесь он, сейчас выйдет, – усмехнулся Меншиков.

Ученики с недоумением смотрели, как два солдата вытащили из кареты какого-то мужика в венгерском кафтане, но, что удивительно, с бородой. Никитин же не удивлялся – знал, что это главный во Всепьянейшем Соборе Зотов. Полного его титула не всегда мог выговорить и сам Петр, а сокращенный звучал как «князь-папа».

Был он, похоже, пьян до изумления, не падал только потому, что его с двух сторон держали. Однако, услышав обращение, поднял голову, звучно икнул и возгласил:

– Сущие в отце нашем Бахусе возлюбим друг друга, братие! Благословляю – ик! – на подвиг во… во имя…

Но тут силы окончательно покинули оратора, и он уронил голову на грудь. Никитин, повинуясь знаку Меншикова, повел учеников внутрь дворца.

В большом зале стоял не один большой стол, а несколько средних. В центре – для царя, царицы и нескольких приближенных, в том числе герцога и странного заморского попа, про которого Никитину уже шепнули, что вскорости он начнет преподавать в Навигацкой школе. А потом этот поп сам подошел и подтвердил, что да, ему поручено вести два курса. Первый – баллистика, то есть наука о том, как летит снаряд из ружья или пушки. А вторую поп назвал невразумительно – «основы обществоведения». На робкий вопрос «что сие есть?» ответил почти как его герцог: «Узнаете в процессе учебы».

По бокам царского стола стояли два – для австралийцев чином пониже и для кукуйских немцев, коих сейчас было немного, всего шесть человек. Еще один был чуть в стороне, для ближних бояр, там главенствовал Ромодановский, остальные же чувствовали себя не в своей тарелке.

Наконец, близ стены располагался стол для солдат, куда отнесли и князь-папу, и последний – для учеников Навигацкой школы.

Праздник был веселый и шумный, но ближе к концу Сергей Завидов, лучший в школе по математике, набрался смелости и вопросил, почему им подносят только какое-то слабенькое вино, да к тому же еще и разбавленное.

«Слабенькое-то оно слабенькое, – с неудовольствием подумал Никитин, – а головки ваши еще слабее. Мог бы у меня потихоньку спросить, а он, дурак, гаркнул так, что даже царь обернулся». И герцог встает и к их столу идет – неужели сейчас бить начнет? Но он просто подсел к ученикам и поинтересовался:

– Вино, говоришь, слабовато? Так ведь крепкое – оно на неокрепшие мозги очень вредно действует. На князь-папу посмотри, если не веришь. Он как от рождения был не сильно велик умом, так сейчас вообще последний пропил. Полезный, конечно, человек, но царю одного такого хватит – целого плутонга не требуется.

Вот тут бы Сереже и замолчать, но он, ободренный ласковым тоном герцога, заспорил.

– Значит, так, – прихлопнул ладонью по столу герцог, – задам-ка я тебе пару вопросов по математике. Ответишь правильно – можешь хоть спирт жрать стаканами, никто слова не скажет. Петер, подтверждаешь? Не сможешь – я лично в ваш кувшин еще пару стаканов воды долью. Итак, сначала вопрос легкий, для разминки. У прямоугольного треугольника катеты три и четыре сантиметра. Какова гипотенуза?

– Пять! – немедля ответил Завидов, даже чуть обидевшись, что его спрашивают про такие простые вещи. – По теореме Пифагора.

– Правильно. А теперь настоящий вопрос. То, что сумма двух квадратов тоже может быть квадратом, ты нам только что показал. А кубов? А четвертых степеней? Короче, решишь эту задачу в общем виде – и можешь пить все, что твоя душа пожелает, причем всю жизнь и бесплатно, за счет казны. Но пока не решил, лучше обходись разбавленным сухим вином или пивом.

Герцог вернулся на свое место.

– А ну как действительно решит? – с некоторым беспокойством спросил его Петр. – Тогда что?

– Тогда его будет ждать всемирная слава. И премия, которую я, пожалуй, сподоблюсь учредить специально для этого случая. Этой премии ему все равно не пропить: она будет немаленькой. Так что не волнуйся, не введет он твою казну в разорение. Впрочем, если у него действительно получится, то наверняка к тому времени ему будет не до водки. Ведь я предложил молодому человеку доказать великую теорему Ферма.

– Так что, эта задача вообще не имеет решения? – догадался царь.

– Еще как имеет, только на его поиски придется потратить лет двести пятьдесят, если не триста.

Праздник затянулся до глубокой ночи, закончившись под утро грандиозным фейерверком, который устроили австралийцы. Грохот и сверкание стояли неимоверные, перебудив всю округу, за исключением части гостей, к тому времени выкушавших крепких напитков сверх всякой меры. Но наконец пальба кончилась, гости частью разъехались, а частью легли спать во дворце Меншикова. Царь с молодой женой удалились в домик Петра. Однако часовые могли увидеть, как потом от дворца царского фаворита к дому герцога прошли двое – сам Алекс, но в сопровождении Александра Даниловича. И до рассвета в окнах второго этажа австралийской миссии горел свет, причем не такой, какой дают свечи, а яркий, будто там светили маленькие солнышки.

Глава 9.

Вот и отгремела царская свадьба. Народ, кто проснувшись, а кто проспавшись, потихоньку куда-то засобирался.

Царь с молодой женой вскоре должны были выехать в действующую армию. Мне предстояло по мере сил помочь им в сборах, а потом потихоньку сворачивать манатки и плыть в сторону Орла на «Козлевиче», где пересесть на поезд и катить в Таганрог. Но время еще было: даже в самом холодном году лед на Азове появлялся не раньше середины декабря.

Утром после свадьбы, разбудив меня часов в одиннадцать, явился радист и сообщил, что нашим английским посольством получено письмо от Филиппа Пятого. Так что мне пришлось спешно выпить кофе и углубиться в чтение.

Сразу повеяло чем-то полузабытым – я даже поначалу не сообразил, чем именно. Но потом вник.

В будущем я довольно много читал, причем в основном фантастику. Не то что я так уж любил именно этот жанр, но ведь, кроме него, и читать-то было нечего! В советские времена альтернативой являлись производственные романы и мемуары всяких первых и вторых секретарей, которые они и сами-то вряд ли смогли бы прочесть. А потом пошла какая-то заумь – то ли постмодернизм, то ли еще хрен знает что, почему-то объявленная литературой. И море детективов типа «Слепой против Глухого», «Кривой против мафии» и «Мафия против по башке пыльным мешком Стукнутого». И чуть отличающаяся серия «Я – вор», «Я – бандит», «Я – гей». На таком фоне даже самые убогие фантастические произведения смотрелись вроде как и ничего. Но конечно, иногда случались исключения, особенно последние лет пять, когда массово поперли просто выдающиеся по бездарности шедевры, а дополнительный колорит им придавала глубочайшая неграмотность редакторов.

Кроме того, получило широкое распространение соавторство. То есть маститый писатель берет в соавторы молодого, почти неизвестного, и они вдвоем пишут книгу. Если старший не совсем потерял совесть, то именно вдвоем, типа одна глава он, потом десять – двадцать молодой, потом опять глава от мастера, который, кажется, даже не читал накорябанного его молодым коллегой, и конец текущей книги. Ждите продолжения!

Так вот, письмо от Филиппа Пятого было выдержано именно в таком стиле. Вступление явно писал сам король. Где с волнением спрашивал, действительно ли я смогу помочь выжить их следующему ребенку. А дальше на полутора страницах нудно и бестолково объяснялось, что мои несуразные требования выходят за рамки всего подряд и для достижения хоть какого-то консенсуса должны быть решительно урезаны. Потом вновь шла искренняя вставка Филиппа.

Ответ не вызвал больших трудностей. В нем я объяснил, что проблема выживания будущего королевского ребенка имеет две составляющих – объективную и субъективную. С первой все в порядке, австралийская медицина многократно превосходит европейскую, а педиатрия в империи развита особенно сильно, ибо дети есть наше будущее. Но, увы, наша скорбная жизнь устроена так, что даже самым что ни на есть прогрессивным объективным закономерностям для их претворения в жизнь нужны еще и субъективные условия. В данном случае – отсутствие в королевском окружении идиотов наподобие того, что накорябал основной массив только что прочитанного мной письма.

«Они что, совсем не соображают, кому адресуют свои мозговые испражнения?» – недоуменно вопросил я. И добавил, что только глубокое сочувствие королю и его молодой жене не позволило мне сразу послать отправителей такого документа по соответствующему адресу. Оно же диктует задать несколько отвлеченный вопрос.

Ведь в текущей войне Испания пока вовсе не добилась никаких успехов – только поражения, когда она пару раз собралась проявить хоть какую-то активность. Неужели в таком положении дел никто не виноват? А если виновные есть, то не те ли это люди, что так подставили Филиппа, приписав к его пламенеющим высокими чувствами строкам свои непотребные каракули? И чем, в конце концов, занимается святейшая инквизиция в это тревожное время? Ведь требуется совсем немного, чтобы авторы документа сами рассказали о своих гнусных деяниях. Мелкие же тонкости, типа сожгут их после этого или повесят, Австралию не интересуют.

Отдав письмо для передачи по радио, я на более или менее свежую голову припомнил только что произошедший длинный разговор с Меншиковым. Данилыч, надо сказать, обозначил свою позицию очень четко – несмотря на только что закончившуюся свадьбу, от него в России по-прежнему зависит очень много. И он, понимая, какое благо несут его стране ссуды и технологии из-за океана, готов всячески поддерживать наши начинания. Однако надеется, что мы, как порядочные люди, в ответ коим-то образом проявим свою благодарность. В частности, ему тоже хочется корабль с паровой турбиной, а когда рельсы дотянутся до Москвы, не помешает и личный поезд вроде того, на котором я приехал в Орел. Далее собеседник вопросил, как в Австралии обстоят дела с орденами, то есть награждают ли ими иностранных подданных. И поинтересовался условиями хранения денег в наших банках. Наконец подвел нечто вроде итога – мол, в случае нашей дружбы может возникнуть большая обоюдная польза. Он, Александр Данилович, решил пойти нам навстречу авансом, для чего и поднял вопрос об учебе царевича. Ведь как ни крути, а это наследник русского престола!

Я, самую малость поразмыслив, ответил в том смысле, что вообще-то примерно так и думал, но конкретно последняя инициатива с царевичем вызывает определенные сомнения. Да, он наследник. Но нам-то какое дело? Если Петр умрет раньше своей супруги, то при первом же намеке на разногласия с новым правителем России она просто вернется в Австралию, вот и все. Ей не грозит ничего особенного. Компании – тоже, потому как у преемника Петра никаких рычагов воздействия на нее поначалу не будет. То есть у нас даже в самом неблагоприятном случае хватит времени свернуть производство так, чтобы не остаться в убытке. А вот вам, уважаемый Александр Данилович, в случае воцарения Алексея придется очень туго. Но мы готовы войти в рассуждение ваших трудностей и как-то повлиять на царевича в процессе учебы. Однако отнюдь не бесплатно, ибо филантропия в Австралии никогда не имела хоть сколько-нибудь заметного распространения.

Тут мой визави малость офигел. Мне даже показалось, что сейчас первый случай, когда от него кто-то потребовал денег! Ну или чего-нибудь эквивалентного им. Однако собеседник быстро пришел в себя и начал торговаться.

Вскоре мы сошлись на следующем. За нашу обработку наследника в нужном ключе Алексашка способствует отцу Якову в его начинаниях по углублению контактов между церквями. Правда, связи царского фаворита в среде духовенства еще только начали образовываться, но, как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Далее Австралия смотрит на поведение Алексашки и, пока оно ее устраивает, каждый месяц кладет на его счет по тысяче рублей в Лондонском филиале Австралийского императорского банка. И это при том, что одной из моих задач на этот визит была организация филиала того же банка в Москве! О чем я уже успел объявить, и не раз. Однако позиция Александра Даниловича была тверда, как гранит. Деньги – в Лондон, причем постоянную составляющую, то есть пенсион, в наш филиал. А разовые выплаты за отдельные услуги – в Английский банк! Человек явно не хотел складывать все яйца в одну корзину.

Я-то, наивный, думал, что подобные традиции нашей правящей элиты образовались только при Горбачеве, когда партноменклатура вдруг оказалась охваченной непреодолимой страстью к вывозу денег за бугор. Причем ладно бы своих – так ведь в основном наших! Наверняка и у меня что-то украли, собаки корыстные. А оно, оказывается, вон когда началось.

Впрочем, совсем отказываться от поддержки нашему московскому банковскому филиалу Меншиков не стал, но было видно, что это его не очень интересует.

Отбыл царский фаворит часов в семь утра, унося с собой в качестве аванса два рубина – скажем прямо, по австралийским меркам довольно-таки мелких. Я же облегченно вздохнул и даже позволил себе пару раз сплюнуть в открытое окно, ибо в течение долгой беседы не показать, как я в действительности отношусь к душевным качествам Александра Даниловича, мне было довольно трудно. Ну вот не люблю я коррупционеров среди своих! Прямо даже возникают какие-то первобытные желания – достать парабеллум да облегчить его магазин патрона на три-четыре, ибо мордобитие тут уже не поможет. Но, повторяю, только тогда, когда мздоимец находится по эту сторону баррикады. Если же по ту, то это, наоборот, милейший человек, которому так и хочется сделать что-нибудь приятное, иногда даже сверх оговоренного прейскуранта.

Судя по всему, Меншикову не терпелось именно в этот мой визит обязательно сплавить царевича в Австралию, и я его понимал. Полтора года назад Петр серьезно заболел, и только быстрый приезд Светы с медикаментами привел к выздоровлению. Ну или по крайней мере совпал с ним, никто из нас не собирался углубляться в подобные тонкости. Главное, Петр был уверен – австралийская принцесса буквально вытащила его с того света. А массажем снимать приступы жестоких головных болей она умела без всяких натяжек, так что с этого и началась их любовь. Но Алексашка, похоже, сильно струхнул и вот теперь решил подстраховаться, тем более что нынешней весной царь опять прихворнул.

В результате прямо на следующий день к австралийской миссии подъехали две кареты, где находился царевич со свитой. Я заранее предупредил охрану, чтобы она не задерживала визитеров, и вскоре первый из них образовался в моей гостиной.

Сделал он это, скажем прямо, довольно-таки по-хамски. Правда, дверь он открыл руками, но исключительно потому, что она открывалась наружу, так что ногой произвести данное действие было никак невозможно. Но он все-таки ухитрился ввалиться ко мне с грохотом и, не представившись, заорал:

– К тебе, невежий дюк иноземный, явился сам наследник престола московского!

Гость мне был слегка знаком, я его видел на свадьбе. Воспитатель? Нет, кажется, все же духовник царевича, тем более что он в чем-то наподобие рясы. Как же его, заразу, звать-то? И почему он такой дурак? Небось думает, что я, возмущенный продемонстрированной наглостью, возьму и спущу его с лестницы, да еще и в рыло заеду разок-другой. Что, естественно, вызовет вполне ожидаемую реакцию у царевича. А вот хрен вам, дорогие гости! Нет у меня сейчас настроения бить кого-то по морде, даже если она совершенно недвусмысленно просит кирпича. Обратитесь попозже, тогда, может быть, и уважу, а пока – извиняйте, господин хороший, тем более что мне наконец вспомнилось, как же тебя, урода, звать.

В общем, я вскочил, развел руки, будто собрался обнять этого взъерошенного попа, и воодушевленно воскликнул:

– Глазам своим не верю! Неужели меня почтил визитом сам господин Игнатьев? Радость-то какая! Да что же вы, Яков, извиняюсь, что не знаю имени вашего достопочтенного родителя, застряли в дверях, будто неродной?

Я подхватил совершено ошарашенного попа под локоток и, не обращая внимания на его слабые трепыхания, подтащил к столу. Визитер был мало того что деморализован – так и весил от силы килограммов шестьдесят, а то и поменьше, так что он и опомниться не успел, как ему был всучен налитый до краев стакан.

– Выпьем за здоровье его высочества принца Алексея Петровича! – провозгласил я, и гость не смог отказаться, хоть поначалу и пытался. Мне еще в Кремле бросилось в глаза, что к водке этот тип весьма неравнодушен, но в осадок выпадает где-то между вторым и третьим стаканом. То ли в силу общей хилости организма, то ли он уже просто допился до третьей стадии.

Для закрепления успеха мы с Яковом приняли еще по двести граммов, на этот раз уже за его драгоценное здоровье. Теперь духовник царевича почти не сопротивлялся. И если первый тост мне пришлось все-таки выпить наравне с ним, то сейчас он слегка поплыл и не заметил, что в свой стакан я налил из другой бутылки, где была чистейшая родниковая вода.

С третьим тостом мне даже не пришлось напрягать мозги, потому как гость поднял мутнеющий взор и грозно возопил:

– А за торжество веры православной ты, нехристь, выпьешь?!

– Обязательно! За православную веру – и не выпить? Да за такое несколько раз подряд и то мало будет!

Но этого уже не потребовалось: с шестисот граммов водки гость прямо на глазах терял связность мысли и координацию движений. Подождав минут пять до полного завершения процесса, я спустился вниз, чтобы позвать царевича.

Он уже вылез из кареты, так что я, припомнив, как это делал де Тасьен, поклонился, помахал шляпой возле колен и, не надевая ее обратно, пригласил наследника заходить.

– А где… – начал было Алексей.

– Сидит в моей гостиной. Ну пошли?

За нами дернулись было еще трое из свиты, но пара дежурящих у входа легионеров преградила им путь. Этого вполне хватило, чтобы люди, соорудив на лицах выражение «не больно-то и хотелось», отошли к своей карете.

Наверху выяснилось, что я невольно дезинформировал царевича. Ему ведь было сказано, что его духовник сидит – собственно, так оно и было минуты три назад. Но теперь он лежал рядом со стулом, негромко похрапывая и пуская слюни.

– Что с ним? – не понял Алексей.

– Устал, наверное, – предположил я. – И вообще, ваше высочество, этот отец Яков сразу показался мне каким-то странным. Ворвался как оглашенный, галопом подлетел к столу и присосался к водке. Я и опомниться не успел, как он откушал три стакана. У вас тут что, так принято?

Царевич что-то промямлил, и я, сочтя вопрос с протопопом Яковом исчерпанным, пригласил гостя в свой кабинет.

– Государь велел мне попроситься в твою Австралию на учебу, – хмуро сообщил Алексей, садясь. Кстати, без приглашения. Ладно, мы тогда тоже обойдемся без церемоний.

– Чему равна восьмая степень двух?

– А?.. – растерялся экзаменуемый.

– Я спрашиваю, сколько получится, если число два умножить само на себя восемь раз подряд. Нужно же мне знать, выучен ты хоть чему-то или тебя, как последнюю дубину, придется начинать учить с азов.

– Да как ты со мной разговариваешь!

– Как ты со мной, так и я с тобой. Хотя мы не ровня – ты, хоть и наследник, реальной властью не обладаешь вообще никакой и нигде, а я, герцог и первый министр, имею право говорить от лица его величества Ильи Первого, повелителя могущественной империи. Дружественной, между прочим, России, что придает моему положению здесь дополнительный вес. Уразумел? Вот и ладушки, тогда продолжим. Надеюсь, ты хорошо знаешь своего отца? Значит, должен понимать, что в наследнике Петр Алексеевич хочет видеть помощника себе, пока он жив, и продолжателя своего дела после кончины. И получается, перед тобой всего три пути.

Первый – это тот, что я описал, путь продолжателя отцовского дела, но ты уже отошел от него и постоянно удаляешься все дальше и дальше.

Второй – упросить государя лишить тебя права наследовать престол, после чего жить тихо, не вмешиваясь в политику.

Третий – исчезнуть, потому как не только царь считает тебя помехой в делах государственных, но и Александр Данилович относится к тебе ничуть не лучше.

В таких условиях лично я не дал бы за твою жизнь и ломаного гроша, так что Австралия – это твой последний шанс. Вот там-то уж тебя никакой Меншиков не достанет, можешь быть уверен. Значит, имеешь два дня на раздумья, а потом я уезжаю. Если надумаешь, с собой можешь взять двоих. Но та пьянь, что валяется в гостиной, в их число не входит, сразу предупреждаю. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать. Пойдем, провожу тебя до кареты.

Глава 10.

До отъезда мы с Петром успели основательно побеседовать на тему государства и права. Разговор начался с того, что царь, узнав подробности визита своего наследника в нашу миссию, вознамерился повесить протопопа Яшку Игнатьева. Кроме того, Петру давно нравились некоторые слова австралийского языка, и теперь он хотел обязательно вставить в указ «дискредитацию».

Пришлось объяснить, что вот сейчас оно к ситуации ну никак не подходит. Как пьют некоторые представители русского духовенства, я и раньше знал, так что поведение недавнего визитера ничего к этому знанию не добавило. Опять же родился я не вчера, пожил немало и повидал всякого, поэтому в моих глазах никого так просто уже не дискредитируешь. Если покопаться в памяти, всегда можно будет найти пример гораздо худшего поведения.

В общем, мне удалось убедить Петра ограничиться ссылкой в монастырь. Глядишь, там Яшу малость ограничат в питии, что принесет несомненную пользу его изношенному организму.

А дальше мы от этого частного случая перешли к общим вопросам.

Петра сильно интересовало – как же австралийский император может править, когда в стране действует конституция? Ведь мешает же!

В ответ я объяснил, что, если монарху ничто не будет мешать, он обленится, деградирует, зазнается и так далее, каковое развитие событий тут же скажется на состоянии дел вверенного ему государства. Кроме того, в государстве есть масса дел, которыми императору заниматься действительно не нужно. Излишняя регламентация всего подряд практически всегда приводит к отрицательным результатам.

– Как это? Если людишкам не указать, так ведь каждый начнет делать по своему разумению!

– Вот именно! А задача императора – всего лишь обеспечить, чтобы это происходило в рамках им же установленных законов. Если он начнет издавать указы, как правильно строить дома, корабли и наматывать портянки, на серьезные вопросы времени ему уже не хватит.

– Это ладно, – отступил царь, хотя явно был не совсем согласен, – но вот представь себе, что в государстве завелся какой-то вредный человечек. Если в моем – то я, войдя в рассуждение его вредности, просто прикажу этого человечка повесить! А если в вашем? Собирать доказательства, потом судить, да еще неизвестно, чем тот суд кончится! Ладно, против боярского произвола это, пожалуй, может быть и неплохо. Но царя-то зачем ограничивать? Да еще есть у вас какой-то… опять название забыл… кажется, мочильный по человекам. Этот-то зачем? Тем более что его выбирают.

– Уполномоченный по правам человека. Должность придумана специально, чтобы правящей верхушке жизнь медом не казалась. У нас император просто так своим указом не то что повесить – даже посадить никого не может. Во-первых, если такое вдруг понадобится, у него выбор всего из двух формулировок – либо «из соображений недопущения ослабления государственной безопасности», либо «в целях улучшения дизайна окружающей среды». А во-вторых, эту формулировку должен поддержать Малый Совет большинством не менее чем в семьдесят пять процентов голосов. Состоит же он из императора, первого министра, пастыря и того самого уполномоченного. То есть если в высшем эшелоне власти царит согласие, мнение уполномоченного по правам человека ни на что не влияет. Ну а коли во власти раздрай, так и нечего ей своих подданных бессудно сажать или вешать.

Надо сказать, что тут мы с Ильей ничего не изобрели, а просто честно закрепили в конституции сложившуюся в будущем практику. Когда вроде бы человек обладает правами, но в уголовном кодексе всегда есть пара-тройка статеек, по которым можно смело сажать любого. Причем необязательно в каждом отдельном государстве, тут уже вовсю использовалось международное разделение труда.

Например, в Швеции любого нетрудно обвинить в сексуальных домогательствах – это такая национальная особенность их законодательства. Если подходить к ней с умом, то тут открываются немалые возможности.

Как-то раз один правдолюбец взял да и выложил в Интернет компромат на американцев. Сделал он это из Англии, у которой как раз в это время были какие-то трения со Штатами. Наивный, он думал, что это обеспечит ему какую-то безопасность. Но не вспомнил, что со Швецией у Вашингтона отношения прекрасные! В результате борец за открытость информации и пискнуть не успел, как получил из Стокгольма обвинение в покушении на изнасилование плюс требование экстрадиции, которое Англия вынуждена будет выполнить. А вот головой думать надо, прежде чем публиковать компромат на серьезных людей!

В Российской же Федерации все обстояло куда проще. После недолгих правоприменительных поисков там выкристаллизовались две универсальные статьи – про наркотики и про оружие. Ибо подбросить полграмма героина или патрон от мелкашки – это такая мелочь, про которую не стоит и говорить, а человека после этого можно спокойно сажать. Правда, оружейная статья используется гораздо чаще из чисто экономических соображений. Доза наркоты – она ведь денег стоит, а патрон от «макарова» – ничего. Если посмотреть статистику осуждений за двадцать первый век, то можно подумать, что чуть ли не половина населения России все свободное время где-то рыщет, с немалым трудом находит свой ржавый патрон и бережно его хранит всю оставшуюся жизнь, дожидаясь, пока за ним наконец-то придут.

Мне пришлось немного перенести дату отбытия из-за возникших было сложностей с организацией в Москве филиала нашего банка, но в дело вмешался Петр, и все быстро уладилось. Так что «Козлевич» двинулся вниз по Яузе в разгар золотой осени, которая через сто с небольшим лет будет так красочно воспета Пушкиным. Причем, вполне возможно, и в этой истории тоже, потому как в Москве уже год как обретался предок нашего великого поэта, молодой эфиоп Абрам Петрович Ганнибал. Я его лично видел и даже сфотографировал, чтобы оставить потомкам достоверный портрет этого незаурядного человека.

Петр запретил кому-либо сопровождать своего сына в Австралию, так что тот пустился в далекий путь в одиночестве и теперь тихонько плакал в выделенном ему закутке, громко именуемом каютой. Ничего, со временем, глядишь, и поймет, что быть живым австралийским студентом все-таки лучше, чем мертвым русским царевичем. А не поймет – и хрен с ним, в конце концов, его личное дело. Тем более что вряд ли он найдет в Австралии столь страшную жену, как та австрийская принцесса, на которой ему предстояло жениться через четыре года. Да и любовницу, которая тут же побежит закладывать своего милого царю Петру, в Ильинске днем с огнем не сыщешь. Потому что стучать она будет мне, а это совсем другое дело. Но естественно, царевич ничего этого не знал и потому пребывал в меланхолии. Ничего, боцман на «Врунгеле» ее быстро разгонит, а пока пусть наследник чуток погорюет напоследок, осталось совсем недолго.

В Коломне мы заправились углем, после чего за трое суток добрались до Орла. Затем сутки с хвостиком на поезде, полчаса по прилично разросшемуся Таганрогу – и я вновь оказался на борту своего корабля, флагмана австралийского флота «Капитан Врунгель». Теперь он стоял в одиночестве – «Молния» и «Катя» ушли сразу после разгрузки.

Пятнадцатого октября по европейскому календарю мой корабль продемонстрировал провожающим, что такое настоящий пароходный гудок, а затем неспешно вышел из залива и взял курс на юго-запад. Честно говоря, меня уже тянуло домой, к женам, детям и кенгуру со слонами, но путь «Врунгеля» пока лежал не в Австралию. Ибо я только что прочел очередное письмо от Филиппа, где тот приглашал меня в гости, обещая, что приложит максимальные усилия для урегулирования остающихся до сих пор спорными моментов. Причем это было написано с таким чувством, что я всерьез забеспокоился. А вдруг он действительно решит всучить мне весь Балеарский архипелаг? Это при том что на самом деле Австралии и один-то остров там был не нужен, в чем я полностью соглашался с Ильей. Более того, даже Себу совершенно необязательно объявлять австралийской территорией! От испанцев требовалось всего лишь согласиться с присутствием там нашей администрации, ограниченного воинского контингента и вывести остров из-под правил колониальной торговли, вот и все.

В общем, я решил подстраховаться от излишней щедрости Филиппа и сел писать ответное письмо. Благо в послании молодого короля содержался один довольно скользкий момент – герцога Алекса Романцева заверяли, что приложат все мыслимые усилия для обеспечения его безопасности как в пути, так и во время пребывания в Мадриде.

Вот к этому-то я и прицепился, доброжелательно сообщив, что объясняю подобные строки исключительно молодостью и неопытностью испанского короля, а также его похвальным обыкновением прислушиваться к советчикам. Кто же подсказал его величеству такое и, главное, зачем? Ибо всему миру известно, что австралийцы сами обеспечивают свою безопасность, и очень эффективно! Дальше испанская сторона ставилась в известность, что «Врунгель» прибудет в Валенсию, а оттуда я с сопровождающими лицами кратчайшим путем отправлюсь в Мадрид. И если по дороге случатся какие-либо инциденты, то австралийская сторона в моем лице заранее заявляет, что предпримет все возможные меры по снижению количества лишних жертв среди мирного населения, но полностью исключить их не обещает. В конце письма был вставлен вольный перевод на испанский анекдота о носороге, у которого плохое зрение, но это не его проблемы.

Еще раз перечитав свое творение, я хмыкнул. Пожалуй, после прочтения такого документа у короля взыграет ретивое и он будет получше торговаться за свои исконные владения.

Керченский пролив мой крейсер миновал утром следующих суток. Давно прошли те смутные времена, когда для преодоления этого водного рубежа нам приходилось стрелять из пушек и минометов, запускать матерящиеся и швыряющиеся гранатами беспилотники – в общем, вести себя суетливо. Сейчас «Врунгель», не сбавляя хода и время от времени оглашая пролив ревом гудка, шел по самой середине обозначенного бакенами фарватера, а на мачте антенны дальней связи, торчащей над угловой башней малой крепости, полоскался австралийский флаг. Вскоре ему составил компанию турецкий, поднятый над недавно достроенной крепостью Ени-Кале. Так и не померший к настоящему моменту Муртаза-паша демонстрировал, что он не зря получает ежемесячный скромный пенсион от Австралийской империи.

При взгляде на это благолепие меня посетила интересная мысль. Пусть, например, мне не удастся убедительно отбрехаться от приобретения острова или островов в Балеарском архипелаге. В таком случае не переуступить ли права на эти клочки земли туркам? После недавно и без всякого блеска закончившейся войны султан будет рад приобретению новых территорий, да еще находящихся в стратегически важном месте. Правда, удержать их, в случае чего, Турция не сможет, но это уже другой вопрос. А в качестве ответной любезности попросить визиря увеличить поставки рабочей силы на строительство канала. Добавив, что в случае отказа мы вынуждены будем завозить туда эфиопов.

Разумеется, подобное развитие событий вызовет определенное недовольство в окружении испанского короля. Так ведь и хрен с ним, в конце-то концов, с этим неудовольствием! Самого же монарха в силу особенностей характера будут интересовать не какие-то претензии его министров к нам, а здоровье еще не родившегося и даже, кажется, и не зачатого сына.

Кроме того, этакий финт ушами наверняка возмутит Францию. Не страшно, с нами у нее и так дипломатических отношений не было и нет, зато есть, и неплохие, с турками. Возникнет дополнительная напряженность между Людовиком и султаном, что будет только на руку Австралии.

Когда керченский берег уже почти растаял на горизонте, ко мне явился боцман и, ухмыляясь, сообщил, что мою светлость почему-то хочет видеть недавно принятый юнга.

– Как, по-твоему, получится из него моряк? – поинтересовался я.

– Сейчас – вряд ли, – последовал ответ. – Жизнь его еще не била, а по характеру он мямля и трус. Может, вы его к себе в денщики возьмете?

– Ладно, скажи, чтобы зашел минут через пятнадцать.

Алексей явился в адмиральскую каюту, сияя свежим фонарем под глазом, и с ходу начал жаловаться на злую судьбу в облике боцмана и старшего матроса третьей палубы. Я внимательно слушал: а не проскользнет ли в его речах хоть тень угрозы – мол, я не кто-нибудь, а царевич, вот войду в силу… Но нет, настолько дураком он не был, что внушало определенный оптимизм.

– Значит, морским волком ты почему-то стать не хочешь? – прервал я наконец излияния юнги. – А зря, но – твое дело. В принципе ты мог бы плыть и пассажиром, однако это стоит денег. В каюте четвертого класса путь до Австралии обойдется в двести рублей без кормежки.

– Что такое каюта четвертого класса? – робко спросил Алексей.

– Это такие закутки в самом носу третьей палубы, ты их наверняка видел.

– Но там же вообще нет окон!

– С окнами – уже второй класс, восемьсот тридцать рублей. У тебя, разумеется, при себе нет таких денег? Могу дать в долг, но, извини, с процентами.

Спустя десять минут донельзя обрадованный царевич подписал бумагу, по сравнению с которой договор на потребительский кредит двадцать первого века показался бы не грабежом, а образцом истинно христианской щедрости к неимущим, и галопом помчался вниз за своими вещами. Что означало – и без того достаточно объемный список царственных должников Австралийской империи увеличился еще на одного принца. Правда, по сравнению с остальными его сумма смотрелась довольно бледно, но ведь и сам Алексей, мягко говоря, тоже не тянул на фигуру первой величины. Кроме того, в ближайшее время ему предстоит убедиться, что питание на «Врунгеле» тоже не так просто назвать дешевым.

В принципе кто-то может слегка удивиться – а что это Петр послал царевича в Австралию одного? Ведь в ту же Голландию русские отправлялись регулярно. Или он считал, что в Австралии нечему учиться?

Но лично для меня тут ничего удивительного не было, я прекрасно понимал соображения русского царя.

Ведь почти тому же самому можно научиться и в Донецке! Но оттуда большая часть сразу после учебы вернется в Россию. Разумеется, кого-то мы все-таки переманим, но их будет не очень много, так что к этому можно было относиться как к неизбежным издержкам, имеющимся в любом выгодном деле. Но сколько волонтеров, отправленных в Австралию, потом захотят возвращаться в Россию? И когда это будет? При том, что это не Европа. Из-за океана не то что никого не вытащить силой, туда и весточку-то можно послать только через австралийцев.

С царевичем же ситуация была обратной. После женитьбы Петра он потерял для нас ценность как наследник престола, ибо теперь рядом с русским царем сидела австралийская принцесса, а скоро появятся и их дети. Зато можно было наконец-то сплавить нелюбимого сына подальше, да еще под самым что ни на есть благовидным предлогом. Мол, ему первому и единственному среди русских оказана высокая честь – учиться за океаном! Там, говорят, сам император иногда читает лекции в университете.

А вообще-то, конечно, царя вполне устраивал вариант, при котором Алексею вовсе не захочется возвращаться.

У нас с Ильей еще не было определенного мнения по этому поводу. Но когда оно появится, царевич наверняка его разделит, потому как сам же подписывал долговые бумаги. И в Ильинске ему расскажут, что австралийское законодательство в отношении несостоятельных должников хоть и либеральнее европейского, но совсем ненамного.

Глава 11.

Перед выходом в Средиземное море мы ненадолго зашли на остров Андикитира. Стараниями почтенного Ицхака все, кто хоть сколько-нибудь интересовался вопросом, были уверены, что тут перевалочная база австралийской торговли с Восточной Европой. На самом же деле здесь можно было купить разве что хомяков, но зато на любой вкус и кошелек. Состоятельные люди имели возможность приобрести настоящих сирийских. Людям чуть победнее, тем, чей карман не позволял делать столь широких жестов, предлагались отобранные по расцветке и слегка подстриженные македонские. Наконец, вовсе уж нищие или жадные могли стать счастливыми обладателями крашеных валашских хомяков. Эти стоили ненамного дороже средней свиньи.

Разумеется, мне были совершенно не нужны никакие тварюшки из перечисленных, ибо стараниями Кикиури их и в Австралии имелось даже чуть больше чем достаточно. Но зато требовалось обстоятельно побеседовать с господином Ицхаком Хамоном. Несмотря на всю его полезность, рации я ему не давал, потому как он часто бывал как в Керчи, так и в зоне строительства канала, где они имелись. Однако в восемнадцатом веке человечество еще не дошло до того, чтобы передавать деньги по радио, да и личная беседа во многих случаях оказывается результативней обмена депешами.

Первое, что мне сразу бросилось в глаза при встрече, – купец или очень волнуется, или по крайней мере хочет это показать.

– Ваша светлость, – сразу начал он, – у меня совершенно ужасная новость!

– На сколько нолей после единицы?

– Это вы решите сами, а я не обижусь, даже если решите признать ее вовсе бесплатной. Вы только представьте себе – вас хотят убить!

– И чего же тут такого непредставимого? – удивился я. – Наоборот, мне даже было как-то не по себе, пока никто не хотел. Ну а теперь, значит, все становится как у людей, и я жду от вас волнующих подробностей. Вам что подать к рассказу – чая, кофе, кваса или чего покрепче? Фанты, извините, нет, я давно не был в метрополии.

– Кофе, пожалуйста. Так вот, мой агент в Венеции недавно узнал…

Слушая купца, я помаленьку офигевал. Ведь приходилось мне лично бывать в той Венеции, она почти совсем не возвышается над уровнем моря! А в случае успеха их странных планов на ее месте вообще образуется океанская впадина, или я плохо знаю Илью.

Однако тут полет моей мысли споткнулся о то, что предполагаемые убийцы наверняка понимают это не хуже меня. И если уж замышляют столь черное деяние, то первым делом должны позаботиться, чтобы виноватым в нем оказался кто-то другой, причем из стана врагов или как минимум недоброжелателей. Но начать рассмотрение данной проблемы лучше в общем виде.

Итак, кому выгодно грохнуть первого министра Австралийской империи, но так, чтобы виноват в этом оказался кто-то еще?

Да почти всем, вскоре вынужден был признать я. Только Вильгельму и тому же дожу желательно, чтобы это прискорбное событие произошло до получения кредита Испанией, а Людовику с султаном – после. Правда, Филиппу пока моя смерть ни к чему, но в Испании наверняка найдутся влиятельные люди, которым она покажется манной небесной.

Теперь чуть сузим угол рассмотрения и представим себе, что виноватыми решено представить венецианцев. В этом случае дож из числа подозреваемых выпадает сразу, а остальные…

Через пару минут раздумий я вынужден был признать, что всех остальных это в общем-то устроит. И значит, надо попытаться поглубже разобраться в проблеме, для чего не помешает продлить стоянку у Андикитиры на несколько дней.

– У вас найдется кого послать в Тунис? – поинтересовался я у Ицхака. – Про остров Касос не спрашиваю, наверняка вы уже задействовали свои тамошние связи.

Как раньше упоминалось, Андикитира, вопреки распространенному мнению, не была перевалочной базой для операций почтенного Хамона. Эту роль выполняло пиратское гнездо местного масштаба, коим являлся остров Касос, расположенный километрах в трехстах юго-восточнее. Правда, без нашего вмешательства расцвет хватательной деятельности островитян пришелся на конец восемнадцатого века, после чего они были уничтожены почти под корень. Мы же решили чуть ускорить приближение этого самого расцвета. Ну а что последует за ним, будет зависеть от поведения самих обитателей Касоса.

Ицхак заверил меня, что он уже озадачил свою агентуру на Касосе. Что касается Туниса, то письмо капитану Абдулле отправлено неделю назад, и на днях его можно ждать у Андикитиры.

Вечером я связался с Ильей и обрисовал ему свое видение ситуации.

– Как у вас там с погодой? – поинтересовался император.

– Так себе, тут все же осень. Но «Врунгелю»-то средиземноморские штормы не помеха!

– Зато дирижаблю – еще какая. Ведь тебя возможно прибить только в Испании, причем в пути это будет сделать удобнее, чем в Мадриде. Но и там тоже не очень трудно, так что нечего тебе туда лезть.

– Я же обещал помочь королю в смысле выживания наследника!

– Что, прямо в столице? Пусть ищут дворец поближе к морю. В Севилье, например. Говорят, это прекрасный город, а река, на которой он стоит, судоходна даже для морских кораблей.

Галера Абдуллы появилась следующим утром, каковое событие означало, что он и без письма Ицхака только и ждал, когда же мы появимся в Средиземном море. Оно и понятно – ведь я обещал ему на обратном пути расплатиться за работу в период с первой встречи, а по результатам этой деятельности решить вопрос об авансе. Ицхак уже успел описать мне большую помощь, кою ему оказали тунисцы, причем в столь ярких красках, что у меня появился вопрос – сколько же они ему дали за столь комплиментарный отзыв?

Самое интересное, что капитан аль Хабиб сразу после урегулирования финансовых вопросов тоже поделился подозрениями о том, что на меня, кажется, готовится покушение. Но его сведения были получены из Турции, так что вечером мне вновь пришлось связываться с Ильей.

«Я так и думал, – тут же отстучал император, – более того, подозреваю, что в ближайшее время ты получишь информацию о причастности к этому делу испанцев и Людовика. Меньше надо было Вильгельму лекарств дарить, вот что я тебе скажу».

«Думаешь, он?».

«Ага. Сам посуди – если из нескольких подозреваемых алиби есть только у одного, причем самого умного, то это серьезный повод задуматься – с чего бы оно ему вдруг понадобилось? В отличие от остальных, не озаботившихся его приобретением. Но встречу с испанским королем все равно лучше проводить в Севилье».

Однако перед визитом в Испанию нам следовало заскочить еще и в Тунис, где обсудить вопрос о кредите: Абдулла привез мне официальное приглашение. Но когда мы удалились от Андикитиры километров на пятьдесят, произошла незапланированная встреча. Чуть в стороне от нашего курса обнаружилась лежащая в дрейфе небольшая посудинка типа фелюги, при виде «Врунгеля» поднявшая венецианский флаг и устремившаяся наперерез нашему крейсеру. Я тоже велел чуть довернуть и сбавить ход, так что через полтора часа на борт австралийского флагмана поднялся человек, причем совершенно явно мне знакомый. Кажется, он был в свите дожа во время нашей с ним встречи.

– Сенатор Карло Руццини, – представился гость. – Ваша светлость, позвольте принести вам самую искреннюю благодарность, ведь не так давно вы спасли мою жизнь, и многих наших моряков заодно.

«Как это меня угораздило?» – в некотором недоумении подумал я, но, естественно, ничего не сказал, ограничившись милостивым кивком и слегка поднятыми бровями – мол, ничего особенного, но вы продолжайте.

Выяснилось, что описываемое гостем событие имело место около полугода назад, когда по пути в Таганрог мы разогнали участников происходящего прямо по нашему курсу морского сражения. Появление австралийской эскадры заставило комбатантов шарахнуться в стороны, причем турки подвинулись на юг, а венецианцы – на север, что позволило им выйти из боя и оторваться от турецкой эскадры, а иначе их бы очень скоро перетопили. Сенатор, оказывается, участвовал в этом морском бою и теперь благодарил за своевременную помощь.

– На здоровье, мне не жалко, австралийцы вообще склонны к миролюбию, особенно когда это им ничем не мешает и ничего не стоит, – покивал я. – Но наверное, у нашей неожиданной встречи есть и еще какая-то причина?

Разумеется, причина была. Сенатора интересовало – правильно ли он понял, что только лишь устройство власти Венецианской республики является причиной тому, что Австралия не желает видеть ее в своих союзниках?

Ответив, что, в общем, так оно и есть, я услышал осторожный вопрос – а как моя светлость отнесется к тому, что в ближайшее время власть в Венеции может смениться на куда более авторитарную? И не огорчит ли меня тот факт, что ее носителем будет не нынешний дож, а кто-то еще? Наконец, если все это устроит Австралийскую империю, окажет ли она финансовую и военную помощь новой власти, ибо без таковой эта власть может оказаться недостаточно прочной.

– Кто-то еще – это вы? – поинтересовался я, начихав на дипломатию.

Собеседник скромно кивнул.

– Хорошо, сразу по реализации своих планов обращайтесь. Австралия всегда готова к взаимовыгодному сотрудничеству.

«М-да, – подумал я, – вечером придется опять связываться с Ильей. Потому как всякие выплаты уже исчерпали выделенный на этот визит лимит золота и камней и перед обещанием каких-то новых сумм надо спрашивать разрешения у императора. Но почему сенатор не предостерегает, что меня кто-то хочет убить? Как-то даже непривычно, честное слово».

Надо заметить, что откровенно убогая скорость передачи информации в здешнем мире хоть иногда и вызывала у меня легкое раздражение, все же в общем была для нас довольно полезна. Вот как сейчас – я отправил радиограмму на Силли. Там ее оформят в виде запечатанного письма Филиппу и с быстроходной яхтой отправят в Бильбао. Через сутки письмо будет уже на испанской земле, но гонец доставит его королю самое раннее через три дня. Таким образом, как минимум четверо суток все, кому положено, будут в курсе подробностей моего грядущего визита, а остальные пока обойдутся старыми сведениями. В силу чего у меня появилось время по дороге в Севилью заскочить на Балеарский архипелаг и своими глазами посмотреть, на что похож остров Форментера, от приобретения коего Филиппу вроде бы в конце концов удастся меня отговорить. А вдруг мы с Ильей ошибаемся и это жемчужина Средиземноморья, в которую надо вцепляться всеми когтями, как мой кот Ньютон в печенку? Правда, по имеющимся картам такого впечатления не складывалось, но они особой детальностью и не отличались. Спутниковых же снимков данных мест у меня не было. Но даже по этим картам было видно, что ни одной хоть сколько-нибудь приличной закрытой бухты там нет. Правда, в северной части находилось аж целых две лагуны, и вот их-то следовало рассмотреть получше.

