Твари, в воде живущие. Сборник фантастики.

Виктор Точинов. Твари, в воде живущие. Сборник.

Содержание.

Темные воды (предисловие)

Драконоборец (повесть)

Русалка на ветвях сидит… (рассказ)

Тот, кто живет в пруду (рассказ)

Твари, в воде живущие (роман)

ТЕМНЫЕ ВОДЫ. (предисловие автора).

Я пишу эти строки ночью, темной октябрьской ночью. Снаружи ветер обрывает последние листья с деревьев, бесшумно катит свои воды река Луга, а пересекшая ее лунная дорожка отлично видна из моего окна.

Завтра — последний день загородного сезона, и хлопоты по консервации дома до весны, и погрузка многочисленных вещей в машину… И, конечно же, перед долгой дорогой в Питер, — прощальный визит к реке.

Вновь я буду стоять на гладком, вылизанном водой плитняке, и всматриваться в прозрачную, кристальную осеннюю воду — такую изменчивую и такую неизменную.

И, как обычно, рано или поздно возникнет ощущение: кто-то смотрит на меня — оттуда, из призрачной, ирреальной, размывчатой глубины. Смотрит холодным, немигающим взглядом. Кто-то неимоверно чужой и неимоверно древний, хорошо помнящий времена, когда по этим прибрежным плитам ступала нога не человека, но лапы и копыта давно исчезнувших существ. Исчезнем и мы — останется этот поток, эти камни… И Тот, Кто Живет В Глубине.

А потом громкий плеск рыбины заставит вздрогнуть, и наваждение рассеется…

* * *

Октябрь в этом году на редкость теплый… Отправляйтесь на рыбалку, не пожалеете. Не просто посидеть с удочкой на берегу городского пруда — на настоящую, с ночевкой у костра, рыбалку в хорошей компании. Думаю, вам доведется услышать кое-что интересное — когда почти опустеют бутылки и отзвучат правдивые рассказы о во-о-о-от таких рыбинах.

Каждый, проводивший много времени на безлюдных берегах водоемов, сможет поведать хотя бы одну историю — загадочную, тревожащую, будоражащую воображение. Их редко рассказывают в иной обстановке — в теплых и светлых квартирах странные случаи воспринимаются по-другому, вызывают лишь снисходительную усмешку. Но когда цивилизованный, упорядоченный, правильный мир сжимается до размеров трепещущего светового пятна от костра, а вокруг мгла, наполненная непонятными звуками и скрывающая неизвестно что — материализм и рационализм уступают место первобытному страху перед темнотой и неизвестностью. Потому что темные воды рядом с вашим костром могут неожиданно взбурлить, раздаться, и…

Тот, Кто Живет В Глубине, совсем рядом. Зеркальная поверхность реки или озера — граница двух миров, непрочная и зыбкая. А мы подошли к ней слишком близко…

Хотите знать, что там, в глубине? У меня хватит историй до самого рассвета. Доставайте из рюкзака последнюю бутылку, усаживайтесь поудобнее…

Дело было так…

Что? Кто громко плещется там, в темноте? А вы сходите, проверьте…

* * *

Вода это жизнь — затертый до банальности афоризм. Но понимать его можно по-разному. Жизнь человека, да и любого существа невозможна без воды. Но в глубине вод есть своя жизнь… Иногда очень странная. Иногда страшная…

Многие тысячелетия вода манит людей, начиная с далеких обезьяноподобных предков, предпочитавших не уходить далеко от речки или озерца, от водопоя. И многие тысячелетия вода пугает людей — начиная с тех же предков, хорошо знавших, что в любой момент поверхность может взбурлить — и из глубины покажется оскаленная пасть Хозяина Вод. Хорошо знавших, но обреченных вновь и вновь возвращаться на берег.

Так и я вновь и вновь возвращаюсь на берег моря, или глухого лесного озера, или к тихому речному омуту, или к давно заброшенному колодцу, — чтобы вновь встретиться взглядом с Тем, Кто Живет В Глубине…

* * *

…Ветер совсем стих, хорошая ночь сегодня. Давайте-ка вместе — не дожидаясь рассвета — прогуляемся к реке, постоим на берегу, посмотрим на темные воды. И попытаемся увидеть тех, кто шумно плещется во мраке…

Виктор Точинов.

Кингисепп, Ленинградская область.

21.10.2006.

Драконоборец. (Повесть).

I. Озеро: Смерть на закате.

1.

Валера погиб на закате.

На таком же закате, когда нижний край багрового солнца только-только касался верхушек крохотных далеких елей… Погиб именно здесь, на затерянном в карельской тайге озере.

— Это где-то тут, надо поискать, следы должны остаться… — Пашка открыл дверцу и вылез из уазика. Лукин тоже поспешил наружу и внимательно посмотрел вокруг.

Место красивейшее, и самый роскошный вид открывался именно отсюда — с почти безлесого, увенчанного несколькими шишкинскими соснами холма, спускающегося к большому заливу. Залив отделяла от озера цепочка отмелей-луд (в двух-трех местах над водой выступали черные камни, а на вершину самой высокой луды нанесло земли, она превратилась в островок, зазеленела травой, выросло даже несколько невысоких березок). Безлюдье…

Лукин вдохнул полную грудь свежайшего воздуха и не стал задавать Пашке давно вертевшийся на языке вопрос: “Зачем Лариска с парнем в эту даль поперлись?” Ответ перед глазами: где же еще найдешь такое берущее за душу место…

Следы действительно обнаружились быстро и рядом, под росшими на отшибе от леса четырьмя соснами-великанами: отпечатки новеньких протекторов “Нивы”, кострище, ямки от колышков палатки. Чуть поодаль — следы других колес, надо думать, оставленные милицией.

— Здесь и остановимся, на том же месте, — сказал Пашка и взъерошил шевелюру характерным, совершенно не изменившимся за годы жестом. Только волосы стали седые… Пашка — и седой, надо же… У самого Лукина лишь начали седеть виски.

Они молча устанавливали видавшую виды брезентовую палатку, молча вытаскивали из машины и раскладывали вещи — но разговор назревал, очень неприятный для Лукина разговор. Он начал его сам, когда они с Пашей, закончив с обустройством временного лагеря, вышли к озеру.

Место не просто красивое, оно кажется мирным , спокойным и безмятежным. Но именно сюда приехала со своим другом две недели назад Лариса, дочь Пашки. И отсюда вернулась домой — одна.

— Ты хочешь сказать, что именно здесь обитает неизвестная подводная тварь, опрокинувшая резиновую лодку и сожравшая этого парня, Валеру? — сказал Лукин, не глядя на Пашку — смотрел на озеро, вглядывался в обманчиво-прозрачный подводный мир — казалось, сквозь хрустальную воду можно видеть очень далеко, но уже в паре метров от берега все тонуло в неясных полутенях, расплывалось и исчезало.

— Я не хочу ничего сказать, Игорь… — медленно, словно через силу, ответил Паша. — Я знаю одно: когда Лариска примчалась тогда ночью — она не врала. Она не дура, чтоб так глупо врать. Если даже допустить, хотя никогда и не поверю в такое… что ей пришлось… мало ли что бывает… полез пьяный… или случайность какая… непреднамеренно…

Он совсем сбился и замолчал. Лукин решил ему помочь:

— То есть, если Валера погиб так, что ее могли каким-то образом обвинить, ей нет резона сочинять дикую и нелепую историю о таинственном монстре? Так?

— Так. Она ведь здешняя, хоть и учится сейчас в городе. Училась… И тайгу знает, и какие случаи порой в ней бывают… нехорошие… Уж могла бы придумать чего-нибудь. Дескать, поплыл утром, пока она спала, в тумане на рыбалку — и не вернулся… Вот и все — ищите тело.

Труп так и не нашли. Что, впрочем, не удивительно — два аквалангиста прочесывали заливчик около трех часов, а непогода могла унести тело незадачливого Ларискиного кавалера за несколько дней куда угодно…

— Вот следователь резон в таком вранье углядел, — продолжил Пашка. — У него все просто получается: убила, спрятала, и косит с глупой байкой под невменяемую. Сам-то Валерка парень был хороший, смотрел я на них и радовался, но вот папаша его… Короче, никто историю на тормозах не спустит… Хотя могли бы — нету тела, нет и дела, не слышал поговорку такую? Папаша в силе, будет давить на прокуратуру, те — на Ларису: признайся и покажи, где труп зарыла…

«А ты, милый друг, хочешь предъявить им убитого монстра, — с какой-то досадой за Пашку подумал Лукин, — хочешь, еще как хочешь… Желательно с какими-нибудь останками в желудке. И нечего отпираться — двустволку двенадцатого калибра, что ты с собой прихватил, еще как-то объяснить можно. Но шашки тротиловые зачем? На здешних озерах и удочкой со спиннингом за час нам на три дня рыбы наловить можно… Тебе легче уверить себя, что здесь действительно водится Лох-Несское чудище, чем признать, что родная дочь могла убить человека и съехать потом с катушек…».

— Что касается чудовищ… — продолжил Паша, внимательно посмотрев на Лукина. — По озерным чудищам ты, Игорь, у нас главный специалист: и в Якутию за ними ездил, и в Африку, и статьи писал в “Комсомолке”, и книжку сочинил, про это, как его… бембе…

— Мокеле-мбембе. “По следу мокеле-мбембе” книжка называлась, — машинально поправил Лукин, вглядываясь в озеро.

По дороге сюда он представлял его иначе, мрачной котловиной среди высоких, заросших лесом берегов, с постоянным комариным писком и с темной, загадочной водой.

Лукин бывал в подобных местах и знал, как давят они на психику, особенно если связана с озером какая-то местная легенда (а про мрачные места легенды складывают особенно охотно); знал, как легко принять шум от падения в воду дерева с подмытыми корнями или резкий взлет стаи уток за нечто таинственное и непонятное — тем более ночью, человеческие нервы и органы чувств по ночам всегда перенапряжены, это уже генетическое, со времен пещер и бродящих вокруг саблезубых хищников…

Но озеро, открытое и залитое солнцем, никаких мрачных мыслей не навевало, а значит наиболее вероятным становился другой вариант, довольно хреновый… Для Пашки хреновый.

Главный и самый неприятный вопрос он задал, когда они вернулись от берега к палатке:

— Скажи, Паша, а Лариса не увлекалась ничем таким… ну, таблетки всякие, галлюциногены? Если ты уверен, что не врала, могло ведь и действительно привидеться…

Последний раз Лукин видел Лариску озорной шестиклассницей, а теперь фактически спрашивал старого друга: не наркоманка ли его дочь, убившая дружка под кайфом? Очень не хотелось ему задавать такой вопрос…

Паша поморщился и долго молчал, массируя правую сторону груди и глядя на противоположный берег, где солнце почти исчезло в тайге. Ответил он со слегка напускным спокойствием:

— Не знаю, Игорь. Родители вообще много чего про взрослых детей не знают… Я ничего и никогда не замечал; мать, пока была жива, — тоже. Тесты делали… после рассказа ее — ничего не нашли. Но сам понимаешь, какие в нашей райбольнице тесты, разной гадости сейчас столько напридумывали…

«Вот так. По крайней мере открыто и честно. Вполне может быть, что завтра мы начнем поиски наркотического фантома по стандартному, отработанному во многих экспедициях алгоритму: осмотр берегов на предмет следов, расспросы аборигенов, буде такие имеются, прочесывание дна эхолотом (непременно засечем несколько подозрительных валунов и топляков). Как бы я хотел, Паша, чтобы мы чего-нибудь действительно нашли… Но именно потому, что я специалист и не раз имел дело с такими историями, знаю — шансов найти нужное тебе нет… Ни одного…».

Последние лучи окрасили воду в неприятно-красный цвет. И Лукин подумал — что-то мрачное в озере все же есть.

2.

Утром никаких поисков не началось. Утром, лишь чуть развиднелось, была бешеная гонка обратно по лесным дорогам, и прыгающий в руках руль, и хрип-стон сквозь стиснутые зубы: “Держись, Пашка, держись…”.

Он успел.

Успел и сам тому удивился, глянув на часы (потом, когда Пашку повезли куда-то вглубь больничного корпуса на каталке, торопливо отдавая на ходу указания) — глянул и удивился себе и старому уазику, прикинув, с какой скоростью промчался казавшуюся вчера бесконечной дорогу, при том еще и стараясь аккуратно объезжать всевозможные ямы и выбоины.

«Вот уж не знал, что я такой гонщик-экстремал… хоть сейчас на Кэмел-Трофи…».

На Кэмел-Трофи его приглашали — лет десять назад, когда пропаганда такого спорта у нас лишь начиналась, а звезда журналиста Игоря Лукина, непременного участника всех экспедиций за таинственным и загадочным, была в зените…

— Вы родственник? — седеющий врач, на вид ровесник Лукина и Пашки, подошел неслышно, удивительно легкой поступью для высокого грузного тела.

— Друг, — ответил Лукин после секундной паузы, с тревожным ожиданием глядя на врача. — Старинный друг…

— Инфаркт у вашего друга, состояние тяжелое, но стабильное, — безрадостно и утомленно сообщил эскулап казенную формулировку, помолчал и спросил тем же бесцветным тоном:

— Пили вчера?

— По сто пятьдесят грамм, за встречу… Большего уже и не позволяем себе как-то, да и не хочется… Наверное, отмеренную на жизнь цистерну уже осушили…

— Не стоило и тех ста пятидесяти… Павел Иннокентьевич у нас уже побывал… вы не знали? Почти год назад, вскоре после смерти жены… тогда все предынфарктным обошлось… Теперь вот с дочерью проблемы… Беречь нам себя надо, мужики…

«Да… вот она, провинция… все, всё и про всех знают… Интересно, зачем я сюда приехал, тоже знают?».

— И что теперь будет?

— Ничего особенного, недельку полежит в реанимации, потом — на общее, тогда и посещения разрешим… Ну а затем, после выписки — реабилитационный период, месяца три-четыре… А у вас, кстати, как с сердечком? Цвет лица что-то не очень…

— У меня все нормально, — сухо сказал Лукин, поднимаясь. — До свидания вам не говорю, примета дурная…

3.

Снова, в третий раз, он ехал той же дорогой.

Ехал не торопясь и впервые рассматривая все по сторонам — вчера слишком внимательно слушал Пашку, а во время сегодняшней гонки было вообще ни до чего. И понял, отчего на озере так пустынно: дорога стала нынче проезжей явно случайно, впервые за много лет, по причине небывалой летней жары.

Пару заболоченных мест даже сейчас можно преодолеть исключительно на внедорожнике. Пропавший Валера, похоже, лихо управлялся со своей “Нивой”, а вот как на ней вернулась Лариска — загадка природы…

Засиживаться на озере, конечно, не стоит. Нет, Лукин не собирался сразу забрать палатку и брошенные впопыхах вещи, все обещанное Паше он сделает, пусть и заранее предвидя результат — но не стоит долго ловить черную кошку в комнате, где ее нет.

А Лариска… Что же, хороший адвокат поможет ей даже не изменить, а чуть-чуть подкорректировать показания, и этого хватит, чтобы изобразить совершенно другую картину происшествия…

Ведь что она рассказала? Что резиновую лодку в сотне метров от берега подбросил сильный толчок снизу (даже будто она углядела, внизу, под днищем, что-то большое и непонятное…). Легкая посудина перевернулась и выпавший Валера поплыл почему-то не к лодке, а сторону — но через пару секунд исчез под водой, при этом был мощный бурун и сильный всплеск — и, по ее словам, опять мелькнуло что-то странное…

Черт возьми, да тут не надо даже ничего менять в показаниях, достаточно вставить всего несколько слов: “вроде бы”, “мне показалось”, “как будто”, “было похоже на…” — вставить и делать упор на расстояние и бьющее в глаза солнце…

Да, все правильно, тем и стоит ему заняться, наскоро сделав на озере обещанное Пашке, — найти хорошего адвоката, если надо — привезти из Петрозаводска и объяснить ему самую простую и надежную линию защиты… И папаша, которого, впрочем, по-человечески жалко, может давить на прокуратуру до посинения — там тоже не дураки сидят и, надо думать, понимают, что без тела им даже преступное бездействие вменить Лариске никак не получится…

Вот этим, товарищ Лукин, вы и займитесь. Нечего разводить мистику, тут вам не Шотландия с ее знаменитой Несси, да и та, кстати, за полтора века своей виртуальной жизни ни одной лодки не опрокинула и ни одного рыбака или туриста не сожрала…

4.

В оставленном лагере все оказалось в порядке: палатка стояла на своем законном месте и пожитки, иные достаточно ценные, пребывали в ней в полной сохранности: и сложенная надувная лодка, и мотор к ней, и эхолот, и прочие оставленные в спешке вещи — утром, когда стало ясно, что с Пашей серьезно , что нитроглицерин из аптечки не поможет — Лукин успел прихватить с собой только видеокамеру.

Закончив ревизию хозяйства, он глянул на часы и лишь сейчас понял, что ничего не ел со вчерашнего вечера. Желудок от такой мысли мгновенно пробудился и безапелляционно потребовал наверстать упущенное. Опустошая торопливо вскрытую банку тушенки, Лукин решил наловить рыбы и сварить на ужин уху — позор рыбаку у озера питаться консервами.

К берегу он подошел, раздвигая телескопический спиннинг — легкую, компактную и изящную снасть, сопровождавшую его во всех разъездах последних лет и позволявшую потешить рыбацкую страсть под самыми разными широтами.