К Форментере «Врунгель» подошел во второй половине дня, но оставшихся до сумерек трех часов мне вполне хватило. Мы быстро прошли вдоль южного побережья острова, потом свернули на север и оказались напротив тех самых лагун. «И это безобразие мне хотел всучить испанский король? – подумал я, опуская бинокль. – С полукилометра видно, что вход в малую лагуну не только мелкий, «Врунгелю» там точно не пройти, так еще, судя по прибою на вроде бы ровных местах, весь в каких-то подводных камнях. Большая же вовсе соединяется с морем каким-то ручьем, в котором может застрять и надувная лодка. А сам остров хоть вроде и не гористый, но весь какой-то жеваный, приличного аэродрома тут точно не построишь.

Правда, по дороге я видел несколько неплохих пляжей, но ведь мы посещаем Европу вовсе не с целью искупаться, с этим у нас и дома все в порядке. В общем, с теми же Силли – никакого сравнения, придется так и сказать испанскому королю. Сколько он хотел у нас занять – кажется, восемьсот тысяч? Ну рублей четыреста я за этот остров, пожалуй, все-таки дам. Даже четыреста пятьдесят, не будем крохоборничать. Однако под остальные деньги Филипп пусть ищет более весомое обеспечение. Среди его приближенных найдется кому намекнуть, что искомое нетрудно будет найти на Филиппинах».

Покинув оказавшийся довольно неинтересным остров, наш крейсер не спеша двинулся на юго-восток. Не спеша – это потому, что я не хотел проходить через Гибралтар ночью, а за сутки мы туда от Форментеры все равно не успели бы. Тем более что по дороге можно было глянуть еще на один остров, Альборан, который тоже принадлежал Испании и был по крайней мере сравнительно удачно расположен. Однако при ближайшем рассмотрении он оказался вовсе ни к чему не пригоден, и мы прошли его не задерживаясь. Всю ночь крейсер полз на шестиузловом ходу, а утром мы прошли Гибралтар, где из-за западного ветра было довольно оживленно, и повернули на северо-восток, к Севилье.

Честно скажу, река Гвадалквивир меня несколько разочаровала. В принципе ее можно было сравнить с Волгой, но не у Астрахани или даже Казани, а где-нибудь в районе Ярославля. Однако эхолот показывал восемнадцать – двадцать метров, и мы черепашьим шагом двинулись вверх по течению.

По берегам наше появление вызвало нечто среднее между ажиотажем и паникой. То есть все плавающее стремилось как можно быстрее пристать к берегу, а там его команды присоединялись к черт знает откуда берущимся зевакам, глазеющим на огромный по местным меркам корабль, идущий без парусов, но в клубах черного дыма. Дикие люди, подумал я, мой катамаран, двигаясь по Оке, временами дымил почти так же, но никаких толп не появлялось даже в городках, сквозь которые мы проплывали.

Однако по мере продвижения вверх по течению река все сужалась, глубина тоже помаленьку падала. Вообще-то «Врунгель» имел осадку чуть более четырех метров, но я не собирался забиваться в такую щель, где мой корабль не сможет при необходимости развернуться. Потому как пятиться раком – это занятие, недостойное флагмана крейсерского флота великой империи с первым министром на борту.

Вскоре у меня появился коллега по рассматриванию красот окрестностей Севильи – на верхнюю палубу вылез наш пассажир второго класса, царевич Алексей.

– Вон как зажиточно люди живут, не то что у нас, – прокомментировал он увиденное. И это говорит официальный наследник престола! Где, спрашивается, вроде бы положенная ему государственная мудрость?

Решив немного расширить кругозор сына Петра, я возразил:

– И чего же хорошего ты тут видишь? Да, в России на наш катамаран особо не глазели. А почему? Да потому что люди делом были заняты! Осень, самая страда, мужики в поле, бездельников мало, толпиться по берегам некому. А тут? Да, одеты они вроде неплохо. Но раз посреди рабочего дня могут все бросить и сбежаться пялить глаза на проплывающий корабль, значит, никаких особых дел у них нет! То есть это в основном дармоеды. И чего же хорошего для страны, в которой их так много и они так хорошо одеты? Вот их король и побирается по чужим людям, потому как со своих ничего не возьмешь.

Алексей задумался, а я направился в рубку – впереди река явно сужалась.

Не доходя до Севильи километров восемнадцати, «Врунгель» встал. Я велел разворачиваться носом к океану и становиться на якоря – небось их величества не развалятся от часа пути в карете, а нам дальше будет откровенно тесно.

Теперь оставалось ждать каких-либо представителей власти. Ну а за время ожидания я еще раз-другой прикину, что и каким тоном буду говорить королю по поводу островов. Как в Средиземном, так и Филиппинском морях.

Глава 12.

«Врунгель» не простоял на Гвадалквивире и суток, когда его борт почтил своим присутствием мой старый знакомый кардинал Портокарреро. И за обедом, который я дал в его честь, он сообщил:

– Их величества собираются прибыть в Севилью послезавтра. Мне поручено передать вам приглашение в замок Алькасар…

Тут кардинал чуть замешкался, но все же закончил:

– Однако я беру на себя смелость посоветовать вашей светлости найти причину, по которой подобный визит окажется затруднительным, и принять королевскую чету на борту вашего корабля. Например, неужели вы не можете почувствовать легкое недомогание?

– Не могу, – решительно ответил я. – Что же это будет за передовая австралийская медицина, которая в самый ответственный момент не сможет обеспечить здоровье первого министра? Да и вообще врать нехорошо, особенно когда правда все равно окажется эффективней любого вымысла. А она, эта самая правда, состоит в том, что диагностическая аппаратура, установленная в лазарете моего крейсера, стационарная, то есть к переноске не предназначенная. Так что я с нетерпением жду визита их величеств на борт «Капитана Врунгеля». И кстати, из каких соображений вы пытались уговорить меня именно на такой вариант, если не секрет?

– Какой же секрет в том, что сейчас идет война, – вздохнул кардинал. – И противникам Испании наверняка окажется очень кстати покушение на вашу жизнь, тем более в преддверии тех договоренностей, которые могут быть достигнуты вами с его величеством.

– Спасибо за участие, мне тоже кажется, что именно сейчас изображать из себя мишень будет несколько неуместно. Ну а замок – как вы его назвали, Алькатрас? Так вот, его можно будет посетить и попозже.

– Алькасар, – поправил меня святой отец.

– Тем более. В общем, я с нетерпением жду высоких гостей, так им и передайте.

Однако кардинала волновал еще один аспект, которым он не преминул со мной поделиться:

– Скорее всего, вы об этом уже слышали, но считаю своим долгом напомнить еще раз. В Испании особа королевы считается священной, и ни один мужчина, кроме короля, не смеет к ней прикоснуться под страхом смертной казни.

Меня так и подмывало сказать, что я видел аж целых два портрета этой королевы, в силу чего, несмотря на ее молодость, прикасаться к ней меня и без всяких угроз совершенно не тянет. Но разумеется, подобное пошло бы вразрез с этикетом, так что я просто успокоил дона Портокарреро:

– В корабельном лазарете работают две девушки, и все прямые контакты с пациенткой будут осуществлять именно они. Главврач, правда, мужчина, но он обойдется и без ощупывания ее величества. Если хотите, я могу показать вам нашу корабельную медсанчасть.

Кардинал был не против, так что вскоре имел возможность лицезреть здоровенный рентгеновский аппарат, который был собран уже в восемнадцатом веке, чуть уступающую ему в размерах ВЧ-установку и прочие достижения австралийской медтехники. Впрочем, в основном его интересовали не они, и по выходе он задал волнующий его вопрос:

– Скажите, а ваш лекарь… извините, у австралийцев иногда бывают очень трудные для запоминания имена… он не слишком молод?

– Что вы, это отличный специалист, да и я буду рядом и всегда смогу оказать консультативную помощь. Ну а насчет его фамилии – это кому как. Мне, например, она сразу врезалась в память.

Действительно, фамилия была не только хорошо запоминающейся, но и имела довольно любопытную историю.

Семь лет назад мы завезли на Герцогский остров тутового шелкопряда, кусты тутовника и человек шестьдесят китайцев. Старшим среди них был пожилой крестьянин по имени Ван, в принципе неплохой руководитель, но слишком уж мягкий и малоинициативный. Так что вскоре губернатором острова стал выходец из России Кузьма Объедков, с которым туда прибыло еще несколько русских, а Ван стал его заместителем. Китайцев новый начальник вполне устроил, остров помаленьку процветал, Кузьма помимо огородов развел там еще и пчел. Кроме того, он следил, чтобы его подопечные учили австралийский язык сами и, главное, не мешали образованию своих детей. В частности, старший сын Вана Линь обнаружил неплохие способности и, экстерном окончив начальную школу, был принят на медицинский факультет Ильинского университета.

Правда, когда дошло до переписи населения, губернатор оказался в некотором затруднении. Дело в том, что Ван – это был первый слог имени его помощника. Второй звучал как Сунь, но третий оказался крайне неприличным, считай его хоть русским, хоть австралийским словом. Однако унтерштурмпастырь отец Теодор, бывший дьякон Федька Задорожный из Зарываевки под Старым Осколом, нашел выход из положения. Он просто подобрал вызвавшему смущение Кузьмы слову чуть более прилично звучащий синоним и в таком виде внес фамилию в переписной лист.

Вот так получилось, что медсанчастью «Врунгеля» заведовал лейтенант медицинской службы Линь Ванович Суньелдуев.

Филипп все-таки немного опоздал и явился только утром четвертого дня. Сначала к нам подошла лодка с каким-то церемониймейстером, который сообщил, что ровно в полдень его величество… (дальше он минут пятнадцать бубнил титулы) осчастливит своим присутствием сей корабль. Я тоже не ударил в грязь лицом и почти столь же пространно объяснил, сколь счастлив приближению этого события, после чего показал, куда швартоваться королевским лодкам.

На корме вторая палуба образовывала нечто вроде открытого балкона, специально предназначенного для приема гостей, которым в остальных местах корабля нечего делать. Попасть в этот загончик можно было только через бронированную дверь или через люк с верхней палубы. Я сильно подозревал, что король явится со свитой, так пусть она постоит тут, пока мы будем беседовать с их величествами. Для самых пожилых или знатных, это уж нехай они разбираются сами, было выставлено пять раскладных парусиновых стульчиков.

Король еще раз опоздал, то есть явился не в двенадцать, а в два. Но, учитывая, что он все-таки был с дамой, я счел это простительным. Венценосную чету сопровождал кардинал Портокарреро – кажется, он являлся их духовником. Кроме него с королем приплыло человек двадцать сопровождающих обоих полов и всех возрастов, но эти были оставлены в загоне на корме.

Вживую королева выглядела даже немного страшнее, чем на портретах. В частности, там кожа была нарисована сравнительно ровной, а тут вся мордашка бедной девочки была покрыта какими-то тщательно запудренными прыщами и пятнами. Сколько ей лет, вроде совсем недавно стукнуло восемнадцать? А уже два раза рожала, да еще при своем явно рахитичном телосложении. Это еще удивительно, что у нее в той истории померли не все дети. Впрочем, сама она там дожила всего лишь до двадцати пяти лет.

– Представляю вам мою супругу, ее величество Марию Луизу! – торжественно провозгласил король, только зайдя в адмиральскую каюту.

– Очень, очень приятно, – кивнул я. – Мария, вы предпочитаете сразу пройти на обследование или сначала пообедаете?

Королева покраснела и растерянно оглянулась на своего супруга. Тот что-то шепнул ей на ухо и заявил:

– Ее величество оставляет это на ваше усмотрение, но ставит в известность, что она не голодна.

– Тогда девушки проводят вас в медсанчасть, это рядом, а мы с его величеством пока побеседуем.

Вот тут я малость лопухнулся, ибо никакой беседы не получилось. Король сидел как на иголках, отвечал невпопад и вообще явно мыслями был не в адмиральской каюте, а в неведомой ему медсанчасти. Так что полтора часа прошли впустую, а потом девушки вернули нам совсем красную и глупо улыбающуюся Марию Луизу. Я вышел, чтобы послушать, что у нее нашли.

– Пациентка беременна, срок около четырех недель, – отрапортовал мне лейтенант Линь. – Кроме того, имеются остаточные явления от перенесенного в детстве рахита. Наличествует некоторая общая истощенность организма. Наконец, обнаружены хоть и слабые, но явственные признаки свинцового отравления.

– Спасибо, – кивнул я и вернулся в каюту. Там уже вовсю разыгрывалось что-то вроде сцены из бразильского сериала, то есть Мария плакала на груди у Филиппа, а кардинал громко и заунывно вещал по-латыни.

– Поздравляю вас, ваши величества, – сделал я попытку привлечь внимание к своей особе, но безуспешно. Пришлось прибегнуть к нагнетанию обстановки: – Имеется в виду не только скорое рождение наследника, но и то, что вы вовремя обратились за медицинской помощью. Отравление свинцом еще не перешло в неизлечимую фазу, как это было с несчастным Карлосом Вторым.

– Что? – оторвалась от мужа королева.

– Вот именно то самое, что я сказал. Тебя, девочка, травят свинцом, как и предыдущего короля.

Царственная чета была настолько потрясена моими словами, что не обратила никакого внимания на явное и даже вопиющее нарушение этикета. Так что я подробно рассказал гостям о симптомах и клинической картине упомянутого отравления, в конце слегка утешив:

– Не утверждаю, что королеву травят умышленно. Это может быть от свинцовых труб водопровода, посуды на кухне или, например, содержащих свинец красках на ваших сервизах. Однако возвращаться в Мадрид я вам, Маша-Лиза, категорически не советую. По крайней мере до рождения ребенка поживите здесь, в Севилье, бригада для исследования здешнего замка, его кухни и прочего будет отправлена сегодня. В это же время завтра жду на процедуры, а пока позвольте проводить вас до трапа.

Чуть подумав, я обратился уже к Филиппу:

– Понимаю, что сейчас вам не до каких-то там островов и кредитов, но все же надеюсь обсудить это завтра.

Когда королевская чета уже спускалась с борта «Врунгеля», а свита еще толпилась на балкончике, я повернулся к двери – этих и без меня проводят. И тут бабахнул выстрел, меня как кувалдой ударило под левую лопатку, и я, не удержавшись на ногах, грохнулся на доски из железного дерева.

Первая мысль была: «Эх, хорошая это штука – бронежилет!» Тут я попытался облегченно вздохнуть, но охнул и зашипел от боли в боку. Кажется, сломано ребро, и хорошо, если всего одно. То есть бронежилет-то он, конечно, бронежилетом, но ведь собирался же надеть под него толстый свитер! Решил, что будет жарко, вот теперь и разбирайся, сколько ребер сломалось.

За моей спиной быстро усиливался шум – слышались удары, чей-то придушенный визг, потом какие-то шлепки – арауканы личной охраны вязали всех гостей на балкончике, не разбираясь, кто виноват, а кто просто стоял рядом. Все правильно, корабль является австралийской территорией, и, значит, степень вины или невиновности каждого может установить только суд. Или, в порядке исключения, человек, имеющий право говорить от имени императора, то есть я.

Тем временем Филипп, привлеченный стрельбой и шумом, вновь показался на палубе.

– Этого не трогать! – крикнул я охране и вновь согнулся от боли в боку. По подбородку что-то текло. Я мазнул рукой – кровь. Неужели осколки ребра проткнули легкое? Сплюнул – чисто. Значит, просто расквасил нос при падении, он тоже болит, хоть и не так сильно. Однако ну и видок же у меня небось…

Судя по перекошенному лицу Филиппа, он был с этим полностью согласен. Я мельком глянул на себя – все в порядке, лежу в красивой позе, под головой растекается аккуратная лужица крови, прямо даже не к чему придраться. Так что королю было слабым голосом сказано:

– Ваше величество, по независящим от меня обстоятельствам наша завтрашняя встреча откладывается. Когда она станет возможна, вас известят. Если же мне придется покинуть этот свет, то тоже известят, но не устно и не письменно, а в более весомой форме. Вас я больше не задерживаю, все прочие останутся здесь.

– И кардинал? – пискнул король.

Я осторожно поднял голову и осмотрелся. Точно, вот он лежит, как все – то есть носом в доски, руки и ноги связаны, в спину уперт ствол.

– Этого развязать и поставить на ноги, – распорядился я и уточнил для Филиппа: – Если вы не против, святой отец тоже немного погостит на «Врунгеле», но обещаю, что с ним побеседуют в первую очередь и по возможности вежливо.

Около часа вся корабельная медицина занималась моим здоровьем. Рентген показал, что сломано одно ребро, но в двух местах, еще одно треснуло. Кровь из носа остановилась сама собой. Меня перетянули эластичным бинтом так, что я еле дышал, прописали полный покой и отпустили.

Приковыляв в свою каюту, я вызвал туда старшего особой группы, то есть выпускников школы имени Штирлица, которая готовила не только разведчиков, но и борцов с таковыми от противника.

– Вот, посмотрите, из чего в вас стреляли. – Он протянул мне небольшой двуствольный пистолет. – Обратите внимание на механизм воспламенения – он капсюльный. В нижнем стволе заряд сохранился, мы его извлекли. Вот пуля – она, как нетрудно заметить, сделана по образцу наших жаканов, серийно такие изготавливаются только в Англии. Капсюль заряжен смесью хлората калия и красного фосфора. Порох тоже хлоратный. Опять же такой делают только в Англии, малыми партиями и исключительно в Виндзорском замке.

И когда же он снова взорвется, мрачно подумал я, продолжая слушать докладчика.

– Стрелявший – это дон Мануэль, – тут докладчик заглянул в бумажку, – Менендес де Авилес. Во всяком случае, так его единодушно называют все пятеро допрошенных на данный момент. Сам он разговаривать отказывается. Интенсивные меры пока не применялись, так как вы в сознании и, значит, надо ждать вашего разрешения.

– Все правильно, я вам его даю. А еще что-нибудь про этого дона его спутники сказали?

– Старичок – это который маркиз де Фигероа – говорит, что он был введен в свиту короля по протекции графа Оропесы. Учитывая, чьим клиентом является граф, а также тот факт, что хлорат калия кроме нас есть только у англичан, считаю заказчиками покушения именно их.

Все правильно, подумал я, отпустив особиста, но только в Англии живет много народу. Например, там есть некто пока еще не герцог, а всего лишь граф Мальборо. С королем он в весьма натянутых отношениях, но его жена – ближайшая подруга Анны Стюарт, сестры покойной жены Вильгельма и наследницы английского трона. В таких условиях этому Черчиллю, хоть он и не Уинстон, а Джон, может оказаться очень выгодной моя смерть. Под шумок можно будет одержать пару громких побед, а виноватым австралийцы посчитают Вильгельма, который после этого вряд ли будет ставить рекорды долголетия.

«Стоп, – напомнил я себе, – ведь бертолетова соль, выкопанная англичанами на острове Махорий, вся пошла в Адмиралтейство, армии не досталось ничего. А связей в морском ведомстве у Черчилля нет. Получается, Вильгельм? Похоже, что так оно и есть. Взвесил, значит, вред и пользу, которую я приношу его стране, и принял решение. Пожалуй, нужно все-таки доковылять до радиорубки и лично связаться с посольством в Лондоне».

Я глянул в иллюминатор – погода портилась прямо на глазах. Того и гляди разыграется шторм, но нам-то что? Мы стоим в не такой уж широкой реке, да еще в неплохо защищенном от северного ветра месте.

Отец Юрий, услышав о покушении, сообщил мне, что где-то примерно с месяц назад господин Мосли подозрительно часто посещал Виндзорский замок, а затем исчез на десять дней. Есть и еще одна новость – король уже неделю болеет. Вообще-то у него каждую осень обострялась астма, начинались простуды, и он обращался за помощью к отцу Юрию. Теперь же наш посол спрашивал, как ему вести себя в сложившихся обстоятельствах.

«Как будто ничего не случилось», – отстучал я.

«Аспирин еще есть, но пенициллина всего две дозы, а я сильно подозреваю, что у короля воспаление легких, – последовал ответ. – Есть ли антибиотики на «Врунгеле»?».

«Есть, но начинается шторм, и я запрещаю рисковать посыльной яхтой. Если Вильгельм доживет до улучшения погоды, высылайте гонца, а если нет – ну значит, не судьба».

Я выключил рацию и под свист и завывание все усиливающегося ветра потихоньку отправился в свою каюту. Там мне предстояло наконец-то принять рекомендованное медициной горизонтальное положение, а то бок что-то совсем разболелся. Ну а заодно в преддверии грядущей беседы с Филиппом освежить в памяти многократно читанный рассказ «Шерлок Холмс при смерти».

Глава 13.

Король Испании отодвинул пустую австралийскую тарелку и с улыбкой глянул на королеву. Боже, как она похорошела за те десять дней, что каждое утро посещает «Врунгель» и принимает там какие-то таинственные… как же они называются… да, процедуры. Хотя обычно в начале беременности бывает наоборот. Но в Австралии медицина достигла невиданных высот, в этом король имел возможность убедиться лично. Отпущенные с австралийского крейсера свидетели покушения как один утверждали, что пуля попала герцогу Алексу точно в сердце! Что неудивительно, ибо этот негодяй, дон Менендес, имел заслуженную славу отличного стрелка. А герцог живехонек! Правда, когда через три дня после рокового выстрела король посетил борт «Капитана Врунгеля», герцог выглядел ужасно. Однако он не только нашел в себе силы для краткой беседы, но и не забыл о своем обещании отправить специалистов для обследования здешнего замка, а также подарил австралийский сервиз, есть с которого можно спокойно, не боясь отравления. Шесть белых гибких тарелок из необычайно легкого материала и две кружки, похожие на фарфоровые, но тоже легкие и очень прочные. На них были изображены какие-то австралийские животные. Мария выбрала себе ту, где красовался довольно милый зверек с большими ушами. Кардинал предположил, что это, скорее всего, горный чебуратор, после ледяной птицы самый страшный хищник австралийской метрополии, но королеву это не испугало. Она вообще проявила недюжинную силу духа во всей этой неприятной истории.

Когда лодка с королевской четой пристала к берегу, вся свита единодушно советовала королю немедленно покинуть это место. И уехать даже не в Севилью, которая, скорее всего, находится в зоне досягаемости австралийских ракет, а вообще в Мадрид. Однако пойти на столь явную демонстрацию трусости король не мог. Он даже поначалу распорядился ставить шатер на берегу, прямо напротив грозного австралийского корабля, но разыгравшаяся непогода заставила искать другое место для временной резиденции. Оно нашлось в доме небогатого местного дворянина, ошалевшего от чести принимать у себя короля, примерно в полулиге вверх по течению от места стоянки крейсера. Филипп хотел отправить жену в Севилью, но она твердо ответила, что поедет туда только с ним.

На следующее после покушения утро кормовая башня австралийского корабля вдруг зашевелилась и повернулась точно в сторону дома, где остановился король. Пушки подвигались вверх-вниз и уставились своими черными зрачками прямо в окна, это было отлично видно даже в не очень сильную подзорную трубу. Господи, как всполошилась свита! У половины тут же нашлись какие-то неотложные причины, в силу которых они немедленно исчезли. И хорошо, усмехнулся Филипп. Как там потом сказал герцог? «Да и хрен с ними, поносниками, воздух портить не будут!» Не очень понятно в деталях, но смысл ясен, да и в доме действительно стало гораздо просторнее.

Однако король и тут никуда, естественно, не уехал, хотя слухи про ужасающую мощь австралийского оружия ходили по всему Средиземноморью, и вряд ли они были так уж преувеличены. И королева вновь отказалась расстаться со своим мужем, хоть ей наверняка было не менее жутко, чем сбежавшим, постоянно видеть направленные на нее грозные стволы мощных пушек крейсера.

Но, слава Всевышнему, все, кажется, кончится хорошо. Герцог уже пошел на поправку. Причем он не пытался из-за покушения ужесточать свои условия, а, наоборот, стал даже немного уступчивей. В частности, Филиппу удалось убедить его не претендовать на весь Балеарский архипелаг, ограничившись Форментерой. Пусть взамен пришлось пообещать еще три острова на Филиппинах, и это кроме Себу, но кому они там, на краю земли, вообще нужны! Уж точно не ему, Филиппу Пятому. Который понимает, что австралийцы прекрасно могут отобрать их и просто так, в порядке компенсации за пулю в спину своему первому министру.

Король Франции имел все основания считать, что задуманная им комбинация развивается даже несколько успешнее, чем предполагалось. До чего же кстати случилось это покушение в Севилье! И к тому же неудачное, что ценно, ибо произошло оно до вручения испанцам первого взноса займа. Но герцог Алекс остался жив и сразу после достижения принципиальных договоренностей об обеспечении открыл Филиппу кредит, благодаря чему французской казне в этом году удастся как-то свести концы с концами.

Англичане же в этой истории наследили просто замечательно. Даже такой не очень умный человек, как заокеанский герцог, быстро разберется, кто направлял руку неудачливого стрелка. Ему, Людовику, это было ясно сразу, ну а австралийцу, естественно, потребуется некоторое время, но результат уже предопределен. Им явится охлаждение отношений между Австралией и Англией. Если же Вильгельм, что весьма вероятно, не переживет подобного, на трон сядет сестра его покойной жены, Анна. Которая сама собой ничего не представляет, и значит, за нее будут править те, кто сможет убедить новую королеву слушать их советы. Наиболее вероятный претендент на место главного советника – граф Мальборо, и это отлично, что бы там ни говорили. Ибо он, как ни прискорбно это признать, действительно великий полководец. Но из ныне живущих только он, Людовик, сочетает в себе величие сразу во многих областях. А граф как государственный деятель является полной посредственностью, если не хуже. И значит, Англию постигнет сразу два удара.

Она лишится лучшего своего полководца, ибо он не усидит на материке, когда в Лондоне начнутся перемены.

И еще в Лондоне появится никуда не годный советник при монархе.

Король Англии и Шотландии Вильгельм Третий умирал, это было ясно уже всем. Двенадцатого ноября ему стало совсем плохо, он причастился и исповедался. Однако на следующий день произошло небольшое улучшение состояния, и он, несмотря на неудовольствие окружающих его царедворцев, потребовал пригласить к себе австралийского посла для беседы наедине. Тот явился, как всегда, невозмутимый.

Вильгельм чуть приподнял голову над подушкой. Да, время властно и над австралийцами. Отец Юрий всегда был маленьким и тощим, а сейчас еще больше сморщился и, кажется, начал седеть. Но зато в петлицах его рясы сверкают серебряные ромбы, что соответствует чину бригаденпастыря, примерно равного европейскому кардиналу.

– Слушаю, ваше величество, – чуть наклонил голову австралийский священнослужитель, дипломат и разведчик.

– Похоже, сейчас мне не поможет даже ваша медицина, – еле слышно предположил король.

Отец Юрий кивнул.

– В таком случае я хотел бы исповедаться еще и по вашему обряду, но не знаю…

– Согласно распоряжению за номером «девять це дробь восемьсот семьдесят один», священнослужители в чинах от штурмбанпастыря и выше могут осуществлять таинство исповеди в произвольной форме. Так что просто рассказывайте, как вам удобнее, и все. Я могу вам помочь, если хотите. Вы ведь собирались пролить свет на покушение в Севилье?

Вильгельм опустил веки.

– Мы уже все знаем. Более того, недавно пришло сообщение от герцога Романцева – он вас простил.

– Благородный человек, – слабо усмехнулся король, – но я хотел вам сказать не только это. На пороге смерти, знаете, появляется какая-то удивительная ясность мысли. Понимаешь вещи, о которых до того не задумывался, и с удивлением приходишь к парадоксальным выводам… Нет никакой Австралийской империи! Есть просто маленькая кучка авантюристов, каким-то образом овладевших непонятными знаниями, возможно доставшимися им от давно исчезнувших народов.

– Вы почти правы, ваше величество, но все же допускаете небольшую ошибку. Вам следовало употребить не настоящее, а прошедшее время, тогда все получилось бы точно. И что, мало ли где чего было или не было? Пусть над этим ломают головы будущие историки, а в Австралии не так уж мало людей занимается подготовкой материалов для этих грядущих споров. Но сейчас-то великая и могучая Австралийская империя – есть! И будет продолжать расти и крепнуть, в этом уже нет никаких сомнений. К ее появлению приложили руку многие незаурядные люди, в том числе и вы лично. Специальной депешей его величество Илья Первый оценил ваш личный вклад в становление империи как выдающийся, поэтому…

Отец Юрий вытянулся и торжественным голосом произнес:

– В знак подтверждения ваших заслуг – возьмите!

С этими словами он протянул Вильгельму небольшой, примерно два на три дюйма, прямоугольник из материала, который австралийцы называли «пластик». Но главным был не материал, а изображение. Оно казалось объемным, а в зависимости от угла зрения меняло не только цвет, но и некоторые детали. Как человеческие руки могли изготовить такое, подумал Вильгельм, боясь поверить внезапно мелькнувшей безумной догадке.

– Да, вы правы, – подтвердил отец Юрий. – Это пропуск.

Он поднял голову и указал пальцем в потолок.

– Если на вратах будет дежурить святой Фомен, то по этому знаку он сразу определит вас на достойный уровень. Если же святой Петр, то это может занять некоторое время, но и только. Не волнуйтесь – все, что надо, наверху давно схвачено. До встречи там, сын мой! Надеюсь, вы простите мне мою надежду, что она все-таки получится не очень скорой.

С этими словами бригаденпастырь повернулся и вышел из комнаты умирающего. Прошел мимо шарахнувшихся в стороны придворных, толпившихся перед дверью, спустился по лестнице, но свернул не к выходу, а в боковой коридор. В самом его конце одиноко стоял королевский камердинер Натаниэль Мосли. Его обычная невозмутимость куда-то делась, и теперь перед отцом Юрием был просто глубоко несчастный пожилой человек.

– Примите мои соболезнования, – сказал дипломат. – Королю осталось жить самое большее три часа. Он был великим государственным деятелем, и сейчас мы с вами провожаем целую эпоху. В той, что последует за ней, к величайшему моему сожалению, скорее всего, не найдется места для созданной вами великолепной службы, у которой я многому научился. Но она будет не нужна новым властителям Англии, вы это понимаете даже лучше меня. Однако я не зря употребил оборот «скорее всего». Есть вариант, при котором ваше детище не только не умрет, но и будет набираться сил, неустанно трудясь на благо Англии. Этот вариант – ваше согласие принять австралийскую помощь. Да, скажу честно, в таком случае в работе упомянутой службы появятся некоторые… э… нюансы. Но зато она выживет и окрепнет! Подумайте над этим, господин Мосли, время у вас еще есть, хоть его и не очень много.

Глава 14.

Вечером того дня, когда в меня стреляли, я перед сном в порядке самолечения мысленно представил себя на страницах произведений Конан-Дойля. Все равно бок болел так, что заснуть было проблематично, вот я и дал волю фантазии.

В общем, мне самим собой были поставлены следующие условия. Предположим, я хочу кого-нибудь прибить… нет, пожалуй, все-таки лучше будет что-нибудь украсть. И с моральной точки зрения лучше, и с финансовой. Но я же не где-нибудь, а на страницах «Рассказов о Шерлоке Холмсе»! Который, естественно, сразу после осуществления моих планов может заинтересоваться, чьи это шаловливые ручки вдруг хапнули столь нагло и так много. Каким образом можно хоть немного затруднить работу этому гению сыска? Разумеется, заранее сочинять себе алиби, а потом бежать с ним наперевес и орать: «Мистер Холмс, вы только гляньте, какое оно у меня безупречное!» – глупо. От этого он разве что быстрее обратит на меня внимание и задумается – да на кой же хрен этот тип им заранее обзавелся и не применить ли тут метод дедукции?

Но именно исходя из выдающихся способностей лица, ведущего расследование, можно попытаться попробовать противоположный способ – вместо алиби приготовить доказательства своей вины. Причем сразу много и как можно более развесистых. Ну типа что-то вроде паспорта или, на худой конец, визитки, потерянных во время кражи. Потом обеспечить пару свидетелей, кои расскажут, что последнее время я был какой-то не такой и явно о чем-то думал. Еще не помешает разлить на месте преступления ведро краски и перемазаться в ней, да мало до чего может дойти пытливая мысль, если указать ей именно это направление.

Холмс, только глянув на этот ушат потрясающих по своей идиотской бесспорности доказательств, первым делом прикинет – а кому это так приспичило столь активно топить милейшего Алекса? Уж не тому ли, кто на самом деле спер это самое? И значит, в таком случае круг подозреваемых сильно сузится, ибо виноватого надо будет искать среди недоброжелателей сэра Романцева.

Примерно с таким мыслями я смотрел на пистолет, из которого мне недавно шандарахнули по ребрам. Потом забылся и попробовал тяжко вздохнуть, но, во-первых, этого не дала повязка. А во-вторых, бок так дернуло болью, что я даже прошипел что-то вроде «у-у-у, гад!». Естественно, имея в виду типа, который днем нажимал на спусковой крючок. И чьи истошные вопли иногда доносились сквозь приоткрытый иллюминатор. С гадом сейчас при помощи двух арауканов беседовал дознаватель из особой группы, и меня утешало, что стрелок наверняка испытывает примерно те же ощущения, что и я, только заметно более интенсивные. Разумеется, допрос можно было проводить и в помещении с лучшей звукоизоляцией, но этого не делалось специально. Пусть остальные, те, что ждут своей очереди поделиться впечатлениями на кормовом балконе, тоже послушают – авось это им поможет лучше сориентироваться в обстановке.

Переждав приступ боли, я вновь обратил свое внимание на пистолет. Его будто специально делали для того, чтобы он каждой деталью вопил – это Вильгельм! Стоп, а тут еще что такое?

Взяв лупу, я получше разглядел миниатюрное клеймо. Ну точно, нате вам паспорт, потерянный на самом видном месте и заботливо раскрытый на нужной странице. Уж что-что, а значок оружейных мастерских Английской Ост-Индской компании я знал хорошо. И вот он, пожалуйста, почти как настоящий! Что-то вроде сердечка с хвостиком, перечеркнутого косым крестом. И маленький такой, совсем незаметный намек – буква «V» образована не прямыми, как положено, а чуть вогнутыми линиями! Наверняка потом окажется, что так ее чаще пишут французы.

Попробуем подвести первые итоги. Пистолет капсюльный, что указывает не просто на Англию, а конкретно на лабораторию в Виндзорском замке. Хлоратный порох, который делается там же и больше пока нигде. Наконец, клеймо. Мало? Наверняка по результатам допроса стрелка появится еще что-нибудь, причем столь же убойное.

А теперь поставим себя на место Вильгельма и его верного помощника господина Мосли.

Итак, требуется небольшое, но мощное оружие. Небольшим оно должно быть по условиям скрытности, ну а с мощностью и без особых раздумий все понятно. Мало ли, вдруг герцог под рубашкой носит кольчугу? Элли им, кстати, как-то раз говорила именно про это. Кроме того, выстрел должен следовать за нажатием на спусковой крючок почти мгновенно, иначе есть риск, что или герцог сможет уклониться, или среагирует его охрана.

Стандартные решения, то есть давно применяющиеся в оружейном деле, тут не годятся. Ведь черному пороху для быстрого сгорания нужно немалое давление, без которого он не взрывается, а просто задумчиво пыхает. И в коротком стволе это давление просто не успеет развиться, а длинный трудно спрятать и еще труднее быстро выхватить. Но хлоратный порох лишен данного недостатка! Кроме того, он почти в два раза мощнее классического черного, что позволит еще уменьшить габариты оружия. Для мгновенного же производства выстрела очень подходит капсюльное воспламенение.

Вот тут Вильгельму с его камердинером самое время задуматься – а что будет, если вдруг этот пистолет попадет в руки тех, кто начнет расследовать покушение на герцога? Должны же они допускать, что стрелявшему не удастся скрыться или просто утопить оружие, что, между прочим, он пытался сделать. Но не очень удачно – от выстрела одна из дам свиты с визгом шарахнулась в сторону и получила летящим пистолетом по пятой точке. Я, кстати, уже обратил внимание – зад действительно выдающихся габаритов, да еще и пышное платье… в общем, тетя перекрыла метателю практически весь сектор.

Так вот, англичане просто обязаны были предусмотреть и подобное развитие событий. Как быть? Да очень просто – добавить к тем доказательствам, которые вынужденно содержит орудие покушения, еще несколько, причем как можно более вопиющих. Например, жаканоподобная пуля. Такие делают только в Англии, но как раз при стрельбе в упор она абсолютно не нужна! Значит, в ствол ее, и во второй такую же. И клеймо выбить, но с каким-нибудь очень малозаметным отклонением от стандарта. Тогда, если расследование будет проводить умный человек, а у австралийцев именно так и произойдет, он задумается – да кто же это так упорно катит бочку на чистейшего душой Вильгельма Оранского? Если же за дело возьмется дурак, то все равно он сочтет виновным того, кто ему меньше в данный момент нравится, независимо ни от каких доказательств.

Через день мне стало заметно лучше, а Вильгельму, судя по радиограмме, существенно хуже. Но непогода еще продолжалась и в Испании, и на Силли, так что я просто подтвердил запрет на выход в море посыльной яхты и напомнил отцу Юрию, что пора прикинуть, как конкретно проводить операцию «пропуск».

В числе барахла, взятого в прошлое, имелись две голографические визитки, да не простых, а со светодиодной подсветкой от пары сверхтонких батареек. Их, правда, я захватил десятка два. Так вот, в неактивном состоянии карточки выглядели довольно бледно, но стоило взяться за любой из четырех углов – и картинка с цветочками оживала, приобретала объем, а заголовок «Экспоцентр – рай для садовода» начинал переливаться всеми цветами радуги. Кроме того, появлялись совсем мелкие надписи с какими-то датами и номерами павильонов, в обычном состоянии не просматривающиеся. Продолжалось это около минуты, после чего карточка засыпала до следующего взятия за угол. Когда я их только купил, комплекта батареек хватало на два десятка циклов, но за пятнадцать лет хранения они здорово подсели, так что теперь карточка могла активироваться максимум четыре раза, да и то последний выходил уже каким-то бледным.

Выждав еще сутки, я отправил Филиппу сообщение о некотором улучшении своего здоровья и пригласил их величества в гости. Голодать три дня, как это вроде полагалось по инструкции от Конан-Дойля, я не стал, эти король с королевой и так обойдутся, чай, не Станиславские, чтобы восклицать «не верю». Но грим на морду нанес и даже капнул в глаза атропина, из-за чего потом до вечера не мог читать.

Пока королева посещала медсанчасть, я попытался поговорить с Филиппом по поводу островов и кредита, но после первых же трех фраз вынужден был заткнуться и перевести разговор на сервиз, который я дарил королевской чете. Потому как Филипп, судя по его виду, сейчас боялся только одного – чтобы я не помер прямо при нем. Не знаю уж, что он представлял себе в качестве ответных действий экипажа «Врунгеля», но явно ничего хорошего. Если сейчас начать торг про острова, так он, чего доброго, всучит мне их оптом, только чтобы я зря не волновался.

Однако имелась еще одна проблема, по которой требовалось согласие короля, и я познакомил с ней Филиппа. Суть состояла в том, что, по многим свидетельствам, стрелок попал в свиту при помощи графа Оропесы, и теперь мне очень хотелось побеседовать с этим достойнейшим человеком. Так можно ли надеяться, что ваше величество пригласит его в Севилью, вопросил я слабым голосом.

Король впал в явное беспокойство. Судя по всему, он представлял себе дальнейшую судьбу графа в весьма мрачных красках, но не видел, под каким предлогом мне можно отказать. Пришлось уточнить, что я хочу побеседовать с графом не о покушении, которое уже в прошлом, а его подробности нетрудно узнать у ставшего очень словоохотливым дона Менендеса. Истинным государственным мужам надлежит смотреть в будущее, что и является главной причиной моего приглашения.

Действительно, весьма заметную часть доходов графа составлял пенсион от Вильгельма, но Оропеса, по идее, должен быть в курсе, что в ближайшее время этот животворный родник иссякнет. И если он не дурак и не трус, то может рискнуть, предположив, что я захочу, образно выражаясь, не только восстановить подачу воды, но и увеличить ее. Ну а не рискнет – так и хрен с ним, в конце-то концов.

Воспрянувший духом испанский король подхватил пакет с сервизом, королеву и отбыл, пообещав, что он немедленно передаст графу мое приглашение и сопроводит его своей настоятельной рекомендацией, а я осторожно поднялся со своего смертного одра и сел смывать тени под глазами и прочие приметы больного с диагнозом «сквозная дыра в сердце».

Вскоре отец Юрий радировал, что его величество Вильгельм Оранский почил в бозе. Пропуск королю вручен, уточнил бригаденпастырь, и произвел должное впечатление. Более того, перед смертью Вильгельм успел показать его Мосли. А когда тот взял карточку с тела только что испустившего последний вздох короля, она пару раз неуверенно вспыхнула, а потом окончательно погасла. Натаниэль вернул ее отцу Юрию и попросил разъяснений. И получил их – мол, так и должно быть. Ибо пропуск состоит из двух сущностей – астральной и вещественной. Вещественная осталась, она на небе ни к чему. Астральную захватил с собой Вильгельм. Какие вопросы?

Мосли вздохнул и сказал, что он очень благодарен отцу Юрию за предложение помощи в трудную минуту, однако перед его принятием вынужден просить уточнить некоторые деликатные моменты.

И значит, в данный момент в посольстве происходил торг, но отец Юрий считал, что итоговое соглашение будет для нас достаточно выгодным.

Скажу честно, при получении известия о смерти Вильгельма мне стало немного грустно. И не из-за того, что теперь наши отношения с Англией наверняка хоть как-то, но испортятся, ибо как раз в этом ничего плохого для Австралии не просматривалось. Английские поставки нам были позарез нужны в самом начале становления, но уже лет пять назад они перестали быть остро необходимыми, а сейчас и вовсе там покупалась в основном шерсть, да и то в умеренных количествах. Потому как чугун и сталь мы научились плавить сами, но не особо усердствовали, ибо поставляемые из России обходились дешевле. Недавно Демидов начал продавать нам довольно чистую медь, и тоже по не очень высоким ценам. С продовольственными поставками неплохо справлялись французы и целая бригада лиц неопределенной национальности под общим руководством Ицхака Хамона. Наконец, как источник эмигрантов Англия тоже потеряла интерес – желающие переселиться за океан находились и в России, и у них было два серьезных преимущества. Первое – здесь мы могли брать не кого попало, имелась возможность сначала внимательно приглядеться к кандидатам. Второе – они, в отличие от англичан, французов и прочих, изначально говорили на языке, очень мало отличающемся от австралийского.

Так что наши дружеские отношения с Англией последнее время являлись в основном данью традиции.

Вильгельма же мне было просто жалко. Умный человек, приятный собеседник, у которого есть чему поучиться. И ведь предупреждал же я, что с его здоровьем осенью и зимой вообще лучше не выходить из дворца! Нет, понесло короля на охоту, где он и простудился. Да еще перед этим поручил Оропесе найти исполнителя для стрельбы по мне, что тоже в немалой мере способствовало печальному концу. Прискорбно, но что поделаешь – такова жизнь.

Анну Стюарт, уже ставшую королевой, я как-то раз видел, но, скажем прямо, никакой симпатии мы друг к другу не почувствовали. Будем надеяться, что она отнесется к контактам с Австралией так, как и ко всем прочим государственным делам, то есть без малейшего интереса. Ибо предполагалось, что отныне и надолго взаимоотношения нашей империи с Англией, которая вот-вот станет Великобританией, будут происходить в основном на уровне частных лиц. Впрочем, встречи с Анной пока не исключены. Хотя бы потому, что деньги у Австралии занимал именно король, а не конкретно Вильгельм, и нынешняя королева вместе с троном приобрела почти два миллиона рублей долга.

Однако вскоре оказалось, что мои прогнозы относительно невмешательства новой королевы в развитие англо-австралийских отношений не совсем точны. Где-то в середине декабря в посольство явилась довольно скромно одетая посетительница, которая очень хотела встретиться с отцом Юрием. Когда ее желание исполнилось, она представилась, оказавшись Сарой Черчилль, женой того самого Джона Черчилля и ближайшей подругой Анны Стюарт. Дама заявила, что королева не против неофициальной беседы с его светлостью герцогом Алексом. В ответ бригаденпастырь поведал, что в данный момент моя светлость еще не оправилась от ранения. Кроме того, меня удерживает в Испании обещание испанскому королю наблюдать за протеканием беременности его жены, поэтому просто так, без озвучивания темы предполагаемой беседы, встреча вряд ли состоится раньше августа следующего года.