Доставая из коробочки блесну и прикрепляя к леске (обычный, без затей, “Мёппс” с тремя красными точечками на золотистом латунном боку), Лукин подумал, что в озере есть все же какая-то мелкая несуразность. В обычном для здешних мест пейзаже не хватало чего-то совершенно обыденного и привычного, на присутствие чего никогда и не обращаешь внимания, но когда этого нет — легкая, неосознанная неправильность происходящего царапает по восприятию…

Но чего здесь недоставало, Лукин так и не понял.

Блесна почти беззвучно шлепнулась в воду метрах в тридцати от берега и он стал отсчитывать про себя секунды, определяя глубину. Глубина оказалась приличной, около восьми метров; склон холма, на вершине которого они разбили лагерь, и за урезом воды продолжал спускаться так же круто. Лукин начал неторопливую подмотку.

Он не раз ловил на таких озерах — прозрачных, бедных бентосом водоемах — и прекрасно знал, что будет дальше: рыба здесь всегда голодная, через два-три метра проводки последует уверенный удар-толчок по блесне и на берегу закувыркается полосатый красноперый окунь; и почти на каждом забросе хватка будет повторяться (разве что иногда блесну успеет раньше перехватить шустрая щучка) — и через десять-пятнадцать минут у него наберется достаточно рыбы на уху, придется уходить с чувством разочарования, какое он всегда испытывал на слишком рыбных местах…

“Мёппс” прочертил глубину золотистым пропеллером и выскочил из воды, так и не испытав чьих-либо покушений. Лукин хмыкнул и сделал второй заброс, на меньшей глубине, почти параллельно берегу…

Через час, перепробовав все имевшиеся в наличии приманки, он пришел к неутешительному выводу: рыбы здесь нет.

«Все правильно, у самого берега глубоко, вода холодная… мелочь держится, где потеплее… у того берега или над лудами… а где мальки — там и окунь… надо высмотреть местечко поближе… чайки должны кружить…».

И тут его мысленное рассуждение оборвалось на полуслове. Лукин наконец понял, отсутствие какой детали царапало ему взгляд еще со вчерашнего дня — над озером не кружились чайки.

Ни одна.

5.

Он сидел на теплом валуне возле палатки и изучал в бинокль берега и поверхность озера. На берегах интересного было мало.

Левее, километрах в трех, виднелась небольшая деревушка — Лукин знал, что она нежилая, уже лет десять как полностью обезлюдела.

Справа по берегу, на вдвое большем расстоянии, тоже проглядывали сквозь молодой лесок какие-то строения — он не понял, что там такое, и подробная карта местности ничем не помогла. Может, база геологов, или наезжавших порой рыбаков-артельщиков — и скорее всего заброшенная. Ни дымка, ни какого шевеления Лукин не углядел. Он не стал ломать голову, все равно собирался объехать и осмотреть, насколько возможно, берега озера.

На противоположном низком берегу, почти напротив, вода узкой полосой вдавалась в берег — не то бухта, не то начало протоки, тянувшейся несколько километров до втрое большего Пелус-озера.

Чаек он так и не увидел.

Белые комки на воде, в полукилометре от него, оказались стаей лебедей. Лукин сначала удивился, а потом подумал, что в августе в тундре, в их исконных гнездовьях, уже вполне может выпадать снежок — вот и откочевали сюда, в безлюдное местечко, откормиться и отдохнуть перед дальним перелетом, окончательно поставить на крыло молодняк (молодые лебеди выделялись в стае меньшим размером и совсем не лебединой, буро-желто-черной окраской…).

Чаек нет… И рыбы нет… Случайное совпадение? Или и сюда умудрились слить какую-нибудь гадость? Да вроде неоткуда… И кое-какая рыбешка все-таки плавает. Может, неурожайный на малька год? Нерестилища, к примеру, обсохли… чайки подались в другие места, благо озер в округе хватает…

Шум и гогот дружно взлетевших лебедей далеко разнесся над спокойной водной гладью и заставил Лукина встрепенуться.

Лебедь птица большая и могучая, взлет с воды даже одного — зрелище красивое и шумное. Но послышалось и нечто кроме плеска воды и хлопанья мощных крыльев. Нечто, заставившее Лукина снова схватиться за бинокль — звук напоминал чмоканье исполинского вантуза или тысячекратно усиленный звук поцелуя — так, наверное, и слышались бедняге Гулливеру поцелуи обитателей страны великанов.

Бурун был слишком большой, такое возмущение воды никак не могли оставить несколько десятков взлетающих птиц. Лукин смотрел на расходящиеся концентрическими кругами волны (высокие, выше, чем оставляет за собой идущая на полном ходу моторка) и пытался понять, что он видел в ту краткую долю секунды, когда поднес бинокль к глазам, но они, глаза, еще не успели настроиться на наблюдаемую картину, выглядевшую неясной и размытой.

Лукин мог поклясться, что видел в тот момент исчезающего на дне глубокой водяной воронки лебедя, и… что там мелькнуло еще, он не смог понять, но что-то большое и стремительно погружающееся…

Испуганные лебеди давно улетели и затихли расходящиеся круги волн, а он все сидел на нагретом солнцем камне, безвольно опустив руку с биноклем, и думал.

Лукин думал об Африке.

II. Озеро: Прикладные аспекты криптозоологии.

1.

Африка…

Странно все в жизни повторяется. Двадцать три года прошло с тех пор, как он, молодой и энергичный спецкор “Комсомолки”, принял участие в той достопамятной экспедиции — времена настали уже новые, и на газетных и журнальных страницах все чаще появлялись статьи об НЛО, снежных людях (пардон, реликтовых гоминидах — так их предписывалось называть) и, наконец, о том, что послужило причиной их экспедиции — о посланцах прошлого, о неизвестно каким чудом доживших до наших дней доисторических гигантах.

О динозаврах…

Но соизволение на статейки — одно, а вот финансирование такой экспедиции Лукина удивило — но не слишком сильно, вокруг хватало вещей действительно поразительных и удивительных.

Мокеле-мбембе они так и не отыскали.

Да и не могли, скорее всего, отыскать. Представлявший в экспедиции местную науку доктор Марселин Ананья, криптозоолог и энтузиаст поисков реликтового бронтозавра, похоже, меньше всего заботился о том, чтобы искомое существо найти, описать, классифицировать и поместить в определенную ячейку наших представлений о животном мире — так, как произошло с обнаруженными уже в двадцатом веке окапи и коммодским драконом, тоже долгое время считавшимися легендой.

Доктора Ананью гораздо больше интересовало превратить чудище озера Теле в аналог знаменитой на весь свет шотландской Несси. Тайна должна остаться тайной, но стать не убогой загадкой глухого уголка Африки, а раскрученной и всемирно известной ТАЙНОЙ, привлекающей поток богатеньких западных энтузиастов.

А он, доктор Ананья, надо думать, виделся себе в роли бессменного хранителя тайны и главного гида для туристов-толстосумов — теплое местечко, что и говорить.

(Впоследствии он вполне преуспел в задуманном, их экспедиция оказалась первой ласточкой, потом тем же путем последовали американец Рой Мейкел и еще несколько весьма богатых любителей загадочного, а еще позже шустрого Ананью вполне доказательно обвинили в подделке записей криков мокеле-мбембе и десятиминутного фильма отвратного качества, демонстрирующего наконец миру конголезского монстра — но ему (не монстру, а доктору) удалось тогда как-то отвертеться и продолжить свою подвижническую деятельность…).

Правительство Конго тоже было заинтересовано в поисках, а не в находке и вполне отчетливо понимало, какой неиссякающий поток долларов способна принести африканская Несси; район Теле и рек Батанги и Ликалы уже планировали превратить в заповедник для охраны уникального гиганта (с развитой туристической инфраструктурой, разумеется).

Но и наших больших людей, принимавших решение об отправке экспедиции, вдохновляла не поимка и доставка в Московский зоопарк живого ископаемого. Цель, как догадался потом Лукин, состояла в другом: здешнее правительство все больше сбивалось с ленинского курса и шли интенсивные контакты и поиски региональных лидеров, способных страну на правильный курс вернуть. Не случайно серьезных биологов в экспедиции было раз, два и обчелся — а в основном деятели загадочной науки с загадочным названием “африканистика”. И скрываться под таким названием могло все что угодно…

2.

Лгал ли Лукин тогда в своих репортажах? Да нет, не лгал… Хотя и понял довольно быстро, что все происходящее вокруг представляет собой удивительный сплав самых различных интересов, не имеющих отношения к таинственному гиганту: помимо стремлений заполучить многолетнюю жирную кормушку в дело вступило и извечное желание жителей местной глубинки задурить голову доверчивому и простоватому “белому мбване”, ничего не понимающему в жизни джунглей. В этом они, по мнению Лукина, ничем не отличались от аборигенов родных берез и сосен, тоже любящих с серьезным лицом выдать “городским” затейливо украшенную подробностями фантастическую историю…

Но Африка вокруг была настоящая, полная разных загадок. И пусть показанная аборигенами “тропа мокеле-мбембе”, соединяющая Батангу с безымянным озерцом — широкий путь в зарослях, утоптанный кем-то весьма массивным, — оказался на деле тропой вполне обыденных (для Африки, конечно) гиппопотамов; и пусть кошмарный рев, доносящийся по ночам из джунглей, принадлежал отнюдь не мокеле-мбембе, как утверждал Ананья, а голосистой птице размером с обычную курицу; но не о том, совсем не о том писал Игорь Лукин в серии своих корреспонденций — он старался, как мог, довести до читателя именно ощущение , которое возникает, когда выходишь на ту загадочную тропу или слышишь ночные звуки джунглей — ощущение того, что невиданное и чудесное рядом , что оно таится за поворотом тропы или на дне заросшего заливчика, и ему, неведомому, нет никакого дела до людских интриг и суеты — оно есть и этого достаточно…

В редакцию тогда мешками приходили письма от граждан, уверовавших в мокеле-мбембе после Игоревых писаний. Нельзя сказать, что он обрадовался такому результату. И в вышедшей спустя три года книге “По следу мокеле-мбембе”, объединившей в переработанном виде его экспедиционные отчеты, Лукин постарался, вопреки названию, сократить всю мифическую и ненаучную составляющую, все байки чернокожих Мюнхгаузенов — и дать как можно больше настоящей Африки, в которую он без шуток влюбился за годы, проведенные на Черном континенте.

3.

Говорят, все трагедии повторяются в виде фарса.

Может оно и так, но сейчас конголезская эпопея, превращенная в фарс стараниями доктора Ананьи, повторялась с Лукиным в трагичном виде.

Трагедия звучала в голосе Пашки, разбудившего его неделю назад ночным звонком, трагедия случилась с Лариской, попавшей в какую-то дикую и невообразимую историю и оказавшейся в СИЗО с воровками и мошенницами. Да и у родителей исчезнувшего Валеры, что там о них Паша не говорит, трагедия тоже не шуточная.

А с Лукиным все повторялось теперь в каком-то зеркально-перевернутом виде.

Вместо удушливо-жарких джунглей — неброская природа русского севера; вместо многолюдной экспедиции — одиночество, теперь, после утреннего происшествия с Пашкой, совсем полное. И, если уж сравнивать до конца, то вместо двадцати девяти лет, полных сил и энтузиазма — пятьдесят два года, поубавившие пыла и добавившие цинизма, скепсиса и проблем со здоровьем.

Неизменным осталось одно — озеро, в глубинах которого жило НЕЧТО.

Мысль о том, что НЕЧТО вполне могло водиться только в глубине его мозга, взбудораженного историей с Лариской и измотанного событиями сегодняшнего дня, с раннего утра понесшимися вскачь, — такую мысль Лукин старательно отгонял.

…За несколько секунд до того, как провалиться в бездонную яму сна, Лукин понял, чего еще, давно привычного для таких мест, ему не хватало последние два дня. Вокруг совершенно не гудели комары, еще один плюс нынешнего рекордно жаркого лета, иссушившего все комариные инкубаторы — окрестные болотца и паточины.

Ну и славно, значит и завтра утром их не будет, когда он накачает лодку, возьмет эхолот, и…

4.

Эхолот предназначался для избалованных и ленивых западных рыбаков.

Встроенный процессор преобразовывал малопонятные для глаза непосвященных картинки в красивые и аккуратные фигурки рыбок, разных цветов и размеров; но рыба Лукина не интересовала и он отключил преобразователь, всматриваясь в сплетение линий на экране.

А потом прибор зашкалило, экран вспыхнул густеющим желтым пятном — если бы лодка неслась на полной скорости, Лукин подумал бы, что под ним подводный холм-луда… Но суденышко шло на самом малом ходу и так быстро повышаться дно никак не могло. Заглушив на всякий случай мотор, он возился с ручками забарахлившего прибора, когда вода в паре метров слева по борту совершенно беззвучно раздалась…

Над поверхностью показался предмет, больше всего напоминающий ствол вековой неохватной сосны — вырвавшийся из цепких объятий донного ила и всплывший в вертикальном положении.

Но то оказался никакой не ствол, сверху его венчала не крона, не комель и не ровный круг спила — над Лукиным, на высоте двухэтажного дома, нависла огромная сплющенная голова. Ни глаз, ни ноздрей, ни других органов на чудовищной голове не видно, лишь пасть — медленно раскрывшаяся громадная пасть. Начиналась она прямо от толстенной шеи-ствола. Зубы, растущие в несколько рядов, до самой глотки, казались малы в сравнении с размером твари, но мелкость была относительной — каждый клык с хороший охотничий кинжал величиной…

Он не забился в истерике от нереальности происходящего, заходясь истошным воплем ужаса — он много лет искал это и был внутренне готов к встрече…

Когда шея стала изгибаться гигантской пародией на лебедя и кошмарная пасть слепо нацелилась на Лукина, он схватился за Пашину двустволку. Но вместо нее в лодке лежал старый АК-47…

Автомат не взорвался лающей очередью — Лукин с трудом разжал судорожно давящий на спуск палец, коротко бросил взгляд на медленно опускающуюся пасть твари и передернул затвор, досылая патрон — затвор возвращался на место тоже медленно, словно неохотно…

И опять выстрелы не разорвали тишину раннего утра — раздалось полушипение-полухлопок, из ствола вырвалось сизое облачко дыма и пуля, Лукин прекрасно видел ее полет, она, медленно снижаясь, пролетела два метра и бессильно скатилась в воду, слабо ударившись о морщинистую кожу чудовища. Патроны отсырели, понял Лукин, за двадцать три года патроны совсем отсырели…

В этот момент пасть вцепилась, но не в Лукина, а к корму лодки, моментом располосованная резина издала свистящий выдох, мотор хрустнул, как спичка в пальцах, внутрь тут же хлынула холодная вода, немедленно скрутившая ледяной судорогой ноги Лукина.

А чудовище меланхолично жевало лодку, все ближе подбираясь к нему мерно движущимися рядами зубов-кинжалов…

5.

Он вынырнул из сна резко, одним рывком, как выныривает на поверхность ныряльщик, легкие которого горят от недостатка кислорода.

Перед глазами еще стояла усеянная клыками пасть, а ноги жгло хлынувшей через разодранный борт ледяной водой.

Лукин помотал головой, стряхивая остатки кошмара, но холод в ногах никуда не делся, ноги на самом деле сильно замерзли — сам виноват, вчерашним теплым вечером показалось, что ложиться в спальном мешке будет жарко и он заснул, накрывшись легким одеялом.

Он выскочил из палатки в рассветный туман, торопливо разжег костер, повесил над огнем набранный с вечера котелок и только потом бросил взгляд на озеро. Его тоже покрывал туман, еще более густой, чем здесь, на вершине холма, и вода из-под белых клубов не виднелась. Теперь озеро не казалось мирным и безобидным, как недавно, под лучами закатного солнца — в липком белом месиве могло скрываться что угодно.

И кто угодно.

А может, туман был как туман, но продолжал давить на психику дурацкий ночной кошмар…

«Нет, на резиновой калоше я с эхолотом не поплыву, — решил про себя Лукин, — тем более в одиночку… Пусть это глупо, но я не могу плыть, ожидая каждую секунду, что вода у борта раздастся, и… Этак можно инфаркт заработать, совсем как у Пашки… вот только нет больше никого, кто бы мог устроить гонку на выживание в сторону больницы. Вообще ничего не стоит делать, а стоит посидеть и подумать, что я такое мог вчера увидеть. Или что мне могло померещиться…».

И он стал думать.

6.

«Итак, что мы имеем? Немногое: человек исчез (утонул?) на глазах у другого, видевшего при этом непонятный объект, предположительно органического происхождения.

Факт второй: еще один человек спустя неделю видел нечто похожее, видел нечетко, на грани восприятия. Причем независимым данное наблюдение назвать нельзя — это то, что именуется коррелированным наблюдением: инфрмация о том, что якобы видел первый свидетель, вполне могла настроить подсознание на то, чтобы углядеть нечто подобное…

Стало быть, явление может иметь либо объективную, либо субъективную природу.

Но внушаемостью я никогда не страдал и, кроме того, бывал в похожих ситуациях не раз. Но никогда взбудораженное воображение не рисовало мне шею ящера на месте торчащей из воды коряги… Никогда… Но ведь все когда-то случается впервые…

Хорошо, примем с наибольшей долей вероятности, что нечто там было, нечто совершенно независимое от сознания. Но ведь тут вполне может оказаться и не живое существо, а неодушевленный объект… или достаточно редкое явление природы…».

Котелок закипел. Лукин отлил часть кипятка в кружку, бросил туда пакетик растворимого кофе, опустил в котелок брикет концентрата и снова задумался.

Про такие явления природы он вдосталь наслушался на семинарах и конференциях, куда его наперебой стали приглашать после африканской экспедиции и выхода книги…

Там обязательно присутствовали несколько ученых мужей, обремененных степенями и защищающих интересы позитивистской науки от метафизических поползновений… Многие их изящные теоретические построения вполне применимы к случаю с Валерой.

Например: в донном иле гниет бревно-топляк, гниет долго, десятилетиями, внутри все сгнило в труху и наполнилось газами — продуктами разложения древесины, снаружи все поры и трещинки коры тоже облеплены пузырьками, как облеплен ими кусочек плавающего в шампанском шоколада… И вот в один непредсказуемый момент подъемная сила газов разрывает вязкие объятия ила и бревно торчком, с шумом и плеском выскакивает на поверхность… и опрокидывает чисто случайно оказавшуюся над ним лодку… и бьет по голове невезучего Валеру… после чего газы выходят, полость заполняется водой и топляк мирно возвращается на дно — догнивать.

Красивая версия.

Одна беда — чисто кабинетная, придуманная человеком, в жизни не видевшим, как гниют на дне топляки: кора сгнивает и отлетает первой, а древесина уплотняется, становится тяжелее воды и никаких полостей в ней не появляется.

Автор идеи наверняка видел старые упавшие стволы лишь в лесу — снаружи кажущаяся крепкой кора, а внутри сплошная труха.

Или вот еще одна придумка: большая каверна, придонная полость, заполненная опять же газом. Рано или поздно купол каверны разрушается и громадный пузырь вырывается на поверхность… Такой пузырь может опрокинуть легкую лодку, а образовавшийся, когда вода хлынет на место вышедшего в атмосферу газа, водоворот вполне способен затянуть лебедя… Или человека.

В такой версии видимых изъянов нет, геологи подтверждают: да, донные каверны явление не уникальное. Но, но, но… Подобный нарыв зреет на дне долгие сотни лет, и много их на одном участке дна быть никак не может. Лопнувшей каверной можно объяснить явление однократное , если же феномен наблюдается достаточно часто — надо искать другую разгадку…

7.

Концентрат напитался кипятком, разбух и превратился в малоаппетитное блюдо быстрого приготовления. Лукин уныло хлебал получившееся варево (в рекламных роликах оно казалось вкуснее) и вспоминал, как просто и до обидного банально раскрылась загадка озера Кок-коль, много веков знаменитого своим “айдахаром” — в переводе “гигантским змеем”.

Кто только не наблюдал айдахара — и неграмотные кочевники, и высоколобые деятели науки, а разгадал тайну в восемьдесят четвертом году второкурсник биофака Гриша Сегодеев, энтузиаст, прошедший по большому конкурсу на место подсобного рабочего в очередную экспедицию за неведомым.

Айдахар из воды показываться не любил, а имел обыкновение плавать у самой поверхности, возмущая ее извивами громадного двадцатиметрового тела. Иногда, если наблюдатель находился достаточно близко, он мог смутно увидеть сквозь толщу воды и самого загадочного реликта.

Запротоколировав и даже зафиксировав на пленку четыре встречи с айдахаром, участники экспедиции с жаром обсуждали природу загадочного существа: гигантский угорь? водяной уж-переросток? невесть как очутившаяся здесь анаконда? существо, вообще науке не ведомое?

А Гриша выступил с оппортунистической и выпадавшей из общего настроя версией. Это просто необычные возмущения атмосферы, утверждал Гриша. Сильно сужающееся к выходу ущелье, соединяющее котловину озера с Каракыстакской долиной, служит генератором сложно закрученных потоков воздуха, создающих интересные эффекты на водной глади, а смутно видимое порой существо — игра воображения и преломляемых взбаламученной водой солнечных лучей…

Гришу (которому полагалось скромно помалкивать в споре корифеев криптозоологии) подняли на смех. Но он оказался упрямым пареньком — отшагав десять километров туда и десять обратно, купил в ближайшем поселке на свои деньги несколько дымовых шашек, предназначенных для окуривания плодовых деревьев. И потребовал проведения эксперимента в день, по его мнению подходящий по погодным условиям…

Опыт чуть не закончился провалом: вонючий буро-зеленоватый дым стелился над берегом и разносился ветром, но ничего необычного в поведении воздушных потоков не было; Гриша не сдавался и зажигал шашки все в новых местах берега. И наконец, на предпоследней шашке, они увидели: дым словно уплотнился вертикальным клубком, завертелся, превратился в миниатюрный смерчик и сложным зигзагом двинулся над озером, постепенно набирая силу… Через пару сотен метров на поверхности появился характерный след айдахара, в точности повторяющий путь смерчика…

Тайна раскрылась, но лавров победителя Гриша не пожал — наоборот, в оставшиеся дни и на обратной дороге все его как-то сторонились, испытывая непонятное чувство неловкости.

Как бы сейчас хотелось Лукину, чтобы рядом был Гриша Сегодеев — мрачный, спокойный и не склонный к рефлексии… Но Гриша получил распределение в знаменитый Сухумский питомник, работал с обезьянами и спустя семь лет (когда и от Сухуми и от питомника мало что уже оставалось) погиб в бою под городом Гудаутой.

8.

«Все это интересно, но совершенно не в тему… Ладно, товарищ Лукин, давайте на сем явления неодушевленной природы отодвинем в сторону и займемся привычным делом — попробуем вычислить, что за зверюшка могла тут завестись…».

Мысли его прервал мощнейший всплеск, показавшийся в утреннем безмолвии оглушающим. Лукин вскочил, расплескав недопитый кофе, и уставился на озеро.

С прибрежных холмов туман уже унесло утренним ветерком, но поверхность скрывалась под рваными белыми клочьями. Он ничего не смог разглядеть, сколько ни вглядывался.

На секунду захотелось бросить все к чертям, вернуться в Пудож, написать заявление куда следует — и пусть они разбираются, какая такая чертовщина поселилась у них под боком… Но никто и ни в чем разбираться не будет, и так все ясно: старый приятель отца обвиняемой сочинил чистой воды байки в ее защиту… Тем более что много лет зарабатывал на жизнь именно такими сказочками.

Он постоял, глубоко и размеренно дыша, дожидаясь, когда утихнет всплеск адреналина в крови.

Сколько раз он со снисходительностью матерого экспедиционного волка объяснял перепуганным новичкам после таких вот звуков, что вода имеет обыкновение подмывать корни прибрежных деревьев; и они, деревья, довольно часто падают с оглушающим шлепком — так что не стоит впадать в мандраж и принимать каждый всплеск за плюханье неизвестного чудища…

Все так, только вот берега залива абсолютно безлесы, а звук от спускающихся к воде в паре километров отсюда елей, упади вдруг одна из них, ну никак не мог быть таким громким.

«Щука, — подумал он неуверенно, — здоровенная пудовая рыбина… Обычно такие крупные у поверхности за мальком не плещут, охотятся на крупную рыбу и на изрядной глубине… Но эта выбросилась зачем-то из воды и шлепнулась обратно… А звуки в тумане на редкость странно разносятся…».

Он вынес из палатки двустволку двенадцатого калибра и патроны.

Патронташ оказался закрытого типа, из трех подсумков.

Лукин откинул кожаную крышку одного — во всех гильзах виднелись тупые носики жаканов. И во втором, и в третьем подсумках тоже самое — ни дроби, ни даже картечи Паша с собой не захватил, лишь пули. Понятно…

Похоже, старый друг поверил словам дочери абсолютно и замышлял эффектную концовку в стиле Перри Мейсона: процесс, обвинитель топит Ларису за попытки уйти от ответственности с помощью бредовых историй — и тут Паша с Лукиным, кряхтя, втаскивают в зал суда громадную отрубленную башку только что застреленного ящера — всеобщее остолбенение и неизбежный хеппи энд.

Лукин переломил ружье, вложил патроны, закрыл, поставил на предохранитель.

И решил постоянно держать под рукой.

III. Озеро: Тварь.

1.

Лукин ненавидел бывать в деревушках, помеченных на карте мелким курсивом в скобках: (нежил.) .

Даже свежесожженные селения (приходилось видеть в Африке и такие) не производили на него столь гнетущего впечатления, как медленно ветшающие дома с заколоченными окнами, покривившиеся заборы, заросшие небывало густой крапивой огороды…

Он медленно шел по главной и единственной улочке деревни и сам не понимал, что он здесь ищет.

Отпечатки огромных лап на высохшей до железобетонной твердости грязи? Или следы укусов гигантских челюстей на потемневших досках и бревнах? Не нашлось ни следов, ни отпечатков…

И на всем протяжении нескольких километров между его стоянкой и деревней не нашлось — он добирался сюда почти три часа, самым внимательным образом исследуя все полого спускающиеся к воде участки берега и подолгу осматривая в бинокль заросли камыша и озерную гладь…

Ничего.

Нашел в одном месте следы ходивших на водопой лосей и каких-то еще мелких зверьков — и все. Если в озере и обитало НЕЧТО, то на берег оно предпочитало не высовываться. И следов пребывания людей он тоже не обнаружил. Похоже, Лариса с Валерой оказались первыми за много лет посетителями заброшенного уголка…

«И понес же черт их именно сюда, — подумал Лукин с неожиданной злостью, — карта вся пестрит такими вот озерами, наверняка есть не менее красивые, так ведь нет…».

Он мысленно перебирал огромное количество фактов, старательно просеивая все, что помнил из своего огромного архива.

Много лет Лукин собирал любые сообщения о загадочных случаях, имевших место на озерах и реках разных широт: наблюдения за непонятными явлениями, сильно смахивающими на неизвестных науке существ; таинственные следы на берегах; загадочные нападения на домашних животных и странные исчезновения людей.

Только в последние годы он перестал пополнять свою коллекцию, перекочевавшую из набитых письмами и вырезками папок в компьютерные файлы, — с тех пор как по страницам желтой прессы запорхали сенсационные утки, авторы коих использовали в качестве неиссякаемых источников сведений исключительно потолок и собственный палец…

Лох-Несское диво и его младших братьев Лукин отмел сразу.

Их немало, многие курортные местечки стараются обзавестись на своих озерах чем-либо похожим. Но все они: и шотландская Морри (младшая сестричка небезызвестной Несси, будто бы живущая в Лох-Мораре, и, похоже, не выдержавшая конкуренции с родственницей в схватке за кошельки туристов); и канадские Ого-Лого и Поуник; и американский Шамп, и скримслы, которыми могло похвастаться почти каждое уважающее себя скандинавское озеро — так вот, все мифические гиганты нравом отличались на редкость кротким. Даже на многочисленных сувенирах, проспектах и календарях они отнюдь не скалили кровожадно зубы, наоборот, имели вид вполне дружелюбный, не способный отпугнуть туристов перспективой гибели на клыках ожившего мифа…

И, конечно, ни одного свидетельства о нападении живых легенд на людей в архиве Лукина не хранилось.

Но имелись в его коллекции и другие случаи — загадочные, кровавые, некоторые так и не разгаданные…

Значительная часть их была связана именно с ящерами. Не с заплутавшими меж времен динозаврами — с вполне реальными крокодилами, аллигаторами, гавиалами.

Твари эти отличаются большой подвижностью как на воде, так и на суше, а также врожденной тягой к путешествиям. И порой обнаруживаются в краях, где их появления никто и никак не ожидает (жители районов, в которых заведомо обитают подобные рептилии, приближаются к воде с куда большей осторожностью).

А еще порой аллигаторы и их собратья оказываются в совершенно не подходящих для них местах не путем естественных миграций, но случайно: сбегают из зоопарков и зверинцев или выбрасываются хозяевами, разочаровавшимися в экзотичных любимцах… И встречи ничего не подозревающих граждан с оголодавшими беглецами завершаются весьма печально.

Но подавляющее число таких историй произошло отнюдь не на севере Европы — за океаном, в Америке и в других теплых краях.

При всем напряжении фантазии Лукин никак не мог представить, как такое могло оказаться здесь: зоопарки и цирки по здешним берегам никогда не путешествовали, и в окрестностях не наблюдалось новорусских вилл, в бассейнах которых мог бы обитать ящер, способный напасть на человека…

Хотя, хотя, хотя…

Лукин смутно помнил, что на похожем глухом озере в Псковской области лет двадцать или двадцать пять назад несколько сезонов проводился эксперимент по выживанию крупных приматов, шимпанзе и горилл, в наших условиях.

На остров (волосатые родственники человека плавать почти не умеют) весной выпускали партию обезьян, и до осени они существовали под наблюдением ученых исключительно на подножном корму.

Все шло хорошо, аборигены знойной Африки быстро переключились с бананов на ягоды, орехи и грибы, ловили и ели лягушек, личинок и улиток. Уже шли разговоры о попытке оставить часть зверей на зимовку — шерсть достаточно густая, живут же в Японии обезьяны в зоне вечных снегов.

И тут случился казус: с острова бесследно исчезла пара горилл…

О похищении речь не шла, горилла сама кого хочешь похитит — не то парочка самостоятельно освоила нехитрое искусство плавания, не то использовала в качестве плота прибитое ветром к острову большое дерево. Эксперимент быстренько свернули, а по ближайшим районам много лет гуляла, на радость любителям нездоровых сенсаций, легенда о диких и волосатых лесных людях…

Лукин достал блокнот и записал быстрым почерком: “Проверить, не было ли на озере ученых? Чем занимались?”.

2.

Подсознательно ему хотелось, чтобы давящая на психику деревня оказалась покинутой из-за происшествий с местными жителями: бесследно исчезавшая скотина, непонятным образом опрокидывающиеся при тихой погоде лодки или еще что-либо подобное.

Это могло бы дать хоть какой-то след в его слепых поисках.

Но действительность (Паша успел рассказать в их первый и последний совместный вечер на озере) была проще и грустнее.

Деревня умирала постепенно: сначала укрупнили совхоз, затем закрыли школу и амбулаторию — молодые, кто с детьми, поневоле потянулись в поселок, на центральную усадьбу; оставались доживать старики, а их становилось все меньше; магазинчик работал сначала три дня в неделю, потом день, потом поездила один сезон автолавка — и это прекратилось; электроветку, обрывавшуюся часто по зимнему времени, до весны не чинили — дорогу не чистили, машине монтеров не пробиться…

И оставшиеся старики съехали помаленьку к цивилизации поближе, в поселок; одно время наезжал кое-кто на лето, потом перестали — дорога почти непроезжая, электричества нет, телефона нет, магазина нет…

Остался труп, разлагающийся труп когда-то живого места.

Пашка говорил, что даже охотники, забредавшие сюда про осеннему времени, избегали постоя в заброшенных домах: дескать, в оставленном людьми жилье быстро заводятся и слишком вольготно чувствуют себя жильцы другие …

Чепуха, конечно, но он почувствовал нешуточное облегчение, выехав наконец из деревни.

Дальше вдоль озера дорога шла абсолютно никакая — похоже, и в лучшие времена никто, кроме тракторов и лесовозов, по ней не ездил. Пришлось почти сразу включить второй мост, но трижды и это не помогало — Лукин вылезал из кабины, нарубал в окрестных зарослях жерди и мостил импровизированные гати — родники дальнего берега, за деревней вовсе уж низкого и болотистого, не смогло иссушить даже нынешнее небывало жаркое лето…

Топор легко вгрызался в податливую древесину ольховой поросли — работа чисто механическая, руки делали все почти без участия сознания и Лукин продолжил свои прерванные визитом в мертвую деревушку дедукции.

Следующим пунктом повестки у него шли рыбы.

Вообще-то люди едят рыб гораздо чаще, чем рыбы людей.

Но в этом правиле, как и во многих других, встречаются исключения — есть уголки, где люди составляют преимущественную пищу некоторых рыб. На иных островках Океании земля в большом дефиците, под кладбища свободного места нет — хоронят в океане, на радость прибрежным акулам. В бухтах, служащих местом упокоения аборигенов, акулы разжиревшие и ленивые (их не ловят — табу!) и к добыванию другой пищи уже не способные.

3.

Акулы…

Это вариант, это уже версия . Лукин хорошо знал, как в крохотном мозгу морских хищниц порой что-то закорачивает, и в результате их охватывает непреодолимая страсть странствовать по пресным водам.

Несколько лет назад два американца вышли на речку половить рыбки (а если говорить начистоту — побраконьерствовать лосося). Финал ловли удивил — гигантская рыбина накрутила на себя несколько перегораживавших речку сетей и, с огромным трудом вытащенная на берег, оказалась белой акулой почти в тонну весом. Самое любопытное в том, что эпопея происходила на речке шириной не более двадцати метров и на расстоянии почти полутора сотен миль от атлантического побережья. Власти, кстати, не стали затевать иск о браконьерстве; больше того, вполне представляя, что могла натворить такая зверюшка с ничего не подозревающими людьми, отдыхавшими на речке, — даже выписали премию ловцам для компенсации изодранных снастей.

Не всегда подобные истории заканчивались удачно.