Некоторое время Сара пыталась давить на то, что тема очень важная, но является секретом королевы, который она может открыть только сама, и услышала, что отец Юрий лично походатайствует о переносе срока с середины августа на начало июля, но большего обещать не может. Наконец жена Черчилля сдалась и попросила поклясться, что сказанное ею будет доложено только мне и никому больше. После чего выслушала цитату из Евангелия от Матфея: «Да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого», вздохнула и рассказала, в чем дело.

Ай да Анна, подумал я. Интересно, сами по себе ее планы уже тянут на обвинение в государственной измене или для этого надо подождать хоть каких-то шагов по их осуществлению?

Только что севшая на трон королева, оказывается, уже задумалась о престолонаследии. И желала, чтобы после ее кончины королем стал младший брат, которого она, кстати, никогда не видела, – сын свергнутого Вильгельмом Якова Второго.

Я быстро припомнил, что нам известно об этом индивидууме.

В историю он вошел под именем Джеймс Старый Претендент. Действительно, прожил он немало, семьдесят восемь лет, и шестьдесят пять из них безуспешно претендовал на английский престол. С кем он только не связывался для достижения своей мечты! Кажется, в это время у Англии не было ни одного врага, которому этот тип не предложил бы своих услуг. Правда, в текущей истории он еще не развернулся, потому как объявить себя королем было возможно только после смерти Вильгельма. Однако она все-таки случилась, и теперь, значит, будущий непризнанный король возбудился. Но Анна-то с чего лезет в это дурно пахнущее дело? Ведь ей жить еще целых семь лет!

Однако новость была интересной, и следовало подумать, как потактичней задать королеве единственный оставшийся у меня вопрос: «А что мы будем с этого иметь?».

Глава 15.

Весьма недолгие размышления привели к тому, что тот самый вопрос слегка трансформировался и уже на следующий день выглядел примерно так:

– Что можно взять с барана, кроме шерсти?

Сколько я ни думал, в голову ничего путного не приходило. Не на мясо же пускать этого хоть и молодого, но уже вполне оформившегося козла Джеймса Стюарта! Денег у него нет не только по нашим, но даже по французским меркам. Ладно, представим себе, что этот тип каким-то образом просочился в английские короли. Тут, кажется, возможны два варианта. Первый – этот претендент на радостях, что так быстро перестал им быть, и в силу общей слабости на голову наворотит такого, что в ближайшее время Англии не надо будет никаких врагов. Хорошо ли это для Австралии? Да не совсем, потому что страна-то находится в начале бурного промышленного развития, и в ней найдутся силы, которые быстренько сковырнут козла с трона. Как это случилось, например, с его отцом. Но в этом случае велика вероятность, что на троне окажется какая-нибудь незаурядная личность вроде Кромвеля или даже Бонапарта. Оно нам надо? Да как-то не очень. Хватит с Англии одного Вильгельма, почти сразу еще кто-то столь же яркий – это уже будет перебор.

Возможен, конечно, и второй вариант. Козел, успокоившись и короновавшись как Яков Третий, будет ровненько сидеть на пятой точке и внимательно слушать советы своих министров. Так именно этим сейчас занимается Анна, а после ее смерти эстафету перехватит Георг Первый! Причем у них есть то преимущество, что мы уже представляем себе персоналии и политические линии их советчиков, чего нельзя сказать про Джеймса Стюарта.

Значит, решено – за какую-нибудь мелочь мы в эту историю не полезем. Остается прикинуть, чего такого серьезного нам могут предложить. Колонии в Америке? Спасибо, кушайте сами, у нас и так освоены только три совсем небольших участка на австралийском материке, и на расширение границ людей просто нет. Тем более что Аляску вскоре начнут осваивать русские, с нашей, разумеется, помощью. К тамошнему климату они вполне привычны, насчет минус семидесяти градусов по ночам Джек Лондон малость преувеличивал. С Петром уже достигнута договоренность, что все добытое золото поделится на три равные части. Первая будет являться собственностью старателей. Вторая пойдет в русскую казну, а последняя – нам. Учитывая, что снабжение приисков возьмет на себя Австралия, нетрудно догадаться, что заметная часть старательской доли тоже окажется у нас.

Пожалуй, следует уточнить, что мы с Ильей вовсе не собирались грабить своих бывших (или будущих?) соотечественников. Кроме одежды, инструментов, оружия и продуктов они получат за свое золото сертификаты Ост-Австралийской компании, а она уж как-нибудь обеспечит покупательную способность своих бумаг так, что старатели ничего не потеряют. Для иллюстрации – маленький пример.

Зимой на Юконе одно яйцо будет стоить как минимум половину своего веса золотым песком. Летом в России десяток можно будет купить за одну крупинку. А за сертификат дадут сотню, если не полторы, то есть старатели в случае возвращения в Россию окажутся с немалой прибылью, а Австралия – с золотом, примерно на десятую часть которого она купит те самые яйца для новых золотоискателей, а все остальное употребит на свое развитие.

Но завоз русских на Аляску будет происходить явочным порядком, то есть интересоваться мнением Англии по данному вопросу мы не планировали.

Мелькнула мысль посоветовать Джеймсу объявить себя не английским, а для начала ирландским королем, с последующей поставкой оружия борцам за независимость. Однако, подумав, я пришел к выводу, что это не лучший вариант. Потому как ирландцев жалко! После того как Кромвель усмирил эту страну, там осталось меньше миллиона коренного населения. А во время «славной революции» Ирландия поддерживала Якова Второго, так что Вильгельм действовал вполне в духе Кромвеля. И теперь его стараниями число ирландцев еще уменьшилось. Переписи никто не проводил, но отец Юрий считал, что даже пятьсот тысяч, скорее всего, являются завышенной цифрой. Кроме того, население Ирландии в настоящий момент социально пассивно, ибо все активные выбиты.

В общем, поднимать остров на борьбу еще рано, решил я. Толку все равно не будет, но третий бунт за неполные сорок лет может привести к полному исчезновению ирландского народа как этноса. Нет уж, пусть остров поживет в мире, вырастит новых борцов, доведет свое население миллионов хотя бы до трех, тогда можно будет подумать о поддержке его стремления к свободе.

Примерно на этой ноте мои размышления были прерваны докладом вахтенного о приближении к «Врунгелю» какой-то богато выглядящей лодки. А через полчаса я принимал в своей каюте старого знакомого, который в прошлую нашу встречу немного сплоховал, но сейчас смог меня удивить. Ибо это оказался маркиз де Маргон, и первое, что он сделал, – предъявил щедро заляпанную печатями справку от главного королевского медика о том, что у него, маркиза, разлитие желчи, нервная лихорадка и загустение крови, в силу каковых причин горячительные напитки он употреблять не может. Я сочувственно покивал, предложил гостю стакан кипяченой воды и выслушал, что привело его на борт нашего крейсера.

Оказалось, со мной желает встретиться его величество Яков Третий, или, иными словами, тот самый Джеймс Стюарт.

– Буду рад видеть… э… господина Джеймса Стюарта, – пожал я плечами, – ибо мне неизвестен король Яков Третий.

Маркиз проглотил мой демарш без возражений, из чего я сделал вывод, что будущий Старый Претендент явно обуреваем какими-то глобальными планами, трудноосуществимыми без нашей помощи.

Мы договорились, что визит состоится через три дня. Маркиз уточнил, что его величество постарается не опоздать, но гарантировать своевременного прибытия не может по причине тяжелой раны.

– Где это его угораздило? – поинтересовался я.

– Его величество получил рану в сражении при Фридленгене, где проявил чудеса героизма, – просветил меня маркиз, – и во многом именно благодаря его беззаветной отваге, а также умелому командованию вверенным ему подразделением это сражение было выиграно.

Вообще-то я следил за ходом войны, но никакой хоть сколько-нибудь масштабной битвы с таким названием припомнить не мог. Но какая, в сущности, разница? Или мне намекают, что и этого якобы короля тоже желательно подлечить? Я так и спросил.

Маркиз с видимым отвращением отпил глоток воды и поведал:

– Главная забота его величества – вовсе не о собственном здоровье. Он желает обсудить некоторые политические аспекты сложившейся в Европе ситуации.

Несмотря на объявленную тяжелую рану, Стюарт не опоздал и явился на борт ровно в полдень третьего дня – хоть часы по нему проверяй.

Я ожидал увидеть расфуфыренного попугая, но ошибся. Вошедший молодой человек был одет в пехотный мундир французского образца, примерно в таких у Людовика ходили лейтенанты. Его левая рука висела на повязке из черного бархата, и вообще вид гостя не вызывал неприязни. Правда, и подозрений в незаурядном уме тоже.

– Здравствуйте, ваше потенциальное величество, – встретил я Джеймса, – проходите, садитесь и вообще чувствуйте себя как дома. Вам чего налить?

– Спирта, только немного! – огорошил меня претендент на незнамо какой престол. После чего действительно опрокинул стопку, не закашлявшись. Похоже, перед визитом он брал уроки у единственного во Франции специалиста по австралийскому этикету – де Тасьена, подумал я. И начал слушать речь визитера.

Уже минут через пять мне пришлось признать, что ничего подобного мы не ожидали. Дурак-то он, может быть, и дурак. Но до чего же умную штуку придумал! Даже если автор идеи кто-то другой, все равно Стюарт молодец, что сумел ее оценить. В общем, человек предлагал нам дельную и, главное, своевременную вещь.

Помочь ему стать королем. Но не английским, шотландским или ирландским, а американским! То есть он хотел оторвать от Англии и подгрести под себя ее владения в Новом Свете. Пообещав колонистам отмену налогов в пользу метрополии, свободу вероисповедания, равенство всех перед законом и много чего еще.

Не знаю как Стюарт, а я так сразу оценил всю красоту высказываемой им идеи. Ибо что нам гласит выверенная веками мудрость поколений? Если какое-то явление нельзя предотвратить, его надо возглавить.

Так вот, что-то вроде США все равно возникнет в Америке, причем в этом мире, скорее всего, даже раньше, чем в покинутом нами. Просто потому, что интересующиеся люди в курсе – все эти замечательные установления уже реализованы в Австралии. Примерно так в свое время Советский Союз одним фактом своего возникновения вызвал повышение результативности профсоюзной борьбы и прочего рабочего движения. И его величество Яков Третий совершенно прав – пусть уж Штаты возникают в виде королевства под его мудрым управлением и нашим доброжелательным присмотром! Вот только в каких границах? Лучше, конечно, сразу разделить их на Север и Юг, чтобы в зародыше придавить предпосылки будущей гражданской войны. Нехорошо, когда граждане одного государства занимаются стрельбой друг в друга. Пусть уж они изначально окажутся в разных странах. Война, правда, скорее всего, начнется и в этом варианте, но зато она уже не будет гражданской.

Да, но кандидат в короли-то пока всего один…

Так ведь больше и не требуется, быстро сообразил я. Потому как единодушной поддержки всех колонистов у претендента ну никак не будет. И именно Север, где сейчас бродят вольные охотники типа куперовского Зверобоя-Следопыта, вряд ли воспылает желанием лечь под какого-то непонятного короля-католика, что бы он им ни обещал. Значит, по результатам войны за независимость там образуется демократическая республика, которая первое время будет вести себя как мышь под веником. Но потом окрепнет, наберется сил и начнет собачиться с соседом, то есть королевством Яши Стюарта. Глядишь, в процессе боевых действий на североамериканском континенте образуется еще пара-тройка государств. А то и поболее, чем черт не шутит.

Осталось оценить, не грозит ли чем-нибудь Австралии рассматриваемый вариант. Уменьшится приток иммигрантов? Так из Англии он это давно проделал, и ничего. Правда, тут может проявиться одна тонкость…

В Америку перебирались не только ссыльные, разорившиеся, всякие авантюристы, но и люди с повышенным свободолюбием. Особенно после обретения ею независимости в нашем мире. Потому что есть индивидуумы, которым любой монарх покажется зримым воплощением тирании. Среди них наверняка окажутся очень способные и активные, но поедут они не к Якову и не к нам, а в те самые северные штаты, как бы они ни назывались. Вот это как-то не очень хорошо, а все остальное вроде нормально.

Но тут вспомнилось содержимое недавней радиограммы от Ильи, и меня осенило. Ей-богу, я чуть не воскликнул «Эврика!», но все же удержался, ибо будущий американский король еще не закончил своей речи.

Не так давно мы с большим удивлением обнаружили, что на Тасмании существует вполне оформившееся государство во главе с каким-то царьком Вельсаром Туки-Пуки. И как только появилась возможность, туда были засланы четыре агента из мориори, которые внешне не очень отличались от тасманийских аборигенов. Вскоре от них пришел доклад о том, что государство на соседнем острове возникло совсем недавно, всего пять лет назад. Его организовали приплывшие на огромной лодке белые люди, и один из них стал местным монархом. В языке аборигенов появились французские и голландские слова, особо доверенным белые пришельцы выдали мушкеты, а остальным – по несколько железных ножей и топоров на племя, отчего жизнь одаренных изменилась к лучшему. Далее сообщалось, что монарх именует себя королем, а его официальное имя звучит как Велизарий Непобедимый.

В общем, кто именно подстроил нам эту бяку, Людовик или Вильгельм, было пока неясно, да и не очень интересно. Илья просто внес в маршруты патрулирования недавно построенного нового дирижабля «Барон Мюнхаузен» восточное побережье Тасмании, вот и все.

Однако в свете речей моего гостя тасманское королевство оказывалось очень кстати. Зачем свободолюбивым людям эмигрировать к берегам какого-то Потомака? Пусть лучше туземцы восстанут против тирании, учинят буржуазную революцию и скинут к чертям собачьим своего Велизария! Аборигенам нечего терять, у них даже цепей нет. Зато приобрести они смогут хоть и не весь мир, но по иголке с наперстком каждой женщине, ножу с топором мужчине и лопате – старику, плюс несколько пил на племя в случае победы им достанется обязательно. Заодно у детей природы появится новое развлечение – каждые четыре года с песнями, плясками и битьем в бубны голосовать за одного из двух абсолютно одинаковых кандидатов. Илья распечатает им конституцию в таком виде, как она была подписана Франклином. Правда, Белый дом придется построить нам, аборигены не справятся. Ничего, для начала сойдет и небольшой, размером где-то шесть на шесть, из бруса и о полутора этажах. Элли в своем ателье пошьет несколько звездно-полосатых флагов, кто-нибудь из четверки уже внедрившихся разведчиков откроет оружейную мастерскую, где под именем Сэмюэля Кольта начнет без лицензии клепать австралийские револьверы устаревших моделей. Это же получится просто сказка, а не страна! И все, кому дороги идеалы свободы и противны сами слова «король», «император» и так далее, попрут именно туда, а не в какую-то дикую Северную Америку. Когда же выяснится, что на Тасмании есть золото, поток многократно возрастет.

Как раз в это время мой визитер замолчал. То ли у него пересохло в горле, то ли он уже высказался – я не понял. И с энтузиазмом подхватил эстафету:

– Ваше величество, у меня просто нет слов, кроме одного: гениально! Я счастлив, что судьба подарила мне шанс познакомиться со столь выдающимся государственным деятелем, как вы. Еще стопочку не желаете? Ну за будущее американское королевство! Я убежден, что под вашим мудрым руководством его ждет невиданное процветание. Прямо вижу, как какой-нибудь захудалый форт Васюки на глазах превращается в Нью-Лондон. Стесненные жилищным кризисом и разгулом тирании в Европе, туда могучим потоком устремятся жители Англии, Франции и прочих стран помельче, после чего лишившийся лучших своих жителей Лондон сам собой переименуется в Старые Васюки. Нью-Лондон станет элегантнейшим центром цивилизованного мира!

«Эх, не надо было мне завтракать, – мелькнула запоздалая мысль, – Остап произносил свою знаменитую речь натощак и без копейки в кармане, потому она у него и получилась столь блестящей. А у меня, кажется, выходит не так убедительно».

Однако, судя по виду Джеймса Стюарта, он так не думал, и я закруглил свое выступление:

– Буду счастлив внести посильный вклад в осуществление столь грандиозного проекта. И, помимо кредита под совершенно символический процент, предлагаю вам помощь иного плана. Мне просто невыносимо думать, что вместо генерирования, не побоюсь этого слова, гениальных мыслей вы будете вынуждены заниматься недостойной вас мелочной текучкой. Поэтому я предоставлю вам помощников, которые, не отвлекая ваше величество от стратегических размышлений, в рабочем порядке сами разберутся, кому и сколько дать денег, кому – в рыло, за что, ну и так далее. Согласны? Спасибо, я ни минуты не сомневался в вашей прозорливости, далеко выходящей за пределы обыденного. Тогда давайте в завершение текущей встречи примем еще по чуть-чуть – за здравие и долгие лета его величества Якова Первого Американского!

Глава 16.

Вслед за визитом будущего короля США наступил Новый год. В преддверии этого праздника в Севилью съехались толпы зевак чуть ли не со всей Испании, потому как я пообещал Филиппу устроить такой фейерверк, какого еще никто не видел. Сдержать слово было нетрудно, ибо чего-чего, а всяких стволов и пусковых установок для ракет на борту «Врунгеля» имелось вполне достаточно. В общем, грохот и сверкание стояли ровно час, а потом начался торжественный прием для избранных, посвященный очередной смене цифр на календаре.

Этим самым избранным кто-то наплел, что гвоздем программы будет показательная казнь дона Менендеса, но тут их ждал облом. Я объявил, что почтенных господ обманули и злокозненный дон уже несколько дней как отправлен в Австралию, где с ним поступят сообразно его деяниям.

На лицах гостей проступило понимание вперемешку с разочарованием – люди решили, что там его ждет какая-то совершенно фантастическая казнь, которой они, к сожалению, не увидят. Хотя некоторые явно были удивлены – чего же не хватает на «Врунгеле», оборудования или специалистов, чтобы достойно провести данное действие тут?

На самом же деле никто этого Менендеса убивать не собирался, и он это уже знал. Если бы у нас были такие планы, то он давно получил бы свою пулю в затылок прямо на борту, но у дона вдруг обнаружились выдающиеся способности. Оказывается, он был совершенно феноменальным стрелком.

Экзаменовавший его Вака заявил, что этот самородок немного уступает ему в стрельбе из кавалерийского револьвера, но только в том случае, если у соревнующихся есть время на прицеливание. В упражнении же, где требовалось поразить шесть мишеней за шесть секунд, результаты дона были чуть лучше, чем у нашего старшего артиллериста. Поэтому дону было сделано предложение, от которого он не смог отказаться и теперь плыл к своему новому месту службы. Там он займется преподавательской деятельностью и, кроме того, будет принимать участие в испытаниях предсерийных образцов нового стрелкового оружия. Как все-таки хорошо, что тут принято целить в сердце, а не в голову!

А второго января пришла радиограмма, что в Ильинске на семьдесят девятом году жизни скончался посол Англии в Австралии сэр Уильям Темпл. Последнее время старый дипломат часто болел, но до сих пор как-то выкарабкивался. Однако сейчас очередное недомогание совпало с получением известия о смерти Вильгельма, и сэр Уильям пережил своего короля всего на три недели. Свифт же покинул Австралию еще в четвертом году, так что теперь послом стал Ричард Эвери, по интеллекту в подметки не годившийся своему предшественнику.

Жалко, конечно, старика, подумал я, хотя он и так прожил в Австралии на семь лет дольше, чем ему было отмерено в Англии. Интересно, сообразит Илья насчет памятника – кроме того, что будет на кладбище? Как раз напротив посольства есть очень хорошее место, куда так и просится какая-нибудь статуя.

Вскоре из посольства в Лондоне сообщили, что шотландский парламент принял декларацию об унии с Англией, после чего самораспустился. Торжества по поводу образования Великобритании назначены на двадцатое – двадцать второе января, и королева соизволила лично вручить отцу Юрию приглашение для моей светлости.

Будучи глубоко воспитанным человеком, я не смог отказать даме, тем более в такой мелочи, и утром четырнадцатого числа «Врунгель» снялся с якорей. Испанским величествам было обещано, что сразу по завершении торжеств я вернусь, так что они и соскучиться не успеют.

Впрочем, королю было не до скуки. Первый транш кредита он получил две недели назад и тут же нашел ему применение, затеяв строительство малой королевской резиденции напротив места стоянки нашего крейсера.

Перед отбытием я получил от Филиппа две немалой ценности бумаги. В одной сообщалось, что в силу оформившихся дружеских отношений между Испанией и Австралией остров Себу с прилегающей акваторией приобретает статус особой территории. Он, то есть статус, заключается в том, что отныне на острове все распоряжения как губернатора, так и генерал-капитана Филиппин считаются действительными только при наличии утверждающей подписи австралийского представителя, именуемого обер-бригадиром. С другой стороны, распоряжения оного лица тоже обретают силу лишь при наличии утверждающей подписи губернатора. Правда, в конце документа было приписано мелким шрифтом, что в случае ее отсутствия обер-бригадиру придется поставить еще одну свою подпись, и на этом проблема окажется исчерпанной. Такой порядок будет существовать вплоть до его отмены королем Испании, каковая отмена должна подкрепляться справкой из австралийского госбанка о погашении задолженности.

Второй документ был значительно короче, не содержал мелкого шрифта и представлял собой указ о назначении дона Себастьяна де Вальдоро губернатором острова Себу. Я сильно подозревал, что наш старый знакомый дон Себастьян все поймет правильно и не станет расстраиваться из-за пунктов, которые якобы дают слишком большую власть обер-бригадиру. Он же знает, что она будет использована во благо, в том числе и ему лично.

Примерно на траверзе Лиссабона «Врунгель» встретился с «Кадиллаком», который направлялся с архипелага Силли в Ильинск, и я передал документы для отправки в Австралию. Впрочем, дону Себастьяну о грядущей перемене в его судьбе наверняка заранее сообщит почтенный Гонсало, коего, скорее всего, уже предупредили о новациях на острове Себу.

Восемнадцатого января одна тысяча семьсот седьмого года наш крейсер вошел в устье Темзы, но не стал останавливаться в Куинборо, а двинулся вверх по реке. Темза была заметно шире Гвадалквивира, и «Врунгель» без проблем прошел чуть больше полпути, остановившись примерно в километре за Грейвсендом. Как и в Испании, он развернулся и встал на якоря. Сразу после этого от него отчалили две моторные лодки. В первой я двинулся в наше посольство, а вторая поплыла по течению, имея на борту молодого унтерштурмпастыря с полутора тысячами золотых австралийских рублей. Задачей юноши было явиться в магистрат города Грейвсенда, где предложить профинансировать изготовление и установку памятника индейской принцессе Покахонтас. Эта девушка спасла какого-то английского капитана, когда индейцы совсем уже собрались было проломить ему череп… Причем, как я всегда подозревал, не без оснований.

Но дочь местного вождя вступилась за этого англичанина, а потом вообще вышла замуж за другого и переехала с ним в Англию, где быстро стала знаменитостью. Но, не прожив там и года, заразилась оспой и умерла, вот такая грустная история. В покинутом нами мире американцы поставили ей небольшой памятник в Джорджтауне, а потом подарили точную его копию Англии, она была установлена в Грейвсенде, где умерла индейская принцесса. Сам я ни того, ни другого памятника не видел даже на фотографиях, но зато смотрел мультфильм про эту индианку, так что сейчас решил вмешаться. Ведь в силу наших с Яшей Стюартом планов в Америке скоро начнут происходить всякие интересные вещи, и черт его знает, как там оно потом сложится – вполне возможно, что гражданам нового государства станет не до статуй всяким принцессам. Так пусть стоит хотя бы тут, подумал я и отправил молодого дипломата, следующего на стажировку у отца Юрия, с первым заданием.

Торжества по случаю унии оказались весьма бледными – парадное заседание в парламенте, где мне выделили место в самом дальнем уголке, прямо-таки на галерке, и королевский обед в Кенсингтонском дворце. Никаких народных гуляний или там военных парадов не было.

В конце обеда ко мне подошла Сара Черчилль и передала, что завтра королева приглашает меня на файф-о-клок, то есть полдник, за которым ее величество желало бы обсудить важные вопросы.

Глядя на подругу королевы, я думал об именах этих дам. Вот Саре, например, гораздо больше подошло бы имя Анна. Или вовсе Прасковья. А ее величество – это же натуральная Сара! Ей бы еще соответствующее отчество наподобие Моисеевны, и был бы полный ажур, даже фамилии Рабинович не нужно.

Заверив гостью, что моя светлость счастлива, я решил еще раз обновить в памяти доклады отца Юрия про текущий расклад в кругах английской правящей элиты, то есть взаимоотношения между тори и вигами.

Помню, в самом начале наших отношений с Англией я долго пытался запомнить, кто же из них консерваторы, а кто либералы, изобретал какие-то мнемонические правила, пока не понял очень простую вещь. Эти партии изначально выражали интересы входящих в них семей, и не более того. Поэтому те, кто сегодня поддерживал консервативные течения, завтра вдруг начинали заигрывать с так называемыми диссидентами, а их оппоненты в ответ вопили о нарушении вековых устоев. Как правило, членами партий люди становились по факту рождения, но и тут встречались исключения. Например, тот же Мальборо, который уже успел стать герцогом, в начале своей карьеры был явным тори, потом переметнулся к вигам, а сейчас, кажется, задумывал обратное телодвижение. Впрочем, в данный момент его в Лондоне не было: он громил французов в Германии.

Вообще-то в Англии, конечно, была очень правильная партийная система. Потому что везде эти самые партии выражают как раз интересы узкой группы влиятельных лиц, но иногда трудно понять, кто же именно дирижирует из-за кулис вдруг выскочившим откуда-то народным трибуном. Ну а тут люди пока еще не маскировались всякими декларациями и программами, только и всего.

При встрече с королевой я, как всякий воспитанный человек, начал беседу с заготовленного заранее комплимента, успев подумать, что, пожалуй, «цветущая свежесть» в нем явно лишняя, да и половина прочих эпитетов могут вызвать сомнения. Не приняла бы их дама за издевательство! Ведь на вид это типичная старая еврейка, да к тому же явно больная.

– Ах, оставьте, – слабо махнула рукой Анна. – Если бы вы сказали подобное лет двадцать назад, я бы еще могла поверить в вашу искренность, но сейчас… Лучше скажите, как вам удается столь молодо выглядеть в ваши годы? Ведь вы же, кажется, ровесник недавно почившему Вильгельму?

«Эх, – подумал я, – знала бы ты, какое событие я отмечал в одиночестве, не считая связи по радио с Ильей, полгода назад! Если иметь в виду не даты, а реально прожитые годы, мне стукнуло сто лет». – И подтвердил:

– Да, почти ровесник, самую малость постарше. Как удается? Секрет в общем-то довольно прост. Активный образ жизни, физические упражнения на свежем воздухе, регулярное тесное общение с женами, отсутствие вредных привычек, морские прогулки и сбалансированное питание без излишеств – вот и весь набор.

Дальше беседа плавно перетекла на состояние здоровья королевы. Она страдала артритом, а умереть ей, насколько я помнил, предстояло от подагры. Кроме того, время от времени Анну начинали мучить мигрени.

Про артрит я мог рассказать ей и сам, на основании своего опыта в том мире. Подагры, правда, я там приобрести не успел, но теорию все-таки как-то знал, так что где-то минут пятнадцать разъяснял даме важность соблюдения диеты, а под конец пообещал помочь лекарствами, в том числе и против мигрени. Сам же прикидывал – как бы поделикатнее задать основной вопрос. С чего это она вдруг озаботилась правами своего ни разу не виденного младшего брата Яши Стюарта?

С Вильгельмом в этом отношении было проще, он сам всегда сворачивал беседу на то, что в данный момент считал самым важным. Но потом обязательно освещал и те проблемы, которые, по его мнению, интересовали меня. Что характерно, король почти не ошибался. Разумеется, не было никакой гарантии, что он говорит правду, и уж тем более всю правду, но по крайней мере я ставился в известность, что в данный момент считает ею английский монарх. А эта – она что, пригласила меня только для того, чтобы поплакаться про здоровье? Меньше надо шоколада жрать, хоть и любишь его, а то дело может не ограничиться только подагрой.

Но, как оказалось, Анна считала вопросы престолонаследия и собственное здоровье взаимосвязанными.

– Понимаете, – пояснила она, – я вовсе не надеялась и не собиралась стать королевой, ведь Вильгельм не производил впечатления тяжелобольного. И то, что так получилось, я воспринимаю как последний шанс свыше. Мне предоставлена возможность достойно завершить свою жизнь, чтобы без страха предстать перед высшим судом. Говорят, вы очень сведущи в медицине. Можете сказать, сколько мне осталось?

Разумеется, я мог. Поэтому взял королеву за левую руку и задумчиво уставился в потолок. Ничего интересного там не наблюдалось, так что на всякий случай посчитал пульс. Когда за тридцать секунд набралось тридцать восемь ударов, я опустил взор и сообщил:

– Если вы ограничите заботу о своем здоровье теми мерами, кои предпринимали до встречи со мной, то вам осталось жить семь лет.

На лице дамы проступило разочарование, причем какое-то смешанное. Ну да, она боялась услышать «помрете через полгода», но втайне надеялась на заверения типа «да вам еще лет двадцать нечего беспокоиться». А тут ни то ни се.

Я давно заметил, что, как правило, чистая правда нравится людям куда меньше, чем отступления от нее, причем, что удивительно, в любую сторону. И значит, надо внимательно рассмотреть голографическую карточку, которую Мосли вернул отцу Юрию. На предмет – получится ли у меня еще одна замена батареек? Визитка-то явно создавалась как одноразовая. И если возникнут сомнения, заказать доставку из Австралии второй. Но пока не помешает попытаться пробудить в даме какие-то надежды.

– Возможно, вы в курсе, что его величество Илья Первый приглашал Вильгельма посетить Ильинск, – начал я. – Но к сожалению, государственные дела, кои он самоотверженно взвалил на свои плечи, не позволили королю столь надолго покинуть Англию. Я же не всегда могу в нужный момент оказаться рядом, что и сказалось не так давно. Или вспомним историю с Карлосом Вторым – мне ведь удалось буквально вытащить его с того света. Но к сожалению, в дальнейшем обстоятельства потребовали моего присутствия в Австралии. Так что подумайте, я официально приглашаю вас от имени его величества. Разумеется, какая-то медицинская помощь может быть оказана в ближайшее время, и она будет оказана, но возможности медсанчасти моего крейсера сильно уступают тем, что есть в Ильинске. Опять-таки хоть я, скажем без ложной скромности, кое-что понимаю в медицине, за океаном есть специалисты несравненно более высокого класса, к каковым, между прочим, относится и наш император. Относительно же Джеймса Стюарта – пока могу сказать только то, что в недавно состоявшейся беседе я именовал его исключительно «ваше величество». Как вы наверняка догадываетесь, для этого нужны достаточно веские основания, и они у меня есть.

Поздним вечером мне пришлось отвлечься от размышлений на английские темы, потому как из Донецка пришла радиограмма. В ней сообщалось, что Петр осадил Нарву и, по данным разведки, на помощь осажденной крепости спешит шведский король во главе отборного двадцатитысячного отряда.

Глава 17.

Ночная метель кончилась, и Карл Двенадцатый считал, что это неплохо. Да, теперь, скорее всего, не удастся повторить прошлую победу под Нарвой, когда под прикрытием летящего в лицо русским снега шведам удалось подойти незамеченными на тридцать шагов. Но король допускал, что теперь русские могут быть готовы к такому развитию событий, и внес соответствующие коррективы в свои планы.

Еще год назад ему стало ясно, что Россию нужно как можно быстрее выводить из войны, потому как, имея за спиной такого врага, думать об окончательном завоевании Саксонии не приходилось.

Карл умел рассматривать явления в динамике и понимал, что может означать наблюдаемое в Ингрии развитие событий.

Самое начало нового века – русских войск там вообще нет. А те, что есть у Петра, правильнее было бы назвать сбродом.

Семьсот четвертый год – войска уже есть, и их довольно много. Правда, в основном это все тот же сброд. Но ведь среди него нашлось три полка, которые несколько дней успешно оборонялись против превосходящих сил шведов! А русская артиллерия…

Поначалу артиллеристы воротили нос от трофейных чугунных пушек, но потом убедились, что их не разрывает и от полуторного заряда, а стреляют они дальше и точнее, чем бронзовые шведские. И лафеты у них удобнее. Сейчас в Швеции наладилось производство таких пушек, а лафеты даже были немного улучшены.

Настоящее время – войск примерно как в четвертом году, но уже две трети их составляют полки нового строя. И вооружены они отличными фузеями, которые превосходят шведские! Кроме того, у русских фузей не багинеты, а примыкаемые под ствол штыки, что повышает возможности пехоты в атаке. Наконец, в армии Петра стали появляться австралийские штуцеры. Они допускают прицельную стрельбу на триста, а то и четыреста шагов! И в отличие от шведских времени на перезарядку тратится даже меньше, чем у фузеи. Правда, патроны к ним тяжелые, в носимом комплекте стрелка их всего десяток, но ведь граф Пипер утверждает, что таких стрелков у царя Петра уже два батальона.

Кроме того, у русских появились какие-то сверхскорострельные мортиры, которые могут давать до пяти выстрелов в минуту, а разведчик, вчера вернувшийся из-под Нарвы, вообще говорил про десять. Проклятые австралийцы, с чего это им взбрело в голову вооружать именно царя Петра?

Имея перед глазами картины прошлого и настоящего, Карл был вполне способен спрогнозировать будущее, и оно получалось весьма неприятным для его страны. А это означало, что надо как можно быстрее нанести русским такое поражение, которое гарантированно приведет к их выходу из войны.

Когда этой осенью русские вдруг сравнительно малыми силами и очень быстро взяли сначала Нотебург, а потом Ниеншанц, Карл понял, что тянуть больше нельзя. Нарвский гарнизон был демонстративно усилен, а у Ивангорода начались работы по возведению дополнительных укреплений. Столь же демонстративно король отбыл к саксонской группе войск, а на самом деле руководил тайно формируемым в Вазенберге ударным отрядом. Когда основные силы Петра увязнут под Нарвой, этот отряд должен ударить по ним, причем с юга, от Чудского озера, откуда русские его ждать не могут.

И вот сейчас Карл во главе основных сил отряда приближался к Нарве, до которой оставалось порядка одной шведской мили[8]. Вспомогательный отряд под командованием генерала Отто Веллинга должен был подойти к Нарве с запада, имитируя удар основных шведских сил.

Старший лейтенант австралийской армии, стрелок первого класса, командир второй снайперской группы Михаил Евграфович Окунь чуть повернулся в своей лежке на немного выступающей из леса кряжистой сосне. Впереди три раза подряд шевельнулась заметная ветка орешника, расположенного между сосной и лесной дорогой, что означало – отряд приближается.

Михаил снял заглушки с оптики, убедился, что линзы не запотели и не загрязнились, после чего дослал патрон. Скосив глаза, осмотрелся. Но с маскировкой все нормально, позиция была занята еще с вечера, а потом всю ночь шел снег. Группы прикрытия не видно совершенно, да сам Михаил кажется просто снежным наплывом меж веток. Нет, не зря прошли годы упорной учебы…

Лейтенант вспомнил позапрошлогоднюю командировку на остров Юнг, лежащий в тысяче километров южнее Махория, у самой границы территориальных вод таинственной метрополии. Там снайперские группы учились работать в условиях суровой зимы. Да уж…

Вроде было и не очень холодно, даже ночью температура не опускалась ниже минус двадцати, но сильнейшие ветры при почти стопроцентной влажности делали жизнь невыносимой. Как в таких условиях мог стрелять его верный карабин «Тигр»? Но ведь стрелял же, и безотказно! Тем самым платя за хороший уход. Здесь же по сравнению с теми ледяными скалами почти курорт. Еле заметный ветерок, температура минус четыре…

Михаил любовно погладил ложе карабина. Он неплохо разбирался в оружии и видел, насколько тот превосходит по качеству изготовления не только барабанные, но и недавно появившиеся магазинные винтовки. Понятно, что это бесценная вещь. Сколько же лет и сколько мастеров делали этот шедевр? Во всяком случае, в Россию было отправлено всего два таких карабина.

Со вторым сейчас по ту сторону дороги сидит его друг и конкурент, старлей Эдик Куикаро. Кажется, он родом из метрополии, но не кичится этим, да и вообще не любит говорить на подобные темы.

Но тут из-за поворота дороги показались первые всадники, и лейтенант отбросил посторонние мысли. Начиналась работа.

Петр Алексеевич с сомнением посмотрел на жену. Катя, конечно, молодец. В окружении царя уже привыкли к тому, что эта странная царица не только поехала с государем к армии, но командует каким-то непонятным отрядом, составленным из солдат Ост-Австралийской компании и, кажется, включающим в себя небольшое количество бойцов заокеанской армии.

Поначалу, конечно, никто не принимал всерьез эту бабу в штанах. Но когда ее головорезы тайно проникли в Нотебург и открыли ворота, да так, что шведы спохватились, только увидев гурьбой бегущих туда русских солдат, отношение резко изменилось. А потом оно поменялось еще раз, когда после штурма она настояла перед царем на расстреле командира передового отряда полковника Долгорукова, из-за медлительности и нераспорядительности которого в ее отряде произошли потери. И не отставала от Петра, пока он не произвел в офицеры полтора десятка особо отличившихся солдат и унтеров из отряда только что расстрелянного полковника. Денежные премии, и немалые, она потом раздала из своих средств.

Хорошо, хоть Катя не лезет под пули. Правда, и его, Петра, тоже старается туда не пускать. Как же она не раз говорила? «От хорошего начальника требуются только четыре вещи. Первая – безукоризненно провести материальную подготовку. Вторая – коротко и ясно поставить подчиненным задачу. Третья, самая важная, – не мешать им ее выполнять, путаясь под ногами! И четвертая – по завершении дела наградить отличившихся и наказать нерадивых, но ни в коем случае не наоборот».

Вот и сейчас почти весь ее отряд ушел навстречу приближающемуся Карлу, а она с десятком бойцов осталась у Ивангорода, в царской ставке. Что смогут сделать неполные сорок человек, пусть даже они отлично вооружены и в бою каждый стоит пятерых? Разве что немного задержать Карла, и все. Но Катя настаивает, чтобы три пехотных полка и две казацких тысячи были готовы к преследованию бегущего противника, и Петр решил ей не отказывать. Хотя Шереметев был против такого ослабления передовой линии обороны от шведского сикурса, но с ним-то как раз понятно. Как Катя неделю назад его материла за медлительность, из-за которой передовой шведский отряд, напоровшийся на русские полки, ушел почти без потерь! Петр и то заслушался, даром что считал себя неплохим мастером крепкого слова. Причем по сути жена была права, ведь смысл ее тирады – если бы Борису Петровичу самую малость убавить осторожности, какой полководец получился бы! Почти как Меншиков, если тому ее немного добавить.

Карл сразу понял, что в голове колонны что-то случилось. И совсем было уже собрался пришпорить коня, чтобы разобраться в заминке лично, но тут к нему подскакал адъютант:

– Ваше величество, засада! Полковник Биглер убит, генерал Реншильд тяжело ранен, неизвестный противник ведет огонь по офицерам! Вот, я захватил солдатский плащ, накройтесь им!

– Что?! Вы предлагаете мне прятаться посреди своего же…

Но договорить Карл не успел, потому что с адъютанта вдруг слетела треуголка, а сам он свалился с коня прямо под ноги королю, орошая снег кровью. Секунду король непонимающе смотрел вниз, и тут до него донесся далекий звук выстрела.

Да как же это может быть, чтобы пуля прилетала раньше, чем дойдет звук, подумал король, привставая в стременах и оглядываясь, но вдруг почувствовал сильный удар в спину и, чтобы не упасть, обхватил руками шею своего коня.

– Ваше величество, что с вами? – подскочил генерал Майдель.

– Стреляют с большой дистанции, – с трудом прохрипел Карл, – помогите слезть…

И потерял сознание, но генерал этого уже не видел: он упал с пробитой головой.

Короля сняли с лошади и положили на расстеленный плащ, а какой-то капитан, взявший командование на себя, распорядился, чтобы солдаты встали вокруг тремя рядами. Вскоре командование принял артиллерийский полковник, который догадался снять головной убор и надеть поверх мундира солдатский плащ. Он приказал отправить отряды для прочесывания леса в направлении предполагаемых выстрелов, но это оказалось очень непросто: солдаты вязли в глубоком снегу, а потом начали падать под пулями. Но за это время удалось более точно определить места, откуда стреляли, и развернуть батарею легких орудий, которые вскоре открыли беглый огонь картечью. А затем прискакал гонец от генерал-фельдцейхмейстера Шеблада с приказом начать отступление, чтобы как можно быстрее вынести из опасной зоны тяжелораненого короля. Дабы задержать противника, если он вздумает преследовать отходящих, следует оставить заслон – полк при батарее легких орудий. Но не в этом месте, а примерно в полутысяче саженей назад, где дорога проходит через поле. Задача заслона – продержаться часа три, после чего можно отходить. Если противник не появится, отходить через три с половиной часа.

Михаил Окунь спустился с дерева. Карабин, уже зачехленный, висел у него за спиной. Уф, вроде обошлось! А ведь минут сорок назад, когда солдаты под прикрытием пушечного огня поперли прямо на его позицию, ему казалось, что дела совсем плохи. Снайперские патроны были уже израсходованы, обычные тоже кончались, а на месте каждого упавшего шведа появлялось два новых. Но, слава богу, они не понимали, что по ним стреляют с дерева, группа прикрытия позволила себя обнаружить, после чего отступила в лес. В ней есть двое раненных, но легко, идти на лыжах смогут сами. Судя по отсутствию согласованных сигналов, Эдику помощь не требуется, у него тоже все в порядке. Хорошо, что не пришлось прибегать к крайнему варианту, по которому группа прикрытия остается на месте и ценой своих жизней дает уйти обнаруженному снайперу с бесценным карабином «Тигр». Напор шведов быстро сошел на нет, и вскоре стало ясно почему – отряд начал поспешно, но довольно организованно отступать той же дорогой, что пришел. Значит, не всех высших офицеров выбили, сокрушенно подумал Окунь. Сколько же их там было? Он, Михаил, положил восемнадцать человек. Наверняка примерно такой же результат и у Эдика. Правда, группы прикрытия стреляли в основном по атакующим солдатам, но и они положили как минимум по два-три офицера. Значит, этого все равно оказалось недостаточно, соображал старший лейтенант, идя по лыжне за лидером – огромным арауканом из Иностранного легиона.

Петр Первый был в некотором затруднении – как же ему наградить свою собственную жену? Будь на ее месте любой другой, все было бы ясно. Но тут…

Титул у нее и так самый высокий после него – надо думать, австралийская принцесса выше даже светлейшего князя. Произвести в генералы? Но она капитан австралийской армии. Герцог Алекс сказал, что это будет пониже генерал-фельдмаршала, но повыше генерал-аншефа. Судя по тому, что сам он в авиации дослужился как раз до капитана, так оно и есть. Да и в Европе, будь она неладна, начнут скалить зубы. Кроме того, Катя не хочет, чтобы про ее роль в этом деле знали лишние люди. Хотя как такое скроешь – чай, в армии не слепые. Пожаловать ей деревенек с людишками? Она и так царица. Деньги предлагать вовсе смешно – ей отец, если понадобится, даст куда больше, чем сможет Петр.

«Награжу орденом, – решил царь. – А если кто вздумает судачить – пожалеет, что родился! Ну а теперь надо как можно быстрее брать Нарву».

Разгромить отходящих шведов не удалось – они оставили полк, который при поддержке нескольких пушечек больше трех часов стоял насмерть против вчетверо превосходящих его сил русских. Пленных почти не было, но те, которых все-таки удалось взять, сказали, что король Карл Двенадцатый тяжело ранен, а почти все генералы убиты. Значит, теперь можно бросить все силы на последний штурм Нарвы, не опасаясь, что к шведам придет подкрепление. Интересно, что на это скажет Катя?

Петр услышал от жены не совсем то, чего ожидал.

– Милый, ну куда же ты всегда спешишь? – устало вздохнула она. – Когда мы со дня на день ждали, что шведы придут на помощь своим осажденным крепостям, и было неясно, чем это кончится, имело смысл пытаться взять Нарву поскорее. Не получилось: больно уж сильная крепость, хороший гарнизон и дельный комендант. Но сейчас-то ради чего лезть из шкуры? Дня через четыре подойдет большой обоз с минами, еще недельку постреляем – так там и вовсе живых не останется. Зачем зря класть солдат? Они тебе еще пригодятся.

Глава 18.