Известный ловец акул капитан Янг в своей книге упоминал кровавую драму, развернувшуюся на другой небольшой реке, опять-таки в США. Там были жертвы — рыбак (его лодку, кстати, тварь тоже опрокинула!), несколько купавшихся мальчишек и собака; в конце концов акулу изловили, и большей части нападений вполне удалось бы избежать — но никто не сумел сразу поверить, что в их речке могло завестись такое…

«Вот это очень похоже… — думал Лукин. — Не фантастика типа “Легенды о динозавре”… Замкнутых озер здесь мало, почти все сообщаются между собой протоками или речками, — и имеют водную связь с морем. Правда, в наших северных морях акулы с репутацией людоедов редко встречаются… так ведь и купальщиков не густо, не Австралия. Но сельдевая акула вполне обычное дело — режет, как ножом, сети, ворует рыбу, промысловики ее ненавидят… На человека вроде не нападает, но профессионалы считают потенциально опасной любую акулу длиннее метра. Если такая четырехметровая рыбка, или несколько рыбок, умудрились сюда просочиться… привычной пищи нет… могли вполне напасть на лебедя… и на человека. Значит тварь (твари?) голодная. Значит поймать ее можно… при наличии необходимого оснащения…».

Лукин живо представил картину: уазик медленно подруливает к районной прокуратуре, сзади на импровизированной волокуше тащится огромная туша, вычерчивая зигзаги в пыли слабо конвульсирующим хвостом.

А потом, когда все для Лариски благополучно закончится, огромная голова, высушенная и залакированная, украсит стену его кухни, среди навеки оскалившихся щук, судаков и тайменей — и они сразу покажутся мелкими и несерьезными.

Это будет рекорд мира для пресноводных водоемов: в полном смысле во-о-о-от такая! Удочку можно будет сломать о колено, поставив ногу на голову побежденного монстра — крупнее все равно в жизни не поймаешь.

4.

Дорога, пусть и плохая, закончилась — уперлась в канаву глубиной метра два с лишним, с крутыми откосами. Наводить переправу еще и здесь Лукин не собирался, до вытекающего из озера потока оставалось меньше полукилометра, он решил прогуляться пешком. Достал из машины удочку и спиннинг — ему хотелось все же отведать ухи, пакеты быстрого приготовления также быстро и надоели. Ружье на всякий случай прихватил с собой, закинув на спину…

Дошел он минут за двадцать, рыбалка не задержала — с этого берега тоже абсолютно не клевало. На блесну позарился единственный окунек-маломерок, отпущенный Лукиным обратно в озеро…

«Интересно, связано бесклевье как-то с моей гипотезой?.. Сколько надо акул, чтобы серьезно обезрыбить озеро таких размеров?.. Не похоже… тут что-то другое… Какая-нибудь магнитная буря, отбившая рыбам аппетит дня на три, они на такое чутко реагируют…».

Течение в вытекавшей из озера протоке оказалось довольно быстрым, а ее размеры вполне подходящими — легко могла прокрейсеровать и оказаться в озере хоть двадцатитонная китовая акула. Китовые, правда, на людей вроде не нападают… Ниже по течению доносился ослабленный расстоянием шум воды (порог? перекат?) и Лукин отправился на звук, продираясь сквозь густой прибрежный подлесок, никаких троп здесь не осталось.

Там шумел водопад, невысокий, метра два с половиной, но живописный — за ним поток резко замедлял свой бег и разливался на болотистой низменности поросшим осокой озерцом, на карте не обозначенным.

«Вот так…. И никакая акула тут не проплывет вверх по течению. Хотя… для лососей такой водопад не преграда, они запрыгивают и на более высокие…».

Перед глазами встала совершенно живая картина: вода внизу, под водопадом, в вымытой падающей струей яме внезапно вскипает, огромная четырехметровая серая туша взлетает в воздух и с шумом и фонтаном брызг хлопается уже наверху, по другую сторону преграды.

Он спустился вниз, куда падала струя и понял, что нарисованный воображением прыжок нереален — яма буквально набита попадавшими сверху корягами и топляками, вблизи видневшимися сквозь воду. Сразу за ямой река мелко струилась по гальке, он легко перешел ее вброд в сапогах, не замочив ног.

Ну вот, придется акул из списка возможных разгадок вычеркнуть.

Сценария для очередных “Челюстей” тут не будет. Заодно можно вычеркнуть китов-убийц, косаток-людоедов и прочих морских млекопитающих. Кроме, пожалуй, ластоногих. Те могут обползти водопад и вполне способны к обитанию в озерах, в иных даже живут постоянно: в Ладоге, в Байкале… И, некоторые, по крайней мере крупные, тюлени охотно подкрепляются водоплавающими птицами.

Но нападение на человека. сомнительно. Мутант-людоед? Еще более сомнительно. Да и не мог подолгу наблюдавший за озером Лукин не заметить тюленей — они и на берег выбираются, и на поверхности появляются достаточно часто…

Делать нечего, надо искать другое решение.

…Рыба ниже водопада, в маленьком заросшем озерце клевала отлично, хотя солнце еще только начало клониться к закату.

Бойкие щурята и некрупные окуни, казалось, выстроились в очередь за блесной — отроду не виданной ими металлической игрушкой. А спустя час, когда Лукин собрался уже уходить, поплавок, неподвижно стоявший у края зарослей, лег на бок и неторопливо поплыл в сторону. Лукин подсек и осторожно вытащил на низкий берег упорно сопротивлявшегося леща не менее двух килограммов весом. Он глядел, как рыбина лениво шевелит жабрами, и в голове у него медленно созревал план — смутный, пока не оформившийся план.

Лукин завернул в намоченную рубашку слабо возражавшего леща, натянул энцефалитку на голое тело, закинул за спину двустволку… Подхватил удилища, мокрый сверток и связку остальной рыбы и поспешил к уазику.

Завел двигатель и неприятно удивился, бросив взгляд на указатель топлива. Запрокинув над горловиной бака двадцатилитровую канистру, подумал, что завтра надо будет съездить в Пудож: запастись бензином, позвонить кое-кому в Москву, попытаться кое-что разузнать про здешние места.

Но сначала, с утра, он попробует реализовать свой план.

5.

Ожидая, когда чуть остынет котелок с аппетитно пахнувшей двойной ухой, он снова перебрал в уме все свои сегодняшние выкладки.

Неувязок пока не видно, известные факты не оставляли места для реликтовых ящеров и незваных морских пришельцев — надо искать что-то свое, местное, пусть и очень редко встречающееся… Либо выросшее до гигантских размеров. Все опять сходилось на огромной рыбе, а единственная рыба наших пресных вод, известная хоть и редкими, но не уникальными нападениями на человека — это сом.

Среди побежденных Лукиным речных и озерных гигантов сомы как-то не встречались — может потому, что в местах, где ему доводилось ловить, усатые донные хищники максимальных своих габаритов не достигали. Даже на Балхаше, казалось, сомами кишевшим, самые большие выловленные им экземпляры тянули килограммов десять-двенадцать — по сомовьим масштабам маломерки. А вес и размеры настоящих гигантов измерялся метрами и центнерами.

На совести медлительных (относительно, конечно) монстров, гонятся за рыбами уже не способных, числились и собаки, и пришедшая на водопой скотина, и вообще любая переплывающая водоем живность.

И люди — чаще всего купающиеся дети.

После каждого такого случая на сома-людоеда начиналась самая беспощадная охота, где речь уже не шла о разрешенных и запрещенных снастях, сроках и способах ловли — и люди не успокаивались, пока не уничтожали усатого убийцу.

Образ действий здешней твари подходил для сома как нельзя лучше — Лукину приходилось видеть, как некрупные сомики хватают с поверхности воды зазевавшихся утят — в истории с лебедями все повторилось один к одному, за исключением масштаба.

Но была и одна загвоздка.

Сом рыба теплолюбивая, и, чем дальше к северу, тем меньших размеров достигает — и между 60-й и 65-й широтами (в зависимости от местных климатических условий) перестает встречаться. Находка усача столь гигантских размеров здесь, среди северной тайги — явление уникальное.

«А кто говорит, что мы имеем дело с чем-то обыденным? — подумал Лукин с неожиданной злостью, неизвестно кому адресованной. — Это, черт возьми, не более уникально, чем не пойми откуда взявшийся звероящер или заглянувшая на променад акула-людоед…».

Он закончил хлебать отменно вкусный бульон (по местному — юшку) и нацелился на разварившуюся рыбу.

И тут ему в голову пришла еще одна мысль. Он взял в руки голову щуренка (положенную в котелок еще в первый заклад, для навара, а потом извлеченную) и осторожно развел, насколько смог, челюсти. Заглянул в глотку и попытался прикинуть размер щучины, способной заглотить взрослого человека.

Огромными щуками, в отличие от сомов (а также акул, крокодилов и динозавров), Север славился…

6.

Утро вновь выдалось туманным и прохладным.

На сей раз, наученный горьким опытом, Лукин ночевал в спальнике, не мерз, и никакие кошмары его не мучили. Он встал, позавтракал (вчерашняя уха превратилась за ночь во вкуснейшее заливное); поскреб ногтем седеющую четырехдневную щетину и решил отращивать бороду; больше ничем заниматься не стал — ему не терпелось осуществить свой вчерашний план.

Просторный садок болтался в воде, привязанный к чахлому, приютившемуся среди прибрежных камней кустику. Лещ за ночь набрался сил и отдохнул после вчерашней нелегкой дороги, проделанной им в тесном бачке из нержавейки — рыбина держалась в воде прямо, не пытаясь завалиться на бок, и достаточно бодро шевелила хвостом, плавниками и жабрами…

Лукин отнес садок подальше от воды и осторожно продел под жабры леща крючок своей диковинной, слаженной вчера снасти.

Огромный двойной крючок, габаритами не меньше якорька для легкой лодки, был наскоро выгнут из мягкой, тонкой проволоки и не имел зазубрин — хищника, соответствующего размерам живца, такая снасть удержать никак не могла. Спиннингом Лукин рисковать не стал, укрепив запасные кольца на срезанную вечером рябиновую жердинку. Катушкой служил мощный мультипликатор, оснащенный тремястами метрами прочнейшего плетеного шнура — вещь исключительно для морской ловли, прихваченная им после сбивчивого телефонного рассказа Паши.

В сборе снасть смотрелась на редкость удивительно.

«Надо послать конструкцию в журнал “Рыболов”, — подумал он, — универсальная снасть для проверки наличия в водоеме питающихся человечиной чудищ, оригинальная авторская разработка Игоря Лукина, все права защищены….».

Лещ стоял у берега, недоуменно двигая жабрами, и не верил нежданной свободе. А потом с удивительной для толстого неуклюжего тела скоростью рванул золотистой молнией в глубину. Мультипликатор, который Лукин забыл смазать, протестующе взвизгнул.

Это была самая удивительная ловля на живца в его жизни — на огромного, двухкилограммового живца, превышающего размерами среднюю добычу столичных кружочников и жерличников.

Лещ несколько раз пытался пойти вдоль берега, но Лукин пресекал его попытки, поворачивая на прежний курс осторожным натяжением лески. Наконец, примерно в полутора сотнях метров от берега, живец прекратил свое движение вглубь и плавал туда-сюда почти на одном месте, постепенно сдвигаясь влево. Лукин решил, что расстояние достаточное, лодка Валеры опрокинулась еще ближе к берегу.

Монотонное занятие продолжалось почти час: он то подматывал, то отпускал леску, стараясь держать ее натянутой. И ежесекундно ожидал, что лещ панически задергается, когда на него надвинется там, в придонном сумраке, громадное НЕЧТО.

Но лещ не дергался, тянул спокойно, и Лукин понял, что опять ошибся — или тварь (твари?) не избрала местом обитания именно этот залив, или она не питалась рыбой, или, чем черт не шутит, жила только в его воображении, растревоженном сказочкой Ларисы…

Лещ не метался в испуге — сокрушительный рывок согнул удилище в дугу, оно хрустнуло и следующую долю секунды было буквально выдрано из рук. Казалось, что за рыбачью снасть случайно зацепилась субмарина и спокойно проследовала дальше своим курсом…

Лукин оцепенело смотрел на мирно покачивающееся у берега удилище, точнее сказать, на два его обломка — они не шевелились и все происшествие, мгновенное и неожиданное, уже казалось наваждением, спонтанной судорогой в напряженных руках.

Он медленно наклонился, подтянул к берегу свой рябиновый спиннинг за привязанную к комлю страховочную веревку и попытался смотать безвольно провисшую леску — не получилось, ручка мультипликатора намертво заклинилась — пришлось выбирать руками; прочнейшая плетенка лопнула примерно посередине.

Конечно, он не надеялся вытащить тварь — лишь оценить за несколько секунд, пока не разогнулся мягкий и тупой крючок, мощь ее рывков и, может быть, при удаче найти на пластичной проволоке следы зубов — реальную улику, позволяющую сделать хоть какие-то выводы. Ну что, мощь он таки оценил…

«Одним ударом сломать удилище, заклинить катушку и оборвать леску… да-а-а, такое надо суметь… Обычно рвется или ломается одно, самое слабое звено снасти… если б я привязал страховочный конец к поясу, а не с камням, и крючок был бы настоящим… хорош бы я оказался, хорош и, вполне возможно, вкусен…».

Тут он вспомнил про динамит.

Нет, конечно, не про динамит — главное изобретение старины Нобеля давно уже не в ходу — про десяток тротиловых шашек, спрятанных в укромном уголке машины (детонаторы и шнуры Лукин унес от греха подальше в палатку).

Глушение реликтовых ящеров взрывчаткой как-то не входило в арсенал методов исследований, которым он посвятил треть жизни, — и шашки напрочь вылетели из головы. А ведь если связать их вместе и если тварь далеко не уплыла, то можно легко и просто объяснить ей, что на каждую подводную лодку найдется своя глубинная бомба…

Озеро от мощнейшего подводного взрыва спас простой и неприятный факт, хорошо известный Лукину — всплывает обычно не более десяти процентов глушеной рыбы, причем самая крупная, как правило, тонет. Но задачей было не убить монстра, а явить добычу пред очи изумленной общественности… Нырять же за оглушенной тварью он не стал бы и под дулом пистолета, даже при наличии акваланга…

«Стоп! — сказал себе Лукин. — Акваланг… здесь ведь довольно долго ныряли два аквалангиста… и ничего странного с ними не произошло… черт, это ломает всю схему… Или они не заходили в воду, а просто написали в отчете, что искали тело и не нашли? Еще одна загадка…».

7.

На сей раз он собирался в город неторопливо и обстоятельно.

Сложил все имущество в палатку, самое ценное забрал в машину, поглядел еще раз на озеро, совершенно очистившееся от тумана. И не спеша порулил знакомой дорогой.

По пути предстояло решить главный вопрос: как распорядиться полученной информацией?

К стражам порядка идти не с чем. Что мог он им предъявить: сломанную палку и оборванную плетенку, способную корчевать подводные пни? Нет, туда стоит отправляться с трофеем; но вопрос в том, как трофей раздобыть.

Попробовать в одиночку? После утреннего фиаско у Лукина созрел план, но — рискованный, очень рискованный… Только голливудские чудища спокойно открывают пасть и позволяют герою запихать туда кабель высокого напряжения, или гранату с выдернутой чекой, или лодочный мотор с бешено вращающимся винтом.

Попробовать отыскать сподвижников на такое дело? Кого? Насчет властей все понятно… Друзья Пашки? Слишком долго они не встречались, Лукин не знал никого из нынешних… хотя нет, кого-то Паша упомянул в связи с чем-то… но вроде то был не друг, коллега по работе и на такую авантюру едва ли согласится…

В принципе, в Москве можно поискать энтузиастов охоты за реликтами, но потребуется время, которого нет… За шесть-семь лет, с тех пор как Лукин отошел от криптозоологии, почти всех былых соратников он потерял из вида, а тварь не станет услужливо ждать под одним и тем же бережком.

Последний вариант — найти компаньонов среди здешних рыболовов и охотников, у них обычно хватает любителей острых ощущений, а про монстра-людоеда трубить не обязательно… Рассказать, что на озере обнаружен экземпляр сома, достойный книги Гиннеса (или щука невообразимых размеров) и, вполне возможно, добровольцы для поимки найдутся.

Но было еще подсознательное желание — сделать все самому, настоящий поединок бывает один на один, много ли чести завалить хищника на облавной охоте — зверя, выслеженного егерями и подставленного тебе под безопасный, с вышки, выстрел толпой загонщиков. К чертям, пусть так охотятся престарелые президенты и генсеки, Лукин слишком много лет искал именно это , чтобы вот так спокойно отдать в чужие руки.

Он удивленно отметил про себя странный факт — как на редкость быстро прошел шок от осознания себя сказочником, совершенно неожиданно оказавшимся в эпицентре событий собственной сказки — страшной и кровавой сказки.

Как бы, интересно, отреагировал Герберт Уэллс, если бы углядел из окна своего викторианского особняка приземлившихся в собственном его парке кошмарных осьминогов-марсиан? Или, мирно потягивая сигару у камина, почувствовал бы на глотке жесткие и холодные пальцы человека-невидимки?

Лукин же чувствовал азарт — азарт охотника, после многодневных бесплодных скитаний по саванне увидевшего наконец у водопоя свежий след львиной лапы… И не думающего, что как раз сейчас из зарослей за ним могут следить немигающие желтые глаза…

IV. Город: Маркелыч и другие.

1.

Телефонная связь приятно удивила.