Получив известие о произошедшем под Нарвой, я решил, что, несмотря на неясную судьбу Карла Двенадцатого, действовать следует по ранее согласованным планам. То есть исходить из того, что этот самый Карл в ближайшее время не примет никакого участия в грядущих событиях. А вся Северная война держалась, в общем, на нем. Например, когда турки воевали с русскими за Азов, стрелять по султану было абсолютно бессмысленно – грохнешь одного, на трон влезет следующий, причем точно такой же. Или даже хуже. Ну а тут армия противника лишилась сразу и главнокомандующего, и знамени, кое олицетворял собой король. Да и с утверждениями, что ему помогает сам Господь, теперь могут возникнуть определенные трудности. Правда, пациент не убит, а всего лишь ранен, то есть о наследовании престола говорить пока рано. Но, надо полагать, ранен очень серьезно, иначе он воспрепятствовал бы поспешному отходу, поставившему под удар все завоевания шведов в Ингрии. И значит, надо начинать подготовку к завершению этой самой Северной войны.

Тут следовало учесть, что хоть ее и вел король, но все-таки он делал это с одобрения парламента. С самим Карлом говорить о мире было бессмысленно, так что оный разговор следовало планировать в Стокгольме, с народными избранниками. И заодно реализовать одну мою давнюю идейку о том, что вообще-то органы народовластия должны принимать судьбоносные решения в присутствии тех, кого это непосредственно касается.

Осенило меня еще в том мире, за несколько лет до эмиграции в семнадцатый век, когда наша дорогая Дума приняла закон о… блин, как же ее… кажется, монетизации льгот пенсионеров. То есть льготы просто отменили на хрен, а старикам, чтобы не вякали, кинули по паре мелких монеток, отсюда и произошло название реформы. Ох, размечтался я тогда: вот бы сейчас в зал заседаний сотен пять этих самых пенсионеров! Необязательно с автоматами, простых двустволок вполне хватит. До чего же демократические решения тогда были бы приняты! Наступила бы не жизнь, а натуральная сказка. Я тогда, наверное, и в семнадцатый век сдернул бы не с таким энтузиазмом.

Но возможности повлиять на парламентский процесс появились у меня только здесь, и следовало уточнить, как именно ими пользоваться. Причем начать, как и положено, с рассмотрения максимального ожидаемого результата. На что он может быть похож?

Итак, парламент собирается принять решение о войне или мире, одинаково судьбоносное как для России, так и для Швеции. Причем шведы там есть, и в немалых количествах. А русских – ни одного! Непорядок. Значит, надо как-то отправить на заседание своих делегатов. Не очень много – Преображенского полка плюс батальона осназа Ост-Австралийской компании парламентариям вполне хватит. И можно быть уверенным, что в таком случае они примут самое что ни на есть взвешенное решение. Осталось только продумать детали данного делегирования, и проблема будет решена.

Кроме всего прочего, следовало показать мировому сообществу, что в данный момент Швеция поступает не очень правильно. Вот возьмем, например, Россию с Турцией. Эти страны спокон веку относились друг к другу хуже, чем кошка к собаке. Но как только обе они установили нормальные отношения с Австралией, процесс тут же вошел в цивилизованные рамки. Грубо говоря, теперь требовалось получить наше согласие, прежде чем начинать пакостить соседу. А мы его даром никогда не давали, так что противоборствующие стороны старались разрешить конфликты как-нибудь подешевле. То есть с минимальными разрушениями и потерями.

В Войне за испанское наследство все воюющие стороны опирались на поддержку Австралии, причем, как правило, они заручились ею заранее. А тут какая-то, извините за выражение, Швеция ведет себя так, будто в мире вообще нет никаких великих держав, кроме нее! Такие поползновения необходимо давить в зародыше, в этом мы с Ильей были абсолютно солидарны.

Способ же делегирования наших представителей в Стокгольм был уже не только давно придуман, но и столь же давно опробован, показав прекрасные результаты. Произошло это в одна тысяча восемьсот девятом году, автором же идеи был лично царь Александр Первый. Что интересно, когда он предложил воплотить ее в жизнь командующему соответствующей группы войск генералу Кноррингу, тот отказался, сочтя задачу трудновыполнимой. Посмотрел бы я на теперешнего генерала, ляпнувшего подобное в ответ на приказ Петра! Впрочем, и в Австралии было бы почти то же самое. Разница лишь в том, что русский царь такого генерала повесил бы, а австралийский император – расстрелял.

Но Александр как-то не ощущал всей прогрессивности подобных методов воспитания генералитета, так что он просто поручил операцию Барклаю де Толли. Который хорошо понимал, что такое дисциплина, в силу чего, получив приказ, ответил «есть!» и приступил к подготовке операции. Времени было очень мало, но он блестяще справился и с ее подготовкой, и с проведением. Меньше чем через месяц, седьмого марта, жители Стокгольма были разбужены громом русских орудий. Беспримерный марш тридцати тысяч человек при тридцати восьми орудиях по льду Ботнического залива завершился у стен шведской столицы, что очень способствовало скорейшему окончанию войны со Швецией и, в качестве бонуса, присоединению Финляндии к России.

Разумеется, наши условия несколько отличались от тех, в которых пришлось действовать Барклаю и его войскам. Но, что характерно, в обе стороны. В одном задача была явно труднее – мы не могли позволить себе стартовать с территории Финляндии, и, значит, путь даже в самом благоприятном случае оказывался раза в полтора длиннее. Зато у нас было достаточно времени на подготовку – как минимум год. Наконец, сейчас для душевной беседы с господами парламентариями вовсе не требовалось тридцатитысячного войска. Карл почти подчистую выгреб из Швеции всех, способных держать ружье, и, по моим прикидкам, для одоления оставшихся там малочисленных и разбросанных по стране частей хватит десяти тысяч человек. Правда, пушек надо побольше, а еще минометов, но для чего, спрашивается, заводы компании работают в Донецке в две смены?

Во исполнение этих планов, хоть он о них и не подозревал, Петру нужно было к следующей осени отвоевать шведскую Эстляндию вплоть до Таллина, который сейчас назывался Ревель. Но он и сам собирался заняться именно этим, да еще раскатывал губы на Ригу. Но тут, я думаю, Свете удастся уговорить царя немного повременить. Пусть у шведов останется какой-то плацдарм, где они смогут сосредотачивать войска для отвоевания взад своей будущей Эстонии! Чем больше они их там сосредоточат, тем меньше останется в Стокгольме. С этой точки зрения то, что Карл не убит, а только ранен, может оказаться даже хорошо. Как минимум всю весну он не сможет командовать, а за это время Петр успеет закрепить и развить достигнутые успехи. Зато потом, дай бог, шведский король оклемается и начнет строить планы по восстановлению статус-кво. И уж он-то сможет выдавить из парламента максимум людей и оружия, да так, что в Швеции останутся одни полицейские, или кто там сейчас вместо них. Но надо, чтобы требования короля упали на подготовленную почву, и, значит, мне пора отправляться в оранжерею посольства. Послушать лирическое пение попугаев и еще каких-то столь же визгливых птичек с красными брюшками, полюбоваться на цветочки, духовно очиститься…

Ну и побеседовать с одним интересным человеком. Потому как после смерти Вильгельма его верный камердинер господин Мосли остался безработным. Но отец Юрий из самых что ни на есть христианских побуждений вошел в трудное положение пожилого человека и предложил ему место главного садовника при посольстве. Как и следовало ожидать, господин Мосли с благодарностью принял это предложение. Правда, не безоговорочно, а с условием, что вся его деятельность, а также усилия людей, с ним связанных, никогда не будут направлены во вред Англии. Про ее союзников Натаниэль не был столь категоричен, но выторговал себе право на особое мнение в каких-либо исключительных случаях. Так что перед беседой про Швецию мне придется познакомить посольского садовника с итогами бесед со Стюартом, благо о самом факте нашей встречи он уже наверняка знал.

Мы уселись на лавочку под каким-то фикусом, после чего я предложил Натаниэлю почитать стенограмму разговора с будущим американским королем.

– М-да, – хмыкнул он, протягивая мне прочитанные бумаги, – очень познавательно. Я бы, наверное, не рискнул изображать перед этим идиотом столь бурное восхищение его гениальностью, но, кажется, он принял все за чистую монету. Насколько я понял, вы ввели меня в курс дела во исполнение третьего пункта наших договоренностей?

В этом самом третьем пункте говорилось, что отец Юрий будет ставить его в известность о всех операциях, могущих серьезно повлиять на обстановку в Англии.

– Совершенно верно, но надо уточнить, что имеется в виду подпункт «а» – то есть планируемая операция, скорее всего, принесет пользу вашей стране. А если вы решите ее поддержать, то разговор будет только о том, насколько эта самая польза окажется велика.

– Слушаю, – флегматично кивнул Мосли.

Я уже знал, что он не считает английские колонии в Новом Свете столь уж жизненно важными для Англии. Его, как и недавно почившего короля, куда больше волновала Индия.

– Итак, – начал я, – имеется, как вы правильно заметили, идиот. Но он, зараза, упертый и деятельный! Причем ужасно хочет поцарствовать хоть где-нибудь. Если пустить дело на самотек, то можно догадаться, что в ближайшее время у Англии не будет ни одного врага, которому оный Стюарт не предложил бы союз и свою кандидатуру в качестве знамени. Сейчас он паразитирует на Людовике, но тот, кажется, уже начал в нем помаленьку разочаровываться. А вот австрийцы – наоборот, ведь Война за испанское наследство когда-нибудь да кончится. Насколько я в курсе, они уже зондировали со Стюартом почву насчет ирландского престола.

Того, что это произошло в общем-то с моей подачи, я пока решил не афишировать, а продолжил:

– Оно вам надо – новое восстание в Ирландии?

– Не очень, но ведь и восстание в Америке тоже не подарок.

– А вот здесь позвольте с вами не согласиться. Что дают вашей стране колонии в Новом Свете? В основном хлопок и сахарный тростник, которые вы получаете в обмен на продукцию английской промышленности и товары из Индии. Насколько я знаю, главным образом чай. Но при этом Англия вынуждена держать там свои войска, да еще и снабжать их. Они вам в Европе лишние или в Индии? Получив независимость, бывшие колонии вынуждены будут продавать вам то же самое, а цены можно будет даже немного уменьшить.

– Каким образом?

– Например, пригрозив в противном случае признать и даже материально поддержать северные области, которые вряд ли воспылают желанием лечь под Якова. Но самое главное – тем или иным способом, но американские колонии все равно отделятся от Англии, потому как ни к чему другому ее теперешняя политика привести не может.

Мосли вновь кивнул, потому как примерно это говорилось в докладе, который он составлял для Вильгельма несколько лет назад. Я же подытожил:

– У нас в Австралии есть поговорка: «Не можешь предотвратить – возглавь». Вот я предлагаю вам принять участие в руководстве борьбой колонистов за свои свободы. Там, конечно, будут и наши люди, но не очень много, да и следить они станут, естественно, за соблюдением в первую очередь австралийских интересов. Но неужели вы хотите оставить молодую, только что образовавшуюся страну вовсе без своего отеческого внимания?

Мосли рассмеялся:

– У вас несколько необычные аргументы, но, кажется, достойные внимания. Давайте вернемся к этому разговору недели через полторы-две. А теперь позвольте поинтересоваться – я правильно понимаю, что следующим пунктом нашей беседы должна стать Швеция? Да? В таком случае вот, возьмите – это обзор текущего состояния ее армии. Тут и принципы комплектования, и краткие характеристики генералов, и много чего еще. Когда вы ознакомитесь с документами, я отвечу на возникшие у вас вопросы.

– Собственно, один у меня уже есть. Могут ли ваши люди где-нибудь поделиться сведениями, и так, чтобы это быстро дошло до Стокгольма, что коварные русские собираются завоевать Финляндию?

– Странно, мне казалось – царь Петр действительно не прочь это сделать.

– Все правильно, но это не первоочередная задача. Однако лично мне хотелось бы, чтобы шведы считали ее таковой. Поможете?

Мосли пообещал помочь, и на этом наша текущая встреча завершилась. Я отправился в свой кабинет, дабы составить список исследовательских работ, которые надо будет провести в Донецке за остаток этой зимы.

Пусть ребята построят и испытают буер, причем универсальный, то есть лыжно-коньковый. Большого ажиотажа это не вызовет – ведь на железной дороге зимой периодически возникают перебои в движении. Ничего удивительного, если кому-то придет в голову использовать опыт метрополии, где, как известно, ледяные дороги с несущимися по ним буерами составляют немалую часть транспортных артерий. Только надо будет сразу разрабатывать такую конструкцию, чтобы парус легко превращался в палатку.

Кроме того, следовало экспериментально установить размер и конструкцию спиртовых горелок для обогрева этих палаток. Потому как войска Барклая шли не разводя костров, ибо ветер был попутный и имелись опасения, что запах дыма выдаст их противнику. Кроме того, спирт имеет большую теплотворную способность, чем дрова. Наконец, он и напрямую неплохо помогает на морозе.

Опять же нужны специальные подковы для лошадей. Бараньи шкуры для тулупов, да мало ли что еще…

В общем, пускай люди сходят в зимние походы продолжительностью в несколько дней, а потом прикинут, чего им в них не хватало. Мне же надо разместить в Англии еще один заказ на пошив ушанок и ватников – тут уже знали, что это зимняя форма австралийских военнослужащих, а нужна она для снабжения войск компании. Вот только могут спросить – с чего это мы вдруг решили серьезно увеличить их численность? Можно, конечно, запустить слухи о грядущей колонизации нами Гренландии, где обнаружились богатые залежи криолита. Тем более что это чистая правда – они там действительно есть, и криолит нам лишним никак не будет. Правда, для охраны будущего места разработки с запасом хватит трех десятков солдат, но англичанам-то откуда про это знать?

Хотя стоп, осенило меня. Ведь что сделал Карл в той истории, потеряв Прибалтику? Задумал поход на Москву! Почему бы и здесь ему не развернуться в аналогичном направлении? В смысле нанести удар прямо в сердце противника. Только это будет не Москва, а Донецк – место, откуда царь Петр получает самое современное оружие. Причем, что интересно, такая мысль действительно может прийти в голову шведскому королю!

Я прикинул, как будут смотреться атакующие колонны шведов через прицел пулемета. В бескрайней степи, да еще с двумя дирижаблями сверху! Ибо этой весной у компании появится второй, причем заметно крупнее первого, с грузоподъемностью в четыре тонны.

Значит, решено – запускаем слухи, что Ост-Австралийская компания серьезно озабочена грядущим нашествием шведов в свои владения. Во-первых, это неплохо объяснит как текущий заказ, так и все последующие, если они вдруг понадобятся. А во-вторых, чем черт не шутит, вдруг Карлу придут в голову именно эти соображения? Особенно после того, как ему о них расскажет шведский коллега мистера Мосли граф Пипер.

Глава 19.

Когда я уже начал прикидывать, не пора ли возвращаться в Испанию, с «Врунгеля» сообщили, что исчез царевич Алексей. То есть, скорее всего, сбежал, но не исключалось и похищение. Ведь его свободу никто в общем-то особо не ограничивал, и для экскурсии на берег ему требовалось только получить разрешение старшего офицера или боцмана. Так вот, пару раз он сходил туда и вернулся, а после третьего возвращения не последовало. Каковое событие поставило меня в несколько двусмысленное положение.

С одной стороны, и хрен бы с ним, с царевичем, у нас и без него есть чем заняться. Но ведь исчез-то он не откуда-нибудь, а с австралийского корабля! Если сбежал, то это еще ничего, но вдруг его действительно украли? В этом случае мое бездействие может сподвигнуть кого-то к выводу, что людей с наших кораблей можно невозбранно воровать! А такое уже чревато, и я начал принимать меры.

Первым делом было написано письмо к королеве Анне, где я просил помощи в расследовании исчезновения нашего пассажира. А потом с той же просьбой, только выраженной устно, я обратился к господину Мосли, на которого у меня было как-то больше надежд. Натаниэль обещал помочь, а пока передал дополнения к своему обзору шведской армии, касающиеся ее вооружений.

Вообще-то мы и сами про это уже что-то знали, ибо отец Юрий тоже не сидел без дела, но бумаги от бывшего королевского камердинера окончательно прояснили вопрос.

Карл Двенадцатый всегда уделял большое внимание вооружению своей армии, поэтому он никак не мог оставить без внимания недавно появившиеся на рынке австралийские новинки. Правда, ему сильно мешало хроническое безденежье – средств у него было едва ли не меньше, чем у Филиппа, он просто старался их рациональней использовать. Поэтому вопрос о приобретении дирижабля, даже подержанного, был похоронен практически сразу. А ведь предлагал же ему Людовик купить недавно построенную во Франции «Гасконь»! Правда, у этого замечательного небесного корабля был один небольшой недостаток – он, как бы это помягче сказать, не летал. Сразу по выходе с верфи, то есть год назад, этот аппарат совершил один полет продолжительностью в пятнадцать минут, закончившийся аварийной посадкой, и больше его не удалось поднять в воздух ни разу. Так что Карл, подумав, решил все-таки воздержаться. Зато он через третьих лиц купил пару наших пулеметов с калильным воспламенением. В какой-то битве с поляками они вроде неплохо себя показали, но тут наступила зима. И выяснилось, что при минусовых температурах количество осечек у этих чудес техники вплотную приближается к количеству зарядов в барабане. В силу чего шведская армия пулеметов на вооружении не имела.

Барабанные ружья там тоже не прижились из-за дороговизны. А вот штуцеры в армии Карла были, правда, немного, около сотни. Они хоть и обходились дешевле барабанок, но все же были куда дороже обычных мушкетов. Кроме того, их серьезным недостатком являлся малый носимый боезапас. Ведь патрон для нашего штуцера представлял собой отрезок казенной части ствола с затравочной полкой для пороха, поэтому и стоил почти как тот ствол. Кроме того, он весил граммов триста, а тот факт, что штуцеры в Швеции производились кустарно, приводил к индивидуальной подгонке патронов под конкретное ружье. От другого экземпляра они к нему не подходили. Эту проблему заметили и пытались решить в Англии, но пока промышленным способом штуцеры производились только в Донецке.

Поэтому шведская армия взяла на вооружение всего два новшества – укрепленный под стволом, а не засовывающийся в дуло, штык и чугунные пушки русско-австралийского образца. В общем, армия царя Петра была вооружена и то лучше, а про войска компании можно не говорить.

Через день Мосли смог пролить свет на обстоятельства исчезновения царевича. Оказывается, заслуживающие доверия люди видели его на постоялом дворе в Куинборо, причем не одного, а в компании с неким господином весьма благородной внешности. Натаниэль уточнил, что по описаниям этот самый господин очень похож на некоего барона Книппера, подвизающегося у графа Пипера в качестве агента для особых поручений.

Жаль, подумал я, с первого взгляда Алексей казался умнее. Тоже мне, нашелся предшественник Мазепы! Кстати, а как там поживает сам Иван Степанович – уже решил переметнуться к Карлу или пока пребывает в тягостных раздумьях? Пожалуй, скорее второе. Даже по датам того мира время для подобного решения еще не подошло, а в этом Северная война началась позже и развивалась по несколько иному сценарию. Но сама по себе беззаветная готовность гетмана лечь под кого-нибудь посильнее заслуживает пристального внимания. Надо будет, пожалуй, написать ему письмо. Где поздравить с приближающимся двадцать третьим февраля… или лучше сразу с Восьмым марта? В общем, пожелать ему счастья, успехов в личной жизни и предложить как-нибудь встретиться.

Вскоре и Анна откликнулась на мою просьбу о помощи, пригласив меня на обед в Хэмптон-Корт, где она поселилась по восшествии на престол.

Этот дворец, находящийся примерно в пятнадцати километрах вверх по Темзе от Кенсингтона, поначалу приглянулся Вильгельму, и тот велел его обновить. Однако вскоре охладел к данной резиденции, причем, судя по сплетням, из-за обитающих там привидений. Они, заразы, почему-то во множестве прижились именно в этом Корте. Правда, большая часть духов вела себя довольно прилично, но две дамы, Анна Болейн и Кэтрин Говард, с лихвой компенсировали деликатность основной массы привидений своими откровенно хамскими и навязчивыми выходками. Кроме того, в самом начале восемнадцатого века активизировался ранее не замеченный в чем-то предосудительном дух Джейн Сеймур. Короче говоря, Вильгельму такая компания не понравилась, и он обитал то в Кенсингтоне, то в Виндзорском замке. А вот Анна особых неудобств не испытывала. Правда, она жила там всего ничего, но, по слухам, уже успела очень душевно побеседовать с привидением своей тезки, причем обе стороны остались довольны знакомством и явно собирались его продолжать.

К некоторому своему стыду, лично я пока ни одного привидения еще не видел ни разу в жизни. И поэтому весь путь до Хэмптон-Корта, в который пустился на моторной лодке (Темза в этом году не замерзала), размышлял – удобно ли будет просить королеву разрешить остаться у нее на ночь? А если даже удобно, то не поймет ли она мои желания в несколько ином ключе? Вот уж чего мне совершенно не хотелось бы.

В общем, когда слева на берегу появилась громада королевской резиденции, было решено действовать по обстоятельствам. В конце концов, зря, что ли, я скормил Анне почти треть упаковки колхицина против ее подагры? Да еще подарил пару пачек нурофена-плюс, который, как она мне уже сообщила, великолепно снимал приступы мигрени. Мне было не жалко, в Австралии этот препарат спросом совершенно не пользовался, а захватил я его с собой довольно много. Просто из соображений «не пропадать же добру», потому как в старости мне приходилось часто его есть против болей в пояснице.

Королева с готовностью согласилась помочь мне в поисках пропавшего с корабля молодого человека, скорее всего соблазненного какими-то проходимцами, к сладким речам которых он не имел иммунитета по причине молодости и связанной с ней наивности. Во всяком случае, именно так я обрисовал ситуацию Анне, и вряд ли при этом сильно отступил от истины.

Королева сказала, что ей очень приятна моя бескорыстная забота о слабых и нуждающихся в помощи. И уточнила, что имеет в виду не только историю с Алексеем, но предоставление места садовника старому камердинеру почившего короля, без чего верный слуга Вильгельма мог бы под закат жизни остаться без средств к существованию.

Вот ведь незадача, подумал я, впадая в некоторую задумчивость. Если бы подобное сказал тот же Вильгельм, все было бы кристально ясно! А тут – хрен ее разберет, эту Анну Стюарт. Может, она на самом деле не знает, кем был в действительности Мосли при предыдущем монархе. Или все-таки подобное выходит за рамки вероятного?

Королева тем временем вручила мне заранее написанную бумагу, где содержалось указание местным властям всячески содействовать моим представителям в поиске пропавшего русского принца Алексея. Внимательно прочитав документ, я слегка прифигел, рассыпался в благодарностях и убрал его в папку. Потому как бумага была не на конкретное лицо и не имела срока действия. То есть теперь люди отца Юрия могли шнырять по всей Англии и ее колониям на совершенно официальном основании! Оставалось только пожелать Алексею спрятаться как можно глубже и не высовываться из своего убежища возможно более долгий срок. Что наверняка совпадет с планами шведов, ибо подобный козырь следует аккуратно припрятать, а не размахивать им перед противником с идиотскими воплями типа «а вот у меня что есть!».

«Пожалуй, Анна все-таки не знает про основную специальность бывшего королевского камердинера, – решил я, – иначе не снабжала бы меня бумагой-вездеходом на предъявителя. Хотя чего еще можно ожидать от королевы, у которой нет своей личной секретной службы, а в управляемой ею стране полиция отсутствует как класс? То есть не имеется ни явной, ни тайной, ни политической, ни какой-нибудь еще. А ведь упрекают того же Петра в дикости! Хотя у него есть как минимум две организации соответствующего толка. Да плюс жена, которая отличается неплохими организаторскими способностями и тоже не сидит сложа руки».

Далее мою собеседницу заинтересовало положение дворянства в Австралии. Надо сказать, что и мы с Ильей четыре года назад решили навести порядок в этом вопросе, так что ваш покорный слуга собственноручно и почти целый месяц подряд создавал исторический документ. Назывался он «Положение об обязанностях и привилегиях дворянского сословия Австралийской империи», датировался пять тысяч вторым годом от основания Метрополя, то есть одна тысяча девяносто третьим годом до Рождества Христова, и был подписан лично тогдашним императором Борисом Нетрезвым. Впрочем, я созидал не утраченный в катаклизмах оригинал, а его копию образца тысяча одиннадцатого года уже нашей эры, заверенную царствовавшим в те времена промежуточным правителем по имени Димитрий Мелкий. Вскоре и копию постигнет судьба оригинала, и от документа останутся только фотографии, но пока он хранился в императорском архиве. А я, благо хорошо помнил муки творчества при его написании, начал знакомить Анну с основными постулатами этого положения. Для затравки начал с описания права первой ночи и обязанностей дворянства по его реализации.

Вообще-то оно потихоньку становилось пережитком прошлого, на сегодняшний день женщин в Австралии было всего в полтора раза больше, чем мужчин, и просматривалось дальнейшее уменьшение разницы. Короче говоря, мало общего с ситуацией времен появления Ильи на острове Чатем, когда ему как посланцу бога Ио приходилось в поте лица и без выходных днем работать на всяких стройках и производствах, да еще учить аборигенов языку, счету и письму, а по ночам трудиться над реализацией упомянутого права. Не покладая, так сказать, инструмента. Объектом же применения данного права в принципе могла стать всякая желающая, но в порядке очереди и совершив перед этим что-либо общественно полезное. Например, наловив рыбы для школы и приготовив ее или вскопав и засадив грядку на общественном огороде, ну и так далее. Потом, правда, появилось еще одно условие – претендентка должна была получить разрешение от простого большинства имеющихся у субъекта права жен.

Вот что-то подобное и было внесено в мое положение, а Анна, судя по ее виду, пребывала в полном недоумении, ибо в ее понимании под таким правом подразумевалось нечто почти противоположное. Но от комментариев королева воздержалась. Я же продолжал излагать уже более серьезные статьи документа, одновременно вспоминая настоящую историю нашего дворянства.

Началась она много лет назад на острове Себу, когда я, глянув на пышный наряд подошедшего встречать нашу делегацию дона Себастьяна де Вальдоро, решил, что одного адмиральского звания может показаться как-то маловато. И в полном соответствии с полномочиями, данными мне императором, быстренько произвел себя в герцоги. Лиха беда начало, и вскоре у нас появились бароны. Сначала просто, а потом с приставками «обер» и «унтер». Титул давался по совокупности заслуг, а приставка зависела от их величины. Если человек, уже бывший бароном, еще совершал что-то сильно выдающееся, он становился графом.

Личное дворянство у нас являлось просто двухлетним кандидатским сроком, а все титулы сразу были наследственными, но эта самая наследственность носила условный характер. Например, сын барона до шестнадцати лет был баронетом, то есть условным дворянином. Но по достижении этого возраста имел право подать заявление о приеме в бароны, и оно подлежало удовлетворению. Лишить же человека дворянства было довольно трудно – для этого требовалось единогласное решение императора, первого министра и пастыря.

Дворянство давало освобождение от налогов на личное потребление, право внеочередного приема во всех властных учреждениях и много чего еще. Например, судопроизводство в отношении дворян имело характерные особенности. Если, скажем, герцог ухитрится сотворить что-нибудь этакое, оцененное судом в пять лет, то по специальной таблице наказание будет пересчитано и окажется равным строгому выговору с занесением в личное дело плюс пять тысяч рублей штрафа. Помнится, я эту таблицу долго чертил на китайской бумаге четырнадцатого века, специально раздобытой для меня почтенным Гонсало, китайской же авторучкой с золотым пером, купленной мной в шестидесятом году за шестьдесят пять рублей при демобилизации из армии.

В общем, дворяне были личными вассалами его величества, коих император обязался лелеять и защищать. Кроме того, дворяне имели преимущественное право в занятии высших государственных должностей. На этом права заканчивались, и начинались обязанности.

В отличие от простого подданного дворянин был обязан служить там, где ему прикажет император, причем без ограничений по возрасту или состоянию здоровья. И был подсуден специальному Императорскому Особому Совещанию, которое запросто могло влепить ему как срок, так и высшую меру, причем без всяких таблиц и по сильно упрощенной процедуре.

Да, чуть не забыл – дворянин имел право подать заявление о выходе из рядов знати и вновь стать простым подданным империи, но пока ни одного такого прецедента не случилось.

То есть данный документ являлся плодом нашего с Ильей убеждения, что весь народ империи должен жить по одному закону. А его правящая элита – по другому, значительно более суровому! Такова плата за привилегии и преференции, этой элите предоставленные.

Мой рассказ почему-то сильно заинтересовал королеву, и она, извинившись, даже сделала какие-то записи в срочно принесенной ей лакеем тетрадке. Но вскоре с повествованием о положении нашей знати было закончено, и Анна наконец-то перешла к вопросу, который, кажется, интересовал ее больше всего. Мне, кстати, тоже было бы любопытно узнать – а есть ли у нас в Австралии привидения?

Однако, будучи юридически подкованным человеком, я построил свой ответ на принципе презумпции невиновности. Раз их отсутствие не доказано, значит, они есть! Так я и сообщил собеседнице – правда, всего одним словом, опустив подробности.

Анна воодушевилась, в результате чего даже стала похожей не на старую, а просто на пожилую еврейку. И, широко раскрыв глаза, спросила, можно ли эти самые привидения фотографировать.

Тут я почувствовал себя в своей тарелке, и меня, как и моего любимого литературного героя, понесло. Королева узнала, что на обычных фотоаппаратах снимки потусторонних сущностей получаются очень плохо, почти никак. А все оттого, что привидения пропускают видимый свет с коэффициентом преломления, близким к единице. Но зато они поглощают инфракрасные лучи и отражают ультрафиолетовые, что позволяет легко зафиксировать их присутствие при помощи соответствующей аппаратуры.

Потом я еще долго что-то плел об оптических осях в астрале, но, увидев, что собеседница полностью потеряла нить моей мысли, закруглился, ибо и сам был близок к тому же.

В общем, по результатам нашей беседы королева получила обещание, что необходимая аппаратура и специалисты по ее обслуживанию будут доставлены из Австралии со всей возможной скоростью. И уже поздним вечером, вернувшись в посольство, я лично отбил длинную радиограмму Илье. Кроме чисто технических вопросов там содержалась и просьба написать небольшой курс для нашей разведшколы. Потому как аппаратура – это, конечно, святое. Но ведь должны же быть и подготовленные объекты для ее применения! Не ждать же, когда какой-то там дух не пойми кого соизволит явиться под объективы.

И значит, во исполнение этих соображений в школе имени Штирлица на днях появится новый предмет – краткий курс молодого привидения.

Глава 20.

В конце февраля «Врунгель» поднял якоря и двинулся вниз по Темзе – испанской королеве пора было вновь показаться в медсанчасти. Настроение у меня было безоблачным, прямо так и хотелось сделать кому-нибудь приятное – например, за копейки продать французам зенитную пушку, до которой англичане уже кое-как додумались сами, а подданные Людовика все еще телились, в то время как английские дирижабли все больше наглели. Или австрийцам десяток улучшенных и облегченных пулеметов, а то больно уж лихо их шерстит герцог де Виллар. Причиной же моего душевного подъема стала полученная перед самым отбытием личная радиограмма от Ильи, текст которой гласил:

«Все, можешь не волноваться, подробности при встрече».

Как нетрудно догадаться по тексту, данное сообщение снимало камень с моей души. Лежал же он там довольно давно и, кроме того, с годами демонстрировал тенденцию к росту. Потому как мы тут, можно сказать, лезем из шкуры, строим великую империю, а что в это время происходит в двадцать первом веке покинутого нами мира?

Ведь там, например, кто-нибудь шибко умный и не очень стесненный в средствах сможет повторить однажды сделанное Ильей открытие. И что тогда будет? Вот уж точно ничего хорошего для нашего мира, тут можно не сомневаться. Потому как наличие немалых средств там практически однозначно означает отсутствие совести. Про Россию я это знал точно – сам одно время вертелся не очень далеко от тех кругов, – а про остальные страны сильно подозревал. Правда, необязательно средства будут именно у ученого, они могут быть предоставлены спонсором, но такой вариант еще хуже. Потому как никакой спонсор не станет выкладывать не то что последнее, а хотя бы десятые доли своего состояния. Что означает такую его величину, при которой не только про совесть, а даже про человекоподобие говорить затруднительно.

И вряд ли тот факт, что между мирами можно путешествовать только в один конец, нам сильно поможет. Мало ли там людей с большими деньгами, которым срочно надо куда-нибудь сбежать? Здешняя реальность для этого подходит как нельзя лучше. А даже если и не сбежать, то все равно. Неужели никому не захочется поменять место олигарха там, на котором он вынужден регулярно вылизывать анус власти, на место мирового господина здесь? А это вполне может получиться, если навербует пару-тройку тысяч головорезов, как следует их вооружит и потом не потеряет над ними контроль.

Да, мы развиваемся куда быстрее того мира. Да, в последние двадцать лет прогресс там почти остановился, если не считать таковым регулярное появление новых мобильников и ноутбуков с хитрыми названиями. Но все равно разрыв больно уж велик! Нам бы лет двести спокойного развития – вот тогда мы будем готовы к встрече незваных гостей.

Илье тоже не нравилась подобная перспектива, и он постоянно работал над уточнением своей теории. Помните, при первом плавании в Европу я обнаружил в Индийском океане островок, которого там просто не должно было оказаться? Илье этот факт очень помог. И недавно он окончательно пришел к выводу, что к моменту его переселения этот мир был не точной копией нашего прошлого в соответствующее время, а самостоятельным, просто чрезвычайно похожим. Далее мой друг предположил, что чем более тождественны миры, тем проще перемещение между ними, и наоборот. Но ни экспериментального подтверждения, ни тем более числовых параметров потребного сходства до недавнего времени не было. Радиограмма же означала, что теперь они есть. И можно не волноваться – мы настолько изменили этот мир, что из покинутого нами сюда уже никак не пролезть.

Перед тем как двигаться в Испанию, «Врунгель» взял курс к нашей базе в архипелаге Силли. Во-первых, там он дозаправится углем. Не так важно, что старый запас не был использован и наполовину, – мало ли что может случиться и куда после этого придется плыть! А во-вторых, по радио сообщили, что на базу уже прибыл де Тасьен. Он должен был получить новую турбину и котел высокого давления для своего дирижабля, потому как два корабля с вином, сукном и медью, то есть оплатой заказанных запчастей, достигли Ильинска и встали под разгрузку. Массовые завозы людей мы уже не практиковали, хотя, конечно, ценные специалисты продолжали считаться желанными гостями. И теперь Людовик вынужден был сократить аппетиты, потому как платить за наше оружие и запчасти ему было почти нечем. На приколе стояли девять французских дирижаблей, но необходимые запчасти были заказаны только для одного – легендарной «Франции», символа могущества французского Небесного Флота.

Уже не виконт и первый лейтенант, а граф и младший адмирал Александр де Тасьен взошел на борт «Врунгеля» сразу после того, как наш крейсер пришвартовался в гавани острова Сент-Агнес, и дежурный офицер проводил его в мою каюту. Самый результативный ас этого мира, ибо только у него на личном счету имелся сбитый дирижабль противника, был хмур и трезв как стеклышко. Поэтому первым делом мы с ним в темпе исправили это досадное недоразумение, приняв по сто граммов, после чего я распорядился подавать обед, а де Тасьен приступил к своему невеселому рассказу.

После своего знаменитого воздушного боя он ухитрился без повреждений посадить неуправляемый дирижабль и, пока тот стоял без турбины и котла с водяным баком, летал на «Беарне».

– Ваша светлость, вы даже не представляете себе, что это за кошмар! – жаловался мне новоиспеченный адмирал. – Только после моего личного обращения к его величеству этому недоразумению заменили два бумажных баллонета на шелковые. Всего два из пяти! И требовали, чтобы я летал не только на разведку, но и бомбил Дувр. Что делать – пришлось. Пятидесятикилограммовыми бомбами, коих можно было взять две штуки.

– А почему так мало? Ведь для полета к Дувру нужно совсем немного горючего, – поинтересовался я.

– Да потому что бумажный баллонет весит на шестьдесят кило больше, чем шелковый, а водород в нем держится всего часа полтора. И этот чертов мешок не сжимается от утечки, как ваши, а набирает воздуха! Почему мы с Пьером до сих пор не взорвались, мне решительно непонятно. Эх!..

Тут де Тасьен потянулся было к бутыли, но глянул в мою сторону и убрал руку.

– Дорогой граф, не обращайте на меня внимания! – спохватился я. – Далеко не каждый может похвастаться столь богатырским здоровьем, как ваше, а мне к тому же еще не удалось полностью оправиться от раны, нанесенной в Испании. Так что наливайте себе не стесняясь и по потребности, а я вас поддержу чисто символически, на донышке.

Повеселевший адмирал не заставил себя упрашивать и, произнеся тост за мое здоровье, лихо махнул еще сто граммов спирта. После чего вернулся к предмету разговора:

– Его величество поручил мне спросить: что еще во Франции может заинтересовать Австралию настолько, чтобы продолжить поставки военной техники, в основном для Небесного Флота? Ибо, это я вам говорю уже от себя, моя карьера висит на волоске. Хотя, конечно, мне даже хотелось поблагодарить англичан, когда их дирижабль совершил налет на аэродром в Руане и четырьмя бомбами разнес проклятый «Беарн» в щепки. Но ведь мы не можем им ответить тем же, вот в чем неприятность. На английской базе под Лондоном появились какие-то пушки, стреляющие вверх почти на километр! На «Франции» я поднимался и выше, причем с грузом, а эти…

Тут собеседник горестно махнул рукой.

– Попробуйте поросенка, – предложил я ему, – по-моему, сегодня наш кок превзошел сам себя. И что же вы, мой друг, сразу не сказали, что это не только пожелание Людовика, но и ваша личная просьба? Вы же знаете, для вас мне ничего не жалко. Например, недавно мы получили из Австралии новейшие зенитные пушки. Они бьют не на километр вверх, как английские, а почти на полтора. Хотите, уступлю вам одну с полуторным боезапасом? Чтобы англичане не наглели, а то вдруг им придет в голову разбомбить еще и вашу «Францию».

Де Тасьен тут же отцепил от пояса кошель и высыпал на стол его содержимое.

– Сорок пять двойных луидоров – это все, что у меня есть, – уточнил он.

– Зато вы духовно очень богаты, – утешил я его, – и, разумеется, вам будет предоставлена рассрочка на недостающую сумму. На тех же условиях, что и за пулемет. И вообще у нас в Австралии говорят: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». Так вот, в знак нашей дружбы я готов даже пойти на некоторые убытки в торговле с Людовиком. Так уж и быть, согласен заключить контракт по предоплате картинами. Их же много в Лувре и Версале? А ведь по мере развития искусства фотографии ценность картин будет падать. Вот мне несколько лет назад Вильгельм расхваливал картину какого-то Леонардо да Винчи, на ней изображена дама по имени Мона Лиза. Хорошо, если Леонардо смог нарисовать ее хоть сколько-нибудь похожей, а если нет? Мы же этого не знаем. А фотография воспроизводит объект совершенно точно.

– Это такая обнаженная, с пышными формами и на морском берегу? – проявил эрудицию собеседник.

– Нет, она, ко всему прочему, еще и одета, а фоном вроде бы служат какие-то горы. В общем, ничего особенного, однако из уважения к вам я готов дать за эту картину три… нет, пожалуй, все-таки два баллонета. Но зато они модернизированные, повышенной герметичности и весят на пятнадцать кило меньше старых. А насчет обнаженных, да еще на морском берегу… Знаете, давайте-ка я подарю вашему королю вот это, а то ведь черт знает на что приходится смотреть его величеству.

С этими словами я достал из сейфа лист большого настенного календаря с отрезанными датами, но зато с двумя голыми красавицами на фоне пальм и прибоя.

Де Тасьен восхищенно хрюкнул, а я продолжил:

– Вот, возьмите, пусть сравнит с тем, что у него есть. Ну а мы кроме этой самой Лизы готовы принять еще какие-нибудь работы да Винчи. Потом вроде был такой Тициан, тоже довольно неплохо рисовал. И у Рембрандта встречаются вполне терпимые картины. В общем, передайте его величеству мое предложение. И, может, примем еще по чуть-чуть? За грядущие успехи Небесного Флота Франции.

Де Тасьен быстро умял порцию поросенка и, пока я расправлялся со своей, взял посмотреть спецификацию на новую турбину. Дойдя до цифр мощности и оборотов, он удовлетворенно хмыкнул, но потом на его челе отобразилась напряженная работа мысли, а затем мне был выдан ее результат:

– Ваша светлость, позвольте посомневаться, что старый винт будет нормально работать с новой турбиной.

Гляди-ка, подумал я, вот до чего повысилась техническая грамотность среднего французского дворянина! После двухсот граммов спирта в уме делает хоть и приблизительный, но все же расчет режима работы воздушного винта. Этак у них скоро даже самый последний академик будет знать не только таблицу умножения, но и правила извлечения квадратных корней.

Отодвинув пустую тарелку, я ткнул пальцем в самый конец документа, где говорилось, что в комплект поставки входит четырехлопастный винт, и де Тасьен успокоился. В ознаменование чего принял еще полстопки и продолжил посвящать меня в особенности конструкции дирижаблей французской сборки.

Выяснилось, что они были заметно тяжелее своих австралийских аналогов не только из-за бумажных баллонетов. Сам корпус, хотя вроде бы делался один в один с оригинала, весил примерно на полтораста кило больше. В результате перед пилотами стоял простой выбор – брать можно либо полный запас горючего, либо груз, а и то и то не получалось. Правда, французы все-таки один раз, при постройке «Гаскони», попробовали не выйти за лимит веса. И вроде это у них получилось, но в первом же полете треснула килевая балка, да еще пропорола при этом центральный баллонет. В общем, только опыт и хладнокровие экипажа плюс немалая толика везения позволили завершить полет не падением с последующим взрывом, а хоть и аварийной, но все же посадкой.

Потом килевая балка была склеена и усилена, но при наполнении дирижабля водородом треснула опять, уже в другом месте и еще до подъема в воздух. Ее опять подклеили и усилили, теперь уже более основательно, в результате чего дирижабль оказался настолько перетяжеленным, что вообще не смог оторваться от земли.

– Наш клей не идет ни в какое сравнение с вашим, – пожаловался адмирал. – И лак никуда не годится, ложится неровно, весит много и постоянно облезает.

Войдя в рассуждение проблем собеседника, я подарил ему бочку эмалита, который в зависимости от степени разведения мог служить и клеем, и лаком, и две бочки ацетона. Пусть поскорее вводит в строй свою «Францию», а то последнее время англичане летают так, будто никакой войны вокруг вообще нет. Хватит им халявы, тем более что как приобретение квалификации, так и закалка характера возможны только в процессе преодоления трудностей.

– Если не секрет, вы направляетесь в Испанию или еще куда-то? – поинтересовался адмирал, отхлебывая пиво.

– Да, а вы что, тоже собираетесь в те края?

– В том-то и дело! Скажу по секрету – до нас дошли сведения, что англичане собираются захватить крепость Гибралтар, которая контролирует пролив. Франция не может послать на помощь флот и тем более сухопутные войска, но его величество решил сразу по завершении ремонта отправить на помощь испанцам «Францию».

– Так вы, получается, будете воевать совсем рядом с нашей стоянкой! Вот, гляньте карту, тут и ста тридцати километров не наберется. Надеюсь, вы не собираетесь сильно шуметь по ночам? А то, знаете, у нас на «Врунгеле» народ не любит, когда ему мешают спать. Кстати, если будет настроение, залетайте в гости, я вам всегда рад. Мы вас и водородом дозаправим, в случае чего, и спирта дольем, не сомневайтесь. Только причаливайте не к самому кораблю, а на берегу, ближе к королевской резиденции, я заранее распоряжусь установить там мачту.

Ведь действительно, подумалось мне, у нас тут идет уже седьмой год восемнадцатого века, а англичане до сих пор не удосужились захватить эту скалу! Правда, сама Война за испанское наследство моими стараниями началась чуть позже, но это не оправдание. Хотя, с другой стороны, а зачем она им нужна? Мало ли как потом сложатся международные отношения. Вдруг лет через пятьдесят со скалы шарахнут из пушек по мирно проплывающему по своим делам австралийскому сверхдредноуту? И не суть, что не попадут, а если вдруг случайно попадут, то не нанесут никакого вреда. Важен сам принцип! В общем, не помешает предупредить испанцев. Людовик, наверное, уже послал гонца, но сколько времени он будет добираться? А у нас есть более совершенные способы связи. Ведь для наблюдения за королевой в Севилье осталась медсестра, а при ней пять человек для охраны и небольшая рация на всякий случай. Опять же в окружении короля Филиппа теперь есть люди, которые внимательно выслушают все, что им скажут, и донесут до короля необходимые сведения. Не считая того, что медсестра обязательно побеседует с королевой, а та, понятное дело, со своим благоверным. Хотя, конечно, испанцам все равно не удастся отстоять свою скалу, несмотря на поддержку с воздуха. Но пусть хоть отдадут ее не сразу и не задаром, а после ожесточенного сопротивления! В общем, мое дело – предупредить Филиппа, а дальше пусть он сам думает.