Лукин по привычке ждал, что придется, надрывая связки, орать в трубку, прикрывая свободное ухо от воплей других граждан, пытающихся докричаться до далеких родственников. Что придется с трудом разбирать в ответ неразборчивое, как сигналы иных цивилизаций, бормотание собеседника.

Но слышимость оказалась идеальная, словно слегка удивленный голос Володи доносился по проводам не из Москвы, а из соседней комнаты, максимум — из соседнего с главпочтамптом дома… Володя Дземешкевич — старый знакомый, почти единственный из круга общения Лукина, бывший “на ты” со всякой сложной электрикой и электроникой…

В свое время Володя внес немалую лепту в развитие советской криптозоологии. Сам в экспедиции, впрочем, не выезжал. Но изобретенные и собранные им приборы обязаны были реагировать на всевозможные возмущения, вызываемые проплывающим (или проходящим) мимо монстром — и зафиксировать чудо природы на сверхчувствительной пленке…

Ничего сногсшибательного, конечно, техника Дземешкевича не запечатлела, но отнюдь не по его вине — аппаратура работала безупречно даже в руках далеких от техники гуманитариев… Импортные аналоги самоделок стоили десятки и даже сотни тысяч долларов, но Володя работал над темой на чистом энтузиазме и брал с небогатых криптозоологов лишь стоимость деталей…

Сейчас Лукин детально, не считаясь c набегающим временем и тарифами, объяснял Дземешкевичу, какой прибор он ждет от него на сей раз.

— Все понятно, ничего особо сложного, все схемы стандартные… но мощность ты просишь… хе-е… — Володя помолчал и наконец решился задать вопрос. — Игорь, слушай, неужели ты все-таки…

Он не договорил, но Лукин прекрасно понял, что он имел в виду.

— Да. Шанс большой… Но без твоей помощи мне его не зацепить. Когда будет готов аппарат?

— Ну-у-у… Сегодня суббота, если в понедельник начать… где-то к следующим выходным можно будет вам отгрузить… У вас там станция, грузобагаж принимающая, есть рядом?

Лукин закусил губу. О том, что сегодня суббота, он, напрочь выпавший на озере из обыденного хода времени, даже и не вспомнил.

— Послушай меня внимательно, Володя. Я никогда не давил по срокам, но сегодня вопрос стоит о жизни и смерти — в самом прямом смысле слова. И одна, как минимум, смерть уже была. Подумай, что тут можно сделать: радиотолкучки по выходным работают, и у вашего брата-технаря с деньгами зачастую не густо — найми помощников, сколько надо; если есть другие заказы — отложи, все неустойки я покрываю… Аппарат был позарез нужен еще сегодня утром. Поэтому не скупись, обещай людям любые надбавки за срочность. А теперь подумай и назови реальный срок.

Лукин говорил жестко, командным тоном. Он знал, что Володя человек мягкий и уступчивый, неспособный сопротивляться такому давлению; знал — и никогда этим не пользовался. До сегодняшнего разговора…

Теперь Дземешкевич молчал гораздо дольше, что-то про себя прикидывая и рассчитывая. Лукин ждал, нервно барабаня пальцами по стеклу телефонной кабины.

— Во вторник вечером, — ожила примолкшая трубка. — Раньше никак не справиться. И будет дорого — придется брать готовые импортные узлы, искать что подешевле некогда… И как вам пересылать при такой спешке?

— Не говори “вам”, Володя. Я сейчас один, совсем один… О пересылке не думай, прилечу и все заберу сам. Сколько это примерно будет весить?.. И стоить?..

Володя назвал две цифры.

— Отлично, — сказал Лукин, не выдавая неприятного удивления. — Значит договорились, днем во вторник я позвоню. До встречи.

«Да-а-а, тварь влетит в копеечку… — подумал Лукин. — Ладно, квартира есть, машина есть, дети взрослые и зарабатывают больше родителей… Ни к чему долларовые заначки по большому счету. А если прикинуть, сколько я истратил за всю жизнь на снасти, лодки, оружие, патроны, — получится в несколько раз больше. Незачем считать расходы, такой шанс выпадает раз в жизни…».

Так, теперь в гостиницу, переодеться и привести себя в порядок — некоторые запланированные встречи, пожалуй, требуют имиджа столичного журналиста, а не пропахшего костром таежного бродяги. Потом — в больницу к Паше.

2.

— Игорь Евгеньевич! Игорь Евгеньевич!

Крик догнал Лукина, когда он пересекал небольшую площадь перед больницей, направляясь к уазику — теперь машина резко контрастировала со своим выбритым, чистым и подстриженным водителем в элегантном костюме. (К Паше его не пустили, коротко сообщив — состояние удовлетворительное.).

Вслед за криком послышался торопливый топот. Лукин, поначалу не реагировавший (не такие уж у него редкие имя с отчеством), не выдержал и обернулся. Бежавший по площади мужчина был невелик ростом, тщедушен и немолод, почти ровесник. Направление его забавной трусцы не позволяло усомниться, что имел он в виду именно Игоря Евгеньевича Лукина.

— Здравствуйте… едва успел… чисто случайно… мне сказали, что вы пошли к почте… думал, не успею…

Лукин поздоровался, недоуменно подняв бровь — лицо мужчины, обрамленное бородкой и очками в старомодной, под панцирь черепахи, пластмассовой оправе, казалось совершенно незнакомым. Джинсовую курточку неизвестного украшал круглый гринписовский значок, под мышкой он держал пухлую потрепанную папку на тесемках.

Незнакомец отрекомендовался Александром Завьяловым, местным экологом, тут же потребовал называть его Сашей, и продолжал не слишком связно тараторить, не давая Лукину вставить ни слова:

— Нам обязательно надо с вами поговорить… тут у меня такие материалы… я знаю, вы много писали на темы природы… да, да, я читал и статьи, и книги… Вы обязательно должны мне помочь… у нас тут заговор молчания… мафия, настоящая мафия… район на грани экологической катастрофы… никому не до чего нет дела, знают и молчат, все подкуплены… Случайно узнал про ваш приезд… сказали, что вы на почте… думал, не успею… Вам обязательно надо изучить эти материалы…

Лукин подумал, что стоя посередине площади, они с бурно жестикулирующим экологом (на голову его ниже и весящим в два раза меньше) выглядят довольно комично. И решительно направился к кафе, находившемуся тут же неподалеку. От нежданного собеседника надо избавиться, вопросы экологии мало сейчас интересовали Лукина, — и проще всего послушать, покивать и забрать папку, якобы для изучения.

В кафе Завьялов оживился еще больше; не слушая возражений, заказал две кружки пива, себе и Игорю Евгеньевичу, и начал засыпать его информацией: кто, где и чем отравляет мать-природу в ближайших окрестностях.

Поток слов, в котором мелькали залповые выбросы, предельно-допустимые концентрации и названия западных экологических фондов, скользил мимо сознания слушателя, механически кивавшего и вставлявшего утвердительные междометия.

Эколог-одиночка казался сдвинувшимся на больном вопросе. К тому же Лукин знал совершенно противоположную вещь — район в экологическом отношении один из самых благоприятных. Предприятий, способных хоть что-то отравить, — раз, два и обчелся.

И тут сторонник зеленого мира сказал слова, моментом согнавшие расслабленное благодушие и заставившие слушать самым внимательным образом.

— Теперь о радиации… — защитник природы сделал многозначительную паузу и затеребил свою козлиную бородку, казавшуюся делом рук бесталанного гримера. — АЭС никаких, слава Богу, у нас нет, но… (снова многозначительная пауза) в восемьдесят четвертом в Пелус-озеро упал спутник “Космос-954”… Взлетел в Плесецке и грохнулся через несколько минут… Да-да, я сам говорил с людьми… многие видели, как горящие обломки летели над тайгой… и взрыв от падения слышали… Но главное не в этом…

Он сделал еще более многозначительную паузу, округлил глаза и произнес драматическим полушепотом:

— НА БОРТУ СПУТНИКА БЫЛА ЯДЕРНАЯ УСТАНОВКА!

И снова зачастил:

— Звездные войны, помните? Тогда во всех газетах… про Рейгана и его звездные войны… А сами готовились потихоньку… всякую гадость на орбиту выводили…

«Неужели оно? Недостающий кусочек головоломки? Насколько можно доверять доморощенному экологу? Большая часть его рассказов — просто бред сивой кобылы… Но и самая глупая курица способна отыскать жемчужное зерно в навозной куче…».

А Завьялов взахлеб твердил о собранной в окрестной тайге морошке, светившейся по ночам; о переселенных под разными предлогами деревушках; о перелетных птицах, изменивших маршруты пролета и огибающих зараженное место.

Лукин решил сблефовать, проверив эколога, и спросил с видом знатока, помнящего все номера и даты запусков советских спутников:

— Но ведь вышло сообщение ТАСС об успешном выводе “Космоса— 954” на орбиту?

— Да-да, — закивал борец за экологию, обрадованный заинтересованностью собеседника. — Тогда сообщения появлялись только после успешных запусков… и тот “Космос” на самом-то деле — 955-й!

«Если совпадение, то весьма странное, — размышлял Лукин. — До Пелусозера от моего несколько километров, а визуально в тайге с приличного расстояния точнее место падения и не определить… Что радиация служит толчком для всяческих мутаций, известно и школьнику. Но гигантизм и вкус к человечине… хм… Видали мы мутантов, чаще всего это зрелище не страшное, скорее жалкое. Нарушены покровы, конечности недоразвиты… Но чем черт не шутит, я в конце концов не профессионал в генетике и мутациях…».

3.

От навязчивого эколога он отделался, пообещав позвонить после изучения папки.

Труднее было отделаться от впечатления, что в рассказе про канувший в озеро спутник имеется какая-то несуразность, пока не замеченная… Или даже не в рассказе, а в попытке Лукина принять его за объяснение и причину всех загадок.

И еще один момент. Плесецк расположен от озера почти точно на восток… Ракеты, насколько знал Лукин, взлетают не вертикально и не произвольно, они все отклоняются в одну сторону… что-то там связано с вращением Земли… вот только куда: на восток или на запад?.. он не помнил… школьный курс, элементарщина, но все напрочь позабылось…

Лукин сидел в кабине уазика с неработающим двигателем и пытался восстановить в памяти основы космической баллистики; потом плюнул на безнадежную затею и поехал разыскивать районное общество рыболовов и охотников.

Разместившиеся в крохотной и обшарпанной одноэтажной халупе три комнаты охотобщества изнутри выглядели вполне прилично. Но их владельцы под прикрытием невинной вывески явно занимались бизнесом самого криминального плана — судя по реакции на появление Лукина симпатичной девушки лет двадцати с небольшим, из которой состоял весь наличествующий на данный момент штат администрации общества.

Девушка испугалась так, что сразу стало ясно: тут речь идет не о банальных “левых” путевках на охоту и не о растрате членских взносов… Охотничьи боссы, читалось в глазах девушки, по меньшей мере выписывали рекомендации для приобретение нарезных карабинов с оптикой на имя столетних пенсионеров, а поступали те стволы в арсеналы киллеров мафии. Вполне возможно, этим преступная деятельность местных охотников не ограничивалась, широко охватывая и другие статьи уголовного кодекса.

Лукин понял, что его костюм и дипломат сыграли роль, обратную задуманной. Гораздо больше сейчас пригодились бы сапоги и прожженная у костра ветровка — девушка приняла его за проверяющего из какой-то грозной конторы, мгновенно замкнулась и на вопросы отвечала почти односложно: председателя общества нет — в отпуске; и заместителя нет — в отъезде;. и бухгалтер тоже в отпуске; и вообще никого нет, она тут одна, но ничего не знает; а все документы и печать в сейфе, ключей от которого у нее тоже нет…

Лукин, импровизируя на ходу, изложил почти правдивую легенду: он — столичный писатель и журналист, пишет о реликтовых монстрах и хотел бы поговорить с кем-нибудь из знатоков здешних отдаленных озер о бытующих, по его сведениям, в народе рассказах про разных живущих в воде чудищ. Легенда не сработала — девушка ее, похоже, просто не услышала.

Писательское удостоверение Лукина тоже не произвело ни малейшего впечатления — его напуганная собеседница осталась в убеждении, что рядом в кармане может лежать и другая корочка… Налоговой полиции, например.

Все понятно — лето, межсезонье, разъехались кто куда, бросив дела на ничего не понимающую и боящуюся ответственности девчушку — помощи отсюда ему никакой не дождаться.

Распрощавшись и направившись к выходу, он остановился, привлеченный чучелом гигантской щучьей головы, висевшим над дверью.

Неизвестный таксидермист создал прямо-таки трагическую композицию: широко распахнутая пасть, усеянная огромными зубами, готова ухватить гуся-казарку (тоже, понятно, чучело); казарка навеки застыла в позе взлета — шея, голова, тело и лапы вытянуто в струнку, крылья напряженно раскинуты — и совершенно непонятно, успеет птица спастись или спустя долю секунды станет добычей алчного чудища…

Табличка под композицией сообщала, что чудо-щуку весом сорок шесть килограммов с какими-то граммами изловили четырнадцать лет назад в водах Порос-озера. О снасти табличка деликатно умалчивала — уж не удочка и не спиннинг, понятное дело…

«Вот так оно и было, — подумал Лукин. — Хап — и нету… Сорок шесть кило, почти три пуда. Для щуки не предел, есть исторические свидетельства и куда более крупных экземплярах… Щуки, как и все рыбы, растут всю жизнь… правда, с каждым прожитым годом все медленнее и медленнее… А если какой-то внешний толчок сломает природный регулятор роста? И рыбка будет прибавлять в весе и размере с той же скоростью, что и в первые годы жизни? Тогда, товарищ Лукин, можно спокойно перестать ломать голову, как здесь, на севере, мог оказаться сом-гигант, типичный для южных рек… Неужели все-таки спутник с ядерной начинкой?.. Или редчайшее, один шанс на миллион, проявление теории вероятности?».

Ладно, поймаем — посмотрим…

4.

Говоря девице про легенды о местных озерных чудищах, Лукин не кривил душой.

Такие легенды в его архиве действительно хранились. Таинственные обитатели водных глубин (по одному на каждое озеро) именовались Водяными Хозяевами, в других вариантах — Чертушками.

Чертушка имел облик либо гигантской рыбы, либо человекообразного существа со многими рыбьими чертами и повадками. К обитателям суши Водяные Хозяева вражды не питали, больше заботясь о благоденствии рыбьего населения озер; но порой люди, слишком хищнически истреблявшие водных обитателей, в один злосчастный день не возвращались с рыбалки…

Старые рыбаки, чтящие традиции, старались на новом месте лова всегда бросить в воду какой-либо подарок — задобрить Чертушку. И сети их после этого всегда были полны…

У Лукина такие легенды проходили по пятому разряду — фольклор и откровенные байки, в своих построениях он их в расчет не принимал. Но теперь, в свете последних событий, подумал, что, может быть, зря поспешил отбросить старые сказки…

Теоретически, почему бы одной рыбине не избегнуть всевозможных превратностей жизни и не достигнуть мафусаиловых лет и, соответственно, невиданных размеров? В любой сказке, как известно, лишь доля сказки…

«Хватит копаться в рыбацких байках, — подумал Лукин. — Потому что в тех историях поймать Чертушку никому и никогда не удавалось. И даже любая попытка завершалась печально… А утренний эксперимент показал, что здесь просто животное — пусть огромное, пусть пока непонятное — но, безусловно, смертное и никак не сверхъестественное…».

Теперь предстояло отыскать Пашиного не то друга, не то коллегу… вроде по фамилии Ковалев… где-то лежал тут в бардачке блокнот с телефонами.

5.

Слава К. — так он был обозначен в Пашиной записной книжке — действительно оказался тем самым коллегой Ковалевым, которого он искал; и спустя час после телефонного разговора Лукин сидел на крохотной кухоньке его двухкомнатной квартиры.

Разговор пошел легко, вопреки первоначальным опасениям — Слава оказался в курсе всего, что произошло с Ларисой, Валерой и Пашей — но почти сразу Лукин понял, что не пойдет с Ковалевым ни в горы, ни в разведку. Ни на охоту за ТВАРЬЮ.

Ковалев вполне годился Лукину в сыновья — лет тридцать, или даже чуть меньше — был умен и прагматичен, даже особо и не стараясь свой прагматизм замаскировать.

В озерного монстра он, насколько понял Лукин, абсолютно не верил, не стоило и стараться, приводя теоретические выкладки и практические доказательства — такое , надо понимать, лежало вне его представлений о жизни. Ларису, впрочем, он тоже ни в чем не обвинял, даже намеками не касался просшествия на озере…

Игорю Евгеньевичу был готов помочь всем, чем мог — и совершенно, с какой-то провинциальной непосредственностью, не скрывал, что ждет в свое время ответной помощи — оставаться звездой районного масштаба никак не соответствовало его планам на жизнь, а завоевывать столицу лучше всего, опираясь на связи таких людей, как Лукин.

«Ну что же, Слава К., все понятно… Отчего бы и не помочь тебе в Москве… у меня записная книжка ломится от телефонов людей, до которых самостоятельно ты бы добирался ой как долго. Но за это, дорогой друг, я постараюсь вытянуть из тебя все, что может иметь отношение к моему делу… а знаешь ты, похоже, немало…».

Действительно, в отсутствии Пашки Ковалев оказался бесценным источником информации о районе и, к тому же, хорошим рассказчиком — излагал конкретно и сжато, оставляя только необходимые подробности, а если чего-то не знал, то адресовал к безусловно компетентным в вопросе людям.