Что интересно, король действительно придумал, и довольно любопытную вещь, но о ней я расскажу чуть позже. А пока мне пришлось ненамного отвлечься от своих мыслей, потому как уже начавший прощаться де Тасьен вдруг спросил:

– Но все же, ваша светлость, поясните мне – зачем вам понадобились картины из Лувра? Они же не идут ни в какое сравнение с вашими фотографиями, это я могу сказать совершенно точно.

Тут адмирал осторожно помахал свернутым в трубку календарем для Людовика.

– Все очень просто, дорогой граф, – объяснил я. – Мы поместим их в музей. И если в какой-нибудь школе ученики будут без должного внимания относиться к постижению основ искусства фотографии, устроим им экскурсию. Мол, смотрите, сколько труда и, главное, с какими скромными результатами было затрачено на изображения – и все только оттого, что люди не умели обращаться с фотоаппаратом.

Глава 21.

Наш крейсер, подойдя к берегам Испании, не сразу начал подниматься вверх по Гвадалквивиру. Дело в том, что рейсовый клипер из Ильинска шел с опережением графика, и появилась возможность встретиться с ним перед продолжением визита к испанским величествам. Но так как этот корабль имел маломощный двигатель, предназначенный в основном для маневрирования в портах, идти вверх по реке ему было неудобно. Вот мы и ждали гостя неподалеку от порта Сан-Лукар. Говорят, именно отсюда отправился в свое знаменитое плавание Магеллан, но сейчас, пожалуй, он наверняка выбрал бы другое место. И порт, и городишко при нем производили жалкое впечатление.

Клипер вез почти миллион австралийских рублей, из которых я собирался взять около половины. И кроме того, несколько десятков ограненных розовых алмазов – продукцию нашего первого прииска в Кимберли на западе континента. Так как в Южной Африке места с таким названием еще не было, мы без особых затей использовали топонимику моей карты с залежами всяких полезных ископаемых. Кстати, таких камней больше почти нигде в мире не добывалось – не только сейчас, но и в двадцать первом веке. То есть кое-где среди обычных иногда, причем очень редко, встречались розовые. А у нас их почти сразу начали добывать десятками. Чего же вы хотели – чтобы австралийские алмазы были копиями всех прочих? Нет уж, в нашей великой империи драгоценные камни в большинстве своем уникальны. И значит, от меня теперь требовалось сформировать спрос именно на розовые алмазы, причем так, чтобы их цена заметно превышала цену обычных бесцветных, желтых и… какие они там еще есть? Кажется, голубые. Во всяком случае, мне в свое время довелось прочитать рассказ Конан-Дойля «Голубой карбункул», но вот был ли тот карбункул алмазом, я не помнил.

Стоянка в порту отправления Магеллана получилась недолгой, клипер пришел к следующему полудню. Перегрузка ценностей заняла совсем немного времени, и я уже собирался командовать подъем якорей, когда на борт явился гонец от Филиппа с вопросом, что это мы тут встали. Уж не случилось ли чего?

Гонцу было сказано, что с австралийскими кораблями всякие «чего» не случаются, встали мы по делу, а на месте нашей предыдущей стоянки будем завтра к обеду. Спрашивать, как дела у Филиппа, я не стал, потому что и так знал это уж всяко лучше гонца.

Переход же вверх по Гвадалквивиру был отложен, ибо выяснилось, что король нас давно ждет. Явимся мы туда вечером – так он начнет набиваться в гости или, что еще хуже, сам пригласит меня. А я сегодня собирался лечь спать пораньше.

Мы прибыли как раз к обеду. Так как королеве пора было показаться в медсанчасти, то их величества решили нанести мне визит первыми.

В память о покушении королевскую свиту сразу по вступлении на борт крейсера обыскали и ощупали бойцы охранного взвода. Данная мера была встречена хоть и без особого восторга, но с пониманием – это я говорю про мужчин. Большинству же дам процедура откровенно понравилась.

Пока королева сдавала анализы, мы с Филиппом поговорили про грядущий отъем Гибралтарской скалы у Испании.

– Значит, вы считаете, что отстоять крепость нам не удастся? – счел нужным уточнить король.

– Увы, – кивнул я, – даже прилет очень неплохого дирижабля, пилотируемого лучшим асом Европы, вряд ли изменит ситуацию. Просто оборона затянется, что будет означать увеличение ваших потерь, вот и все.

– Да, мои советники говорят мне то же самое, – вздохнул молодой монарх. – Однако давайте поговорим о более приятных вещах. Ваше лечение – это просто чудо! Мария Луиза никогда не чувствовала себя столь хорошо. В ознаменование чего примите, пожалуйста, мою искреннюю благодарность. Но она у королей обязана иметь вещественные формы, поэтому…

Король извлек из футляра, напоминающего небольшой тубус, свернутые в трубку бумаги с печатями и шнурками.

– Вы ведь не откажетесь принять от меня еще и графский титул в добавление к тем, что у вас уже есть?

– Разумеется, не откажусь. Вот только, если не секрет, в какие именно графы вы меня произвели?

– Какие от вас могут быть секреты?

Филипп развернул свои бумаги.

– Вот мой указ о создании в составе Испании еще одного графства – Гибралтарского. Вот карта, где я собственноручно обозначил его границы и скрепил своей подписью. И вот указ о пожаловании герцогу Алексу де Ленпроспекто и его потомкам данного графства в вечное ленное владение. С правом установления и сбора любых налогов помимо тех, что собираются в королевскую казну.

Однако его величество нашел неплохой выход, вынужден был признать я. Гибралтар остается в составе Испании, пусть в настоящее время и чисто номинально. Правда, зная тенденции развития истории, можно предполагать, что подобное положение дел сохранится лет триста, но вряд ли Филипп смотрит так далеко. Его мысли просты и незатейливы. Господа англичане вдруг захотели скалу, контролирующую вход в Средиземное море? Так пусть отнимают ее у герцога Алекса!

Правда, в ипостаси графа Гибралтарского я становлюсь вассалом испанской короны. Ну и в чем дело? Мне же при случае будет совсем нетрудно вспомнить, что вообще-то меня зовут герцог Романцев! И вести себя соответствующе. Впрочем, это можно обдумать и в более спокойной обстановке, а пока…

Я достал из ящика стола бумажный пакет и вытряхнул на стол розовые алмазы.

– Ваше величество, не откажитесь в ответ принять скромный подарок. Так, какой из них самый крупный – этот или вон тот? В общем, выбирайте. Это довольно ценные камни, у нас их называют снежными алмазами.

– Неужели? – оторопел король. Кажется, он уже слышал про это чудо австралийской минералогии. – Но почему – у вас что, снег такого цвета?

– Нет, просто они добываются вблизи Южного полюса, среди вечных снегов и льдов. Не знаю, в курсе ли вы, но у подобных камней есть интересное свойство. Если снежный алмаз распилить вдоль трансцендентной оси, то получившиеся половинки обладают алхимическим сродством.

– Но мне говорили, что вывоз этих камней из Австралии строжайше запрещен!

– В какой-то мере так оно и есть. Но не всех, а только тех, что крупнее ста восьмидесяти семи карат. Дело в том, что воздействие на сродственную половину передается не целиком, а с затуханием, которое зависит от размера кристалла. Чем он больше, тем затухание меньше. Для экземпляров от шестисот пятидесяти карат и выше оно неотличимо от единицы. Половинки двухсоткаратного алмаза обеспечивают передачу воздействия с затуханием в двадцать децибел. Сто восемьдесят семь – тридцать. Стокаратный камень вроде вот этого будет иметь шестьдесят, а для более мелких у меня нет данных. Так что ценность моего подарка в основном ювелирная, хотя, конечно, при очень большом желании его можно использовать и для связи.

Король, судя по его виду, судорожно пытался запомнить слово «децибел», чтобы потом спросить кого-нибудь про его значение. Правда, Филиппу вряд ли это так просто удастся. Потому как до появления на свет Александра Грэхема Белла, в чьей лаборатории родились эти единицы, оставалось сто сорок лет. Хотя, с другой стороны, Непер не только давно родился, но и успел умереть, перед этим опубликовав свои труды, а перевести децибелы в неперы нетрудно.

– Э-э-э… – сглотнул король, – а где у него та самая трансцендентная ось?

– Ну ее-то определить совсем просто. Если посмотреть на кристалл в ультрафиолетовых лучах, то можно без труда увидеть внутри темные пятнышки. Это так называемые зоны поглощения. Определяете три самых крупных, мысленно проводите через них плоскость – и можно начинать пилить. Допустимое отклонение по углу – плюс-минус ноль целых семьдесят семь сотых градуса. Максимальная ширина распила – одна девяносто вторая от длины кристалла. Если этого не соблюсти, никакой передачи вообще не получится. В общем, берите вот этот – он, кажется, все-таки немного покрупнее. И большое спасибо за графский титул.

С этими словами я ссыпал оставшиеся алмазы в пакет и убрал в стол. Ну если теперь цена на них не взлетит до небес, то тогда этих европейцев вообще ничем не пронять. Однако интуиция мне подсказывала, что взлет обязательно будет. Так что пусть покупают, потом пилят, убеждаются, что параметры соблюсти не удалось, потом опять покупают, но уже дороже…

Главное – не уронить цены неумеренным предложением, но с этим мы как-нибудь справимся.

Ближе к вечеру я повнимательнее рассмотрел и прочитал королевские бумаги. Надо сказать, что Филипп не поскупился и отвалил мне кусок, по площади примерно вчетверо превышающий тот, что в нашей истории приватизировали себе англичане. Более того, к нему прилагался участок пролива в радиусе пяти километров от крепости. «Надо обозначить его бакенами и сделать движение платным, – подумал я. – Собирать деньги будет гарнизон крепости, а то ведь иначе их придется платить мне, на испанскую казну надежда слабая. А это еще что за картинка?».

Оказалось, что к указу о производстве меня в графы прилагался рисунок герба. В самом верху красовалась корона – простенькая, но зато аж с девятью видимыми зубьями, то есть вообще-то их или шестнадцать, или восемнадцать. Ниже на фоне какой-то тряпки растопырился зверь, похожий на жабу, но почему-то красный и сильно зубастый. В лапе он держал палку, причем так, будто собирался бить ею маленького негра с белой повязкой, приткнувшегося сбоку. В общем, так себе картинка, я бы, пожалуй, сочинил не хуже. Потому как уже приходилось заниматься прикладной геральдикой – в частности, лет восемь назад Илья заставил меня сесть и придумать свой герцогский герб.

По-моему, он вышел неплохо. Вместо короны, как было положено в Европе, я изобразил шляпу с золотой ленточкой. Правда, у меня получилось что-то похожее на котелок, но художник, создавший канонический рисунок герба по моим наброскам, поправил это дело, а от себя добавил страусиное перо.

Под шляпой располагался австралийский флаг, а на его фоне – перекрещенные револьвер и гаечный ключ.

Илья, увидев результат моих творческих потуг, в общем остался доволен, но сказал, что тут не помешает какой-нибудь девиз. Я с ходу предложил: «Да подите вы все на хрен», но потом согласился, что это выглядит излишне прямолинейно, и теперь мой герб украшала надпись: «Все свободны».

Прикинув ситуацию, я решил, что теперь неплохо бы иметь какой-нибудь знак, ясно показывающий, кто я в данный момент такой. А то вдруг до меня, как до графа Гибралтарского, докопается какой-нибудь испанский вельможа познатнее? Объясняй ему потом, что в рыло-то он схлопотал от герцога де Ленпроспекто. В силу каковых причин к мундиру не помешает и значок с гербом. Точнее, сразу с двумя. Сделать механизм, чтобы он одним щелчком переворачивал пластинку, на одной стороне которой будет графский герб, а на другой – герцогский.

Через полчаса я уже набросал эскиз требуемого механизма. В нормальном состоянии, то есть со спущенной пружинкой, он будет демонстрировать окружающим герб со шляпой, револьвером и гаечным ключом. Зато если пластинку повернуть, то она встанет на защелку, а пружина взведется, и окружающие узрят графа Гибралтарского. Но если кто-нибудь вздумает злоупотребить тактичностью, воспитанностью и даже, чем черт не шутит, еще и кротостью, кои я буду демонстрировать в этом качестве, его ждет сюрприз. Совсем легкое касание штырька, щелк – и перед нахалом австралийский герцог Алекс Романцев, а это подразумевает уже совсем другие реакции.

В корабельной мастерской обещали сделать жетон-трансформер за сутки, и оттуда я отправился в радиорубку. Следовало поставить отца Юрия в известность относительно нового статуса Гибралтарской скалы, а он соответственно отправит официальное письмо королеве.

Бригаденпастырь сделал это на следующее же утро, еще через день получил коротенькую писульку от королевы Анны, где она поздравляла меня с новым титулом, но вскоре узнал, что подготовка эскадры для штурма Гибралтара не прекратилась. Его несколько удивил этот факт, и он попросил Мосли выяснить, кто кого в этой истории решил подставить и зачем. Потому как не могут же англичане в самом деле думать, что пара линейных кораблей и три фрегата, два из которых вообще шестого ранга, смогут хоть сколько-нибудь долго продержаться против «Капитана Врунгеля»!

Мосли сразу оценил незавидную судьбу, ожидающую эскадру в случае вооруженного конфликта. А ведь кроме линкоров и фрегатов в ее составе будут и три транспорта с пехотой, так что бывший королевский камердинер быстро задействовал свои связи в Адмиралтействе. И вскоре выяснилось, что тамошний первый лорд абсолютно не в курсе того, что у Гибралтара появился новый хозяин. То есть Анна и не подумала сообщить ему полученную от отца Юрия новость.

Вникнув в ситуацию, сэр Эдвард Рассел помчался в австралийское посольство, хотя шел уже двенадцатый час ночи. Но отец Юрий всегда ложился поздно, поэтому первый лорд был принят им немедленно. Первое, что захотел узнать визитер, – есть ли у посольства возможность быстро связаться с герцогом Алексом.

– Разумеется, – пожал плечами бригаденпастырь, – срок очередного послания подойдет послезавтра. В принципе можно отправить и внеплановое сообщение, но зачем?

– Только что ко мне явился гонец и сообщил, что эскадра, предназначенная для штурма Гибралтара, рано утром вышла в море!

– Минутку, – попросил отец Юрий и расстелил карту. – Значит, ранним утром? Ветер сейчас северо-восточный и довольно сильный, так что ваша эскадра, скорее всего, уже неподалеку от архипелага Силли. В принципе возможно отправить на ее перехват какой-нибудь скоростной корабль, но тут есть определенная тонкость. Во-первых, внеплановый рейс стоит денег. А во-вторых, вы можете предсказать реакцию капитанов вашей эскадры на появление ночью незнакомого корабля, причем небольшого по размерам?

– Надеюсь, что она будет адекватной, – вздохнул первый лорд. – Что же касается денежной стороны вопроса, то о какой сумме идет речь?

– Что-то от пяти до десяти тысяч рублей, более точно подсчитают на Силли.

Услышанное заставило лорда выпучить глаза, но, как выяснилось, отец Юрий еще не закончил.

– Давайте вернемся чуть назад, – предложил он, – к моему вопросу о реакции капитанов. Я, конечно, тоже надеюсь, что все кончится хорошо, но мои должностные инструкции однозначно требуют предполагать, что события могут пойти по наихудшему сценарию. В данном случае это означает конфликт с жертвами на австралийском корабле. Поэтому я готов немедленно дать распоряжение на Силли об отправке посыльной яхты, но только если вы останетесь здесь, в посольстве. У нас есть довольно комфортабельные камеры, и вам придется посидеть в одной из них. Как только будут получены деньги за рейс, а с яхты придет сообщение об успешном завершении ее миссии, вы будете отпущены. Если же что-то пойдет не так – вас расстреляют. Так мне распорядиться насчет яхты или черт с ней, с эскадрой? Которая, скорее всего, будет расстреляна с предельной дистанции, потому как «Врунгель» был покрашен совсем недавно.

– Простите… а какая связь? – только и смог спросить ошарашенный лорд.

– Ну сами подумайте, ведь если ваши корабли подпустить на дистанцию их выстрела, то они своими ядрами смогут поцарапать краску на бортах! Уверяю вас, его светлость на это не пойдет, он уважает труд матросов.

Что интересно, Расселу почти не понадобилось времени на раздумья.

– Давайте бумагу, – решительно сказал он, – я напишу вам расписку, по которой вы завтра же сможете получить деньги в Английском банке. И командуйте выход посыльной яхте. А потом ведите в эту… как ее там… камеру. У вас там хоть топчан есть?

– Обижаете, в ней отличная кровать с надувным матрасом, чистейшее шелковое белье, светодиодное освещение и небольшая библиотека, а клопов мы уже несколько лет как полностью вывели. Правда, санузел совмещенный, но, надеюсь, это вы нам простите – вам же ни в каком случае не придется сидеть там больше суток. Ах да, чуть не забыл – в камере есть неплохой бар. Пойдемте, я вас лично провожу и покажу, где там что и как пользоваться тамошним оборудованием.

Глава 22.

Через две недели после несостоявшегося инцидента в устье Гвадалквивира вошла та самая посыльная яхта, которая перехватывала английскую эскадру на пути к моему графству. Сейчас кораблик привез документы на учреждение англо-австралийской фирмы «Ватерклозет инкорпорейтед», которая, как это следовало из ее названия, собиралась заняться производством сантехники по австралийским лицензиям. Кроме того, в ее производственной программе имелись надувные матрасы из прорезиненного шелка, кои у нас делались из обрезков, остававшихся от баллонетов для дирижаблей.

Не могу сказать, каким он был первым лордом, но вот как рекламный агент сэр Рассел сработал просто замечательно. Его восторженный рассказ о почти суточном сидении в австралийском посольстве вызвал настоящий фурор в высшем свете Лондона, причем первой среагировала королева. Мало того что она не поленилась приехать в Кенсингтон, так еще и отсидела в той же камере почти четыре часа! После чего отцу Юрию пришлось отправлять бригаду, которая в темпе смонтировала в Хэмптон-Корте санузел по образцу камерного, только раздельный, благо места в королевской резиденции хватало. В результате желающие поиметь у себя эти чудеса австралийской техники выстроились в очередь, потому как в посольстве оставался только один запасной комплект, который был установлен сэру Расселу, причем со значительной скидкой за его мужественный и патриотический поступок.

На Силли тоже нашлась пока неиспользуемая сантехника, из которой я разрешил продать два комплекта. Первый хапнули себе герцог и герцогиня Мальборо, а за второй сейчас грызлись два молодых да ранних – Сент-Джон, то есть виконт Болинброк, и военный министр Роберт Уолпол. После недолгого обмена радиограммами мы с Ильей решили, что Уолпол более достоин обладания унитазом и кранами с горячей и холодной водой, причем сразу по двум причинам. Первая состояла в его политической линии, которая нас вполне устраивала. А вторая – в том, что Болинброку предстояло стать чуть ли не главным врагом будущего премьер-министра, и мы хотели по мере возможности простимулировать этот процесс.

Всем остальным придется ждать, пока «Ватерклозет» развернет производство, но вряд ли ожидание затянется. Ведь большая часть сантехники делалась из отходов производства дирижаблей, а их на Силли накопилось уже немало.

После подписания документов я решил, что пора наконец посетить свое графство, благо «Врунгель» мог дойти до него часов за восемь, включая маневрирование по реке. И в шесть часов вечера четырнадцатого марта «Врунгель» бросил якорь в Гибралтарской бухте, которая, кстати, теперь почти целиком становилась моим ленным владением.

Нас уже ждал комендант крепости дон Педро де Кесада в сопровождении примерно полувзвода мужиков с алебардами. Я слегка удивился – как их можно использовать при обороне крепости, тем более морской? И пригласил дона на борт крейсера, сказав, что сам пойду осматривать свои владения завтра.

Первым делом мы урегулировали финансовые вопросы, ибо жалованья гарнизону уже второй год как не платили вовсе. Впрочем, оно и до того не потрясало воображение своими размерами.

Я выдал коменданту тысячу австралийских рублей, после чего уточнил статус суммы.

– Можете считать это подарком, дорогой дон Педро. Но в таком случае гарнизон пусть заранее подыскивает новое место службы, потому как злоупотреблять подобными жестами мне как-то не хочется. А можете – беспроцентным дружеским займом на полгода, который вы вернете из денег, собранных за парковку… то есть стоянку в Гибралтарской бухте, ведь она почти вся теперь моя. Вам больше нравится именно этот вариант? Замечательно, тогда замены гарнизона не понадобится. Итак, собранные суммы будут делиться на три равные части. Одна пойдет вам. Вторая – на модернизацию крепости и оборудование новых огневых позиций, план которых мы с вами в ближайшее же время согласуем. Третья – мне. Устраивает? Тогда возьмите копию карты с границами графства. И давайте прикинем, что надо сделать, дабы стоянка в Гибралтарской бухте приобрела популярность. Кстати, что это за развалины вон там, напротив моей скалы?

– Город Альхесирас, разрушенный маврами лет двести назад. Кстати, бухта называется Гибралтарской только на английских картах, на испанских же она обозначена как Альхесирасская. Несколько раз на восстановление города выделялись деньги, но… как-то они незаметно исчезали без видимого результата. Впрочем, вблизи него довольно мелко, так что нормальный порт там все равно не получится.

– То есть конкурировать с нами этот городок не сможет? Тогда, пожалуй, я поговорю с его величеством – кажется, он растратил еще не весь мой займ. Пусть вновь выделит что-нибудь на восстановление, а мы с вами должны быть готовы к тому, чтобы направить финансовые потоки в нужное русло. Что вы про это думаете?

Наша беседа затянулась почти до полуночи. Дон Педро оказался довольно понятливым человеком. Более того, выяснилось, что они когда-то служили вместе с доном Себастьяном де Вальдоро в Каракасе, но потом один вернулся в Испанию, а второй подался на Филиппины.

– Дон Себастьян сделал блестящую карьеру, – пояснил я, – и перед вами тоже раскрываются немалые перспективы. Надеюсь, вы их не упустите.

Следующим утром я прошелся по своим новым владениям. В них помимо большей части бухты входил полуостров с двумя скалами – одна та, которую англичане в нашей истории оттяпали аж в четвертом году, да так и не отдали, а вместо этого нарыли в ней ходов, превратив в очень неплохую крепость. Но в данный момент рукотворные тоннели в скале отсутствовали. Правда, в энциклопедии я вычитал, что в скале больше сотни природных пещер, но дон Педро смог показать только десяток, в том числе и самую большую, с тремя выходами, уже носящую имя святого Михаила. Кто это такой и чем знаменит, комендант сказать не мог, но предложил обратиться к капеллану, который наверняка в курсе. Но я отложил на потом и осмотр самой пещеры, и прояснение ее истории. Меня больше интересовало – комендантом чего является дон де Кесада, раз никакой крепости в скале еще нет?

Оказалось, что я не совсем прав. Мы вскарабкались на самую вершину, с которой открывался замечательный вид, и дон гордо показал мне укрепленную батарею. Да, мне, конечно, приходилось видеть брустверы и пожиже, но не так уж часто. А в качестве вооружения там торчали двенадцать двадцатичетырехфунтовых пушек. На кой черт их сюда втащили, если корабль сможет оказаться в зоне их досягаемости, только вплотную подойдя к берегу, я, честно говоря, не понял. Зато мишень с воздуха они представляли отличную – один английский дирижабль за один налет легко помножил бы батарею на ноль. По крайней мере, стало понятно, зачем сюда хотели отправить де Тасьена с его «Францией».

Но батарея на вершине – это было еще не все. К северному склону скалы приткнулась крепость, в незапамятные времена построенная маврами, – вот в ней-то и квартировал гарнизон дона Педро. Это сооружение действительно могло немного помешать попыткам штурмовать скалу со стороны материка, но к обороне со стороны моря оно не добавляло ничего.

Я, конечно, не ожидал увидеть здесь неприступный укрепрайон, но действительность оказалась даже хуже моих не очень оптимистических предположений.

– Похоже, сюда придется вложить несколько больше, чем предполагалось поначалу, – поделился я сомнениями с комендантом. – Во-первых, необходимо перекопать перешеек так, чтобы получилась основная линия обороны и две запасных, третьей будет мавританский замок. Ну и начинать рыть в скале ходы и вооружать ее нормальными пушками. Вы случайно не знаете какого-нибудь подрядчика, который мало того что возьмется за это дело, но при этом доведет его до конца и не проворуется сверх всякой меры? А то ведь его тогда придется повесить, чего не хотелось бы.

Комендант сказал, что именно такой знакомый подрядчик у него есть (а кто бы сомневался). Действительно, дон Педро был непохож на дурака и, значит, приложит все усилия к тому, чтобы денежные потоки на обустройство моего графства циркулировали в пределах его досягаемости. Нас это вполне устроит, лишь бы человек не терял чувства меры. Ну а для контроля вполне естественно будет оставить здесь управляющего со взводом легионеров для охраны.

Смысл же затеянных работ был в обеспечении безопасности строящегося Суэцкого канала. Да, сейчас наибольший вред ему могут нанести турки, но следует смотреть в будущее. А там, кроме Англии и Франции, иных конкурентов не просматривается. И значит, австралийский гарнизон на Гибралтарской скале, по крайней мере, уполовинит число не только желающих, но и имеющих возможность когда-нибудь протянуть свои грязные лапы к нашему каналу.

Отбив радиограмму в Донецк насчет пушек для будущей Гибралтарской крепости, я счел первый визит в свое графство законченным и велел готовиться к возвращению под Севилью, где меня ждала королевская чета.

Надо заметить, что по мере знакомства с ним Филипп все больше напоминал мне нашего Николая Второго – по крайней мере, насколько я мог его себе представить по дневникам и книгам Анри Труайя. Король был неплохо образован, мил, доброжелателен, неглуп и так далее. Но на роль правителя, тем более в кризисной ситуации, он не подходил совершенно. Почему? Да потому что не понимал и не хотел понимать простой вещи – власть много требует от ее носителя. Его дед Людовик Четырнадцатый, при всех своих недостатках, работал по шестнадцать часов в сутки – и все на благо Франции, как он его понимал. Внук же, получив от меня заем и переправив деду оговоренную часть, на остатки начал строить новую резиденцию для своей жены. И это в то время, когда армия его страны на глазах разваливалась именно из-за недостатка средств!

Кроме этого, у молодого короля имелась еще одна, скажем так, серьезная фобия. Он боялся ответственности. Не знаю, было причиной детство в тени его великого деда-тирана, или тому способствовали причины иные, но факт оставался фактом. В истории покинутого нами мира Филипп в конце концов отрекся от престола в пользу сына, мотивируя это действие тем, что он, понимаешь, устал. Но сын умер, и бедному отказнику пришлось вновь садиться на трон, где он вскоре и помер. Причем, по заверениям придворных медиков, от меланхолии.

Мне даже было его немного жалко – ведь совсем же не на своем месте человек! И значит, человеколюбие требует, чтобы я ему хоть немного, но помог.

Насколько мне представлялось, главной проблемой Филиппа в настоящий момент было отсутствие чьей-нибудь широкой спины, за которой он мог бы спрятаться от житейских бурь и невзгод. Раньше эту роль выполнял Людовик, однако теперь ситуация поменялась, и Филипп понемногу впадал в растерянность. Но вдруг у него появился знакомый, у которого нет никаких проблем с шириной спины, то есть ваш покорный слуга. Да и вообще у нас в Австралии полно людей, за которыми король сможет чувствовать себя как за каменной стеной, – и, значит, от меня теперь требовалось потихоньку донести эти простые, но глубокие мысли до сознания их испанских величеств.

Как-то незаметно подошел месяц апрель. Вообще-то королева должна была родить в июле, но оба ее предыдущих ребенка рождались недоношенными, так что наши медики и сейчас не исключали досрочного появления долгожданного наследника. Я проводил время в беседах с Филиппом и его окружением, среди которого оказалось немало прямых и честных людей, практически не скрывавших, что они бескорыстно и страстно любят деньги. Но как только весна перевалила за середину, косяком пошли гости.

Сначала прилетел де Тасьен. Почему-то Людовик не отменил задания прикрывать Гибралтар с воздуха, несмотря на резкую смену статуса оной географической точки. Или у короля просто не дошли руки? А свежеиспеченный адмирал был и рад немного отдохнуть в курортном месте, да еще в приличной компании. Тем более что мачту для дирижабля мы уже поставили, а заправочное оборудование, имеющееся на «Врунгеле», не шло ни в какое сравнение с тем, чем отважному воздухоплавателю приходилось пользоваться раньше. Своим перелетом граф поставил сразу два европейских рекорда – он пробыл в воздухе шестнадцать часов и преодолел за это время четыреста шестьдесят километров, взлетев из-под Валенсии. Это стало возможным благодаря попутному ветру на всем маршруте, но и от де Тасьена потребовалось немало, чтобы этим ветром воспользоваться.

А сразу после торжественной встречи французского воздухоплавателя к нам прискакал еще один почти царственный гость с небольшой свитой. Почти – это потому что Джеймс Стюарт все-таки пока не стал американским королем Яковом Первым, но находился на пути к этому. А по дороге в Филадельфию его корабли остановились в устье Гвадалквивира, сам же он решил нанести мне визит перед решающим броском за короной.

В честь высокого гостя на «Врунгеле» был устроен званый ужин, где присутствовала испанская королевская чета, а также граф де Тасьен.

Ужин начался со словесного поноса Стюарта о том, какого неслыханного процветания добьются американские территории под его просвещенным управлением. Поначалу его слушали внимательно, но минут через пятнадцать на лицах присутствующих начало проступать недоумение. Через полчаса оно усилилось, а будущий Яков, кажется, даже не притомился и продолжал молоть языком. У меня закралось подозрение, что он может делать это очень долго, но я не имел ни малейшего желания выяснять, сколько именно, так что просто подмигнул де Тасьену.

Александр все понял правильно и, дождавшись минимальной паузы в словоизвержении, зычно провозгласил:

– О, сколь завидная судьба ждет ваших будущих подданных! За это просто нельзя не выпить, потомки нас не поймут.

Будущий король и квакнуть не успел, как у него в руках оказалась стопка со спиртом, кою ему и пришлось заглотить под ожидающим взглядом давно расправившегося с содержимым своего стаканчика небесного адмирала. Который, пока покрасневший Стюарт пытался отдышаться, быстро налил по второй и рявкнул:

– Пьем за быстрое и безопасное плавание великого короля к нетерпеливо ожидающим его подданным!

Филипп уже понял, что происходит, улыбнулся и чокнулся со мной стаканчиком хереса. Королева отсалютовала бокалом с минералкой, а Яков вынужден был проглотить еще сто граммов горючего.

– Закусите, ваше величество, – протянул ему недозрелый помидор граф, – и попробуйте запить пивом, это весьма способствует.

Проделав рекомендуемое, Стюарт попытался было продолжить речь, но с некоторым удивлением обнаружил, что язык его слушается не так чтобы очень, а в руках у него необъяснимым образом опять оказалась налитая до краев стопка.

– Многие лета его величеству! – выдал очередной тост де Тасьен. – На радость не только подданным, но и всем восхищенным современникам!

Третьего стаканчика Стюарт не вынес, его взгляд начал на глазах терять осмысленность, а движения – координацию. Я пригляделся и сделал знак – мол, с этого хватит. Вскоре задремавший претендент на американский престол был оттранспортирован в уголок и прислонен там к стенке, а де Тасьен с облегчением прокомментировал:

– Не знаю, каким королем будет этот Джеймс, но болтун из него уже получился первостатейный. Да. А теперь, когда он наконец угомонился, мы можем не торопясь, спокойно и душевно выпить за сегодняшнюю приятную встречу.

С Филиппа можно было начинать лепить статую эпического охренения, но я не первый раз общался с бравым воздухоплавателем, поэтому просто плеснул себе на донышко и чокнулся с ним.

Дальше мне пришлось все-таки ответить на вопрос, заданный и Филиппом, и де Тасьеном, – зачем Австралия поддерживает Джеймса Стюарта? Того самого, что сейчас мирно сопит в углу.

– Во-первых, чтобы не пресеклась достаточно древняя династия, – пояснил я. – Ведь Анне будет наследовать Георг, а он уже принадлежит к ганноверскому дому. Во-вторых, сейчас управление английскими колониями производится не лучшим образом. Настолько не лучшим, что в не таком уж далеком будущем там можно ожидать бунта с образованием независимого государства.

Я не стал конкретизировать сроков, ибо не такое уж далекое будущее без нашего вмешательства наступило бы через семьдесят лет, а просто уточнил:

– Разумеется, это государство образуется не сразу, а в результате длительной войны. А у Австралии в тех местах есть торговые интересы, в силу чего война ей невыгодна. И мы надеемся, что воцарение Джеймса Стюарта пройдет достаточно быстро и не станет сопровождаться серьезными разрушениями и жертвами. Кстати, ваше величество, у меня к вам будет небольшая просьба. Ваш дар, Гибралтарское графство, безусловно, великолепен, но находится слишком далеко от Австралии, что создает определенные неудобства для его регулярного посещения лично мной. Не могли бы вы продать мне небольшой кусочек земли на западном побережье североамериканского материка? Это необитаемое место с довольно удобной бухтой.

Мое предложение было очень кстати, потому как Филипп уже практически растратил весь заем и теперь судорожно соображал, где бы еще раздобыть денег, чтобы не скатиться в откровенную бедность. Опять-таки умными людьми давно подмечено, что многие знания суть многие печали. Зачем молодому королю знать, что я собираюсь купить то место, где в нашем мире стоит город Сан-Франциско? И с образованием которого, между прочим, связана довольно некрасивая история.

Еще когда там не было никакого города, какой-то старатель нашел месторождение золота. Оно было совсем небольшим, но он выправил бумаги на значительно больший кусок территории, практически приобретя все место будущего города, ибо подозревал, что обнаруженное им месторождение не единственное. Но вскоре умер, и про него забыли на пятьдесят лет. А потом наследники обнаружили безупречные с юридической точки бумаги, из которых следовало, что богатейший город Сан-Франциско стоит на их земле. И не придумали ничего умнее, как начать судебную тяжбу. Ну идиоты же, что с них возьмешь! Законность, демократия и прочие прелести западной цивилизации, разумеется, отлично работают, но только не когда на кону стоят такие деньги. В результате среди наследников вдруг резко повысилась смертность, и буквально через полтора года в живых остался только один. Прикинув ситуацию, он подписал отказ от всех претензий, но это ему уже не помогло, и вскоре, видимо на всякий случай, он тоже помер.

Но я-то им не какой-то безвестный золотоискатель! И права моих наследников будут обеспечивать не суды, которые нетрудно купить, а ракетные крейсера и авианосцы австралийского флота. В силу чего город Сан-Франциско ждет великое будущее, причем без всяких некрасивых историй в нем.

Глава 23.

Испанская королева родила наследника, тут же нареченного Луисом, одиннадцатого мая, после семи месяцев беременности. Весил он чуть больше двух с половиной килограммов и по появлении на свет даже не мог толком дышать, но на вторые сутки оклемался настолько, что появилась возможность отключить аппарат искусственного дыхания. С аппетитом у этого мелкого существа тоже были проблемы, его кормили принудительно, через трубочки. Однако к началу второй недели своей жизни человечек вроде как ожил, начал все громче и громче пищать, кое-как сосал сам, и наши медики сказали, что теперь, если не произойдет ничего непредвиденного, он выживет.

Почти всю беременность мы натаскивали королеву и двух кормилиц по теме зловредности микробов, так что теперь хоть за стерильность вокруг младенца можно было не волноваться. Правда, когда священника, который собирался проводить обряд крещения, попытались заставить как следует вымыть от рождения грязные лапы, произошел небольшой скандал, по результатам которого (не без моих намеков, правда) ему было предъявлено обвинение в ереси, а наследника крестил кардинал Портокарреро.

К этому времени новая резиденция королевы на берегу Гвадалквивира была уже почти готова, и вся наша медицина с оборудованием перебралась туда. А в моем графстве развернулось строительство, и не только по превращению скалы в крепость. Рядом с мавританским замком возводился комплекс зданий, причем не для меня. По результатам переговоров с Ильей было решено организовать на Гибралтаре ВИП-клинику для лечения персон наподобие моего старого знакомого еще со времен первого визита в Рим, бывшего принца, а ныне императора Священной Римской империи германского народа Иосифа Первого. Прививку от оспы мы ему сделали еще шесть лет назад, но сейчас, видимо в связи с затянувшейся войной, у него обострилась и до того не дремавшая мнительность. Так, недавно к месту нашей стоянки пробрался очередной гонец с письмом от него, где император на семи страницах с тревогой описывал, где и когда у него что кольнуло, заныло, заболело или забурчало, и опять вопрошал, когда же он наконец сможет воспользоваться услугами австралийской медицины.

И вот теперь, в свете наших последних решений, я сел писать ему приглашение в свое графство. Где уточнил, что принадлежность данной территории к противоборствующей с Римской империей стороне является кажущейся. Ибо всем давно известно миролюбие нашей великой страны, а это означает – любая территория, куда ступила нога австралийского солдата, автоматически становится нейтральной. Где с нарушителями мира и благолепия не церемонятся, чему уже было немало прецедентов, но к сегодняшнему дню положение вещей уразумели все заинтересованные лица. Так что ничего необычного в визите императора на Гибралтар никто не усмотрит, ибо дураки кончились, заверил я Иосифа. Кроме того, в ответ на беспокойство императора, с трудом обнаруженное между описаниями болей в четвертом снизу позвонке и диареи, посещавшей его величество после приема рыбных блюд, ему было заявлено, что о сроках лечения он может не волноваться.

Тут я вспомнил одного своего знакомого из двадцать первого века, который содержал небольшую фирму по уходу за кошками и собаками в случае временного отсутствия их хозяев. Ну там в отпуск, например, человек собрался, а домашнюю живность оставить не на кого. И разъяснил Иосифу – если он беспокоится за свою державу, не случилось бы с ней чего за время лечения, то здесь мы можем помочь. То есть отправить в Вену своих представителей, которые присмотрят за страной в отсутствие его величества. А по окончании курса сдадут империю в том же виде, в каком и приняли, без малейшего ущерба в ее драгоценном здоровье.

Кстати, в какой-то мере я писал это серьезно. Ведь далеко не каждый монарх может всецело положиться на своих приближенных, чему есть совершенно объективная причина. Любой царедворец чувствует, что его положение может когда-нибудь пошатнуться, в результате чего тратит немалую часть сил на его упрочение – раз и на добывание средств на черный день – два. А обе эти цели не всегда означают строгое следование государственным интересам. Вот император – да, он не ворует, потому как затруднительно тащить у самого себя.

Наши же временные представители по уходу за державой будут начисто лишены вышеописанных побудительных мотивов. Упрочнять свое положение им не нужно, потому как определяется оно не какими-то подковерными интригами, а международным авторитетом и мощью вооруженных сил Австралии. И воровать они тоже не будут, ибо незачем, все их интересы на родине, а не в стране, где осуществляется временное управление.

Наконец, у слабых духом монархов, в обычной обстановке не решающихся спорить со своим окружением, появится очень эффективный способ влияния на него. Надо будет просто заявить – мол, я устал и уезжаю в отпуск, поохотиться на хихервохеров, например. А вместо меня останется бригада из Австралии, вот подтверждающее письмо. Так что вы тут поосторожней, австралийцам пристрелить десяток-другой министров нетрудно, а плести против них заговоры…

Наверняка после подобного объявления свита долго будет сдувать пылинки со своего обожаемого суверена и бегом исполнять любые его приказы, лишь бы он согласился охотиться на каких-нибудь местных голубей, не помышляя о смертельно опасных заокеанских тварях. И нам тоже будет польза – административные кадры получат стажировку перед занятием ответственных должностей в Австралии.

Одновременно с рождением испанского наследника из Венеции начали приходить какие-то не очень вразумительные новости. Сначала после непродолжительной болезни скончался дож, Альвис Второй Моченинго. Я полез в свои бумаги и выяснил, что в нашем мире он дожил до одна тысяча семьсот девятого года, то есть здесь недобрал более двух лет. Явно помогли болезному, дело житейское, но зачем?

Вскоре ситуация несколько прояснилась. Хоть выборы нового дожа не отменялись, но проведению их постоянно что-то мешало, а ведь Венеция находилась в состоянии войны с Турцией и долго пребывать в безвластии не могла. Поэтому практически одновременно примеру дожа вдруг последовали четыре сенатора, а еще пять были обвинены в каких-то грешках типа государственной измены и арестованы. Один маркиз из свиты Филиппа, хорошо разбирающийся в тамошних делах и в силу этого получивший от меня уже несколько ценных подарков, просветил, что и умершие, и арестованные являлись членами Совета Десяти. Под этим названием в Венеции фигурировало руководство органа наподобие политической полиции с довольно широкими полномочиями, и, значит, сейчас в живых и на свободе оставался только один из его состава. Звали этого везунчика Карло Руццини. Оценив критичность ситуации и степень угрозы, нависшей над его родиной, он не побоялся выступить с инициативой об учреждении поста первого прокуратора, а затем и занять его. После чего было арестовано еще около дюжины сенаторов, и на этом обстановка стабилизировалась.

Оценив новости, я решил, что скоро увижу гонца из Венеции, который озвучит просьбы финансового порядка, и не ошибся – двадцать первого мая к борту «Врунгеля» пришвартовалась небольшая яхта. Прибывший на ней был мне смутно знаком – кажется, он состоял в свите дожа во время моего первого визита в Венецию. Гость представился как Леонардо Бембо, ответственный секретарь господина первого прокуратора, и от его имени пригласил в ближайшее же время посетить Венецию.

– С удовольствием, но вы, пожалуйста, заранее озвучьте программу предполагаемой встречи, – предложил я.

В ответ было сказано, что Венецианская республика всегда с интересом относилась к вопросу взаимовыгодной торговли с Австралией, а новое руководство решило интенсифицировать этот процесс. В частности, Венеция может поставлять для зоны строящегося канала продовольствие и некоторые стройматериалы, причем дешевле, чем они нам обходятся сейчас. Однако немедленному достижению столь благостных результатов мешает недостаточная безопасность морских путей к Суэцу. Венецианский флот мог бы взять на себя охранные функции, но для этого необходима его модернизация, провести которую прямо сейчас первому прокуратору препятствует некоторая стесненность в средствах.

– Сколько?

– Господин Руццини считает, что для покрытия первоочередных нужд хватит двух с половиной миллионов.

Я встал, настежь распахнул широкий иллюминатор адмиральской каюты и повернулся к визитеру. Следующим шагом должно было стать взятие оного за шкирку и вышвыривание наружу, но он успел уточнить:

– Венецианских дукатов, естественно. Насколько я в курсе, это составит порядка двухсот десяти тысяч австралийских рублей.

– Спасибо за разъяснение, а то мы как-то смутно представляли себе курс венецианского дуката. Я обдумаю инициативы господина первого прокуратора, и визит в Венецию состоится в первой половине июня. А он пусть прикинет, на каких условиях Венеция могла бы заключить мир с Османской империей. Если они будут реальными, Австралия готова выступить посредником в переговорах. И не жмитесь вы насчет каких-то островков в Адриатике и Ионическом море! Ведь скоро канал войдет в строй, и перед вами откроется Красное море, а за ним и Индийский океан. Там вполне достаточно свободных или почти свободных территорий, способных принести куда больше пользы, чем едва торчащие из воды скалы, за которые вы сейчас воюете. Я уж не говорю про Индию, на торговле с которой можно иметь просто огромные суммы.

– Но ведь там же англичане, – не очень уверенно просветил меня собеседник.

– Да, но здоровая и честная конкуренция еще никому не мешала. Австралия же может проследить, чтобы она была именно такой. Нам это нетрудно, Индия находится совсем рядом.

Вообще-то я уже не раз задумывался о возвращении на родину, к женам и детям, которые уже почти два года не видели мужа и отца. Правда, «Врунгелю» в Ильинск еще рано, но это ведь не единственный корабль австралийского флота! Поэтому в моих планах перед посещением Венеции значились визиты в Тунис и на Мальту, после чего крейсер доставит меня в Порт-Саид, городок на Средиземном море, откуда мы тоже начали рытье канала навстречу стартовавшим три года назад работам от Суэца. Затем я проинспектирую зону строящегося канала, а в Красном море сяду на крейсер «Старший помощник Лом». На нем сначала совершу визит в Эфиопию, где наконец-то лично познакомлюсь с ее императором Иясу Великим, ну а потом можно будет отправляться домой.

В известной мне истории Иясу правил до пятого года, когда из-за возникших беспорядков вынужден был отречься от престола и удалиться в монастырь, где его быстренько убили. Но здесь он сразу взял курс на тесное сотрудничество с Австралией, в результате чего ему была оказана вся необходимая помощь – оружием, военными консультантами и деньгами. Правда, теперь некоторые называли его не только Великим, но и Кровавым, однако таковых становилось все меньше и меньше по самым разнообразным причинам. Кроме того, Иясу это не очень беспокоило, а уж нас и тем более.