Первым делом Лукин постарался прояснить вопрос об экологе-одиночке Завьялове и таинственном спутнике, упавшем в озеро. И тут его подозрения полностью оправдались.

Завьялов слыл личностью в районе известной, можно сказать одиозной, питавшей не избалованную сенсациями местную прессу своими экзотичными выходками. То прикуется наручниками к проходной деревообрабатывающего комбината в знак протеста против сокращения зеленых легких планеты, то вообще изобразит фарс с самосожжением на площади перед администрацией.

Лет пятнадцать назад был он записным диссидентом и неоднократным клиентом областной психушки; потом старательно боролся за демократию, драл глотку на митингах и сжигал чучела гекачепистов; а не так давно подался в зеленое движение, благо представился удобный случай.

Года три назад защитники окружающей среды неожиданно резко атаковали Кандояжский ЦБК, тихо и мирно выпускавший картонные коробки да туалетную бумагу. Нет, понятное дело, комбинат экологическую обстановку в округе никак не улучшал, но и смертельной угрозы всему европейскому северу, как то изображали зеленые, тоже из себя не являл.

Достаточно было, по мнению Ковалева, вложить не такие уж великие суммы в модернизацию очистных сооружений. Но гринписовцы как с цепи сорвались — митинги, акции, листовки, сборы подписей о закрытии, постоянный палаточный лагерь у ворот, визиты столичных телевизионщиков…

В основном суетились активисты московских и питерских филиалов международных экологических организаций, но рекрутировались также местные кадры, среди них и Саша Завьялов, все как-то не находящий себе места в вожделенном обществе победившей демократии.

А закончилась невиданная шумиха просто: обанкротившийся комбинат по дешевке приобрела финская бумагопроизводящая корпорация; финны, за экологическую чистоту родной Суоми тоже весьма радеющие, перенесли в Кандоягу самые вредные производства; международные сторонники чистого мира как-то разом потеряли интерес к ЦБК.

Местные, правда, еще какое-то время пошумели — но быстро обнаружили, что пикетировать и жить в палаточных лагерях за свой счет довольно-таки накладно — и постепенно все отошли от зеленого движения. Все, кроме Завьялова. Он остановиться уже не смог и подался в экологи-партизаны…

Лукин не стал задерживаться на печальной судьбе Кандояжского комбината и задал неожиданный вопрос: о траектории запуска космических спутников.

– “Космос— 954”? — мгновенно сориентировался Ковалев, — приходил к нам Завьялов и с этим, есть у нас тут такая легенда, но автор явно не он, слухи давно бродят… В Плесецке все отрицают — так они там все и всегда отрицают, пока фактами к стенке не припрешь. Может, действительно рухнул где-то в тайге, мало ли случалось таких падений и здесь, и на Байконуре.

Но Лукина интересовала не сама вероятность падения злосчастного спутника, но то, мог ли тот с точки зрения баллистики рухнуть в его озеро.

Слава задумался, теребя мочку уха; потом отправился, извинившись, в детскую комнату (семья его отдыхала у родственников, под Ростовом). Вернулся через пять минут с большой, ярко раскрашенной книжкой. “Космос в картинках” — прочитал Лукин на обложке.

Гуманитарии, черт возьми… Ох, не тому на журфаках учат, если простейшие технические вопросы приходится прояснять по таким книжечкам…

Еще через десять минут два гуманитария, склонившись над книжечкой для младшего школьного возраста, выяснили главное: упасть к западу от Плесецка спутник никак не мог — траектории запуска направлены исключительно к востоку.

«Единственный вариант — ракета сошла с баллистической траектории сразу после старта, — понял Лукин. — Отклонилась на запад уже в неуправляемом полете… Ага, и умудрилась угодить именно в это озерцо. А на борту действительно оказалась ядерная силовая установка… И активировалась при падении… Не проще ли, товарищ Лукин, сделать всего одно предположение: в свое время люди в мундирах захоронили в озере, воспользовавшись большой глубиной и безлюдьем места, пару-тройку контейнеров с чем-нибудь био— или радиоктивным… Куда проще, чем такая цепочка маловероятных допущений…».

— А вот по таежным озерам я небольшой специалист… — сказал Слава К. с сожалением. — Все поверхностно: пикники-шашлыки, иногда рыбалка, один-два раза в год на охоту вырываюсь. Но есть у нас один колоритнейший тип, Маркелыч… Он, по-моему, может рассказать все про любое озеро в округе — с детских лет тут рыбным промыслом занимается. Завтра попробую с ним связаться и договорится о встрече; но ничего заранее не обещаю, тот еще Фигаро, по трем субъектам федерации мотается…. на редкость интересная личность.

6.

Переночевал Лукин в гостинице.

Встал по привычке рано, на рассвете, и сразу поехал в аэропорт — проблем с билетами на вторник, равно как и очереди к кассам, не оказалось. Лукин послонялся по гулко-пустынному залу ожидания, позавтракал в открывшемся буфете, с трудом отвязался от бича, пытавшегося всучить за десятку обручальное кольцо, по виду явно латунное. И, дождавшись приличного для визитов часа, отправился в приткнувшуюся сбоку летного поля гостиницу летного состава — договориться о нестандартном багаже на обратный рейс.

Разговор с пилотами обнадежил — с полной загрузкой они из Москвы летали лишь в канун начала школьных занятий. А сейчас, неформально договорившись с экипажем, можно провезти хоть танк Т-80 в разобранном состоянии.

Дел в городе не осталось, и он решил вернуться до вторника на озеро — оно неодолимо притягивало Лукина, было что-то отчасти наркоманское в желании оказаться вновь на высоком берегу, под шуршащими кронами сосен и вглядываться таинственную прозрачную глубь…

Выруливая по узенькой бетонке, ведущей от шоссе к аэропорту, Лукин затормозил у одноэтажного красно-кирпичного здания — метеорологической станции, вспомнив вдруг про неразрешенную до сих пор загадку: непонятно как уцелевших аквалангистов.

Дежурившая по станции древняя старушка (а где найти молодых за такие мизерные деньги?) наверняка помнила времена повальной охоты за шпионами и взирала на Лукина крайне подозрительно. Но, не найдя в просьбе криминала и внимательнейшим образом изучив его документы, позволила просмотреть подробные сводки погоды за минувшие две недели.

Выстрел с завязанными глазами угодил в цель: накануне приезда на озеро следственной группы резко упало атмосферное давление — на сорок пять миллиметров и потом медленно повышалось, последние три дня стабилизировавшись на довольно высокой отметке…

«Вот и разгадка, — понял Лукин. — Не знаю как там у ящеров, но вот рыбы реагируют на такие скачки давления очень чутко… И чем крупней экземпляр, чем больше у него плавательный пузырь, — тем сильней реакция. Мелочь приспосабливается почти мгновенно, шныряет и кормится у берега, как обычно… А вот крупные напрочь теряют аппетит и подвижность, стоят два-три дня у дна в полной апатии. Похоже, на редкость повезло этим ребятам с аквалангами…».

В гостинице, куда он заскочил за вещами, администратор попросила как можно быстрее перезвонить Славе Ковалеву; Лукин позвонил прямо от ее стойки, выслушал несколько фраз невидимого собеседника, коротко поблагодарил и повесил трубку — поездка на озеро откладывалась.

Слава, к легкому удивлению Лукина, выполнил свое вчерашнее неуверенное полуобещание — разыскал Маркелыча, местного Дерсу Узала и договорился об их встрече — она должна была состояться спустя сорок минут в Пионерном (не то в окраинном районе города, не то в сросшемся с ним поселке).

7.

Степан Викентьевич Парфёнов (с чего его все вокруг звали Маркелычем? — непонятно) по размерам личных сбережений и долям в различных предприятиях мог называться “новым русским”; по внешнему же виду походил на представителя малопочтенного сословия бичей, перебивающегося случайными заработками, чтобы с началом сезона завербоваться в экспедицию или в рыболовецкую артель…

Лукин, в общем, был подготовлен к такому вчерашним рассказом Славы К., но все равно удивился, когда распахнулась дверца остановившегося рядом с уазиком новенького “Лендровера-Дискавери”, зачем-то украшенного тарелкой спутниковой антенны. С водительского места вылез мужичок лет шестидесяти в ватнике с обрезанными рукавами, в засаленной кепке и в чем-то испачканных старинных военных галифе, заправленных в стоптанные кирзовые сапоги.

Лицо Маркелыча покрывал загар — не ровненький загар Анталии или солярия — нет, надо много времени проводить под нежарким северным солнышком и на режущем ветру (не брезгуя и народными внутренними согревающими средствами), чтобы кожа обрела такой кирпично-бурый цвет.

— Здорово! — ладонь, бугрящаяся каменно-твердыми мозолями, изрезанная шнурами снастей, стиснула как клещами протянутую для рукопожатия руку Лукина.

— Ты, что ли, приятель Паши-то будешь? — начал Маркелыч без долгих предисловий. — Я, знаешь, московских-то не больно жалую, тем более из газет-журналов — наврут с три короба, намутят воду… Но Иннокентьич мужик правильный; было дело — помог крепко мне, теперь и я чем могу, помогу… Ну пошли, присядем на свежем воздухе, в ногах-то правды нет… У меня времени час где-то, а рассказать про твое озерцо есть чего, так что ты не перебивай, будут вопросы — потом задашь…

Лукин согласно кивнул головой и они уселись на толстенный поваленный древесный ствол, служивший (судя по валявшимся вокруг многочисленным бычкам и пробкам от бутылок) вечерним клубом по интересам местным любителям крепких напитков…

Его собеседник был потомственный северный рыбак — и отец, и дед, и прадед, и все предки вплоть до самого легендарного Парфёна, бежавшего в северные дали еще от царя-реформатора Петра — все занимались рыбным промыслом. Ловили всегда по старинке, не оглядываясь на царские установления об охране рыбных запасов и, позднее, на декреты Совнаркома. Говоря проще — браконьерствовали.

Маркелыч вступил на тернистый наследственный путь, когда весьма ужесточились санкции за незаконный лов: штрафы и изъятия сетей сменились тюремными сроками. Степа Парфёнов слыл ловким и удачливым, да и с инспекторами умел договариваться, но и его не избежала чаша сия — получил в конце концов за злостное браконьерство пять лет, тогдашний максимум.

Рубил лес не так далеко, в соседней республике Коми, а когда вышел — в родных краях снова возрождали рыболовецкие артели; власти наконец осознали тот простой факт, что рыбсовхозам осваивать мелкие затерянные в тайге озера невыгодно, гораздо больше там наловит по заключенному договору ватага из пяти-шести человек, а то и одиночка с десятком сетей.

Получалось, что сидел Маркелыч вроде и не за что; но он на власть не обиделся, сколотил артель и занялся знакомым делом. Конечно, то была не вольготная жизнь старых времен — весь улов приходилось сдавать по фиксированным ценам, весьма и весьма заниженным…

Но в ватаге Парфёнова паи всегда выходили в конце сезона куда выше, чем у других — как никто знал он тайгу и озера; умел безошибочно определить, стоит или нет начинать лов на той или иной ламбе; и рыбьи стаи находил, казалось, верхним чутьем, без всякого эхолота. Соответственно и народ мог отбирать в артель придирчиво — многие к нему стремились, но пьяницы и лодыри получали от ворот поворот.

Когда задули-засвистели первые сквознячки перестройки и хорошо знакомое слово “кооперация” стало приобретать новый смысл, у Степана Викентьевича скопился уже изрядный капиталец.

В отличие от многих других, доставших деньги из дальних захоронок, в торговлю он не кинулся, «купи-продай» никогда особо не привлекало, не та наследственность — но когда внук писателя-комиссара объявил повальную приватизацию, несколько рыболовецких фирм Парфёнова уже более чем успешно конкурировали с загибающимися без дотаций рыбсовхозами.

И пока другие успешно прибирали к рукам магазины и фабрики, под контролем Маркелыча оказалась добыча и переработка рыбы на территории с пару европейских стран размером (ну а потом, заодно уж — и производство снастей да лодок, и кое-какое строительство, и пакет акций речного пароходства, и инвалютный рыболовный туризм).

Короче, император тайги и окрестностей.

8.

— Я сам почти с тех краев-то, а вот как озеро называется — не знаю. Местные, что с деревни, просто говорили: Озеро. Щучьим еще звали, Светлоозером звали, за воду чистую… Одно время, недолго, Прошкиным озером стали звать — тракторист там утонул совхозный, Прохор…

Услышав про еще одну жертву озера, Лукин насторожился — Маркелыч оценил его реакцию и пояснил:

— По весне под лед провалился, с трактором… Пару километров по льду решил срезать, ну и… Не нашли, в общем, криминалу в истории той… Вот. А ловить-то на озере мне мало приходилось, оно лет тридцать тому людным местечком было… для наших дел… но бывал там часто. А потом, когда артели начались и промысловики-одиночки тоже, жил там один… писатель… Заключил договор, избушку подлатал, печь сушильную наладил — и давай озеро сетями чесать… А пока сети стоят — книжку корябал… Читал я потом, лажа сплошная… Он уж там, в книжке-то, такой чистый-благородный: рыбу поймает, пометит, обратно выпустит… Жизнь рыб он изучает, Жак-Ив Кусто, бля… Хрен он там что изучал — поймает и сушит; потом в мешок — и сдавать… Уж я думаю, теми денежками зимой и жил, с писанины своей давно ноги бы протянул… Фамилию вот запамятовал, что-то от озера известного… Ладогин, может? Хотя он той фамилией только книжонки свои подписывал, а в паспорте другая была, но назывался всегда Ладогиным… Или не Ладогиным? Ты, Евгеньич, его в Москве отыскать попробуй, не зря пять сезонов безвылазно просидел, может чего больше тебе расскажет… Вот книжка как называлась, я хорошо запомнил — “Водные тропинки”, в журнале каком-то печаталась… Может, по книжке-то фамилию уточнишь, ну да про ту рыбу ты лучше меня знаешь…

Парфёнов поерзал, устраиваясь поудобнее на лишенном коры, отполированном штанами многих сидельцев стволе, достал пачку сигарет и предложил Лукину.

— Спасибо, не курю. Пятнадцать лет как бросил, — отказался тот, успев заметить, что пачка на редкость интересная: с одной стороны виднелись угольные фильтры, вполне соответствующие дорогой марке, с другой торчали бумажные мундштуки дешевых папирос…

Маркелыч извлек как раз папиросу — вполне плебейскую беломорину и чиркнул зажигалкой. Зажигалка оказалась еще интереснее — стилизованная по моде, завезенной в эти края полвека с лишним назад вернувшимися фронтовиками: из желтой (золотой?) винтовочной гильзы, с отполированным колпачком на цепочке, с колесиком сбоку… По торцу колесика вилась надпись латиницей и, надо думать, стоила фирменная игрушка как несколько ящиков одноразовых турецких…

Старый браконьер глубоко затянулся и продолжил:

— Вот… А потом, через несколько лет, лов на озере запретили — настоящие ученые приехали, опыты какие-то ставили, рыб изучали… Сами, которые из науки, правда, катер с тралом вовсю гоняли… Но без толку все — тут невод нужен, трал медленно ползет, уходит рыба-то… только мелочь и попадалась. Тоже несколько лет там кантовались, базу на берегу западном построили… Не знаю, чего уж там они наизучали — мне не докладывались; но профессор их главный потом приезжал еще раза три, когда опыты они свои уже закруглили и съехали; говорил — нигде мест таких не видел, красота, мол, неописуемая… Рыбу ловил, охотился… Давно не видно, может помер… старый уже был… Так он, профессор-то, бывало, примет чарочку с улова удачного — и давай заливаться, как озеро через него прославится… Что-то он здесь, дескать, открыл-изобрел… Ему, значит, награды-степени полагаются, ну а нам, здешним, как бы за помощь тоже почет всенародный…

«Так-так, — подумал Лукин. — Значит, еще и ученые… Биологи, надо понимать. И что же, интересно, герр профессор тут наизобретал? Может, ускоритель роста для рыб? Ну и вылил бочку-другую в озеро по ошибке… Да нет, сумасшедшие гении, профессора-одиночки хороши в фантастических романах. Такое изобретение если на нобелевку и не тянет, то уж везде прогремело бы, это точно. Вернее всего, открыл пан профессор какую-нибудь новую зависимость роста рыбьей популяции от положительного изменения удельного веса зообентоса на кубометр воды, тиснул никому не нужную монографию тиражом в пятьсот экземпляров — и дело с концом…».

9.

Нежная трель северного соловья — птички варакушки — прозвучала совершенно для августа месяца неожиданно, тем более неожиданно, что раздалась она из недр засаленного ватного жилета Маркелыча.

Он, хитро улыбнувшись, извлек из внутреннего кармана крохотную трубку мобильника и, тщательно нацелившись толстым, загрубелым пальцем, ткнул в нужную кнопку — отключил. Лукин изумился — свой сотовый он использовал в здешней глуши лишь в качестве будильника. И ни разу не видел, чтобы кто-то из местных пользовался мобильной связью.

— Нет покоя ни днем, ни ночью, — вздохнул старик отчасти лицемерно. — В самую глубь таежную заберешься — и то найдут, через спутник достанут… Эта игрушка только у меня тут и работает — вон какую дурынду возить с собой приходится.