Перед отбытием я имел долгую беседу с Линем Суньелдуевым, в свете стоящих перед ним задач не только произведенным в капитаны медицинской службы, но и пожалованным баронским титулом. Молодому человеку предстояло взять на себя руководство строящейся в Гибралтаре клиникой, что подразумевало не только врачебные и административные обязанности, но и дипломатические тоже. Впрочем, тут поможет его друг детства, на Герцогском острове поначалу носивший имя Сан Пин Тай, после переписи ставший Саней Пинтаевым, а по окончании школы имени Штирлица превратившийся в штурмпастыря отца Александра.

В конце беседы новоиспеченный барон поинтересовался, какие новые обязанности налагает на него только что полученный титул. В ответ я дал ему соответствующее положение об австралийском дворянстве и разъяснил, что такое родословная и какие требования предъявляются к ее написанию, зачем нужен герб и как его сочинять. Кажется, молодой человек все понял правильно, потому как сразу спросил, до какого века следует иметь точные данные о своих славных предках, а до какого достаточно приблизительных. В этом не было ничего удивительного, ибо мы изначально отбирали в иммигранты не кого попало, а наверх смогли пробиться только самые понятливые из них.

Пятого июня я сердечно попрощался с Филиппом, Марией Луизой и де Тасьеном и пригласил всех при случае посетить Ильинск, после чего поднялся на борт «Врунгеля», который начал поднимать якоря. Вечером крейсер, не останавливаясь, проследовал мимо моего графства и, прибавив ходу, пошел на восток. До Туниса было полторы тысячи километров, от него до Мальты – около трехсот, а от острова рыцарей до Венеции – тысяча двести. Я надеялся затратить на все визиты дней десять, потому как мне, честно говоря, уже сильно хотелось домой, в Ильинск. Где меня ждут Таня, Зоя, Элли и пятеро детей. А то ведь до чего дошло – последнее время я несколько раз ловил себя на том, что с интересом смотрю на кикимор из свиты королевы Марии! Нет, так не годится, пора возвращаться к действительно красивым женщинам.

Глава 24.

«Врунгель» не стал заходить в Тунисскую гавань, встав на внешнем рейде. Потому как там могли быть отмели, опасные для нашего довольно глубоко сидящего крейсера, а город с портом оказывались в зоне досягаемости корабельных пушек и так. Да и не надорвется бей проплыть семь километров, если соберется посетить борт моего корабля.

Он действительно не надорвался, но сначала явился какой-то портовый чиновник. Поинтересовался, надолго ли мы сюда, и, получив ответ, сообщил, что великий бей осчастливит нас своим визитом в пять часов вечера.

Не имея детальной информации о недавно севшем на трон первом правителе Туниса, я ожидал увидеть какое-то подобие ранее встреченных турецких чиновников. То есть мужика с окладистой бородой, в богато расшитом халате, с украшенной рубинами и изумрудами кривой саблей поперек обширного брюха и в чалме. Или какое-то подобие керченского паши Муртазы – все то же самое, только на вид лет как минимум девяноста. Однако в каюту вошел высокий загорелый господин лет тридцати пяти, с аккуратной каштановой бородкой испанского вида и в мундире, напоминающем французский кавалерийский. На ремне висела кобура с револьвером, причем настоящим австралийским. Правда, одного из первых выпусков.

Бей свободно владел испанским, французским и английским языками, а с некоторым трудом мог изъясняться даже по-австралийски. И вообще он мне сразу понравился, так что наша беседа прошла весьма плодотворно.

Условием нашей поддержки молодой страны, основной статьей дохода которой являлось пиратство, было то, что тунисцы грабят не всех подряд. Под запрет попадали суда, ведущие торговлю в интересах нашей империи, а также имеющие полис от компании «Австралгосстрах». Эти корабли обладали правом под своим флагом поднимать австралийский несколько меньшего размера. Встретив подобную посудину, тунисцы должны были проверить, в порядке ли у капитана страховка, и если да, то отпустить. Ну а если нет, то, задокументировав это прискорбное событие, грабить корабль до нитки, а экипаж по заранее согласованной таксе продавать на строительство канала.

В принципе для обеспечения должного порядка в восточной части Средиземного моря хватило бы и одних тунисцев, но я сильно сомневался, что в отсутствие конкуренции они смогут удержаться от коррупции, неправедных поборов и прочих прелестей, на кои в исполнении гаишников я насмотрелся еще в двадцатом и двадцать первом веках. А ведь если бы подобных служб было две, да жестко конкурирующих между собой, обобранному автовладельцу было бы куда наябедничать.

Поэтому помимо основной работы тунисцы еще и присматривали за мальтийскими рыцарями, которые по большому счету занимались тем же самым. Так, первым делом бей предоставил мне донос, в котором говорилось, что рыцари подряжаются якобы охранять корабли, поставляющие стройматериалы на канал. А на самом деле это просто рэкет, потому как охраняют они их в основном сами от себя.

Кроме того, между подданными бея и великого магистра имелось и еще одно не очень существенное различие, связанное с вопросами веры. Ведь теоретически султан был духовным лидером всех правоверных, и грабеж принадлежащих ему судов вроде как входил в противоречие с Кораном. Правда, если светила ну очень богатая добыча, смягчающие обстоятельства находились без особого труда. Аналогичная ситуация, только в отношении кораблей католических держав, имела место и у рыцарей. Таким образом, эти две страны удачно дополняли друг друга.

Я пообещал разобраться, кого там и как крышуют мальтийцы, и поинтересовался у бея, чего такого завлекательного они мне смогут рассказать про него. В ответ Хусейн широко улыбнулся и сказал, что, конечно, эти от зависти могут наговорить много гадостей. В действительности же имели место всего два небольших недоразумения. Они отражены в бумагах, которые бей оставляет моей светлости. Естественно, он с пониманием отнесется к штрафным санкциям, которые, как смеет надеяться великий бей, будут столь же невелики, сколь незначительны были упомянутые инциденты.

Далее Хусейн бен Али высказался в том духе, что отлично понимает мотивы, по которым Австралия поддерживает не только его, но и мальтийских рыцарей. Однако клиентов-то на всех не хватает уже сейчас! И что будет в не столь уж отдаленном будущем?

Вопрос был ожидаемым, и я познакомил бея с обстановкой в Красном море. Там бесчинствовали какие-то отморозки, не имеющие единого командования. Поэтому договариваться было не с кем, и мы их просто топили. Но ведь это довольно богатые люди, они же промышляют на путях торговли с Индией! А у нас вдоль трассы будущего канала уже проложен рельсовый путь, по которому можно транспортировать корабли до ста пятидесяти тонн весом. Австралия готова всячески способствовать очищению Красного моря и Аденского залива от диких морских разбойников. Причем почти бесплатно, всего за пятнадцать процентов от добычи, да еще с отсрочкой начала платежей.

Бей согласился, что дело это весьма перспективное, но, к сожалению, без небольшого кредита Тунису его пока не потянуть.

В общем, вечером мы расстались, договорившись по всем основным пунктам, и в лучах заходящего солнца «Врунгель» взял курс на восток.

Валлетта, столица Мальты, заметно похорошела с нашего последнего визита. Исчезли леса с большого собора наподобие Святого Петра в Риме, который шесть лет назад не то достраивался, не то ремонтировался после землетрясения. Со стороны бухты Гранд-Харбор, где встал наш крейсер, появилась каменная набережная. Да и вообще в видимой части города наблюдалось заметно больше всяких архитектурных красот, чем в первый наш визит.

Я прикинул суммы, которые пошли на строительство, и быстро пришел к выводу, что они заметно превышают наши кредиты. То есть великий магистр смог с хорошей прибылью распорядиться полученными деньгами. И наверняка не все доходы пошли на благоустройство: без сильного флота острову никак не обойтись. Опа, а это еще что такое?

Из дальнего конца гавани по направлению к нам двигался катамаран. Я взял бинокль. Да, так и есть, модель «Катран», разработанная нашими специалистами для азовского флота Петра. Сто тридцать тонн, пятьдесят гребцов, две небольшие мачты и три пушки, способные стрелять и назад, и вперед. Какие именно, не видно, они зачехлены, но, судя по деревянным рельсам под ними, английского образца. Гладкоствольные бронзовые, но заряжающиеся с казенной части и снабженные поворотным затвором. По скорострельности они даже несколько превосходили донецкие чугунные, но по дальности им уступали, да и затворы выходили из строя довольно часто. Впрочем, их было нетрудно заменить, если на борту имелись запасные.

Надо же, рыцари додумались до промышленного шпионажа, мысленно хмыкнул я. И пошел встречать гостя – судя по вымпелу, на катамаране находился сам великий магистр, или, как его тут называли независимо от известного австралийского шахматиста Бендера, гроссмейстер. Причем называли незаслуженно. Во всяком случае, в прошлый визит я уже имел возможность убедиться, что в шахматы господин Рамон де Перелльос играет весьма посредственно, недотягивая даже до уровня четвертого разряда.

Магистр заметно постарел и погрузнел, но по трапу поднялся довольно бодро, да и за обедом себя не очень ограничивал – в общем, в ближайшее время помирать он явно не собирался. Беседа в общем повторила вчерашнюю, только, естественно, с повернутым на сто восемьдесят градусов направлением кляуз. Скрепя сердце собеседник согласился, что с охраной строительных грузов они действительно немного перестарались, и обещал компенсировать нашим подрядчикам произошедшие из-за этого убытки. Затем пожаловался, что тунисцы наглеют прямо-таки день ото дня. Буквально месяц назад их известный капитан Абдулла из-под самого носа у мальтийской каракки увел богатого турка. Да как у него совести-то хватает нападать на своих же единоверцев?

Я сочувственно покивал – мол, да, это не очень хорошо, у Абдуллы могут возникнуть проблемы с допуском в их рай, к гуриям. Но и клювом тоже щелкать не следует. Можно подумать, на Мальте не знали, что каракка, при всех ее достоинствах, не может похвастаться хоть сколько-нибудь приемлемой для данных задач скоростью хода! Думать надо лучше, прежде чем строить или заказывать корабли.

Магистр подтвердил, что недостатки старых кораблей ему известны, и прояснил историю появления на Мальте катамаранов, коих, оказывается, тут было уже три штуки, и строилось еще два, покрупнее. Оказывается, четверо рыцарей два года отслужили в азовском флоте, натаскивая русских моряков, где и познакомились с «Катранами». По возвращении они настояли на постройке первого экземпляра по их эскизам, который сразу показал очень неплохие результаты. Подобно галере, он мог двигаться и в безветренную погоду, причем даже чуть быстрее из-за большего удлинения поплавков по сравнению с одиночным корпусом. Но, в отличие от той же галеры, нес довольно мощную артиллерию, причем мог стрелять из нее как по курсу, так и против него. Недостатком же катамарана была совершенно недостаточная мореходность, что позволяло использовать его только при волнении до пяти баллов. Именно поэтому были заложены два в полтора раза более крупных – мальтийские корабельные инженеры надеялись, что мореходные качества новых кораблей станут лучше.

Магистру я тоже рассказал про железную дорогу вдоль канала и предложил расширить зону операций, но подальше, чем тунисцам. То есть поработать в Аравийском море, а потом, чем черт не шутит, подумать и о выходе в Индийский океан. Как и бей, де Перелльос попросил аванса и получил перечень условий, на которых ему предоставят деньги.

В три часа пополудни гость откланялся, а в половине четвертого «Врунгель» поднял якоря и двинулся на северо-восток.

Визит в Венецию не принес никаких неожиданностей, то есть и там люди тоже хотели денег, которые им были частично дадены, а частично обещаны. Причем Руццини, демонстрируя перемены в своей внутренней и внешней политике, беседовал со мной наедине, обойдясь, в отличие от покойного дожа, без трех соглядатаев за спиной. И не имел ничего против мира с турками, при сохранении за каждой стороной имеющихся на настоящий момент территорий. Правда, пока разговор будет идти только о перемирии. Потому как турки, хоть и вели боевые действия с некоторым перевесом, надорвали свою экономику даже больше венецианцев. Султанская казна была пуста, что очень облегчало моим представителям разговоры с великим визирем. Так пусть османы не расслабляются, а вкладывают те крохи, что у них еще остались, в закупки самого совершенного в мире оружия, то есть австралийского! Вот когда вооружатся как следует, будет им и мир с Венецией, а пока и перемирием обойдутся.

Таким образом, визит на родину Вивальди, которого, кстати, Руццини притащил на «Врунгеля», и он что-то нам попиликал под уху из средиземноморского ассорти, ставил последнюю точку в обеспечении нормального, полностью устраивающего Австралию порядка на Средиземном море. Теперь, даже если у Франции или Турции возникнут неправильные мысли насчет нашего канала, реализовать их они все равно не смогут. Ну а что от денег, которые были получены с клипера, осталась примерно треть, так оно стоит и большего.

С такими мыслями я смотрел на удаляющийся итальянский берег. Трубы «Капитана Врунгеля» густо дымили, машинная команда поднимала давление пара почти до максимума, потому как запасы угля позволяли крейсеру идти в Порт-Саид не экономическим, а близким к максимальному ходом.

На рейде Порт-Саида было оживленно – тут разгружались не только корабли с продуктами, камнем из Мраморного моря, но и водовозные баржи с Нила. Отсюда по железке вода развозилась по всей зоне строительства, потому как производительности солнечных опреснительных установок на Красном море уже давно не хватало.

Я попрощался с командой и сошел на берег в сопровождении взвода легионеров. Нас уже ждала рота эфиопской гвардии, которая будет обеспечивать дополнительную безопасность на маршруте. Оставалось только дождаться поезда. В данный момент он находился в восьми километрах от Порт-Саида и, значит, будет тут часа через полтора.

На этой дороге использовались уже не чугунные, а стальные рельсы, производство которых потихоньку налаживалось в Донецке. Но пока они там получались не длиннее четырех метров, да и то какие-то кривые. Но на канале в качестве тягловой силы использовались быки, так что годились и такие. Все равно скорость состава не превышала пяти километров в час. Но зато он имел стандартную грузоподъемность в двести тонн, а пару раз на пробу уже гоняли поезда по двести сорок.

В ожидании поезда я прошелся по городку. Впечатление – полный интернационал, да к тому же как минимум на треть пьяный. Ведь здесь стоял перегонный комплекс, производящий из зерна спирт для двух паровых экскаваторов. Ну а народ, видимо, быстро распробовал горючее.

Вскоре вдали показался поезд, а потом с той же стороны донеслись далекие раскаты наподобие грозовых. Но это была не гроза, а взрывные работы. В Суэце этот поезд загрузился взрывчаткой, часть ее сгрузил по дороге, а оставшееся вез в Порт-Саид, где тоже начались земляные работы и было прорыто уже около двух километров. В качестве взрывчатки нами использовались смеси бертолетовой соли со стеарином. В принципе ее можно было производить и здесь, потому как для производства хлората калия требуется только морская вода, зола и электричество, но мы не хотели показывать, что австралийскую селитру можно синтезировать, а не добывать. Поэтому производство было развернуто на севере нашего материка, неподалеку от фермы со стеллеровыми коровами.

Наконец поезд дополз до конечной станции и встал под разгрузку. Взрывчатку с него грузили на телеги, запряженные теми же быками, и отвозили в зону строительства. Потом около часа загружали платформы полуторатонными бочками с водой, после чего мы тоже двинулись к составу.

Он состоял из небольшого вагончика погонщиков, салон-вагона, прицепленного специально для меня, и девяти открытых двухосных платформ. Я залез в вагон, охрана встала по обе стороны пути, и мы тронулись.

Странное, скажу вам, ощущение – ехать в поезде, с которого можно в любой момент сойти и пешком пройтись хоть к «локомотиву», хоть в хвост состава! Поезд неспешно тащился вдоль бесконечной пыльной стройки, быки по очереди мычали, а колеса редко-редко постукивали на стыках. Хорошо, хоть в вагоне имелось какое-то подобие кондиционера, но не термоэлектрическое, элементы Пельтье все были уже давно пристроены, а работающее на принципе испарения спирта. Хреновато, конечно, оно работало, да еще и пованивало, но все же температура в салоне была градуса на три-четыре ниже, чем снаружи. Впрочем, снаружи тоже чувствовалось амбре, только не самогона, а навоза. До Большого Горького озера, где в строящемся городке Австралабаде располагалась дирекция стройки, было девяносто километров, то есть примерно двадцать часов пути. С учетом трех остановок на разъездах, где мы будем пропускать встречные поезда и менять уставших быков.

К утру следующего дня поезд преодолел половину трассы и достиг озера. Вообще-то их тут было три, уже соединенных в единую судоходную систему, – Большое Горькое, Малое Горькое и Крокодиловое. Несмотря на название, рептилий в нем не водилось, их подчистую съели еще в самом начале строительства.

В Австралабаде, небольшом чистеньком поселке из сборно-щитовых домиков, поезд простоял четыре часа. А потом мы вновь поползли, поначалу вдоль озер, но вечером вода кончилась, и слева опять пылила стройка. Поздней ночью, пройдя еще километров двенадцать, поезд встал. Как там в песне? «Слезайте, граждане, приехали, конец». Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны. Ибо мы доехали до южной части канала, в которую уже запустили воду. Дальше следовало или идти пешком, или пересаживаться на баржу.

Посмотрев, с какой скоростью движутся эти посудины, я скомандовал идти пешим порядком. Благо ночь теплая, но не жаркая, пыль осталась позади, на небе сияют всякие планеты и звезды – чего бы и не пройтись?

Через три часа наш отряд вошел в город Суэц. В гавани, выделяясь, как Илья в толпе мориори, стояла серая громада «Старшего помощника Лома».

Глава 25.

Я не стал задерживаться в душевой, а, на скорую руку смыв с организма основную часть мазута и графитовой смазки, натянул шорты, майку и, выйдя на палубу, с удовольствием вдохнул полной грудью. Хорошо-то как! И почти ничем не воняет. Опять же не сказать чтобы прохладно, но никакого сравнения с раскаленным машинным отделением, где я почти четыре часа возился с регулировкой клапанного механизма центрального движка крейсера «Товарищ Сухов», в котором сейчас экстренно устранялись недоделки перед первым выходом в море. Душевые на корабле работали нормально, но там было почти так же жарко, как в машинном, а организм просил прохлады.

Велосипед ждал меня у дока, и вскоре я бодро крутил педали в сторону небольшой бухточки в полукилометре от верфи. Дома меня ждут к шести вечера, так что можно не спеша домыться, поплавать и полежать на песочке.

При желании во всем можно найти положительные стороны, думал я минут через сорок, предаваясь запланированному занятию. Например, шестнадцать лет назад хрен бы я так безмятежно нырял и плавал. Тут водились какие-то змееподобные рыбы, жгучие медузы, а иногда можно было встретить даже кольчатого осьминога. Более того, периодически в бухту Порт-Филипп заплывали акулы – правда, редко и не очень большие, но купальщику было практически все равно – сожрут его за один заглот или будут отгрызать по кусочку.

Но в связи с нашей деятельностью живность начала помаленьку покидать бухту, причем в первых рядах беглецов оказались самые неприятные. С виду вода оставалась чистой, как раньше, и небольшие рыбки в ней по-прежнему водились во множестве, но теперь встретить водяную змею или кольчатого осьминога было нереально.

«Товарищ Сухов» был первым из крейсеров новой серии, существенно более крупной, чем «Врунгель», «Лом» и «Фукс». Водоизмещение нового корабля составляло три тысячи сто тонн, он имел в длину девяносто пять метров при максимальной ширине одиннадцать. Три паровые машины общей мощностью почти в пять тысяч лошадей теоретически должны были разгонять его до тридцати трех, а то и тридцати пяти километров в час, но для этого их еще надо было заставить нормально работать, чем, собственно, я и занимался до купания в бухточке.

Новая серия кораблей появилась в результате расширения промышленных возможностей империи, в которые теперь вносили немалый вклад предприятия Ост-Австралийской компании, и появления в связи с этим новых задач.

Как уже упоминалось, на австралийском материке имелись практически все возможные полезные ископаемые. Причем большинства из них было много – железных и полиметаллических руд, угля, урана и до фига чего еще. Но имелось совсем немного наименований, которые хоть и наличествовали, но в весьма умеренных количествах. Главным из которых была нефть.

Да, у нас имелось месторождение на северо-западном побережье, которого пока хватало. Но, думаю, понятно, что ключевым словом тут является «пока». Какое-то количество нефти имелось неподалеку от Ильинска, в Бассовом проливе, но разрабатывать его мы сможем не скоро, так как оно на дне, и там мало того что приличная глубина, так еще и бурить придется почти полкилометра. А у нас уже вовсю производились двигатели внутреннего сгорания для самолетов и дирижаблей! Более того, мы даже сделали первый в этом мире настоящий автомобиль. Илья теперь разъезжал не на паровом рыдване, а на нормальном представительском лимузине. Правда, в силу местных дорожных условий он был трехосным полноприводным. Более того, началась постройка второго такого же, для меня, но когда она закончится, пока сказать не получалось, ибо мой лимузин строился по остаточному принципу – все-таки главными для нас были летающие, а не ездящие машины.

В силу вышеупомянутых причин понятно, почему император и его первый министр давно присматривались к тому месту, где через пятьдесят с небольшим лет должен был образоваться Кувейт. Но пока-то там вообще не было никакого населения! Только через полвека гонимые кем-то племена придут в эти пустыни, после чего один из вождей объявит себя эмиром новой страны.

Теоретически эти земли принадлежали туркам, и мы собирались их честно выкупить. Ну а чтобы у османов не возникло всяких жлобских мыслей насчет повышения цен, и нужны были новые мощные корабли. Нам с Ильей казалось, что под дулами их пушек представители султана быстро согласятся на разумные деньги порядка двух-трех тысяч рублей, тем более что и лично этим представителям тоже перепадет примерно столько же, ибо жадность никогда не была свойственна настоящим австралийцам.

В принципе, конечно, нефть можно было найти и поближе – например, в той же Индонезии. На острове Борнео, который иначе называют Калимантаном, она есть, и в довольно удобных месторождениях. Но во-первых, ее там все-таки существенно меньше, чем в одном только Кувейте, а ведь на нем свет клином не сошелся, Персидский залив – он большой. И во-вторых, Борнео представляет собой отнюдь не пустыню. Там джунгли, да к тому же довольно густо заселенные. Имеется даже свой эмир, так что покупать придется не землю, а право на добычу нефти в определенных местах и с использованием местной рабочей силы. Этим мы тоже займемся, но чуть погодя и не совсем сами. Как раз в ближайшее время мне предстояло решить, кто будет руководить калимантанским проектом – Гонсало, дон Себастьян или еще кто-нибудь.

В отличие от Калимантана в Кувейте следовало поторопиться, ведь совершенно не факт, что заселение тамошних земель началось в начале шестидесятых годов восемнадцатого века. Мало ли что так написано в энциклопедии! Например, первые переселенцы вполне могли быть неграмотными и не оставить письменных свидетельств своего прибытия. Но незнание букв не помешает им трудиться на добыче нефти, поэтому от нас требовалось побыстрее создать там рабочие места. А то ведь иначе переселенцы начнут зарабатывать себе на жизнь добычей жемчуга! Причем довольно мелкого и не очень ценного. Это все равно что пасти коров на золотых россыпях Южной Африки, в чем были замечены голландцы. Ясное дело, что при таком отношении к богатствам собственных недр прочное государство не построишь, и результат что там, что там не замедлил последовать. И Кувейт, и Южную Африку подгребли под себя англичане – понятное дело, в том мире, из которого мы эмигрировали много лет назад. Здесь же, как нам хотелось надеяться, события будут развиваться по иному сценарию.

Глянув на часы, я прервал свои футурологические размышления и начал одеваться. Пятнадцать минут шестого, самое время двигаться домой, где сегодня ожидается небольшое торжество. Моя старшая дочь Наташа с отличием окончила летную школу и, кроме того, добилась зачисления в организуемый особый авиаотряд. Дело было в том, что три месяца назад закончилось проектирование первого австралийского авианосца, а еще через месяц наступит время для его закладки. Срок строительства предполагался в полтора года, и к его окончанию авиагруппа должна быть уже готова.

Перед отбытием к месту службы Наташа получила недельный отпуск, который собиралась провести в кругу семьи, – его начало мы и хотели слегка отпраздновать.

Я не опоздал, но виновницы торжества дома еще не было. Более того, там оказался вопиющий некомплект жен! Из трех присутствовали только две – Зоя и Таня, Элли же в нашем семейном гнезде не наблюдалось. Я вопросил домочадцев, в чем дело, и Эдик, которому недавно стукнуло семь лет, тут же наябедничал:

– Мама уехала на аэродром, ее Наташа обещала покатать на самолете! А меня не взяли, вот! Наташа сказала, что я слишком маленький и мне еще надо вырасти. Тоже мне, сестра называется! Это Мишка с Машей маленькие, а я уже на велосипеде могу доехать до дворца дяди Ильи и обратно!

– Так для езды на велосипеде аэродинамику знать не надо. Вот выучишь ее – обращайся сразу ко мне, я ведь тоже пилот. Лучше скажи, когда наши дамы сюда-то прибудут?

– Они за десять минут до твоего приезда выехали с аэродрома на мамином велосипеде, – сообщил отпрыск. – А когда приедут домой, не сказали.

– Ну вот, – покачал я головой, – летать рвешься, а сам простейшей задачи решить не можешь! До аэродрома пятнадцать километров. Скорость велосипеда – двадцать километров в час, так каково будет время в пути?

Сын задумался, я же, чтобы ему не мешать, начал помогать Зое накрывать на стол. А Эдик, совсем немного поморщив лоб, выдал результат:

– Мама с Наташей будут через пять минут!

– Как это у тебя получилось? И какую пропорцию ты решал, чтобы получить такую цифру?

– Да никакую, – снисходительно пояснил отпрыск. – Я в окно посмотрел, вон они, только что выехали из-за поворота.

М-да, подумал я, позиция у молодого человека абсолютно правильная. Прежде чем разводить теорию, надо прикинуть – а не решается ли задача вообще без нее? Ведь то, что наши дамы явились заметно раньше ожидаемого срока, имеет очень простое объяснение – за рулем сидит Наташа, а Элли устроилась на багажнике. Дочь же целиком пошла в меня – такая же здоровая и такая же, прости господи, безбашенная. Ильинск находится у самого залива, берег в любую сторону повышается, так что дорога к аэродрому идет на подъем, а с него – наоборот. Вот, значит, Ната и разогналась километров до сорока, а Элли небось только повизгивала от восторга. Теперь, надо думать, моей третьей половине понадобится самолет, или я ничего не понимаю в герцогинях. Интересно, что она выдаст в качестве обоснования?

Поздним вечером, когда мы остались одни, выяснилось, что с этим у нее все в порядке.

– У нашего швейного ателье открылся филиал на острове Кенгуру, – напомнила она, – и у меня периодически возникает надобность его посетить. Яхта идет туда двое суток, дирижабль летит двадцать два часа, да и слишком он дорогой в обслуживании. А самолету нужно будет всего пять часов.

– Ага, а если разобьешься?

– У тебя останется еще целых две жены. И я же не прошу, чтобы ты мне его целиком купил! Какую-то часть стоимости сможет внести мое ателье. Кроме того, тут есть еще одно соображение. В Эсперансове недавно открылся драматический театр, а в Ильинске есть только цирк, фильмотека и картинная галерея. Мы же с тобой культурные люди! И значит, должны иногда ходить в театр. Кстати, там в буфете подают очень неплохое пиво, тебе должно понравиться.

Да, в Австралии помимо воздухоплавательных сил уже имелась своя авиация численностью аж в тринадцать машин тяжелее воздуха, причем производящий их первый авиазавод только-только начинал нормально работать. Старейшей единицей в ней был мой мотодельтаплан, но он, в силу почтенного возраста, летал очень мало. «Колибри», совсем маленькие самолетики с авиамодельными движками, оказались очень недолговечными, и к настоящему моменту они уже не летали, а использовались как наглядные пособия. Основой же нашей воздушной мощи были одиннадцать «Пайперов», сделанных по мотивам американского самолетика «Пайпер Каб». Оригинал был упрощен до предела, кабина стала открытой, из остекления имелся только небольшой ветровой козырек. Тянул машинки двухтактный двухцилиндровый двигатель весом девяносто килограммов и мощностью шестьдесят сил.

Десять самолетов были учебными двухместными, а один отличался тем, что его фюзеляж сделали малость пошире, и в нем имелось всего одно место, зато большое. На этом аэроплане летал Илья. Я же, в силу своего частого и длительного отсутствия в Австралии, личным самолетом пока не обзавелся. Так, может, Элли права и уже пора?

Пожалуй, что еще не совсем, решил я, чуток поразмыслив. Потому как сейчас производятся только «Пайперы», а для дальних полетов это не самая удачная машина. Если брать топлива на семьсот километров, то она становится вообще одноместной. А один мотор делает вполне возможной вынужденную посадку в каком-нибудь диком месте, из которых пока и состоит почти весь австралийский материк. Нет уж, дождемся более совершенной машины, над проектом которой третий месяц работает семейная пара Цеппелинюков – Франсуа и Драгана, та самая девушка из подаренных мне Муртазой невольниц, что по прибытии в Ильинск захотела служить в авиации.

У них потихоньку вырисовывался подкосный высокоплан, очень похожий на все тот же «Пайпер», только немного покрупнее и с двумя моторами на крыльях вместо одного на носу. Эта машина будет выпускаться в трех модификациях – штурмовик-бомбардировщик для авианосца, дальний разведчик береговой обороны и трехместный гражданский самолет с закрытой кабиной. Вот его, пожалуй, можно будет приобрести, а пока надо выбрать время и посмотреть, чего там напроектировали мои конструкторы. И немного помочь, это наверняка потребуется. Потом принять участие в испытаниях и наконец в случае их положительного завершения заказывать себе летающий лимузин.

Но в любом случае это будет после возвращения из первого похода на «Товарище Сухове», который планировался в ближайшее же время – сразу после того, как будут устранены хотя бы самые вопиющие из недоделок и косяков. Мне давно следовало посетить Филиппины, и первый рейс новый корабль совершит именно туда.

Ведь зачем нам понадобились дополнительные полномочия на Себу? Торговать с Китаем было не так просто, внедрить туда агентов еще труднее, хотя почтенный Гонсало как-то ухитрился преуспеть в первом направлении и добиться хоть весьма скромных, но все же результатов во втором. Однако если не делать ничего, перспективы вырисовывались с первого взгляда не самые радужные. Хоть и ожидаемые. Слишком уж возрос спрос на шелк нашими стараниями – ведь именно из него делались баллонеты для дирижаблей. Причем покупала его не только, а последнее время уже и не столько Австралия – здесь успели отметиться французы, но не очень заметно. А вот голландцы влезли в торговые операции по самые уши, чем дальше, тем больше задевая при этом австралийские интересы. Во всяком случае, им так казалось, а мы не собирались их в чем-то разуверять.

На самом деле, конечно, ситуация была не столь тревожной. Да, Франция уже практически научилась делать дирижабли сама, покупая у нас только турбины для них. Англия тоже потихоньку двигалась в этом же направлении – собственно, для нее голландцы и закупали почти половину шелка. Кроме того, они и сами были не против заиметь какой-никакой воздушный флот. Все это не могло не привести к взлету цен на шелк, как бы мы ни старались его не допустить. А значит, нам оставалось только принять сложившуюся ситуацию как данность и попытаться развернуть ее к собственной выгоде.

Итак, покупать шелк за золото и драгоценные камни становилось невыгодно. Но для производства турбин не требовалось закупать ничего! А без них дирижабли не летают. То есть половина решения состояла в том, что структура нашего воздушного экспорта изменилась в сторону продажи силовых установок. Однако проблема имела и еще одну сторону, заключающуюся в том, что какие-то количества шелка нужны были и нам. Собственное его производство пока находилось в стадии развертывания, а платить столько, сколько за него теперь просили китайцы, Австралии не позволяла жаба. Не полярная, а самая обычная, которая душит.

Итак, как могли развиваться события в ближайшее время? Сейчас основной базой торговли с Китаем стала португальская колония Макао, что весьма не нравится голландцам, а также их торговым партнерам и союзникам в Войне за испанское наследство англичанам. Однако отбирать Макао силой они вряд ли решатся – ведь тогда пока еще нейтральная Португалия перейдет в стан их врагов. Более того, подобный образ действий испортит отношения с Австралией, которая за льготные поставки серебра и бальсы дала Португалии гарантии помощи в том случае, если кто-то посягнет на ее индийские колонии или Макао. Значит, оставалось захватить себе какой-то другой кусок, и голландцы, которых сорок пять лет назад вышибли с Тайваня, потихоньку присматривались к Гонконгу, более удобному как база для торговли. Их представители уже успели поинтересоваться, во что выльется поставка австралийского оружия в тот район, и сейчас, судя по всему, подготовка выходила на финишную прямую.

Однако Австралия не могла просто так смотреть, как от великой империи, хоть и не такой древней, как она сама, не пойми кто собирается нагло оттяпать кусок. Информация о планах англичан и голландцев через Гонсало была слита его торговым партнерам и недавно достигла императорского дворца в Пекине. На Себу уже прибыл какой-то важный китайский чиновник, желающий уточнить условия поставки австралийского оружия. Кроме того, империя Цин, как мы и надеялись, озаботилась поиском союзников. Первым делом она обратилась к португальцам, но тут вышел облом – эта страна совершенно не желала ввязываться ни в какую войну. Значит, оставалось обратить взоры на север, к России, с которой пока было что-то вроде вооруженного нейтралитета, причем с некоторым перевесом в сторону китайцев.

В общем, сложная обстановка в регионе требовала от нас внимательного пригляда за нею, чем мы и собирались заняться с Филиппин.

Глава 26.

В свое время, перед убытием в прошлое, я попытался прочесть побольше художественной литературы на данную тему. Побольше, а не все – это потому, что прочесть все оказалось решительно невозможно. Где-то начиная примерно с две тысячи девятого года произведения подобного толка стали появляться буквально сотнями. Их герои попадали в прошлое поодиночке, компаниями, кодлами и дивизиями. Кажется, имелись прецеденты хронопутешествий целых стран, но до них у меня просто не дошли руки.

В основном попаданцы из будущего могучим потоком перли в сорок первый год, но и прочим временам от них доставалось немало. Причем я смог уловить железную закономерность в их поведении. Не суть важно, куда заносило очередного индивидуума – в кабинет Сталина, будуар Екатерины Второй, хоромы Ивана Грозного или пещеру питекантропов, – он, чуть осмотревшись, садился и изобретал промежуточный патрон. Правда, если болезного закидывало достаточно глубоко, перед этим он должен был озаботиться получением пороха, но обычно это не занимало много времени и вообще происходило как-то мельком. А вот сам патрон – это было святое.

Однако мы, судя по всему, были какими-то не совсем правильными путешественниками во времени, и промежуточный патрон появился чуть ли не самым последним из наших новшеств, всего четыре года назад. Да и то он оказался хоть и промежуточным, но не тем.

Тот, что массовым порядком внедряли провалившиеся в прошлое герои, получил свое название в силу того, что был больше пистолетного, но меньше винтовочного. Наш же правильней было бы назвать переходным, ибо он являлся первым шагом от заднего куска ствола штуцера, не имеющего с патроном ничего общего, кроме названия, к нормальному боеприпасу общепринятого в двадцатом веке вида.

Это изделие было обязано своим появлением на свет нашему желанию иметь хоть сколько-нибудь приличный пулемет, причем не в одном экземпляре, и отсутствию возможностей воспроизвести любой образец двадцатого века. Ни ПК, ни РПК, ни даже «максим» были не по силам нашей промышленности. Максимум, на что можно было рассчитывать, – это на примитивные автоматы со свободным затвором наподобие ППШ. Но ведь хотелось иметь реальную дальность эффективной стрельбы не двести метров, а полкилометра. Однако патрон ТТ, он же в девичестве «Маузер 7,63х25», был для этого слишком слаб. А при использовании более мощного обязательно начнутся трудности с обеспечением нормальной работы того самого свободного затвора. Но это только если использовать более или менее классический патрон, я же специально для своего пулемета изобрел некоего монстра. Гильза размерностью 7х35 с максимальным диаметром одиннадцать миллиметров имела толщину стенок в полтора миллиметра и заканчивалась массивным донцем толщиной почти в сантиметр. Таким образом, ценой повышения трудоемкости и металлоемкости изготовления получался патрон, не склонный к раздутию или разрыву гильзы в схеме со свободным затвором.

Но к чему я это все рассказываю? Да просто скучно набивать вышеописанными патронами уже четвертый магазин подряд, вот меня и потянуло поболтать. Делать же это лучше самому, потому как самому же скоро показывать китайцам, что такое пулемет, и задержки в стрельбе тут будут совершенно неуместны.

Скажу без ложной скромности – у меня получилась не такая уж плохая конструкция, к осени седьмого года воспроизведенная примерно в пятидесяти экземплярах. Пулемет назывался МГ-02 – по году разработки, имел тридцатипятипатронный отъемный магазин и весил всего девять с половиной килограммов без боезапаса и воды, а в готовом к стрельбе состоянии – чуть больше одиннадцати. На недоуменный вопрос «зачем водяное охлаждение ручному пулемету» я с некоторой даже долей снисходительности отвечу – а вы попробуйте без него обойтись, делая стволы из той стали, что мы могли себе позволить. В холодном виде ствол вел себя еще сравнительно неплохо, но, чуть нагревшись, расширялся и терял геометрию. Пули начинали лететь черт знает куда, но в целом очень недалеко, износ ствола резко усиливался. А водяное охлаждение всего-то добавило пару кило веса. Ведь, в отличие от того же «максима», в моем МГ ствол был неподвижен, а значит, не было и проблем с герметизацией кожуха. Да и вообще ручники с водяным охлаждением в истории встречались, так что у меня даже не было причин считать свое детище уникальным.

Набив четвертый магазин, я скрепил их попарно (они изначально имели защелки для этого) и положил в фанерный ящик, где уже лежал сам пулемет, воронка и два съемных мешка для гильз. Или вы думаете, что мы дошли до такого расточительства, как одноразовые патроны, стреляные гильзы от которых можно разбрасывать где попало? Нет, после стрельб они будут переснаряжены. А к пулемету подсоединялся не только сдвоенный магазин, но и мешок емкостью как раз под те самые семьдесят гильз.

Закрыв ящик, я отдал распоряжение командиру взвода охраны. Через полчаса в особняке дона Себастьяна начинался званый обед, и пора было двигать туда. Где, кроме хозяина и почтенного Гонсало, меня ждал гость из соседней империи, князь Ю Пэнчунь.

Надо сказать, что конец семнадцатого – начало восемнадцатого века были уникальными временами по количеству сидящих на тронах лиц, которых без всякой натяжки можно было назвать великими.

Ну про его величество Илью Первого я особо распространяться не стану, с ним и так все ясно. Но в Англии до недавнего времени правил Вильгельм, во Франции по сию пору царствовал Людовик Четырнадцатый, который, несмотря на не самые приятные стороны своей натуры, все-таки вывел свою страну чуть ли не в сверхдержавы. В России набирали ход реформы Петра, а Эфиопия совершила приличный рывок под руководством Иясу Великого.

Китай не являлся исключением – в нем уже сорок шестой год царствовал и двадцать восьмой год правил император Канси, причем правил он весьма эффективно. В принципе для характеристики его правления хватит всего одного факта – за это время население Китая почти удвоилось и достигло двухсот миллионов человек! Для начала восемнадцатого века цифра совершенно фантастическая. Даже если предположить всякие приписки, то все равно никакого сравнения хоть с любой из европейских держав по отдельности, хоть со всеми ними вместе.

Да и вообще Китай демонстрировал очень редкую вещь – его правящая элита уже чуть ли не тысячу лет работала не только в своих интересах, но и в интересах страны. Достигнуто это было на первый взгляд довольно простыми средствами. Например, нормой были довольно замысловатые казни для проворовавшихся чиновников. То есть Китай двадцать первого века в этом смысле просто не отступил от заветов предков, только и всего. И главное, императоры в основном понимали свою роль в соответствии с трудами Конфуция, то есть как надсмотрщиков за правящей элитой. Которая, кстати, была довольно-таки открыта для притока способных людей из народа.

Действовал строгий свод правил, по которым для занятия любой должности требовалась соответствующая ученая степень. Если перевести систему в привычные понятия, то получится, что для районного уровня нужно, хоть ты тресни, быть кандидатом, областного или губернского – доктором, а федерального – как минимум членкором. И при нынешнем императоре покупка ученой степени автоматом означала мучительную казнь как для покупателя, так и для продавца, отчего подобное случалось крайне редко.

Вот и визитер на Филиппины, Ю Пэнчунь, имел степень «цзюйжень» – насколько я понимал, это было что-то вроде доктора экономических наук. И то, что он родился князем, всего лишь облегчило ему получение соответствующего образования, но не давало никаких преимуществ при сдаче экзаменов.

Вообще-то в Китае уже очень давно роль потомственной аристократии являлась в основном декоративной. А члены императорской фамилии, кроме того, были и вовсе лишены права занимать какие-либо государственный должности. Правда, свято место пусто не бывает, и при слабых правителях забирали большую силу то родственники их жен, а то и вовсе евнухи. Но сильный император обычно начинал свое правление с массовой казни упомянутых категорий, а дальше все шло по накатанной веками колее. Канси в общем-то не стал исключением, но силовые меры он предпринял только в отношении евнухов, а с женами поступил проще и гуманней. Он взял да увеличил их количество в несколько раз – почтенный Гонсало утверждал, что сейчас императорских жен больше пятидесяти. Понятно, что при таком количестве супруг их родственники не могли иметь никакого влияния. Мне даже подумалось – может, намекнуть Илье, что его четыре официальных жены на фоне некоторых смотрятся как-то бледновато?

Китаец оказался неожиданно молод, на вид ему было лет тридцать пять. Одет он был в сложной формы желтый халат с красными нарукавниками, весь разрисованный какими-то зверями и птичками. Присмотревшись, я с некоторым удивлением увидел среди сюжетов не только четырехкрылого дракона, но и нечто, чрезвычайно похожее на ледяную птицу. Неужели они водятся и в Китае?

Пояса у халата не было, но слева через вырез откуда-то из-под него выходили ремешки, на которых висела то ли сабля, то ли меч. Скорее все-таки сабля, меч я представлял себе существенно бо́льшим. С другой стороны висела еще какая-то хреновина, подозрительно напоминающая чернильницу.

На голове доктор Ю имел сложной формы шапочку, напоминающую сахарницу, установленную в сковородке. Обе составляющих были малинового цвета, но сковорода чуть потемнее. За спиной князя стоял пожилой низкорослый китаец в совсем простом бордовом халате без всяких украшений и конусной шапочке синего цвета. Ни сабли, ни чернильницы он не имел, а Гонсало уже предупредил, что это переводчик, который знает испанский язык.

Поначалу обед показался скучным, но вскоре у меня закралось сильное подозрение, что гость знает испанский уж всяко не хуже, чем почтительно переводивший ему наши реплики спутник. К такому выводу привело наблюдение за мимикой доктора Ю – иногда понимание на его лице проступало сразу после моей очередной фразы, еще до перевода. Однако потом я заметил, что подобное бывает только тогда, когда он поворачивается ко мне, а дона Себастьяна и почтенного купца гость слушал с совершенно непроницаемым лицом. Не изменилось его поведение и потом, когда мы после десерта покинули особняк и вышли за ограду, метрах в двухстах от которой уже было оборудовано что-то вроде стрельбища.

Надо сказать, что оборудовать его было не так просто – ведь сразу за городком, на краю которого стоял особняк коменданта крепости, а теперь уже и губернатора, начинались джунгли. И в них была проделана просека шириной метров пятнадцать, а длиной – триста. Даже траву пришлось выкосить, а то ведь она тут была в рост человека.

В общем, я показал публике возможности своего МГ. Дон Себастьян был впечатлен по самое дальше некуда, и на его лице явственно читалось желание побыстрее узнать, не продадут ли ему хоть один. И если да, то за какие деньги и с какой рассрочкой. Или, может, вовсе подарят? Доктор Ю внешне остался невозмутим, но не поленился сходить в дальний конец просеки, чтобы посмотреть на пальму, в ствол которой я всадил треть магазина. Получилось неплохо – я по листьям узнал эту породу, потому и целился в конкретное дерево. Его древесина была очень мягкой, и с трехсот метров пули прошивали тридцатисантиметровый ствол насквозь.

Вскоре гости вернулись и по очереди произнесли речи. Начал, естественно, князь, он говорил семь с половиной минут, я специально заметил время. Потом заблеял переводчик, и его партия длилась уже почти двенадцать минут. А единственной информацией, которую удалось выделить из его речи, было то, что князь с благодарностью принимает мое приглашение посетить борт «Сухова», но просит уточнить время визита.

Ваш покорный слуга пребывал в небольшом офигении. Во-первых, это надо же было говорить так долго, а сказать столь мало! В принципе пожалуй, у меня тоже получилось бы, но только по-австралийски. Мои же познания в испанском для таких высот ораторского искусства пока были явно недостаточны. Ну а во-вторых… вот не припомню я, чтобы приглашал этого китайца на свой корабль! Собираться собирался, но озвучить приглашения пока не успел.

Однако изумление не помешало мне с непроницаемым выражением на физиономии сказать, что уважаемый господин Ю может в любой удобный ему момент осчастливить своим присутствием борт «Товарища Сухова», такому гостю всегда будут рады. Прямо хоть завтра с самого утра приезжайте, уточнил я на всякий случай.

Подозрения меня не обманули, доктор Ю действительно отлично знал испанский язык, несколько хуже – английский и, кроме того, как-то мог изъясняться даже по-русски. На мой вопрос «откуда?» собеседник сказал, что его отец участвовал в состоявшихся почти тридцать лет назад переговорах с посольством Головина, закончившихся подписанием Нерчинского мира.

– Надеюсь, вы извините мое нежелание сразу ставить господина Гонсало в известность обо всем, – с улыбкой пояснил он. – В частности, о том, что в числе прочего мне поручено рассказать вам про некоторые аспекты деятельности филиппинских купцов, кои мой император считает не самыми лучшими.

Далее гость поведал, что вопли голландцев и стоны почтенного Гонсало о сокращении внешней торговли Поднебесной империи – они, мягко говоря, не совсем соответствуют действительному положению дел. Пекин вовсе не собирается препятствовать развитию экономических связей, но только тех, которые он может контролировать. Проще говоря, вводится государственная монополия внешней торговли. Именно поэтому голландцы раскатывают губы на Гонконг, где, в отличие от Тайваня, императорским уполномоченным будет не так просто пресечь поток контрабанды.

– А чем им не нравится официальная торговля?

– Тем, что мы не хотим покупать их товары. Они либо никому не нужны, либо могут подорвать положение наших ремесленников, делающих то же самое. Купцу же Гонсало не нравятся установленные цены на австралийские рубины, которые, к сожалению, действительно можно продать заметно дороже, чем дает за них императорская казна.

– Кстати, в чем смысл такого принудительного понижения цен – вы что, собираетесь их перепродавать?

– Не собираемся, у Поднебесной нет подобной нужды. Наверное, вы знаете, что наши ювелиры обладают существенно большими знаниями, опытом и мастерством, чем европейские. Так вот, они внимательно изучили ваши камни. Я тоже обладаю определенными познаниями, и мне нетрудно было понять их удивление необычайной чистотой всех ваших рубинов и размерами некоторых из них. И значит, после долгих совещаний пекинские ювелиры разделились на две группы. Первая, куда более многочисленная, считала, что все ваши камни из одного уникального месторождения, отсюда и их удивительные качества. Их вывод состоял в том, что, сколь ни велико было бы месторождение, когда-нибудь оно исчерпается, и камни подорожают. Однако вторая группа, возглавляемая лучшим императорским ювелиром господином Пу Ченлуном, настаивала, что ваши рубины и сапфиры имеют искусственное происхождение, несмотря на их безусловную подлинность. Вам интересно, что было дальше?

– Еще как! – хмыкнул я.

– Повелитель поручил мне собрать все доступные сведения о вашей светлости и ответить на один вопрос. Прошу прощения, если он покажется вам обидным, и готов прояснить его иносказательно…

– Да ладно, я по пустякам не обижаюсь, а не пустяков вы про меня все равно не знаете, так что, если нетрудно, переведите вопрос императора по возможности точно.

– Сын Неба пожелал узнать – вы глупы или умны? Расспросив множество людей, я пришел к выводу, что второе наверняка ближе к истине, и преподнес свое мнение императору. Он, внимательно выслушав, повелел считать правыми Пу Ченлуна и его учеников, сказав так: «Если бы этот герцог был глуп, он мог бы без оглядки тратить камни, не думая, что будет, когда они кончатся. Но раз он умен, его поведение означает, что камни не кончатся никогда».

Вот те на, мысленно присвистнул я. Надо же, кем и как высоко оценена мощь моего интеллекта! Причем, что интересно, исходя из ошибочных предпосылок. Ведь мы тратили камни, хоть и искусственные, но не умея их производить! И вовсе не от дурости, а по расчету. Пусть не сейчас, но когда-нибудь нам удастся создать нормально работающую установку зонной плавки, и проблема будет решена.

Время показало правомерность такой точки зрения – полтора года назад Илья смог запустить долгожданную установку. Теперь оставалось только заставить ее нормально работать, и все. Наш император оптимистично утверждал, что на это ему потребуется не более трех лет.

Глава 27.

О Конфуции я, понятное дело, читал еще в будущем. Ну а перед визитом на Филиппины пришлось основательно освежить старые знания, потому как внешняя и внутренняя политика Китая во многом определялась именно конфуцианством.

Вообще-то любое философское течение есть инструмент для достижения каких-то вполне определенных целей. Разумеется, авторам часто кажется, что они сочинили свои труды вовсе не из каких-то узкошкурных соображений, а имея в виду продвижение к истине или, в особо тяжелых случаях, к счастью для всего человечества. Но на самом деле это означает, что практическое приложение упомянутых философских систем найдут другие люди, вот и все.

Конфуций, однако, к таким идеалистам не относился. И лично я всю его систему представил себе в виде простой сценки.

Сидит, значит, тот самый Конфуций, а напротив него совсем молоденький пацан. Он слушает, а Конфуций рассказывает о человеческих добродетелях. Красочно, увлекательно и многословно, но при этом не скучно. Наконец решив, что аудитория созрела, оратор вопрошает:

– Хочешь ли ты вырасти тем достойным мужем, о доблестях которого тебе только что было поведано?

– Да, – неуверенно кивает пацаненок.

– У тебя обязательно получится! Если, конечно, ты научишься иероглифической письменности, а главное – будешь беспрекословно повиноваться достойным людям, сверяя каждый шаг своей жизни с их мудрыми указаниями.

В этом месте оратор скромно тычет пальцем в свою персону.

Вот как-то так мне и представлялась суть конфуцианства. Описательная часть – это перечисление этических установок, очень правильных и полезных. А дальше идет простой и понятный каждому грамотному китайцу вывод о том, что все обитаемые земли можно представить себе в виде трех концентрических кругов.

Первый, внутренний, населен людьми, которые говорят на человеческом языке, пишут иероглифами, выполняют заветы Конфуция и подчиняются непосредственно императору. Только этих людей можно считать по-настоящему цивилизованными.

Далее расположен второй круг, где живут не совсем цивилизованные, то есть полудикие. Их правители признают верховенство императора и знают человеческую письменность, но народ не в курсе подобных тонкостей.

Наконец, третий круг, то есть весь остальной мир, населен просто дикарями без всяких оговорок.

Разобравшись в этой системе, я начал думать – что же она мне напоминает? И быстро сообразил – общественное устройство, описанное в романе Войновича «Москва 2042». Те самые три кольца враждебности… убери из того мира дерьмопроводы – и получится почти точная копия Китая, как он просуществовал заметную часть своей очень длинной истории.

Кстати, она действительно уходит корнями в самую что ни на есть глубокую древность, что бы ни говорили и ни писали некоторые ниспровергатели основ. Один довольно известный романист, вдруг отчего-то почувствовавший себя историком, вообще утверждал, что история Китая насчитывает от силы лет триста, а Великую стену возвели в начале пятидесятых годов по личному указанию Мао Цзэдуна. Еще только прочитав это в двадцать первом веке, я как-то не проникся доверием к этой гипотезе, а теперь и вовсе был уверен в ее полной ошибочности. Ибо точно знал, где в мире находятся все хоть сколько-нибудь значительные месторождения калийной селитры. Не в Чили, там мы покупали натриевую, а в Индии и Китае.

Ведь как может образоваться это вещество? В природе – только путем очень длительного наваливания одного слоя дерьма на другой, и так десятки тысяч лет подряд! Или, на худой конец, просто тысячи, если население очень большое и в массе своей не страдает запорами. То есть содержание в почвах калийной селитры однозначно указывает на степень древности обитающего тут народа. В этом смысле Европа не котируется – там всего-то есть весьма незначительные залежи в Испании, и все.

Как мне кажется, в конце девятнадцатого века Китай привели к краху не столько пережитки феодализма в экономике, сколько пережитки конфуцианства в головах его правителей. И возрождение страны началось, когда идеи Конфуция были заменены идеями Мао, а вошло в силу после того, как из них был образован некий сплав.

У нас, в самом начале века восемнадцатого, тоже можно было увидеть признаки грядущего упадка великой державы. Ее погубит высокомерие по отношению к другим народам. То самое, которое помогло Поднебесной сформироваться и окрепнуть в окружении племен, действительно уступающих по уровню развития. Тех, что сейчас, по мнению китайского руководства, пребывали во втором круге.

На самом же деле перед руководителями этих стран стояла очень простая дилемма. Или делать вид, что смотришь в рот императору, самим же чихать на его распоряжения, только не очень явно, а так, в сторонку. Да плюс еще подучить язык и письменность, чтобы эти уроды отстали. Или решиться на войну, которая может окончиться весьма для них плохо.

Как правило, соседи выбирали первое, а дальше все уже зависело от них. Некоторые, например Корея, в конце концов привыкали к мысли, что их страна есть профессиональный доминион. Как только Китай зашатался, корейцы кинулись судорожно искать, под кого бы еще лечь. Сначала с криками «вы только посмотрите, какие мы хорошие» сунулись было к России, но ее тогдашнее руководство вместо принятия решения вдруг начало жевать сопли. И кончилось это тем, что Корею прибрали к рукам японцы.

Эти пошли по иному пути. На словах, да и то не очень часто, Япония изображала из себя вассала Поднебесной, а сама только и ждала удобного момента, чтобы вцепиться в горло своему декларируемому суверену. Ждать пришлось долго, но японцы люди терпеливые, и они в конце концов дождались. От окончательного разгрома Китай спасло вмешательство европейских держав, тех самых презираемых «дикарей», но за это он вынужден был заплатить частичной потерей территорий и почти полной – государственного суверенитета. В общем, во втором круге быстро научились извлекать пользу из идей Конфуция.

А в третьем сообразили, как быть, еще быстрее. Ведь для того чтобы получить подарки и преференции, требовалось всего лишь признать императора сыном неба, выучить несколько слов по-китайски и научиться писать два, а лучше сразу три иероглифа. Голландских и португальских купцов подобное не испугало. Испанцы в силу высокомерия поначалу воротили нос, но, увидев успехи конкурентов, опомнились и направили в Китай иезуитов, которые для достижения своих целей готовы были целовать под хвост самого Сатану, и уж тем более им нетрудно было изобразить благоговение перед Китаем.

Ведь по заветам Конфуция стремление дикарей стать на путь истинный заслуживает всяческого поощрения! А они, быстро поняв этот несложный постулат, начали вовсю им пользоваться. Дело дошло до натурального анекдота – не так давно в Китай прибыло якобы посольство от какой-то Римской империи. Ни в Вене, ни в Риме про них никто и слыхом не слыхивал, но это не помешало предприимчивым «дипломатам» огрести богатые дары и смыться в неизвестном направлении.

Австралия в моем лице, понятное дело, тоже повела себя правильно. Мне не нужны были всякие древние сервизы, и я сразу попросил о действительно нужной вещи – выделить нам штат квалифицированных преподавателей языка, письма и китайской этики, а то до сих пор в школе имени Штирлица с этим была полная труба. И доктор Ю так растрогался, что я даже не успел и заикнуться об оплате, как выяснилось, что учителя будут мало того что отправлены нам совершенно бесплатно. Дорогу тоже оплатит Китай, он же ежегодно будет перечислять довольно приличные суммы на содержание своих педагогов. Мало того, Австралия может присылать своих учеников в Пекин, где опять-таки заботу о них возьмет на себя принимающая сторона.

Я, честно говоря, такого не ожидал и дал себе слово срочно выучить хотя бы один иероглиф. Например, тот, который обозначает третий, впоследствии замененный синонимом слог изначального имени недавно произведенного в бароны капитана Суньелдуева.

Правда, вторая часть задачи – подсадить Китай на поставки австралийских вооружений – так просто не решалась. Во-первых, как это культурные люди станут покупать что-то у дикарей, а потом еще у них же учиться пользоваться купленным? Даже доктору Ю это казалось диковатым, несмотря на его достаточно широкий кругозор. А во-вторых, профессия солдата не пользовалась в Китае никаким особым уважением.

Да, тут не было ничего похожего на европейскую романтизацию рыцарства или японский самурайский кодекс. Зато имелась поговорка: «Из хорошего железа не делают гвоздей, хорошие люди не идут в солдаты». Поэтому тут вылезало еще одно сомнение – зачем вооружать пусть и не откровенных подонков, но и не самую лучшую часть общества австралийским оружием? Вполне сойдет и свое, китайское. Пусть оно менее эффективно, с чем вынужден был согласиться доктор Ю, но в Поднебесной солдат много. А надо будет – их станет еще больше.

Однако во мне, похоже, с детства дремал талант коммивояжера, да и практика уже имелась, так что в конце концов я ухитрился впарить Китаю заказ на довольно крупную партию оружия. Причем – оцените! – по цене примерно в пятнадцать раз выше себестоимости и с полной предоплатой. Дело же было в том, что я предложил Поднебесной комплект – не только оружие, но и людей, которые будут его использовать.

Первым делом я обрисовал собеседнику сценарий будущих опиумных войн. Хоть и не без труда, но мне удалось доказать, что они пройдут примерно так, как я говорю, если не принять специальных мер. Затем посочувствовал нелегкому выбору руководства Китая.

– Отлично понимаю ваши трудности, – заверил я доктора. – Сам десять раз подумал бы, прежде чем вооружать своих подонков. И то, что вы говорили про наемников, тоже справедливо. Да, они могут быть использованы, но только в тех ситуациях, которые никак не задевают их страну. Но ведь есть люди, которые живут очень далеко, и никаких интересов в этом районе у них не может быть по определению! Вашим же людям ничто не помешает просвещать их в процессе службы.

Представив себе конфуцианского миссионера среди арауканов, я с трудом сдержал улыбку, вспомнив недавний забавный инцидент.

Как-то раз, проезжая на велосипеде мимо казарм третьей учебной роты, где проходило подготовку свежее пополнение Иностранного легиона, я услышал истошные вопли и заехал посмотреть, что там происходит.

Оказалось, что один из недавно прибывших католических миссионеров, по-прежнему отправляемых в Австралию по договору с почившим папой Иннокентием, не придумал ничего лучше, как нести свет веры легионерам. В общем, он дошел только до пожелания подставить левую щеку после удара по правой, после чего арауканы решили проверить полученные знания на практике. И начали по очереди награждать его мощными оплеухами, недоумевая – да когда же он наконец, как обещал, подставит левую половину своей уже основательно опухшей морды? А проповедник только верещал, и все.

Пришлось объяснить солдатам, что они слишком прямолинейно поняли одну из основных доктрин христианства, а проповедник в силу недостатка опыта не смог им ее внятно растолковать. Затем одному из солдат было предложено дать мне пощечину и посмотреть, что из этого выйдет.

Он влепил мне оплеуху, я подставил другую щеку и, когда солдат открылся, размахиваясь для второго удара, провел неплохой правый в печень. Такая трактовка христианства понравилась зрителям, а я еще посоветовал им зайти в Фоменковский храм к помощнику настоятеля, гауптштурмпастырю отцу Илиодору. Он очень сведущ в заинтересовавших вас тонкостях христианства, у него есть чему поучится, несмотря на его вроде бы хилое сложение, заверил я легионеров.

Интересно, во что выльется попытка проповедования конфуцианства в этой среде?

Ну а насчет отсутствия у легионеров своих интересов в Китае и около я говорил чистую правду. Им не нужны будут даже деньги, лишние они просто передадут нам. И будут, не щадя своих жизней, воевать там, где им прикажет страна, которой они принесли клятву, то есть Австралия. Всякие же тонкости типа того, кто и сколько заплатил за врученное им оружие, вряд ли заинтересуют гордых сынов Южной Америки.

Однако охмурение китайского посланца оказалось нелегким делом. Причем после первых же своих слов я с удивлением услышал, что Сын Неба, оказывается, в полном соответствии с заветами Конфуция борется за мир во всем мире! При этом полагаясь не только на армию, но и на изначально присущую каждому императору, хоть и в разной степени, магическую силу «дэ».

Да… надо же, а нам-то с Ильей казалось, что только Австралия додумалась до миролюбия как основы своей внешней политики! А тут на тебе – чуть ли не конкурент. Правда, не совсем, потому как средства для достижения искомого мира применялись очень разные. В частности, Илья на магическую силу совершенно не полагался, о чем я и сообщил удовлетворенно улыбнувшемуся доктору.

Далее Ю Пэнчунь просветил меня относительно взглядов китайского руководства на проблемы вооруженных конфликтов. Они, надо сказать, радикально отличались от европейских. Там ведь до начала войны подразумевалось, что сходятся примерно равные в юридическом смысле противники, и война покажет, кто из них сильнее по факту. Китай же считал, что бывают либо бунты забывших свое место стран из второго круга, либо их превентивное усмирение. То есть любая война изначально рассматривалась как полицейская операция, потому и отношение к солдатам было примерно как к жандармам в Российской империи.

Вот тут я и влез с предложением вместе с пулеметами получить право на вторичный наем арауканов. Ведь их родина при всем желании не сможет взбунтоваться против Поднебесной!

Доктор Ю быстро оценил всю красоту предложенной идеи. Будучи умным человеком, он понимал, что справиться с европейцами будет не так просто, если не предпринимать радикальных военных реформ, но это противоречило чуть ли не всем заветам Конфуция подряд. А тут – в полном соответствии с оными – делать не придется почти ничего!

В общем, на этом беседа, хоть и продолжала иметь вид переговоров, свелась к уточнению деталей предстоящего найма.

Собеседник услышал, что арауканы в силу общей дикости считают врученное им оружие своим, и с этим ничего не поделаешь. То есть они, отслужив четыре года, заберут винтовки и пулеметы с собой. Австралия готова взять на себя связанные с этим издержки, то есть поставлять новое оружие для каждой последующей партии солдат, причем за цену, равную стоимости четырехлетней амортизации стволов. Правда, в моем варианте эта цена все равно раза в три превышала себестоимость. Но в качестве ответной любезности Китаю предлагалось освоить производство гильз.

Я показал собеседнику собственно гильзу и выточенный из дрянного железа шаблон для проверки ее геометрии.

Доктор Ю повертел в руках латунную бутылочку и сказал, что для мастеров Поднебесной это не составит никакого труда. Действительно, даже если на изготовление одной гильзы у одного мастера будет уходить целый день, то десять тысяч человек, например, обеспечат такие объемы выпуска, которых арауканам хватит для завоевания всей Южной Америки вплоть до Мексики.

В завершение беседы доктор Ю вручил мне письмо от их императора к «вану Иль-Я» – так там был назван наш монарх. В двух экземплярах – на китайском и на испанском. В послании Сын Неба поздравлял Илью со вступлением на правильный путь и выражал надежду, что тот в кратчайшие сроки проведет в своей стране соответствующие реформы, после чего Австралия сможет с полным правом влиться в число вассалов Поднебесной. Я заверил доктора, что Илья будет очень благодарен за оказанное доверие, и на этом первая австралийско-китайская дипломатическая встреча завершилась.

Глава 28.

Кроме переговоров с китайским эмиссаром от меня требовалось утрясти несколько вопросов, связанных с новым статусом острова Себу. Первый из них – кого утвердить губернатором нового образования – в принципе был решен давно, и здесь мне оставалось только торжественно вручить дону Себастьяну грамоту за подписью его величества Ильи Первого. Правда, перед этим в ней следовало заполнить одно пустое место, чего, к некоторому моему удивлению, так сразу не получилось.

Дело было в том, что особый район, образованный специальным указом Филиппа Пятого, не имел четко очерченных границ. В королевской бумаге было сказано – «Остров Себу и прочие острова, к нему прилегающие». Я решил посоветоваться с доном Себастьяном и купцом Гонсало, и тут выяснилось, что они представляют себе понятие прилегания очень по-разному.

Купец поначалу вообще заявил, что, строго говоря, остров Себу находится почти в центре Филиппинского архипелага. А если не рассматривать Лусон, на котором стоит Манила, то и тем более, то есть без всяких «почти». Так что Гонсало предложил считать прилегающими все острова, кроме того самого Лусона.

Однако эти планы не встретили у дона Себастьяна ни малейшего понимания. Он был в курсе, что выделяемые ему средства уже утверждены и от размеров подконтрольной территории не зависят. Должностной оклад – тоже, премии же будут выплачиваться исходя из поддержания порядка на вверенных островах. В силу чего он считал, что к острову Себу прилегают только торчащие кое-где у самого берега скалы, даже не имеющие названия, а все остальное – совершенно отдельные территории, не имеющие к особой зоне никакого отношения.

Услышав подобное, почтенный Гонсало поначалу онемел, а потом возмутился:

– Как, вы не собираетесь включать в особую зону даже остров Мактан?

Мне подумалось, что, по крайней мере, тут купец прав. Этот островок размером шесть на десять километров находился прямо напротив порта Себу, в силу чего тут и получилась удобная закрытая гавань. В нее был достаточно широкий вход с юго-запада, а на северо-востоке пролив между островами становился совсем узким, мелким, да еще с подводными камнями, так что там могли плавать только лодки. Стоп, а до чего это у нас дошел купец?

– Да на нем же Магеллана убили! – вещал он. – Оставим без вхождения в зону – так дождемся, что еще кого-нибудь…

– Постойте, это какого Магеллана? – заинтересовался я. – Уж не Фернандо ли?

Оказалось, что так оно и есть. Почтенный Гонсало в красках рассказал мне эту историю, причем с такими подробностями, будто она происходила у него на глазах.

Итак, после долгого перехода через Тихий океан корабли Магеллана достигли Филиппин и остановились на острове Себу, вот в этой самой гавани, где сейчас стоит «Товарищ Сухов». Местные жители встретили моряков очень радушно, а здешний раджа, посетив корабли, проникся их боевой мощью и предложил передать свой остров под протекторат Испании. Он, зараза, даже крестился, приняв имя Карлос! Почему «зараза»? Да потому что сразу после крещения начал жаловаться – мол, вокруг живут всякие нехорошие люди и не признают его в качестве раджи.

Магеллан решил помочь своему протеже и привести к покорности самый ближний остров, то есть Мактан. Мысль была в общем-то правильной, но вот исполнение явно подкачало. Вместо того чтобы выяснить, где корабли экспедиции могут ближе всего подойти к берегу, и огнем своей артиллерии поддержать высадку десанта, испанцы начали операцию прямо в проливе.

– Так ведь здесь к Мактану не подойти ближе, чем на полкилометра! – удивился я.

Но почему-то это не испугало Магеллана, и он приказал высаживать десант без артиллерийской поддержки с кораблей. Более того, и на лодках-то получилось приблизиться только на пятьдесят метров, а дальше с них надо было слезать и по колено в воде, скользя по камням, вброд добираться до берега.

Аборигенами же командовал грамотный и не трусливый вождь Лапу-Лапу, который смог в полной мере воспользоваться ошибками испанцев.

Он быстро увидел, что стреляющие с лодок аркебузы не могут пробить деревянных щитов островитян, а десант вообще не имеет огнестрельного оружия. Правда, поначалу аборигены безуспешно пытались пробить своим стрелами и копьями латы европейцев, но вождь своевременно понял, что это бесперспективное занятие. И велел целить в ноги, которые не были защищены ничем.

В общем, десант отступил, понеся большие потери. Магеллан, ринувшийся в драку в первых рядах, был убит. Радже так и не удалось отдаться Испании. Это получилось только у его внука, когда через сорок пять лет на Филиппины прибыла хорошо вооруженная эскадра под руководством дона Лопеса де Лагаспи.

Он не стал повторять ошибок своего знаменитого предшественника, а подошел к Мактану с северо-востока. Почти вплотную, до берега оставалось метров пятьдесят. Подождал, пока там соберутся аборигены, и выдал несколько бортовых залпов картечью, в результате чего с независимостью острова Мактан было покончено.

– Нет, – заявил я, – оставлять такое историческое место вне зоны будет, пожалуй, неразумно. Предлагаю критерий – к острову Себу прилегает все, что можно увидеть с его берегов.

– Значит, кроме Мактана это будут Негрос, Панглао, Бантаян, Олонго, Бохол… – начал загибать пальцы купец.

– Его-то откуда видно? – попытался остановить неконтролируемый прирост территорий дон Себастьян.

– Рядом с устьем ручья Рио-Бланка есть утес, на нем растет пальма. Если туда взобраться, отлично видно, особенно в ясную погоду. Значит, Бохол и Сикихор.

– Этот остров вы ни с какой пальмы не увидите!

– Зато, наверное, с воздушного шара получится. Нельзя его оставлять неприсоединенным – он стоит на самом удобном пути к Себу.

Почтенный Гонсало шпарил наизусть: в этих местах ему не нужны были никакие карты. Мне же пришлось развернуть соответствующий лист и посмотреть, что имеется в виду.

Тем временем губернатор пока еще не пойми чего счел нужным уточнить:

– Остров Негрос сейчас подчиняется алькальду Паная, дону Хайме Бонифасио, а это очень достойный человек, не хочется его обижать.

– Вы не в курсе, какое у него жалованье и когда он его в последний раз получал? – поинтересовался я.

– Э… про размер точно сказать не могу, а получал он его, надо думать, где-то году в девяносто третьем. Прошлого века, естественно, а не позапрошлого.

– Мне так и казалось. Значит, вам будет выделено тысяча двести рублей единовременно и по пятьсот каждый год – как раз для того, чтобы всякие хорошие люди зря не обижались. А наоборот, по мере сил помогали становлению особой зоны Себу. Кому, когда, под каким соусом и сколько дать – решайте сами. И кстати, почему этот остров так называется – там что, живут негры?

На лице почтенного Гонсало явно читалось, что алькальду Паная и прочей голытьбе даже по двадцать рублей на рыло будет много, обойдутся пятнадцатью. И значит, заметная часть упомянутой суммы уйдет на поддержание хорошего настроения у дона де Вальдоро. Но озвучивать своих мыслей купец не стал. Наверное, предполагал, и не без основания, что его деликатность не останется без некоего материального поощрения. В общем, купец тряхнул головой, как будто отгоняя наваждение, и уточнил про название острова:

– Какие-то негры там действительно есть, но их мало. Название же остров получил из-за характерных черных скал своего побережья.

– А кроме негров на нем кто-нибудь живет? И вообще что-то интересное там есть?

– Сейчас – нет. Раньше в северной части острова стоял небольшой гарнизон, но сейчас его убрали, форт помаленьку разрушается. Насчет же достопримечательностей – там много пещер. Одно время даже ходили легенды, что в них спрятаны сокровища мусульманских пиратов, лет сто назад промышлявших на Филиппинах. Несколько человек пытались их найти, но безуспешно, только что двое вообще пропали. Еще там нашлось месторождение золота, но очень небольшое, и оно уже лет сорок как полностью истощилось.

В общем, вскоре мы договорились о границах особой зоны Себу, и гости откланялись. Я же решил повнимательнее изучить имеющиеся у меня карты. При них это было не очень удобно, потому как в числе прочих надо было глянуть на спутниковые, из двадцать первого века, а там было нарисовано слишком много лишних дорог и городов. Вот, кстати, есть тут один, на острове Мактан, и называется он Лапу-Лапу. Небось в честь того самого вождя, что отправил к праотцам Магеллана. Тут, кажется, и несколько снимков приложено… надо же, этому Лапу поставили памятник! А Магеллана что, забыли? Нет, ему, оказывается, стоит монумент на Себу.

То есть будет стоять, поправил я себя, сейчас здесь пока ничего подобного нет. А так как теперь тут практически австралийская территория, то и не будет, если мы не озаботимся. Значит, надо выделить средства. Причем на две статуи, Лапу-Лапу тоже пусть будет, раз уж он в той истории замешан. Может, их вообще объединить в одну скульптурную группу? Ну типа Магеллан со шпагой, а на него прет Лапу с копьем и дубиной.

Нет, пожалуй, это не лучший вариант. Потому как не следует заострять внимание потомков именно на конфликтах, а то мало ли, еще кто-нибудь вдохновится и пустит в дело дубье. Надо как-то подчеркнуть, что хоть и с большим опозданием, но тут все же воцарился мир.

Кстати, если бы вместо Магеллана в то время здесь оказались мы, история просто должна была кончиться полной благодатью. Может, и пришлось бы пострелять, но после стрельбы обязательно был бы подписан приемлемый мирный договор.

Я задумался, и вскоре перед моим мысленным взором стал потихоньку возникать будущий памятник.

Сидят, значит, Магеллан с Лапу-Лапу. Рядышком. На облаке, свесив ноги. С крылышками и нимбами. А между ними – шахматная доска с какой-нибудь интересной позицией.

Интересно, найдется на Филиппинах приличный скульптор или придется выписывать его из Европы? Пожалуй, лучше все-таки оттуда, и кого-нибудь познаменитей, денег у Австралии хватит. Потому как проблему надо решать в общем виде, то есть создавать школу. Правда, у нас в Ильинске какой-то испанец из литейного цеха на досуге уже сваял пару статуй, но, честно говоря, как-то хреновато. Например, запечатлевать меня я бы ему точно не доверил.

К сожалению, суровая проза жизни не позволила мне надолго воспарить в сияющие выси искусства. Пора было принимать решение о том, куда с Филиппин направится «Товарищ Сухов».

Возможных направлений было два – на юг и на север. То есть следовало определиться, возвращаться ли крейсеру в Ильинск или плыть к берегам Японии.

Мне, конечно, здорово туда хотелось. Не поверите – я за свою довольно долгую жизнь ни разу не видел живого самурая! Сёгуна тоже. Опять же всякая там якудза… или она появилась позже? Более того, в преддверии этого плавания я даже припомнил хокку. Правда, имелись подозрения, что оно не совсем японское, потому как, если присмотреться, здорово напоминало одну известную русскую поговорку. Но зато хорошо описывало ситуацию в Китае текущего времени. Вот оно… или она… в общем, читайте:

Жаба хитра. Но маленький хрущ с винтом Все же хитрей ее.

Однако Японию следовало посетить не только с целью посмотреть на самураев или еще что-нибудь столь же колоритное. Как раз сейчас она всерьез закрывала двери перед европейцами, за исключением голландцев. Да и те имели право торговать только на каком-то маленьком островке рядом с Нагасаки. Но на купцов из Азии эти ограничения не распространялись.

Происходило же это из-за неумеренного рвения христианских миссионеров.

Поначалу японцы принимали их очень радушно, ибо они прибывали вместе с купцами, а те в основном везли огнестрельное оружие. Но вскоре мастера Страны восходящего солнца как-то освоили производство аркебуз и мушкетов, так что причин любезничать с миссионерами в общем-то не оставалось. Тем более что их стараниями число принявших христианство перевалило за триста тысяч, в чем сёгунат усмотрел идеологическую диверсию. И запретил христианство, но тут же получил восстание его последователей. Оно было подавлено при активной помощи голландцев, за что те и получили право копошиться напротив Нагасаки. Ну протестанты же, что с них возьмешь! Опять же, если присмотреться, полученное ими право торговли по своей незначительности больше всего походило на тридцать сребреников.

Однако Австралия – это не Европа, не Америка и даже не Азия. Встревать в религиозные дела мы совершенно не собираемся: пусть японцы на здоровье исповедуют буддизм, синтоизм и неокунфу… то есть, тьфу, конфуцианство. Тем более что лично я как-то представлял себе только первую из перечисленных конфессий, а про две другие знал только то, что они вроде бы существуют.

В общем, на данном этапе мы прекрасно обойдемся без углубления в теологические вопросы. Хватит того, что австралийское оружие – лучшее в мире. И пусть сыны Ямато его покупают, чтобы китайцам жизнь медом не казалась. Да и голландцам хватит пробавляться посреднической торговлей – при отсутствии вложений в собственную промышленность это вредно сказывается на экономике страны. А у нас с вложениями все в порядке, нам торговля чужими товарами вреда не принесет.

Но для осуществления всех этих красивых планов требовалось, чтобы «Товарищ Сухов» смог доплыть до Японии, не утонуть у ее берегов и по завершении миссии вернуться в Австралию. Однако по этому поводу у меня имелись некоторые сомнения.

«Сухов» был первым австралийским кораблем, сделанным целиком из стали, – «Врунгель», «Лом» и «Фукс» имели смешанную конструкцию с преобладанием дерева. И, будучи первым, сильно напоминал пресловутый первый блин.

Его машины выдали проектную мощность только один раз – на ходовых испытаниях в бухте Порт-Филипп. А потом выяснилось, что правый двигатель может хоть сколько-нибудь долго давать только семьдесят процентов мощности, левый – восемьдесят, а центральный – девяносто пять.

Из баков хоть понемногу, но зато регулярно сочилась нефть. За время плавания к Филиппинам два раза открывались течи, хотя волнение в пути не превышало четырех баллов. Хорошо, хоть с заеданием рулевого механизма удалось быстро справиться.

Кроме того, еще на стадии постройки выяснилось, что вес корабля превышает проектный, причем только в кормовой части. Но тут, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

По проекту «Сухов» должен был иметь две трехорудийные башни с длинноствольными стопятидесятимиллиметровыми пушками. Однако сделать удалось только одну, да и то с трудом. Чтобы не задерживать ввод нового крейсера в строй, мы решили поставить на корме башню с двумя сотками, как у «Врунгеля». Заодно выправлялась центровка, но корабль это, понятное дело, не украсило.

Я спустился вниз, посмотрел, как помпа откачивает вновь появившуюся в трюме воду. Потом, чуть не вляпавшись в мазутную лужу, поднялся в носовую башню, где послушал жалобы ее расчета на плохую вентиляцию и поворотные электродвигатели, которые искрили, воняли и грелись при работе. И, вздохнув, велел готовиться к возвращению в Ильинск. Никуда от нас Япония не денется, нечего позориться там с кораблем-недоделком.

Глава 29.

Когда «Сухов» вернулся в Ильинск, мне не удалось даже толком обнять жен и детей на пристани. Потому как там присутствовал председатель Комитета государственной безопасности генерал Коричневый, всем своим видом показывая, что случилось нечто неординарное. И это несмотря на то, что связь со столицей регулярно поддерживалась весь рейс, но никаких особых новостей нам не сообщали. Илья тоже молчал, а это уже было интересно. Неужели моя тайная полиция, без особых затей названная КГБ, обнаглела настолько, что ухитряется скрывать от него какие-то важные сведения?

История австралийских секретных служб началась в девяносто третьем году прошлого века. Именно тогда население нашей империи возросло настолько, что возникла настоятельная потребность в стукачах. Естественно, они быстро появились.

Первым занялся этим высокоморальным и полезным для кошелька делом кабатчик, приехавший в Ильинск из Себу. Но иметь всего одного осведомителя – это неправильно, и не только оттого, что он не может быть в курсе всего и что-нибудь обязательно упустит. Это, так сказать, дело житейское, но проверять-то его как? Поэтому к стуку вскоре подключился юнга с французской бригантины «Красавица», за год до того спасенной нами в океане.

Примерно тогда же образовался поселок английских лесорубов на Тасмании, дела в котором тоже подлежали освещению. Но там этим занимался сам капитан пиратского фрегата Джулиан Поуп, а помогали ему три матроса из экипажа.

Вскоре после своего фактического появления спецслужбы были зарегистрированы официально. Естественно, их было две – потому как если она одна, то кто же за ней присмотрит во избежание чего-нибудь нехорошего? Кроме уже упомянутого КГБ образовалось еще и ЦРУ. Только это разведуправление было не Центральным, а Церковным, то есть входило в состав АХЦ на правах отдельной епархии, которой по штатному расписанию полагалось руководить группенпастырю.

Молодой француз и кабатчик пошли именно по церковной линии, а сыны туманного Альбиона стали первым составом Комитета госбезопасности. Более того, Поуп одно время был его первым председателем, но долго на этой должности не удержался. Причиной для снятия явилась история с бегством четырех моряков под крыло самопровозглашенного тасманского короля, которую капитан сначала попытался скрыть, а потом, после хорошей взбучки, так и не смог нормально расследовать.

Зато это хоть и далеко не сразу, но все-таки получилось у одного из его подчиненных по имени Джеймс Браун. Он сумел даже узнать настоящее имя соседнего с нами монарха, а также то, что оный является англичанином, хоть и всячески это скрывает. Естественно, новым председателем был назначен именно этот смышленый матрос, по сему случаю сменивший свое не очень патриотично звучавшее имя Джеймс Браун на Якова Соломоновича Коричневого.

Первый доклад он мне предоставил на следующий после вступления в должность день – правда, в устном виде, потому как писать он тогда еще не умел ни на каком языке. Новоиспеченный младший лейтенант, именно такое звание я ему поначалу присвоил, был уверен, что его бывший начальник не потерпит возвышения своего недавнего подчиненного и пустится во все тяжкие. Я дал добро на разработку, и вскоре Поуп был взят с поличным при попытке выйти на контакт со вторым секретарем английского посольства Эвери. По результатам этой операции Коричневый получил внеочередное звание «старший лейтенант», а пиратский капитан – четыре года химии. Но отсидеть их ему не удалось, он подорвался меньше чем через год. А вот не надо было строить всяких коварных планов! Производство нитроглицерина требует высочайшей внимательности и не совместимо ни с какими посторонними мыслями во время работы.

Директор же ЦРУ пребывал на своей должности всего второй год. Молодой француз, поступивший в школу имени Штирлица, после ее окончания тоже сменил имя и пять лет проработал в России, где смог организовать Ост-Австралийской компании неплохую разведку. Два года назад Максим Максимович Исаев, так теперь звали бывшего юнгу, вернулся в Австралию, где получил чин бригаденпастыря и должность директора ЦРУ.

Как только я увидел генерала, меня заинтересовало не только то, что именно он хочет мне сообщить. А еще и почему про это же самое не рассказывает ЦРУ? Впрочем, этот вопрос прояснился сразу, как только я вошел в свой кабинет. Генерал, хоть он теперь и умел писать, все-таки не очень любил это занятие, а вот долго работавший за границей бригаденпастырь привык полученные им сведения оформлять в виде рапортов. Каковой и ждал меня в сейфе для секретной корреспонденции. Посвященный тому же событию, что и устный доклад генерала.

Оно состояло в резком увеличении поголовья иностранных шпионов в Ильинске. Только за время моего отсутствия КГБ выявил одиннадцать человек, а ЦРУ – восемь. Всего их было тринадцать, потому как многие обратили на себя внимание обеих спецслужб и упоминались в каждом списке. Троих пришлось арестовать – больно уж нагло они себя вели, – за остальными установлено наблюдение. Фантастика, да и только! Даже в самые урожайные годы не получалось отловить больше двух, редко трех шпионов, а тут вон их сколько.

Но вот направление, куда стремились практически все агенты, вызывало и у председателя, и у директора вполне оправданное недоумение.

Это были не первый или второй авиазаводы, не механический завод, не оружейные мастерские и даже не верфь. А всего лишь недавно построенная в поселке Потогонка спичечная фабрика! Я бы еще понял, производись там бертолетова соль, но ее получали в готовом виде, как почти все остальные ингредиенты. На месте варили только костный клейстер.

– Император в курсе?

– Да, – кивнул генерал, – я ему докладывал на прошлой неделе, а Исаев тогда же отправил рапорт. Но его величество сказал, что разбираться с этим будете вы.

Кто бы сомневался, мысленно хмыкнул я. Однако скорость, с которой появились любопытствующие, наводила на определенные размышления. Ведь фабрика открылась всего год и два месяца назад! А на то, чтобы информация дошла до Европы, в лучшем случае требовалось четыре месяца. Если, конечно, она не была передана по радио через английское посольство, но все те документы внимательно изучались, и вроде ничего подобного в них не было. Получается, что у неведомых отправителей был минимум времени для подготовки агентов. Именно неведомых, потому как три арестованных показали, что их отправляли на подвиг банкирские дома, причем каждого свой.

Вскоре спичечная тайна начала понемногу проясняться. Из нашего посольства в Лондоне была получена радиограмма для вице-директора госбанка Австралии Мозеса Ротшильда от его брата Карла. Мозес, кстати, теперь был уже самым что ни на есть настоящим бароном. Он отнесся к титулу очень серьезно, то есть в кратчайшие сроки обзавелся тщательно прописанными шестью поколениями знатных предков. С многочисленными фотографиями, прочими документами и даже орденом Слона, полученным основателем рода из рук датского короля Кристиана Пятого, о чем имелась соответствующая грамота. Правда, потом этот мифический предок в чем-то не сошелся с королем и вынужден был бежать, в конце концов оказавшись в Австралии.

Так вот, брат писал барону, что у них появились конкуренты. Кажется, это Фуггеры, но тут еще требуется уточнение, ибо в деле пока замечены только посредники. А собираются они заняться гнусным плагиатом, то есть устроить финансовую пирамиду, на что не имеют ни малейшего права! Причем, что удивительно, на спичках.

Прочитав это сообщение, я почувствовал немалое удовлетворение. Вот оно, начинается помаленьку! Примеры братьев Ротшильдов не прошли даром. Их первая пирамида, связанная с Сейшелами, была в какой-то мере тренировочной, принесла всего-то жалкие восемьсот процентов прибыли и тихо, почти без скандала заглохла, разорив не более тысячи человек. Но сейчас набирала обороты новая, в десятки раз масштабнее.

В отличие от Вильгельма, который придавал большое значение рытью шахты на острове Махорий, где на глубине полутора километров, как считалось, имелись богатые залежи австралийской селитры, Анна этой проблемой как-то не интересовалась. И продала все права на разработку лорду Годольфину, который за крупное вознаграждение выступал подставной фигурой: деньги он получил от Ротшильдов. Так вот, недавно публике был представлен небольшой расчет.

Австралия продает свою селитру по три с половиной тысячи рублей за килограмм (под этим именем фигурировала бертолетова соль, которую мы получали из поташа и морской воды; себестоимость получения колебалась от восьми до десяти рублей за тонну). Так вот, если эту самую селитру добывать, пусть даже с полуторакилометровой глубины, она обойдется в десятки раз дешевле! А потребность в ней исчисляется сотнями тонн. Это сейчас, а скоро счет пойдет на тысячи.

Прочитав оную арифметику, народ повалил к Годольфину с деньгами, причем в таких количествах, что собранных только за первый год средств хватило бы, чтобы дорыться до оливинового пояса. Но разумеется, такой ерундой никто не занимался. По отчетам, шахта дошла уже до отметки в девятьсот пятьдесят метров, а реально было прорыто меньше двухсот. По нашим планам, эта афера должна будет лопнуть года через два, причем с оглушительным треском.

Это и была основная работа барона Мозеса Ротшильда – если кто помнит, я собирался использовать его в качестве «вируса», внедренного в мировую финансовую систему. И задачей барона, с которой он успешно справлялся, было сделать так, чтобы для большинства населения Земли слово «банкир» стало однозначным синонимом слов «жулик», «ворюга», «грабитель» и так далее.

Что интересно, в России двадцать первого века этот результат получился как-то сам собой, ее население с самого начала соответственно относилось к своим финансовым деятелям. Но ведь почти во всем остальном мире дело обстояло с точностью до наоборот. Например, даже самый скептично настроенный американец был уверен, что среди банкиров встречаются честные люди! Представляете?

Если не очень, то вот вам крошечный эпизодик. Где-то за год до моего отбытия в прошлое текущий американский президент озаботился ростом безработицы. И добился принятия программы по созданию новых рабочих мест. Их предполагалось сделать чуть больше миллиона, а выделено было… держитесь крепче… более семисот шестидесяти миллиардов долларов! Если вы еще не упали, поделите одно на другое и прикиньте, сколько столетий подряд с этой суммы можно будет платить не пособие, а хоть удвоенное жалованье тому самому миллиону сантехников и уборщиц! Впрочем, быстро выяснилось, что деньги предназначались вовсе не этим людям. Их получили банки, причем крупнейшие. Вот это распил так распил! На таком фоне хватательные действия российских олигархов выглядят возней в песочнице.

У нас же, в восемнадцатом веке, подобного быть пока еще не могло нигде. И мы надеялись, что по крайней мере в Австралии и не будет. Но надежды – вещь, конечно, хорошая, только сами по себе они не сбываются. Для этого нужны, во-первых, подходящие условия. Сейчас они есть и еще лет сто никуда не денутся. А может, больше, но ненамного. Целой эры точно не наберется, если ничего не делать. Вот мы и делаем, что можем. Интересно, успеем ли посмотреть, что в результате получается? Ведь мы с Виктором и Ньютон прожили здесь по восемнадцать лет, а Илья – уже тридцать восемь.