Маркелыч кивнул на тарелку-антенну и продолжил:

— Так вот… В последние годы мы на озере твоем дважды ловили… Первый раз, года четыре тому, неплохо притонились — щуки здоровые, метра по полтора каждая, и много — знать, на яму-то зимовальную попали… А прошлой зимой послал бригаду, завели невод на том же месте. Ничего не поймали, только изорвали весь… видать, топляков нанесло по весне. Убыток сплошной получился — полдня майны рубили, да горючка для “Буранов”, да невод, считай, на списание пошел… Вот и все, что я про озеро твое знаю. А большего никто в наших краях тебе и не расскажет… Из деревни, Заозерья, кто съехал из старых — перемерли все, одна Андреевна осталась, так она на девятом десятке, с памятью неладно — лучше всего войну финскую помнит, считает, будто вчера кончилась; а годы-то недавние как корова языком слизнула…

— А летом вы там ловить не пробовали? Или, может, кто другой? Я имею в виду, в последнее время…

— Летом-то? Летом только нынешним добраться без вертолета можно, да и то налегке… Ты попробуй-ка, загрузи «козелок» свой рыбой под завязку — тут и застрянешь в болоте… А сигов, пеляди на озере нет, лосось не доходит, не с руки гонять вертолет-то.

— Скажите, так вот в клочья изорвать невод о топляки, на известной тоне — дело обычное?

Казалось, вопрос слегка смутил старого таежного волка; Маркелыч помолчал, достал еще одну папиросу, смял и бросил, не закурив. И заговорил о другом:

— Знаю я, что ты здесь ищешь… Ин-фор-ми-ро-ва-ли… — иностранное слово он произнес по слогам, но без ошибок и запинок. — Да вот не знаю, найдешь ли… В тайге много разного бывает, и странного, и страшного… Порой сам такие вещи видал — никому не рассказывал. И тебе не расскажу. Может, и не совсем сказки все, что про Водяного Хозяина говорят… не знаю… А невод о топляки изорвать недолго, особо не новый — если тащить напролом, дуром… Но деды говорили, что Чертушка именно так вот сети рвет, если кто его поймать вздумает. А ежели упорствовать будет — так и сам с ловли не вернется… Знаешь, я сам ни в чертей, ни в дьяволов никогда не верил, но если кошка черная дорогу перебежит — через плечо плюю. На всякий случай. И на Прошкином озере ловить больше никогда не собираюсь… береженого Бог бережет.

Парфёнов встал и вразвалку направился к “Дискавери”. Остановился и посмотрел на Лукина, сказал задумчиво:

— Даже и не знаю, что тебе пожелать: найти что ищешь или наоборот… А если дочке Иннокентьича адвокат хороший потребуются — позвони. Есть подходящий…

Он протянул визитную карточку. На ней наискосок, по диагонали, было вытеснено золотом единственное слово, стилизованное под торопливый и корявый почерк: “ МАРКЕЛЫЧ ”. И длинный номер телефона снизу.

10.

Тишина… Ни ветерка, ни плеска…. Как будто заманивает: ну давай, надувай лодку и приди ко мне, сыграем по маленькой — голова против головы… Приду, подожди еще чуть-чуть, я устал, я шел двадцать три года, но я приду…

Ну а что у нас тут? Тут жили те самые доценты с кандидатами, не ждущие, черт их дери, милостей от природы… Что же вы, голубчики, тут нахимичили? Да разве теперь поймешь… От причала одни столбики, крыши пообвалились, но навес держится над летней кухней — плитой да столом… А стол-то здоровенный, немало вас тут сиживало… Каких только умных разговоров эти почерневшие доски не наслушались… и смех девчонок-практиканток, и песни под гитару… Слыхали мы такое, и песни пели, и практиканток целовали… Р-романтика…

Ну а на той ржавой конструкции, надо думать, стоял у них ветряк, разобрали потом и вывезли… а вот здесь от него силовой кабель шел вон к той интересной площадке… хм, а канавка-то от кабеля осталась довольно свежая, года два-три назад выкопана… Неужели и в такие места охотники за металлами добираются?.. Что за аппаратура тут стояла, теперь уж не понять… Хоть бы профиль их работ определить приблизительно… я уж не ждал найти тут забытый лабораторный журнал с записями экспериментов, но могла бы какая табличка остаться: экспедиция, мол, такого-то НИИ… ничего… и как их теперь искать прикажете…

Короче, еще одна безрезультатная поездка. Молчит наука, как съели Кука…

11.

Как всегда бывает при наборе высоты на Як-40, наступил тот неприятный момент, когда двигатели перестали тянуть на форсаже — и, казалось, отключились и смолкли, резанув тишиной по привыкшим к реву взлета ушам; а тело, только что притиснутое к спинке кресла пусть не космической, но все же перегрузкой — внезапно расслабилось в полуневесомости.

Лукин пережил сотни таких взлетов, но внутри что-то вздрогнуло и тревожно сжалось — вестибулярный аппарат существа, не предназначенного эволюцией для полетов, подавал мозгу сигнал опасности. И он подумал, что, наверное, такие же сигналы получил и на озере — наследство пещерно-древних времен, когда хруст в зарослях или плеск в близлежащей заводи означал близкую и смертельную опасность; получил — и отреагировал точно как далекий волосатый предок — копье или дубина стиснуты в бугрящихся мышцами руках и в крови закипает бесшабашный азарт последней схватки.

Какого черта, мы наследники победителей, слабаки давным-давно растерзаны и сожраны…

Но потом, на подлете к Быково, когда густые светящиеся пятна городов и поселков внизу слились в огромное, во весь горизонт, сверкающее зарево — все произошедшее показалось смешным и нелепым: кто-то утонул, жалко, но случается такое, и нередко; ну плеснула рыбина в тумане, кто сказал, что это охотник за человечиной?; лебеди чего-то испугались — эка невидаль; лещ рванул чуть посильнее и не выдержал подгнивший от долгого бездействия шнур; а старый дурак выходит на охоту за ветряными мельницами: уазик-росинант и вместо ржавого копья двустволка двенадцатого калибра…

V. Столица: Три визита в прошлое.

1.

С самого утра настроение у Людмилы было препаршивое.

Дедуля, наоборот, за завтраком казался полон сил и жизненных планов, шутил, рассказал два бородатых анекдота — она не тревожилась, тут главное не торопиться, к обеду все планы и намерения благополучно развеются, но не нравилась, совсем не нравилась ей такая бодрость…

Люда с трудом сдерживала злость на все и на всех — обычное ее состояние в моменты дедушкиных улучшений. А тут еще и гость к нему заявился… Раньше гости так и вились в этой квартире со стенами, украшенными головами кабанов и медведей, чучелами гусей, глухарей и уток (кто бы знал, как хотелось Люде поскорее выкинуть те трофеи, притягивающие пыль как магнитом).

Но в последнее время, после инсульта и появления Людмилы, поток посетителей превратился в едва журчащий ручеек, а затем и вовсе иссяк — полупарализованный, с трудом владеющий речью (да и мыслями тоже, если честно) писатель Анатолий Ильменев вызывал у всех, раньше знавших его, чувство какой-то виноватой неловкости за собственное здоровье — а с людьми, подобные чувства вызывающими, всегда стараются без особой необходимости не общаться. Да и Люда под всякими предлогами урезала время визитов: дедушке пора принимать лекарство; извините, но по режиму у него сейчас обязательный сон; простите, но к двум часам мы ждем врача…

Вот и теперь она вошла в комнату Ильменева с подносом, нагруженным нужными и ненужными лекарствами, тонометрами и термометрами, стаканами с витаминизированными напитками и стопочкой салфеток для отирания слюны с правой, парализованной, стороны рта — весь облик Людмилы демонстрировал незваному визитеру, что он может весьма и весьма помочь ей в медицинских хлопотах, незамедлительно распрощавшись.

Гость (вполне еще интересный, по ее мнению, мужчина, хотя и в возрасте) расспрашивал дедушку о каком-то затерянном в тайге у черта на куличках озере… Расставляя на прикроватной тумбочке причиндалы с подноса, она прислушалась к невнятным ответам Ильменева и про себя мстительно рассмеялась — дедуля не говорил, как все нормальные люди, а цитировал сам себя, шпарил наизусть абзац за абзацем из собственных книжек, благо память на когда-то написанное сохранилась на удивление…

Если гость и разочаровался почти дословным пересказом “Водяных тропинок”, то на его загорелом лице это никак не отразилось — кивал, слушая бесконечные бредни о том, как дедушка ловил огромных щук, метил, выпускал в озеро и составлял карту их охотничьих участков.

Минут через десять дедуля наконец иссяк; пришелец посмотрел на Людмилу, стоявшую посередине комнаты со скрещенными на груди руками и откровенно ждавшую конца визита — и стал рассказывать сам. Причем говорил он, обращаясь исключительно к Люде и она с удивлением обнаружила, что с одиноко живущим на таежном озере мужиком может произойти масса интересных, удивительных, смешных и немного грустных историй — рассказчик оказался еще тот, куда там дедушке… Она понемногу увлеклась, заинтересовалась, тоже стала что-то рассказывать — визитер слушал внимательно, порой задавал заинтересованные вопросы, не то что старые дедулины приятели, смотревшие на нее в лучшем случае совершенно равнодушно, а в худшем настороженно и подозрительно.

Дедушка тоже оживился, перестал сыпать собственными цитатами, вставлял в умело направляемый гостем разговор довольно живые реплики о том самом озере. Людмиле казалось, что слова деда тот пропускает мимо ушей, увлеченный исключительно беседой с нею.

А потом Люда изумленно заметила, что визит, который она не собиралась дать затянуть долее пятнадцати минут, перевалил уже за полтора часа — заметила и, небывалое дело, предложила посетителю отобедать с ними. Тот отказался, сославшись на кучу дел и самолет, улетающий вечером; провожая гостя (имя его по приходу Люда пропустила мимо ушей, а переспросить потом постеснялась) она подумала, что и среди дедушкиных знакомых встречаются в виде исключения вполне приличные люди.

«Какого черта, — думал Лукин с холодным бешенством, — какого черта мы жалеем погибших молодыми? Им надо завидовать, если не повезет и случится дожить до такого — лучше уж не вернуться с озера, как Валера или словить свой инфаркт и умереть где-нибудь в красивом месте, подальше от капельниц и отвратного больничного запаха — на траве, под соснами, под синим безоблачным небом… И чтобы не толпилась рядом безутешная родня, делящая в мыслях наследство…».

2.

— Мы не сдаем в аренду помещения, — Эльвира Александровна крайне неприязненно посмотрела на незнакомца, появившегося в дверях каморки, пышно именуемой кабинетом завлаба. — Всё, хватит, и так сдали, что можно…

Комнатушка, заставленная аппаратурой, так что к столу можно было протиснуться лишь боком, вполне подтверждала слова хозяйки. Она продолжала с прежней неприязнью:

— И мне нет дела, что вам там обещал Комарчук; если наобещал — пусть размещает хоть в своем кабинете…

— Да я, собственно, как-то и не собирался здесь квартировать. Меня к вам направил Пыляев по другому вопросу…

— А-а-а… Извините… Мы тут ведем форменную войну за площади, наш зам по АХЧ маму родную готов в аренду сдать, и как раз сегодня… — она на полуслове оборвала объяснение, откинула с очков седеющую прядку и одернула знавший лучшие дни халат. — Извините еще раз, обозналась. Что вам угодно?

Несмотря на слова извинения, неприязнь никуда не ушла ни из ее голоса, ни из настороженного взгляда серых глаз. Незнакомец легко проскользнул мимо громоздящихся приборов и оказался возле ее стола.

— Меня зовут Лукин, Игорь Евгеньевич. Я журналист, пишу сейчас очерк о нынешнем состоянии природы русского севера и хотел поговорить с вами о работах профессора Струнникова. Вы ведь несколько сезонов отработали вместе в постоянной экспедиции НИИ рыбоводства там, на Севере…

— Зачем? — в голосе Эльвиры Александровны прозвучала непонятная Лукину горечь. — Зачем вам это? Николай Сергеевич умер двенадцать лет назад и сенсаций из его работ вы не выжмете, никак не сенсационными вещами мы там занимались…

— Как я понял из разговора с Пыляевым, вы занимались проблемами разведения карповых рыб на севере… А для чего, собственно? Насколько я знаю, чем дальше к северу, тем выгоднее разводить лососевых: форель, пелядь, сигов…

— Ничего вы не знаете, — устало сказала она. — То, что там делалось с лососевыми все последние десятилетия — никакое, по большому счету, не рыбоводство… Так, искусственная репродукция. Выпускали в естественные водоемы мальков-сеголеток, в лучшем случае годовиков — к великой радости местных щук, окуней, налимов и чаек. Выход товарной рыбы — один-два процента в лучшем случае. В самом благоприятном случае… А мы работали над полным циклом разведения карпа в северных условиях… Карп и растет быстрее, и менее требователен к содержанию кислорода в воде, и дает гораздо больший прирост на килограмм съеденного корма…

Эльвира Александровна говорила бесцветным голосом, не глядя на Лукина. Слова складывались в не один раз сказанные фразы совершенно без участия сознания — перед ее мысленным взором снова…

…опускалось в тайгу багрово-красное закатное солнце, озерная гладь без малейшей ряби на зеркальной поверхности; причал, белеющий свежеструганными сосновыми досками с дурманящим смолистым ароматом; и рука, тяжелая и мускулистая мужская рука, лежащая на плече у нее — у молодой и симпатичной аспирантки в совсем не портящих ее очках в тонкой оправе, с обдуманно-беспорядочной копной рыжих волос; и сентябрьский дождь, барабанящий по туго натянутому брезенту палатки — она, счастливо-обессилевшая, с губами, еще горящими от поцелуев, смотрит на его профиль на фоне входного полога — гордо откинутая голова с седеющей шевелюрой, уверенный жест, подносящий огонь к сигарете — мой, мой, мой, никому не отдам; и зимы (боже, как она ненавидела те томительно-долгие зимы) — короткие, украдкой, встречи вечерами и подчеркнуто деловой тон на работе: “Эльвира Александровна, будьте добры, найдите папку с тест-таблицами за семьдесят второй год…”; и ожидание, мучительное ожидание весны, солнца, шума сосен над головой — и его, его, его рядом…

Журналист что-то спросил; она, пробудившись от грез наяву, посмотрела на него почти с ненавистью, но проклятый писака не смутился и повторил свой вопрос:

— Если так выгоднее, почему карпа не разводят… не разводили на севере?

Эльвира Александровна помассировала висок и неохотно ответила:

— Холодно, слишком холодно. Вода прогревается до нужной для нереста карпов и развития мальков температуры только к июлю — молодь попадает на зимовку мелкой и слабой — как следствие, большой отход; и сезон активного питания короток — до товарной массы рыба растет не два, как на юге, а четыре года…

— И вы…

— Мы работали над ускорением роста… гормональные добавки к пище… селекция наиболее быстро растущей в холодной воде породы…

— Но почему именно там, на озере? В принципе, ведь в ваши бассейны можно заливать воду любой температуры… Зачем тащиться в тайгу, за тысячу километров, да еще сидеть там несколько сезонов, когда здесь, в институте, все под рукой?

Она ответила не сразу; сейчас об ее взгляд, и раньше не слишком ласковый, можно было уколоться, обрезаться, обжечься… Наконец она разлепила губы и сказала совершенно мертвым голосом:

— Экспедиция планировалась комплексная, работала над многими проблемами северного рыбоводства; мы со Струнниковым занимались карповыми, а другие… Как вы, интересно, испытаете сорокаметровый экспериментальный образец нового трала в нашем бассейне?

Лукин все равно не понял, зачем они с профессором так упорно сидели на озере; он понял другое — разговор не получился и дальше продолжать его собеседница не намерена; и поспешил задать главный вопрос:

— Скажите, гормональные добавки, стимуляторы роста, они могли чисто случайно поедаться хищниками-аборигенами — щуками, к примеру?

— Исключено, — сказала она, вставая. — Они добавлялись в гранулированные комбикорма, хищники такими гранулами не питаются… Ну разве что мелодь местных карповых, просачивавшаяся сквозь ограждения вольеров, могла подбирать остатки… Извините, пожалуйста, но у меня сегодня много дел…

«Любой хищник стоит в самом конце пищевой цепочки, — подумал Лукин, спускаясь по узкой крутой лестнице, — и когда в воду сливают ядовитую химию, через какое-то время содержание отравы в хищной рыбе в десятки раз выше, чем в мирной — эффект аккумуляции… Сорожки подбирали остатки и излишки комбикорма, а щуки подъедали сорожек, а потом… Спутник номер два, вот что это такое — красивая теория, которая абсолютно ничем мне не поможет… Завод по производству гормональных комбикормов так и не построили… аллах ведает, как они там лепили свои экспериментальные партии гранул кустарным способом… дрогнула рука у лаборанта, сыпанул втрое больше стимулятора и начались голливудские страсти… Бред, но достаточно логичный… Лишь одно никак сюда не укладывается — придумай покойный Струнников такое , в стране давно не было бы проблем с продовольствием, а Эльвира Александровна не сидела бы в глухом закутке, перегруженная непонятными комплексами — черта с два, стояла бы во главе всего НИИ, как наследница и продолжательница великого дела…».

3.

Звонок в дверь раздался ровно в четыре.

Лукин, подумал Володя Дземешкевич. И не ошибся — тот стоял на пороге, подтянутый, стройный, в тусклом свете мерцающей в коридоре лампочки казалось, что Лукин не изменился за годы, пролетевшие с их последней встречи.