Кот за последнее время сильно обленился, потерял интерес к кошкам и в основном спал, у него уже наступила вторая старость. У Ильи начали появляться залысины, Маслов прибавил солидности и выглядел теперь не нескладным юнцом, а вполне достойным пастырем австралийского народа, и только во мне вроде не происходило никаких изменений. Хотя, возможно, я их просто не замечал.

В общем, судя по всему, нам еще оставалось лет по сорок. Кому-то меньше, кому-то больше, но не сильно. То есть можно не суетиться, а продолжать спокойно обдумывать каждый хоть сколько-нибудь важный шаг.

Придя к такому выводу, я с облегчением вернулся мыслями к спичкам. Все-таки продолжительные возвышенные размышления о судьбах мира у меня вроде бы получаются, но только когда они не очень длинные. Минут пять максимум, это если подряд, а потом желателен перерыв, и подлиннее. Так почему в качестве объекта для развода Европы на бабки кем-то выбраны именно спички? И почему именно сейчас?

Ответ на второй вопрос лежал на поверхности. Европа уже устала от войны, и, похоже, здесь она закончится гораздо раньше, чем в покинутом нами мире. Ведь там чаши весов успеха колебались с довольно приличным размахом. Началась война при явном перевесе антифранцузской коалиции, и некоторые горячие головы уже предрекали скорый конец империи Людовика. Но тот собрался с силами и так вломил союзникам, что тем резко поплохело – настолько, что Голландия даже начала переговоры о сепаратном мире. Но эти титанические усилия окончательно подорвали экономику Франции, и на некоторое время ситуация стабилизировалась. Людовик предложил мир, но Англия на него не пошла. Тогда французский король как-то смог опять выскрести последние резервы и одержать еще несколько побед. Это убедило Лондон, что мир все-таки пора заключить, а то как бы не стало хуже.

Теперь же, в основном благодаря нашим своевременным вмешательствам, почти все сражения заканчивались вничью. Если кто-то и достигал успеха, то небольшого и ненадолго. В этой истории англичане не захватывали Гибралтар, а португальцы вообще не вступили в войну и, значит, не брали Мадрида. То есть война получалась какой-то безрезультатной, в силу чего усталость от нее у всех сторон наступила существенно раньше. Надо думать, скоро начнутся мирные переговоры. Условия, скорее всего, окажутся очень близкими к тем, про которые я читал в энциклопедии, но жертв и разрушений будет куда меньше. Вот оно, благотворное влияние нашей оружейной торговли и вовремя предоставленных кредитов! Без всяких преувеличений, Австралии есть чем гордиться.

Итак, в Европе скоро настанет мир, многие это уже чувствуют. Можно будет спокойно присесть, достать трубку, набить ее, а вот потом…

Первым делом вытащить на свет божий кресало. Не такое уж оно и маленькое, кстати: нечто вроде небольшого кастета. Потом извлечь кремень, и не такой, какой вы привыкли видеть в зажигалках. А булыжник весом граммов сто, иначе его неудобно будет держать. Положить трут и несколько раз подряд шваркнуть кресалом по кремню, пока трут не затлеет. Раздуть огонь, не закашлявшись при этом, запалить от него лучину, и только потом можно будет разжигать трубку. Если же лучина по неловкости вдруг погаснет, процесс нужно начинать сначала. Откуда, думаете, пошла мода на камины? В числе прочего это устройство, будучи растопленным, позволяет быстро взять огонь для свечей или тех же трубок.

Насколько неудобным был общепринятый способ добывания огня, наглядно показывает исторический пример. Ведь первые спички, изобретенные в начале девятнадцатого века, имели головки из смеси серы, бертолетовой соли и киновари, а для зажигания требовалось макнуть данное изделие в концентрированную серную кислоту. Люди шли на то, чтобы таскать с собой колбочку этой весьма небезопасной жидкости, лишь бы не устраивать вокруг огня шаманских плясок с надуванием щек и битьем железякой по каменюке. Такие спички продержались лет тридцать, а наиболее известным из их пользователей был Чарльз Дарвин.

Но теперь нашими стараниями многие уже знали, что в принципе можно получить огонь одним щелчком. В Европе у всяких высоких либо дружащих с Австралией особ давно появились газовые зажигалки, общим числом не менее пятидесяти штук. Ведь я захватил их в прошлое довольно много – приличных размеров коробку. Не знаю, сколько именно их там было, они покупались на вес. Заказывалось двадцать пять килограммов, вот и все. Пока их вполне хватало для Австралии, тем более что мы довольно быстро наладили производство сжиженного газа. Сейчас пункты заправки и ремонта зажигалок имелись в Ильинске, Эсперансове и на Свободном острове. Из Европы же к нам регулярно приезжали курьеры-заправщики. Владельцы зажигалок скидывались и отправляли в Австралию уполномоченного, чтобы он, значит, всего через год после отбытия вернул им их бесценные зажигалки в заправленном виде.

Спички делались нами в основном для армии, но и у гражданского населения они потихоньку приобретали популярность. Причем в силу общей бережливости австралийского народа уже появились умельцы, расщепляющие каждую спичку на две, а один уникум с Герцогского острова ухитрялся щепить их на три-четыре.

В общем, на спичках в Европе действительно можно сделать неплохой бизнес, подумалось мне. Пора рассказывать Илье, в чем тут дело. И заодно пригласить Виктора, потому как назрел вопрос, который мы по традиции решали только втроем. Причем требовалось полное единогласие, как в польском Сейме.

Он состоял в том, что число людей, знающих, кто мы такие и откуда взялись, пора было увеличивать еще на одного. Я ведь уже говорил, что Элли всегда была умницей. И поэтому она хоть и не сразу, но догадалась, что с официальной историей великой и могучей Австралии дела обстоят несколько сложнее, чем это рассказывают в Европе или даже проходят в начальной школе Ильинска. Но не делилась своими подозрениями, а просто ждала, когда же ее наконец сочтут достойной услышать правду. Кажется, этот момент уже настал.

Глава 30.

Как-то незаметно прошло еще пять лет. В десятом году я в очередной раз сплавал в Европу на церемонию подписания мира, хотя боевые действия прекратились годом раньше. Воевать к тому времени надоело уже всем.

Одним из инициаторов скорейшего заключения мира стал глава Священной Римской империи германского народа, в будущем Австро-Венгрии, Иосиф Первый. Его величество очень хотел побыстрее лечь в открывшуюся Гибралтарскую клинику на полное обследование, но не решался оставить свою империю во время войны, хоть ему и были предложены услуги по временному присмотру за страной. Но до таких революционных шагов он все же пока не созрел.

Зато именно ему принадлежала идея устроить подписание договора в Гибралтаре. Австрийский император придумал длинное обоснование. Мол, речь идет в основном об Испании, поэтому война должна быть завершена на ее территории. С другой стороны, Гибралтар, безусловно, можно считать нейтральным, потому как никаких военных действий тут не было и не будет. Дальше шли пункты от третьего и по семнадцатый, но они уже почти ничего не добавляли. Смыслом же данного письма, отправленного Иосифом в Амстердам, Париж и Лондон, было его желание оказаться поближе к вожделенной клинике, чтобы не тратить времени на перемещение туда по завершении церемонии подписания.

В отличие от него королева Анна о своем здоровье тогда еще не очень беспокоилась. Она помнила, что я напророчил ей смерть в четырнадцатом году, но считала, что у нее еще есть время подкорректировать эту дату. Тут она опиралась на консультации своих привидений, которых стараниями молодой фрейлины баронессы Ланы Аутонгу, два года назад появившейся близ королевской особы, в Хэмптон-Корте развелось даже больше, чем в прежнем общепринятом лидере – французском замке Фонтенбло. Их фотографиями была полностью увешана северная стена в малой гостиной королевской резиденции, и поголовье продолжало потихоньку расти.

Королева уже прислала мне благодарственное письмо, где не могла нарадоваться на рекомендованную ей девочку: и мила, и воспитанна, и скромна, а главное – несмотря на близость к ее величеству, ничего не просит ни для себя, ни для кого еще. И абсолютно не лезет в политику. В отличие от прежней подруги, Сары, которая в последнее время стала совершенно невыносимой интриганкой.

Тут я был полностью согласен с Анной – Сара Черчилль действительно потеряла всякую совесть вместе с осторожностью и почем зря строила козни, входящие в противоречие с миролюбивой австралийской политикой. И не видел ничего удивительного в том, что ее гнусным поведением возмутился даже совершенно аполитичный дух Кэтрин Говард, не говоря уж о патриархе тамошних привидений кардинале Уолси.

Так что интриганка недавно была удалена от двора, а ее мужу сразу после подписания мира предстояло вспомнить молодость и еще раз немного посидеть.

После церемонии подписания Гибралтарского мира я заскочил в Россию, но не в Москву, а всего лишь в Донецк, куда для встречи со мной прибыла царственная чета с двухлетним наследником престола Петром Петровичем. Прежний царевич Алексей, через год после своего побега объявившийся в Швеции, специальным царским указом был лишен не только всех прав на престол, но до кучи еще и русского дворянства. Петр даже спрашивал у супруги, не пора ли сему не в меру резвому вьюношу помереть от какой-нибудь геморроидальной лихорадки, но царица ответила, что пока от этого дурака нет никакого вреда, а дальше видно будет.

Железная дорога к тому времени дошла уже до Серпухова, так что русским царям было не очень трудно навестить штаб-квартиру Ост-Австралийской компании. Я поглядел на очередного внука Ильи, передал на оружейный завод документацию по производству магазинных пулеметов, сгрузил пятнадцать тонн бездымного пороха, про который в Европе все еще думали, что это механическая смесь наподобие дымного, и сыграл с Петром несколько партий в шахматы. Причем, что интересно, одну он свел в ничью, а одну я вообще проиграл! Совершенно не поддаваясь при этом. Из Светы получился отличный тренер. Сама она играла не очень сильно, потому что ей требовалось слишком уж много времени на обдумывание каждого хода, но у ее мужа был совершено другой склад ума. После чего царская черта была поздравлена с окончанием первой Северной войны, по результатам которой к России отошла Ингрия, западная Карелия и вся Эстляндия, и предупреждена, что, наверное, скоро будет вторая, потому как шведы этого так не оставят. И дело тут не только в Карле, у которого после ранения под Нарвой практически отнялись ноги, а в экономике.

Основной статьей дохода Швеции был балтийский транзит, что позволяло при небольшом населении содержать мощные армию и флот, а тут он одним махом как минимум ополовинивался! Никуда не денешься – надо либо воевать для восстановления статус-кво, либо искать иные источники дохода, либо утереться и отползти на третьи роли европейской политики. Поиск новых доходов пока имел немного сторонников, а третий вариант – еще меньше, так что от шведов следовало ждать именно продолжения войны. Вот только укрепят Стокгольм, чтобы исключить возможность нового ледяного рейда, по результатам которого был подписан мир, и опять начнут. Впрочем, Петр с Екатериной понимали это не хуже меня.

Дальше «Врунгель» взял курс к Суэцкому каналу. Почему для путешествия в Европу был выбран он, а не «Верещагин», который, в отличие от «Сухова», практически не имел недоделок? У нас еще не было пунктов заправки нефтью, вот и приходилось использовать угольные корабли. Но это ненадолго: в Кувейте уже начали бурить первые скважины, а Суэцкий канал был близок к сдаче в эксплуатацию, его дирекция обещала, что «Врунгель» сможет пройти в Красное море.

Он действительно смог, хоть и с трудом, – правда, мне пришлось ждать этого события почти три недели. Во время ожидания пришла радиограмма, что в Ильинске умер кот Ньютон. От старости, прожив в новом мире девятнадцать лет.

В одиннадцатом году началась подготовка к первому визиту в Австралию европейского монарха. И не какого-нибудь занюханного германского курфюрста, а целой британской королевы! Анна созрела для визита на другой край земли, чему в немалой степени способствовало состояние ее здоровья. Подготовка продолжалась почти два года и лично мне больше всего напоминала панику в каком-нибудь Мухосранске перед визитом туда президента. Впрочем, она явно пошла на пользу Ильинску – было построено много новых зданий, заасфальтированы все девять улиц, а на центральном проспекте даже появился трехкилометровый трамвайный маршрут.

Естественно, Анна отправилась в путь на английском корабле – самом мощном линкоре «Роял Соверен», после модернизации в восьмом году заполучившем в дополнение к парусам две паровые турбины общей мощностью в сто двадцать лошадей. Мы не предлагали ей плыть на австралийском крейсере – понятно, что монарх морской державы может использовать корабль только отечественного производства. Более того, англичане заранее переправили в Ильинск две кареты с несколькими комплектами лошадей. Даже в чужой столице королева считала неприличным ездить на чем-нибудь ином, в отличие от некоторых лидеров более позднего времени. Которые не стеснялись раскатывать на «мерсах» по столице имеющей свою автопромышленность страны.

Анна прибыла к берегам Австралии в январе тринадцатого года, а покинула их в феврале четырнадцатого. Визит прошел очень плодотворно. Начался он с торжественной отмены моратория на пересечение границ нашей империи, так что теперь любой мог посетить Ильинск, а через неделю отбывать, куда ему надо. Любой имеющий визу, естественно, а мы их так просто не давали. Всем остальным по-прежнему можно было невозбранно высаживаться только на острове Свободы. Затем были ратифицированы старые торговые соглашения и подписаны новые, после чего начались переговоры о реструктуризации английских долгов. Анна в них не участвовала – она лечилась в Центральной клинической больнице Ильинска.

Насколько я понял, в Австралии на нее произвели впечатление всего два события. Первое – это то, что ей все-таки помогло наше лечение от артрита. Вторым стала встреча с владыкой Австралии, колоний и поселений. Вот уж не знаю, какие тайные струны в ее душе зазвенели при виде нашего могучего императора, но, будь королева моложе лет хотя бы на двадцать, Илье наверняка пришлось бы увеличить количество своих жен до пяти. Ну а так дело ограничилось неоднократными ужинами при свечах и обещаниями регулярно писать друг другу при расставании. А вот ни трамвай, ни автомобили, которых к тому времени в Ильинске было целых три, ни даже пятнадцатитонный дирижабль королеву совершено не заинтересовали.

Хотя нет, было еще одно незначительное событие, по поводу которого я удостоился беседы с ее величеством. Оно состояло в том, что две дамы из ее свиты вдруг начали проявлять ко мне неумеренное внимание, явно лелея достаточно серьезные намерения. Проще говоря, их загрызла зависть к Элли, имевшей потрясающий успех на балу по случаю прибытия высокой гостьи.

Даже без учета внешних данных претенденток их дело было дохлым, ибо мне вполне хватало имеющегося количества жен, а уж учитывая, что одна из англичанок походила на селедку, вторая – на медузу, и обе были тупы как пробки, то и тем более. Однако Элли сочла нужным прореагировать. Она не стала унижаться до ревности или попыток расцарапать рожи конкуренткам, а написала им вежливое письмо. Где предупредила, что в случае продолжения их несуразных поползновений вынуждена будет вызвать нахалок на дуэль, причем для экономии времени обеих сразу. И естественно, превратить их в решето – каждую.

Так вот, королеву заинтересовало, насколько серьезна была моя супруга. Я ответил, что на сто процентов, потому как в нашем дуэльном кодексе нет ни одного упоминания про пол участников, а в конституции прямо записано полное равноправие женщин. Стреляет же герцогиня отлично, причем с обеих рук.

Тут я ничуть не покривил душой. Зря, что ли, Элли полтора года подряд брала уроки у самого мастера Минина, под коим именем в Ильинске фигурировал дон Менендес?

Не знаю, что по этому поводу подумала королева, но чрезмерно инициативные дамы исчезли, а преподнесенный мной маленький дамский револьвер был принят весьма благосклонно. Однако от предложения покататься на дирижабле Анна отказалась. Каково же было мое удивление, когда, получив аналогичное предложение от Ильи, королева согласилась, причем, как мне доложили, без всяких колебаний! Я даже намекнул императору – может, ему стоит проявить чуть больше настойчивости? Не такая уж она и старая, всего сорок восемь лет. Та же Екатерина Вторая в этом возрасте была еще о-го-го! Не у всякого гвардейца получалось удовлетворить. В ответ моя светлость услышала, что поспешность нужна только при ловле блох. Сначала надо посмотреть, на самом ли деле помогло наше лечение, либо его эффект был чисто косметическим. До августа четырнадцатого года совсем немного, а роман в письмах только добавит возвышенности чувствам. И если королева действительно не помрет, то почему бы и нет? Он, Илья, вовсе не исключает озвученной мной возможности. Но в любом случае к столь серьезному делу следует подходить творчески. Вряд ли Анна настолько потеряет голову, что решит переселиться в Австралию. А главное, нам-то это на кой хрен нужно? Пусть сидит на своем троне, ей там самое место. И время от времени встречается с галантом или даже законным мужем, это уж как сложится. Но не заставлять же бедную девушку всякий раз плавать в Австралию на ее тихоходном деревянном корыте? Значит, требуется какое-то место примерно посредине пути, где и будут происходить англо-австралийские встречи на высшем уровне.

– Ага, – с ходу въехал я в ситуацию, – причем не на пути через Суэц. Он хоть и короче, но пока заметно опаснее: все-таки обстановка там еще далека от нормальной. И ты, значит, никоим образом не захочешь подвергать любимую каким-либо опасностям. Ибо в том районе все, что нам интересно, уже и так наше. Значит, остается Южная Африка. Знаешь, а пойду-ка я да посмотрю повнимательнее карты с полезными ископаемыми. Дворец для встреч руководителей двух держав не следует располагать абы где. Интересно, получится сделать так, чтобы в пределы поместья попали сразу и золотые, и алмазные россыпи? Хотя это зависит только от его размеров.

– Вот-вот, – кивнул император, – что-то подобное и имелось в виду. Кстати, у тебя не найдется чего-нибудь почитать про возвышенную любовь? А то я, честно говоря, уже основательно подзабыл применяемую в этом случае терминологию.

– Есть распечатка «Красного и черного», в самый раз будет, – успокоил я друга. – Плюс письма Петрарки, тоже сойдет на цитаты в подходящих ситуациях. Ну и, естественно, классика на все времена – «Повесть о Ходже Насреддине».

– Там что, тоже есть? – удивился император.

– Еще как! Вот слушай, цитирую на память, как раз недавно перечитывал: «Вижу, вижу – могучее солнце и прекрасная луна любуются друг другом. В сердцах кипит взаимная страсть. Они горят, они устремлены друг к другу, забывают об осторожности, пылкие взоры выдают их, кровь, прихлынувшая к лицам, изобличает их. Сладостная тайна обнажается, покровы падают…» Или на тебе еще, если этого мало: «О цветущая роза моих самых сокровенных помыслов! Неужели я слеп и не вижу ваших совершенств, неужели я мог бы сменить вас на какую-то другую женщину?».

– Мм, – с сомнением протянул Илья, – ладно, давай, попробую почитать.

Как уже говорилось, в феврале четырнадцатого года Анна отплыла домой, в Англию. А в апреле император предложил отметить пятидесятилетие Виктора в узком кругу, в малом императорском дворце.

Наверняка что-то надо утвердить, подумал я и не ошибся. Причем Илья не сразу перешел к делу, что в общем-то было для него не характерно, а начал со вступления:

– Друзья! Мы неплохо поработали, для того чтобы в этом убедиться, достаточно выглянуть в окно. И сейчас, как мне кажется, каждый из нас заслужил какую-то награду. Так вот, прошу вас о таковой для себя, ведь по конституции сам я таких вопросов решать не могу.

– Можешь, – возразил я, – там черным по белому написано, что ты самодержавный монарх. А дальше идет перечень действий, от которых ваше величество должно по возможности воздерживаться. Но дело-то в чем, чего тебе не хватает?

– Времени. Я ведь не только император, но еще и ученый и просто не могу долго существовать без своей работы. Тебе, Леша, проще, ты инженер. То есть специалист по решению технических проблем применительно к имеющимся возможностям, чем в основном и приходится заниматься. А мне, честно говоря, иногда становится просто тоскливо писать учебники, где законы Ньютона называются просто основными, и так далее. Кстати, ты мне подборку биографий по электрикам написал? А то ведь все чаще спрашивают, в честь кого названы вольты, амперы и омы.

– Как же! Знаменитые австралийские ученые Егорий Омов, Александр Вольтанутый и Эдуард Амперян отображены там во всем величии. Вот на днях с Колей Тесленко закончу, и можно будет приступать к обнародованию.

– А Джоуль?

– Так это кот Амперяна, про него во второй главе.

– Значит, – продолжил Илья, – мне надоело рассказывать, как именно кто-то раскрыл какую-то очередную тайну природы. В конце концов, я это тоже умею. И прошу у вас разрешения основать Императорскую академию наук с бюджетом примерно в пять процентов нашего годового, где я буду работать порядка десяти часов в неделю. И примерно половину того, что осталось от захваченных из будущего радиодеталей, вот список.

Нужно ли говорить, что первый министр с пастырем единогласно высказались за удовлетворение просьбы императора?

Глава 31.

Третьего марта одна тысяча семьсот тридцать второго года небольшой самолет-амфибия «Пеликан» заходил на посадку в только что построенный аэропорт Племянниково, расположенный почти сразу за Зеленоградом. За штурвалом сидел я, рядом Элли, сзади его величество Михаил Первый и его святость Викторий Второй. Остальные два места были пусты. Мы только что проводили Илью, Колю Баринова, бывшую английскую королеву Анну и еще полтора десятка давно знакомых нам людей. Куда? Никто в мире не мог этого сказать точно, и неизвестно, сможет ли когда-нибудь.

Как целую жизнь назад на Байкале на моих глазах исчезла лодка с бело-синим парусом, так и сейчас в Бассовом проливе покинул этот мир маленький, всего сто тонн водоизмещением, но великолепно оснащенный кораблик «Арго» с Ильей и прочими на борту.

Первый шаг на этом пути был сделан восемнадцать лет назад, когда Илья сообщил нам с Виктором, что хочет продолжить свои исследования, начатые в двадцатом веке.

– Хочешь еще раз убедиться, что нам можно не опасаться гостей из будущего? – спросил я тогда.

– Нет, – покачал головой Илья, – это и так ясно. Путешествие в параллельный мир невозможно, по крайней мере в рамках моей теории. Допускается исключительно перенос в прошлое своего же мира. Причем точно в тот момент, когда от него только-только начинает отпочковываться еще один вероятный вариант. Наш новый мир по отношению к тому, откуда мы родом, прошлым уже давно не является. Своего же будущего у него пока нет, мы, собственно, его и создаем. А вот прошлое – есть, и тут, кажется, возможны интересные варианты.

Больше Илья на эту тему не говорил, из чего я сделал вывод, что у него ничего не получается, – как потом выяснилось, ошибочный. Но академия и без исследований свойств времени выдавала неплохие результаты, так что Илья явно работал не зря. Однако два года назад он позвал меня в гости, сказав, что есть тема для серьезной беседы.

– Посмотри на меня, – предложил друг, – и прикинь, какому году двадцатого века соответствует мой вид.

– Примерно восемьдесят восьмому, – вынужден был я признать.

Да, за последние десять лет Илья здорово сдал. Он ведь появился тут на двадцать лет раньше нас с Виктором, да и в прошлой жизни начал стареть раньше меня.

– Никакой лейкемии у меня вроде нет, но это дело такое… даже если ее не будет, еще что-нибудь образуется. В общем, мой здешний путь явно подходит к концу. Советую обратить особое внимание именно на слово «здешний».

– Получилось? – ахнул я.

– Да. Вчера был первый успешный заброс крысы. Сразу после него ее удалось вернуть, и к вечеру она сдохла от старости – точно как в тот раз.

– И куда сейчас получилось?

– Примерно на двадцать тысяч лет назад.

– Ого!

– Мне тоже так кажется, но в истории нет точки ближе.

– Там же питекантропы!

– Сам ты питекантроп, там уже давно кроманьонцы. Но возможно, где-то еще сохранились неандертальцы.

– А это еще кто такие?

– Люди, у которых объем головного мозга больше, чем у современного человека, но они почему-то исчезли. Если верить антропологам, внешне довольно похожие на меня.

Илья помолчал и закончил:

– Разумеется, тут еще много неясностей, но, по предварительным прикидкам, для их преодоления потребуется не больше полутора лет. Так что подумай, хочешь ли ты идти со мной. Виктору уже предлагалось, он отказался.

М-да… Если бы подобный выбор встал, когда мне останется всего ничего от жизни, как Илье, может, я и согласился бы. А может, и нет. Но сейчас…

Бросать детей, страну и дело всей своей второй жизни ради того, чтобы начать третью?

Я открыл было рот, чтобы последовать примеру пастыря, но вовремя заткнулся. Ладно, мне уже никуда не надо, хватит того остатка, что доживу тут, тем более что дел невпроворот, а осталось мне никак не меньше двадцати лет. Но Элли-то зачем лишать шанса? Без меня она никуда не отправится, тут и думать не о чем.

Когда я рассказал жене про предложение Ильи, она растерянно сказала, что, конечно, пойдет со мной куда угодно. Но я достаточно хорошо знал свою половину, чтобы заподозрить полное отсутствие энтузиазма по данному поводу. И вскоре выяснилось – она готова отправиться в неизвестность только для того, чтобы не расставаться со мной, а вообще-то ее эта идея не прельщает.

– Но у меня-то было уже две жизни, а у тебя…

– Тоже две! Одна до встречи с тобой, вторая – после. Ничуть не хуже, чем две твоих! У меня тут дети, внуки, ателье, киностудия… Куда мне от них? Или ты считаешь, что я у тебя уже старая?

– Окстись, родная, – с чистым сердцем сказал я. Действительно, в свои пятьдесят с небольшим лет Элли выглядела потрясающе. Когда она появлялась с сыном, те, кто не в курсе, думали, что это его девушка.

Под конец Элли немного поплакала у меня на груди, а с утра я пошел к Илье.

– Так и думал, – кивнул он. – Тогда у меня к тебе будет просьба. Есть человек, который уже согласился последовать со мной. Но просто так покинуть свое место он не может. Догадываешься, о ком я?

– Анна решила отправиться к кроманьонцам?

– Да. И от тебя требуется так обставить ее исчезновение, чтобы ни у кого не возникло никаких вопросов.

– Сделаем, – пообещал я. И улыбнулся, вспомнив самое начало их странного романа.

Илья тогда часто писал ей послания, но однажды сломал правую руку и попросил, чтобы очередное я отстучал лично.

– Перед ребятами-радистами неудобно, – признался император. – А в посольстве отец Юрий, он все понимает.

И вскоре я, стараясь не ржать в голос, морзил:

«О цветущая роза моих самых сокровенных помыслов…».

Но лет семь назад Анна была поставлена в известность о существовании радио, за полгода выучила азбуку Морзе, и теперь для беседы с Ильей тет-а-тет ей достаточно было зайти в наше лондонское посольство.

Вот так и получилось, что одним прекрасным утром королева Анна решила посетить заново отстроенный флигель Виндзорского замка, где продолжались попытки получения бездымного пороха. Произошедший сразу после этого взрыв был даже сильнее, чем в прошлый раз. На английский трон сел Георг Первый, а через два месяца в Ильинск прибыла небольшая быстроходная яхта с двумя пожилыми пассажирами на борту. Кроме Анны в неизвестность пожелал отправиться и семидесятипятилетний мистер Мосли.

И вот наконец вчера утром Илья объявил, что удаляется от дел, торжественно вручил корону Михаилу, а сегодня попрощался с народом и взошел на борт «Арго». Через час после выхода из бухты произошел перенос, и теперь провожающие возвращались домой.

Илья предупредил – из-за того, что этот заброс будет в очень глубокое прошлое, возможность передать оттуда сигнал если и представится, то только один раз. Да и то не сразу, это чтобы мы зря не волновались. Но все-таки этот сигнал пришел довольно быстро, я только и успел, что приготовить документы о координатах древней столицы Австралии, города Метрополия.

Они были взяты отнюдь не с потолка. Еще в советские времена у меня был один знакомый, часто работавший в антарктических экспедициях. И, выйдя на пенсию, он как-то раз рассказал мне о странной находке, сделанной во время бурения глубокой скважины во льду. Но потом началась перестройка, а вскоре знакомый умер. Никаких сведений о той находке в открытых источниках не появлялось, а это могло означать две вещи:

– или историю очень сильно засекретили;

– или про нее просто забыли, потому как начальству стало не до какой-то там Антарктиды.

И, значит, пусть теперь наши потомки ищут древнюю столицу великой империи. Интересно, что они там найдут?

Так вот, не успел я поставить последнюю точку в документе с координатами, как на панели оставленного Ильей пульта запищал регистратор и зажегся светодиод. Он горел двадцать две секунды, что означало – все в порядке, мы в минус двадцать втором тысячелетии…

После чего погас и больше никогда не загорался.

Эпилог.

Василий Германович Пинтаев смотрел в иллюминатор на все увеличивающуюся в размерах железную дорогу, вдоль которой летел трансконтинентальный лайнер «Це-430», уменьшивший высоту с девяти километров до трех и продолжающий снижаться. До конца полета оставалось минут десять. Скоро внизу покажется водохранилище, затем будет виден самый край пригородов Зеленограда, где лайнер повернет вправо и начнет заход на посадку в международный аэропорт Племянниково.

Как ни странно, но, будучи коренным ильинчанином, Василий не был там ни разу. До сих пор он летал либо местными рейсами из Потогонки, либо на военных бортах из Жуковского, а Племянниково видел только на фотографиях. Жалко, что сейчас не выйдет вдоволь полюбоваться архитектурными красотами, – ведь после завершившейся три года назад реконструкции Племянниково стало настоящим чудом света, но времени как следует рассмотреть его не будет. Хотя…

Василий глянул на крыло, где элерон явно сдвинулся чуть вверх, и лайнер, немного накренившись, начал поворот. А это означало, что посадку с хода ему не дали, диспетчер направил воздушный корабль в зону ожидания. Ничего необычного в этом не было – более того, в рекламном буклете «Австралийских авиалиний» в случае ухода в зону советовали обратить внимание на панораму международного аэропорта, которая первую половину круга будет видна справа, а вторую – слева, хоть и с несколько большего расстояния.

Да, вскоре признал Пинтаев, с воздуха главное здание смотрится потрясающе. Причем, несмотря на его огромные размеры, понятно, что это всего лишь постамент для небольшого по сравнению с ним, примерно тридцати метров в высоту, памятника Великой Тройке.

Мальчиком Василий часто бывал в гостях у дедушки с бабушкой, где видел самые первые эскизы и модели этого выдающегося произведения монументального искусства. Дед был скульптором и всю жизнь готовился к тому, что когда-нибудь он сможет изваять памятник, достойный этих столь много сделавших не только для страны, но и для всего мира людей.

– Понимаешь, Вася, – не раз говорил он внуку, – мы понаставили им немало монументов. Но каких? Парадных, неживых, якобы подчеркивающих таким образом незыблемую мощь нашей державы. Но кому это нужно – подчеркивать? И без того в мире не найти человека, не знающего, что такое древняя, великая и могучая Австралийская империя. А беспримерные свершения этих людей достойны того, чтобы потомки видели их живыми. Такими, какими они и были во времена своих великих дел.

После чего обычно извлекался какой-нибудь фотоальбом.

Род деда был не очень древним, сведения о первом Пинтаеве относились к началу восемнадцатого века. Разумеется, снимков основателя рода сохранилось много, но Васе больше всего нравился самый ранний, еще черно-белый. Но все равно очень качественный. Предок стоит на высокой горе, окруженной морем, у мачты с австралийским флагом – молодой, улыбающийся, всего с одной шпалой в каждой петлице парадной рясы. Внизу подпись – «гауптштурмпастырь отец Александр. Гибралтарское графство, май 1713».

Родители хотели, чтобы Василий пошел по духовной линии, и он, в принципе ничего против не имея, с детства зачитывался книгами про духовных лиц – настоящих австралийцев в черных мундирах. Разведчиков, дипломатов, миссионеров, прогрессоров…

Правда, потом он заинтересовался техникой и, убедив в своей правоте отца, стал тем, кем он и остается сейчас, – одним из лучших буровых мастеров, последние три года проработавшим на ледяном континенте метрополии. Но это было потом, а тогда…

Маленький Вася рассматривал фотографии из дедовских альбомов. Да, Трое были там совсем не такими, как на иллюстрациях в учебниках истории. Поначалу даже мелькали казавшиеся кощунственными мысли – да ведь Илья Основатель здорово смахивает на какого-то питекантропа! Только что очень большого. Но потом, присмотревшись, мальчик понял, насколько ошибочным получилось первое впечатление. Особенно хорошо это было видно на снимках, запечатлевших императора среди студентов: такое спокойное, мудрое, понимающее выражение лица увидишь нечасто.

И герцог Алекс вовсе не был писаным красавцем, особенно в молодые годы. Высокий, мосластый, с довольно длинным носом на лошадиной физиономии, он весело скалился с борта маленькой деревянной «Победы» или из открытой гондолы дирижабля.

Пастырь тоже сильно отличался от своих официальных изображений. Там в основном был принят образ мудрого старца, а с фотографий в дедовском альбоме смотрел искренне удивленный окружающим миром нескладный молодой человек.

Но ведь Тройка была именно такой, когда начинала свой беспримерный путь! И дед всю жизнь постоянно возвращался к идее соответствующего монумента.

Он не дожил до того момента, когда со скульптурной группы на крыше главного здания аэропорта было сдернуто покрывало. Но результат его трудов теперь известен всему миру.

В аэропорту Василия уже ждали двое в форме императорских курьеров. Получение багажа не заняло много времени, и вскоре Пинтаев со своим чемоданом садился в «Рыдван-303» – машину с виду довольно скромную, но очень качественную. С незапамятных времен австралийские императоры не признавали показной роскоши. Зато часто вникали в дела, которые с первого взгляда можно было посчитать незначительными. Вроде того, по которому Василий и был приглашен к его величеству прямо с семьдесят пятой параллели ледяного континента. Впрочем, вот он-то сделанное там открытие никак не мог отнести к третьестепенным.

Василий всегда интересовался не только техникой, но и историей. Его детство совпало с появлением в Североамериканских Соединенных Штатах теории, вскоре приобретшей сторонников даже в Австралии – правда, немногих и ненадолго, – больно уж сильно эта теория противоречила многим бесспорным фактам. Да и родилась она явно из чувства собственной ущербности, потому как истории государства САСШ было чуть более двух веков. Вот там и нашлись умники, утверждающие, что Австралия всего на полвека старше!

Вася долго смеялся, когда впервые услышал такое. Тогда он в очередной раз гостил у деда. Бабушка же была урожденной баронессой Суньелдуевой, и в их роду всегда очень трепетно относились к собственной родословной. Чтобы сделать ей приятное, да и из интереса, Вася к тому времени почти наизусть знал длиннющий список баронов и их деяний, начиная с первой половины тринадцатого века. Да там одни только фотографии занимали три больших альбома!

Впрочем, в Австралии данная теория приобрела популярность не совсем по тем причинам, что в Штатах. Ведь если признать ее правильной, величие подвига Тройки вообще переходило все мыслимые границы! Явиться непонятно откуда и на пустом месте за считаные годы создать могучую империю… Лестно, конечно, считать себя потомками таких титанов, но все же следует обращать внимание и на факты.

Любой желающий может посетить большой императорский музей и сколько душе угодно смотреть на предметы и устройства времен до Великой войны, некоторые из коих невозможно воспроизвести даже сейчас, хотя недавно двадцатый век перевалил за половину.

Да, в истории Австралии много белых пятен, но ее основная линия сомнений не вызывает.

Начало последней эпохи изоляционизма совпало с очередным периодом похолодания. Первое время австралийцы не беспокоились, ибо могучая техника позволяла им не зависеть от капризов природы. Но потихоньку становилось ясно, что человек проигрывает эту битву. Население неуклонно сокращалось, потому что люди в массе своей не желали поступиться привычным комфортом. К середине семнадцатого века число бездетных семей превысило число однодетных, а два ребенка были исключительной редкостью. И это при населении около миллиона человек! Умные люди уже тогда поняли, что это катастрофа, но до начала активных действий прошло еще сорок лет, за которые ситуация только ухудшилась.

Но наконец на престол взошел император Илья Первый. Все его царствование было посвящено спасению великой империи, причем работы шли сразу по двум направлениям.

Первым из них было – покинуть этот мир и уйти в другой, необитаемый и более теплый. Где не пришлось бы ни с кем воевать за место под солнцем, чего совершенно не желало большинство австралийцев. Теоретически такая возможность имелась, но, когда теория воплотится в практику, не мог сказать никто. То есть наличествовала немалая вероятность просто не успеть.

Второй путь был задуман как резервный именно на этот случай. Основать колонию на большом и почти безлюдном материке, чтобы иметь возможность хоть куда-то эвакуировать остатки населения в случае провала первого проекта.

Первый проект координировала группа ученых. Второй взял на себя император Илья с двумя своими верными соратниками.

Обе задачи серьезно усложнялись тем, что основная масса населения ничем не желала жертвовать ради своих потомков. С большим трудом удавалось найти средства на продвижение первого проекта, а на второй не оставалось почти ничего. Но даже в этих условиях Илья, Алекс и Викторий с блеском выполнили взятую на себя задачу. К двадцатым годам восемнадцатого века колония на материке Новая Австралия стала самодостаточной. С тех пор Илья, не отрываясь от управления ею, уделял все больше внимания первому проекту, перенеся часть исследований в Ильинск.

Судя по всему, именно там были достигнуты решающие результаты. Во всяком случае, именно оттуда в тридцать втором году отплыл небольшой, но великолепно оснащенный корабль «Арго». Илья Основатель передал власть наследнику, попрощался с народом и отбыл руководить переселением оставшихся на ледяном материке в новый мир. Ведь он был императором всей Австралии и не мог передать кому-либо ответственности за большую часть ее коренного населения. Герцог и пастырь остались в созданной их усилиями стране, где было еще очень много работы.

Вскоре пришло сообщение, что переброс успешно завершен. И с того момента Новая Австралия лишилась первого слова в своем названии, став единственной. Отныне она могла рассчитывать только на свои силы, но благодаря неустанным трудам Тройки они были уже вполне достаточны для успешного преодоления любых трудностей.

После исхода императора пастырь Викторий Второй прожил еще двадцать лет, а герцог Алекс де Ленпроспекто – двадцать девять. И вот уже около двух веков они, как и их деяния, принадлежали вечности.

Разумеется, в австралийской истории немало неясностей и даже противоречий. Просто потому, что она была куда длиннее, чем у любой другой страны, и содержала много больше драматических моментов. Но все-таки кое-что потихоньку проясняется. Например, не так давно на основании длительных исследований была воссоздана биография выдающегося путешественника времен шестой династии капитана Врунгеля. А то ведь доходило до смешного – один из самых мощных крейсеров австралийского флота почти всегда имел это имя, но даже среди команды мало кто представлял себе, что именно совершил когда-то носивший его человек.

Правда, с жизнеописанием товарища Сухова ясности пока не имелось, к настоящему времени не удалось даже установить его полного имени. Однако корабли с таким названием все равно бороздили океаны уже больше двухсот лет.

Имела хождение гипотеза, что Сухов участвовал в обеспечении безопасности постройки Суэцкого канала, но основана она была на весьма шатком основании – одному из систершипов «Товарища Сухова» с самой первой серии присваивалось имя «Абдулла». Предполагалось, что имеется в виду капитан Абдулла аль Хабиб, довольно известный тунисский корсар на австралийской службе. Но мать Василия, преподаватель истории в Ильинском университете, этой версии не признавала. Ведь о том времени сохранилось много документов, однако ни в одном из них не фигурировали ни Сухов, ни Верещагин. Но зато имелось свидетельство, что герцог Алекс как-то раз уточнил – до встречи с Суховым Верещагин был таможенником, автором известного афоризма: «Я мзду не беру, мне за державу обидно». А, значит, он никак не мог жить позднее пятого века нашей эры, в конце которого таможенная служба была заменена пограничной стражей. Скорее всего, эти люди прославились во время борьбы с алжирскими пиратами и контрабандистами, приобретшей наибольший накал на рубеже третьего и четвертого веков. Мать считала, что именно тогда проявил себя товарищ Сухов. Со своими соратниками Верещагиным, Абдуллой и Гюльчатаем.

Она даже написала о них книгу, но не научную, на нее все-таки не хватало материала, а художественную. Роман имел успех, в прошлом году по нему даже начали снимать фильм. Василий тоже приложил руки к его созданию – ведь мать никогда не покидала юга Австралии, а сын как раз тогда вернулся из Алжира, где бурил нефтяные скважины, поэтому смог хорошо рассказать про те места. Он же предложил название – «Белое солнце пустыни».

Почти сразу после алжирских песков Пинтаев оказался в ледяных просторах бывшей Метрополии. Где он впервые искал не воду, нефть или газ.

Еще лет двадцать назад историки смогли достаточно точно вычислить расположение Метрополя, древней столицы Австралии. Но теперь над этим местом было два километра льда. И наконец недавно удалось добиться выделения средств на глубокое, то есть до поверхности материка, бурение в этом месте.

Первые две скважины не дали ничего. Уже раздавались голоса, что ни к чему тратить ресурсы и силы на доведение до конца третьей, как металлоискатель, погруженный на глубину тысяча семьсот метров, показал, что внизу, у самого базальта, есть какие-то металлические тела.

Василий тогда убедил начальство продолжать бурение, не дожидаясь реакции сверху. Потому что он чувствовал – там, внизу, может быть ответ на самый, как он считал, важный вопрос истории.

Откуда на Земле взялись австралийцы?

Вообще-то ответы уже имелись, но целых три. Истинным же среди них мог быть только один.

Далекие предки могли быть коренными жителями нашей планеты.

Они могли явиться на нее из какого-то другого мира, как двести лет назад куда-то пришли остатки населения Метрополии под руководством Ильи Основателя.

И наконец, они могли быть космическими путешественниками.

Кусок металла, извлеченный из толщи вечных льдов, не давал прямого ответа на эти вопросы. Строго говоря, его и к металлам-то отнесли только из-за блеска и феноменальной прочности, по удельному сопротивлению же он больше напоминал полупроводник. Судя по всему, это был элемент обшивки какого-то устройства. Причем явно оплавленный! А в лаборатории на месте бурения смогли установить только то, что его температура плавления превышает семь тысяч градусов. Сейчас, в середине двадцатого века, Австралия не могла производить ничего подобного.

Что это – элемент конструкции потерпевшего крушение космического корабля или кусок брони, оплавленный близким ядерным взрывом во время бомбардировок Метрополя атлантами? Пока этого не мог сказать никто. Но Василий не сомневался – открытие, к коему и он приложил руку, ускорит движение его родины по пути, начертанному Тройкой. Пути, который дает людям надежду, что история не кончится на их сыновьях или внуках. А то ведь до чего дошло – уже раздаются голоса, что лунная программа, пока еще находящаяся в стадии подготовки, слишком затратная и не сулит скорой отдачи! Как будто освоение нового материка, начатое Ильей, Алексом и Викторием, обещало немедленные дивиденды. Но благодаря ему живут все нынешние австралийцы, да и не только они.

Василий не знал, с чем связан срочный вызов на аудиенцию к его величеству Михаилу Второму – только с находкой или все-таки еще и с докладной запиской, где он обосновывал необходимость заранее разработать компактную буровую для использования на Луне. Потому как ее недра могут скрывать много интересного. В свое время, правда без особой надежды, Пинтаев даже подал заявление о приеме в отряд космонавтов. Хотя, судя по открытым публикациям, туда брали только летчиков и авиационных инженеров. Но как хотелось бы оказаться среди тех, кто проложит новый путь, по которому рано или поздно пойдет все человечество!

Тем временем шоссе вышло на берег залива Порт-Филипп, то есть до императорской резиденции оставалось три километра.

Молчащий всю дорогу сопровождающий вдруг улыбнулся и заметил:

– Кажется, я понимаю, о чем вы думаете. Подождите, осталось совсем немного, и вы услышите ответы из уст его величества. Впрочем, позвольте в качестве намека задать один вопрос. У вас по-прежнему идеальное здоровье?

Не дожидаясь ответа, он добавил:

– После аудиенции вы сможете увидеться с братом. Четвертый флот сегодня вернулся с совместных австрало-российских учений. Да вот, смотрите!

Хотя до огромного корабля было не меньше двух километров, не узнать его все равно не получилось бы. К рейду Ильинска держал курс один из четырех самых больших и мощных боевых кораблей мира – атомный авианосец «Гюльчатай».

Примечания.

1.

«Миллион двести» — именно столько военных специалистов списал из армии Н. С. Хрущев, положившись на наш «ракетный щит».

2.

Физический институт Академии наук им. Лебедева.

3.

АКМС и ПКМ — автомат и пулемет Калашникова.

4.

Остров Тасмания.

5.

«Гатлинг» – один из первых образцов пулемета, многоствольное «орудие Гатлинга», он же «картечница Гатлинга». В настоящее время «гатлинги» получили еще один, жестокий термин: «веселая вертушка».

6.

Пистолет-пулемет Шпагина.

7.

Тадж. ругательство.

8.

Около десяти километров.