— Ты все тот же! — радостно стиснул его в объятиях Володя. — Кавалергард! Гусар!

Лукин в ответ улыбнулся одними уголками губ (ах, как млели лет двадцать назад девушки от такой полуулыбки!); а Дземешкевич смущенно представил, как выглядит в его глазах: в линзах очков теперь больше диоптрий, и костюм больше на несколько размеров, и вообще многого стало больше — морщин и внуков, проблем со здоровьем и несбывшихся надежд.

А Лукин… Лукин, как всегда, выглядел молодцом; Володя не завидовал, он никогда и никому не завидовал — по-доброму радовался за старого приятеля.

— Ну пойдем, расскажешь, сто лет ведь не виделись… — Володя кивнул на дверь кухни, где на столе уже стояла запотевшая бутылка и кое-какая немудрящая закуска.

— Расскажу. Обязательно расскажу, Володя. Но не сейчас. Через три-четыре дня я возвращаюсь — и тогда поговорим вдоволь, до утра, как в старые времена… Давно я ни с кем…

Лукин не закончил фразу, Дземешкевич вопросительно посмотрел на него и вздрогнул — здесь, под ярким светом люстры, Лукин смотрелся так же молодо, подтянуто, напружинено… но вот глаза — глаза были усталые, пустые, очень старые…

— У меня самолет через два часа. И я хочу познакомиться с твоим аппаратом и разобраться в нем как можно лучше; я думаю, что сработать ему не доведется, шансы, как всегда, минимальны (прости, Володя, но я излишне много сказал тебе тогда по телефону, и уж вовсе напрасно ляпнул, что там совсем один; я знаю: если сейчас рассказать всё, то в одиночку ты меня не отпустишь, а ставить на кон еще одну жизнь никак не могу… ). Но если вдруг сработает, осечки быть не должно.

— Ну пойдем, — разочарованно вздохнул Дземешкевич. — Ничего там особо сложного нет…

4.

Был момент, когда Славе К. показалось, что он зря теряет время в аэропорту — ветер крепчал и крепчал, гнул деревья и гнал по небу тучи, обещавшие порадовать наконец дождем иссохшую землю. Несколько рейсов уже отложили по погодным условиям, поговаривали, что не прилетит и московский — но обошлось, самолет из столицы всего с десятиминутным опозданием побежал, замедляясь, по бетону посадочной полосы.

Никаких автобусов для прибывающих здесь не полагалось, вереница людей потянулась к зданию аэровокзала — Слава прильнул к железной изгороди, огораживающей летное поле.

Лукина сразу не заметил, а потом толпа взвихрилась водоворотом, перемешалась со встречающими: поцелуи и объятия, отцы семейств подхватывают сумки у жен, покрытых курортных загаром; мамаши радостно тискают чад, вернувшихся от бабушек-дедушек…

Через калитку в ограде проходили уже последние, поотставшие пассажиры, и Ковалев подумал, что Лукин проскочил мимо него в образовавшейся круговерти. Слава завернул за угол — возле знакомого уазика никого не было, торопливо вернулся обратно и наконец увидел того, кого искал.

Лукин неторопливо вышел из-за носовой части самолета — полы легкого плаща развивает ветер, на плече туго набитая сумка. Следом за ним два бича тащили объемистый ящик; новоявленные Сизифы картинно сгибались и не очень натурально постанывали от натуги, намекая, что их запредельные усилия явно заслуживают дополнительного вознаграждения.

— Игорь Евгеньевич!

Лукин не удивился и не обрадовался — сделал бичам знак остановиться и молча пожал Славе протянутую ладонь. Ковалев также молча отдал ему запакованный в бумагу сверток и ответил на немой вопрос:

— Маркелыч просил передать. Сказал, что сделано так, как вы и просили…

Лукин прикинул сверток на вес и кивнул головой. Опять молча.

— И еще он сказал… — Слава сделал небольшую паузу. — Что если кому-то захотелось вдруг отрезать свой кусок от его рыбного пирога, серьезный кусок… не побаловаться с сетью — то начинать такое дело проще и безопаснее в местах удаленных… Например, на Светлоозере, оно же Щучье, оно же Прошкино. Есть сейчас такие способы… промышленный электролов… можно обезрыбить небольшое озерцо за три-четыре дня. Другое дело, что потом несколько лет там вообще ничего и ничем не поймаешь. Но это уже головная боль хозяина. То есть Маркелыча. Ну и понятно, за такие шутки можно схлопотать по полной программе, штрафом рыбнадзору тут не отделаешься. И, как следствие, свидетели не просто нежелательны…

Лукин задумался. Бичи, видя, что разговор затягивается, уселись на ящик и задымили одной на двоих папиросой.

— Никак не получается, Слава. Согласен, Валера мог напороться на таких пиратов. Но Лариса в расклад не вписывается. Нет никакого смысла топить свидетеля и отпускать свидетельницу. А ей нет резона рассказывать потом странные и дикие истории…

— Могло ведь быть и по другому… Достаточно подплыть с аквалангом к резиновой лодке — и рассказ Ларисы получается вовсе даже не странным. И отнюдь даже не диким.

– “Амстердамский монстр”, — поставил диагноз Лукин. — Был такой боевичок… Или Бушков с его “морскими дьяволами”. Слава, я привез из Москвы аппаратуру, которая наконец поставит точку в мутной истории с мифическим звероящером. Привез, честно говоря, только ради Паши — пора прекратить игры в Лох-Несские чудища и заняться конкретными делами: адвокат, линия защиты… А вы предлагаете мне с места в карьер втравиться в новую сенсационную историю, на сей раз с маньяками-Ихтиандрами? Я согласен, кого сейчас удивишь девчонкой, перебравшей галлюциногенов… рутина для читающей публики. Подводное чудище или убивцы из спецназа ВМФ, тренирующиеся на мирных туристах — тема покруче, понимаю. Но помочь, увы, ничем не могу. Я здесь никак не в роли охотника за сенсациями…

Лукин говорил спокойно, твердо, уверенно, совершенно искренне глядя на Ковалева — а тот не поверил ничему. Ни единому слову.

«Нашел, он ведь что-то там нашел… — думал Слава, — нащупал какой-то горячий след… И решил пойти по нему один, рыцарь-драконоборец на белом коне… А мне, надо понимать, нет места даже в оруженосцах — куда уж со свиным-то рылом да в калашный ряд, мне, акуле пера и ловцу дешевых сенсаций… Тут святое — дружба двух ветеранов старой гвардии, и просунутая между ними рука с диктофоном вызовет единственную реакцию: прочь, merde! Он уже все взвесил, все отмерил и расставил все точки над i — можно вылезти из кожи вон, безрезультатно убеждая, что мне плевать на сенсации, что я не меньше его хочу помочь Ларисе. Но нет, Ланселоты совершают свои подвиги исключительно в одиночку, а окружающие по сюжету обязаны быть равнодушны или попросту враждебны…».

Лукин попрощался — совершенно обыденно, как прощаются в пять вечера сослуживцы, чтобы завтра в девять утра встретиться снова; махнул рукой бичам и пошел к уазику — уверенный, подтянутый, похожий на полковника-спецназовца в штатском.

«Он не вернется, он свернет там себе шею, — понял с беспощадной ясностью Слава, глядя ему вслед, — исключительно из самоуверенной гордости и желания доказать, что грош цена всем нынешним людишкам и их ценностям по сравнению с ним и с тогдашней его закалкой… Господи, остановись, оглянись, старый дурак! Скажи ты попросту всего три слова: мне нужна помощь…».

Лукин не оглянулся.

VI. Озеро: Тварь и Лукин.

1.

Охотничий нож был длинный, чуть изогнутый, бритвенно-острый, на клинке никаких украшений-гравировок, способных затруднить вхождение в тугую плоть, лишь два дола-желобка, неизвестно отчего именуемых “кровостоками”.

Лезвие, казалось, без малейшего нажима коснулось натянутой синей изоленты — та мгновенно разошлась идеально гладким разрезом. Лукин прилепил ленту, встал и критически оглядел результаты своих трудов.

К тридцатиметровому прочнейшему нейлоновому тросу через каждые полметра крепился толстый провод в надежной эластичной изоляции, крепился с легким провисом — порвать его, не разорвав трос, попросту невозможно. А кто или что может сокрушить такой, по сути, канат, не уступающий в прочности китобойным линям, Лукин не представлял.

Он удовлетворенно кивнул головой и стал неторопливо наматывать снасть ровными восьмерками на раздвоенный подобно рогатке хулигана-школьника древесный ствол — час назад аккуратно спиленный, очищенный от ветвей и ошкуренный. Подобный снаряд, уменьшенный в десятки раз, именовался у рыбаков жерлицей и успешно использовался для ловли крупных хищников с дедовских времен, когда никто и предположить не мог появления углепластиковых удилищ, сверхпрочных тонких лесок и катушек, изготовленных по космическим технологиям. Но простая и грубая снасть действовала не менее безотказно, чем яма-ловушка с кольями на дне — тоже ведь немудреное изобретение, однако позволившее выжить и размножиться нашим пещерным предкам (и заодно поставившее крест на дальнейшей эволюции мамонтов и шерстистых носорогов).

Простота супер-жерлицы гарантировала ее полную надежность, а Володин агрегат, по расчетам Лукина, вообще исключал любые неприятные случайности.

Все остальное готово: лодка, впервые накачанная, покачивалась у берега (мотор он оставил в городе, мотор сейчас мог лишь помешать); в садке тяжело ворочались три живца-леща; уазик работал на холостом ходу, провода из-под капота тянулись к установке Дземешкевича — красная лампочка на щитке горела все тусклее, вот-вот зажжется зеленая, просигналив, что аппарат заряжен и готов к бою…

Ветер, наигравшийся с кронами деревьев за ночь, но так и не принесший дождя, поутих — по озеру катили невысокие волны, уже без белых барашков… И все равно оно Лукину не нравилось. В легкую волну щука лучше берет, успокаивал он себя, и за шумом не будет слышно плеска весел… Но спокойнее не становилось.

Зеленая лампочка наконец зажглась и он, отстыковав разъем от аппарата, пошел к палатке — сделать необходимое и неприятное дело…

Три связанных вместе изолентой красноватых бруска идеально, натуге, входили в левый верхний карман камуфляжа (чистенького, час назад впервые после стирки надетого); Лукин проковырял в крайнем продольное отверстие шилом складного ножа и стал аккуратно ввинчивать детонатор…

Похожий амулет — намертво прикрученную над сердцем гранату (намертво — чтобы не сорвать, не использовать раньше времени в горячке боя, чтобы дотянуться зубами до кольца в самый последний момент) носили наши казаки-добровольцы во время боснийской войны — носили, зная, что жизнь их в плену усташей или мусульман будет недолгой, но весьма богатой мучительными впечатлениями. Надел его тогда и Лукин — имелось сильное подозрение, что русский журналист тоже в плену не заживется. А потом, возвращаясь из балканской командировки, вывернул на память запал — на память о смерти, которую носил две недели на сердце…

Теперь талисман пригодился.

2.

Голубой глазок из-под длинных загнутых ресниц смотрел игриво и зазывающе, да и вообще вид у золотой рыбки (или у сильно стилизованного карася) с эмблемы концерна “Голдфиш-Трейд”, изображенной на серо-голубом борту вертолета, был на редкость кокетливый.

— А не заскочить-то нам по пути на Свелоозеро, Аполлоша? — раздумчиво спросил Степан Викентьевич Парфенов, более известный под прозвищем Маркелыч. — Евгеньича заодно проведаем, чего ему там одному скучать… Все равно сутки, почитай, потеряли из-за ветрюги-то…

Пилот, названный Аполлошей, не стал отвечать на обращенный, по видимости, к нему вопрос. Он не первый год летал с Маркелычем и знал, что на деле прозвучал приказ, ясный и недвусмысленный. Про то, что “по пути” на деле означает крюк на четверть тысячи километров в сторону, он тоже не стал распространяться — полез по приставной алюминиевой лесенке в кабину.

— А горючки если не хватит, — добавил Маркелыч ему в спину, — у Авдеича, на третьей заимке, подзаправимся. Заодно и пелядь копченую заберем, говорил он, что поднабралось пеляди-то…

Пилот уже возился с ручками и тумблерами, Маркелыч повернулся к приткнувшемуся у вертолетного колеса человеку в замызганной зеленой форменной рубашке:

— Вставай, рыбохрана… С нами полетишь, на Светлоозеро. Может, какого браконьера сверху углядишь… не-санк-ци-о-ни-ро-ван-но-го…

Человек поднял абсолютно пьяную физиономию, икнул и заявил протест:

— Эт-то не мой район… Эт-то… ик… во-о-ще не наш субьект… ик… ф-ф-федерации…

И он снова уткнулся лицом в колени.

— Ничего-ничего… — легонечко пнул его в бок Маркелыч с брезгливой усмешкой. — Коли словишь кого, протокол накатаешь, так дадим с борта радиограмму, куда надо… прилетишь, а у тебя на столе приказ о переводе-то…

3.

Тварь, которую Лукин считал щукой, была обречена, хотя сама и не знала этого.

Она вообще ничего не знала — мозг ее, разросшийся вполне пропорционально телу, блестяще опровергал марксистский закон перехода количество в качество — под броневой крепости черепом жили самые примитивные рефлексы: обнаружить, догнать, схватить и отправить в вечно голодное брюхо добычу…

Но подходящей добычи вокруг не осталось. Одинокие рыбы, еще пугливо таящиеся в озере, требовали истратить гораздо больше энергии на свою поимку, чем могли дать гигантской туше; водоплавающие птицы, составлявшие последние два года большую часть рациона твари, мало-помалу научились избегать опасное озеро, почти не останавливаясь на отдых при весенних и осенних перелетах…

А другие, более крупные животные, оказывались на водной поверхности редко и насыщали тварь на короткое время.

Она здорово сдала за последнее время, движения потеряли былую стремительность, большую часть времени тварь проводила в сонном оцепенении в своем логове, в полумраке нагромождения подводных валунов на дне залива — раньше на его более спокойную, чем озеро, поверхность часто опускались пролетные стаи уток, гусей и казарок — от ветров и волн залив прикрывали высокие холмистые берега и цепочка луд.

Теперь птицы не появлялись и тварь, не накопившая к долгой холодной зиме никаких жировых запасов, была обречена на медленную гибель. Огромное тело, давшее когда-то беспроигрышную фору в борьбе за существование, стало ловушкой, оно сжигало само себя — но тварь этого не понимала и не осознавала, лишь чувствовала жуткий голод…

Ее собратья (их осталось очень мало, и они были не по зубам твари, а она им) тоже никак не смогли бы дотянуть до весны — на их охотничьих участках, раскиданных по озеру, пищи оставалось еще меньше; и давно прошло то время, когда, объединившись для облавной охоты, они вносили опустошение в многочисленное еще рыбье население… Но они чутко вслушивались, что происходит вокруг них на большом расстоянии — как будто бы тщетно надеялись, что вернутся хорошие времена и вокруг вновь будет кишеть вкусная еда…

Колебания воды, производимые довольно крупной рыбой, тварь определила издалека и безошибочно — рыба трепыхалась, а не плыла как обычно и, раненая, стала легкой добычей. Тварь, казалось, не шевельнулась — можно было увидеть, будь у этой сцены наблюдатель, как огромный донный валун двинулся вперед — сначала медленно, а потом все более и более ускоряясь…

4.

К веслам он не притрагивался.

Ветер медленно сносил лодку к середине залива, в двух десятках метров позади тянулась на буксире великанская жерлица, трос с проводом уходили вертикально вниз, где в глубине метался живец — на сей раз на огромном, добротно выкованном и остро отточенном двойном крюке, Маркелыч не подвел.

Остальные живцы остались у берега, Лукин прекрасно знал, что голодные щуки даже вполне банальных размеров порой атакуют свешенные за борт садки с рыбой, а дичь, на которую он охотился, приманивать вплотную к лодке никак не стоило.

Он сплюнул за борт и пододвинул высокий шнурованный ботинок поближе к плоской педали, лежавшей на дне — Володя сделал по его просьбе у аппарата включение ногой, как у стоматологической бормашины. (“Шесть с половиной тысяч рублей” — виновато сказал Дземешкевич, когда Лукин закончил изучать установку. “Рубле-е-ей…” — с непонятным Володе выражением протянул Лукин, цифру из телефонного разговора запомнивший прекрасно, но по умолчанию считавший валюту долларами…).

За борт он не глядел, все равно волнение не позволяло ничего увидеть даже на малой глубине. Лукин внимательно смотрел на расщеп в стволе дерева-жерлицы, зажимающий нейлоновый трос, игравший сегодня роль лески.

Обычная щука, схватив приманку, разматывала жерлицу немного, на метр-другой, затем стояла неподвижно на одном месте, заглатывая живца — и лишь потом пыталась уйти, вытянув весь запас лески. Он не рассчитывал на такую классическую хватку — судя по первому опыту, тварь глотала леща мгновенно, как пилюлю; но какие-то секунды, десять или двадцать в лучшем случае, пока слетают с рогатки все многочисленные витки, у него в распоряжении будут…

А потом сработает аппарат.

Он оглянулся через плечо назад, где с носа лодки уходил в глубину толстый медный провод без изоляции, задержал взгляд на какую-то секунду — последняя проверка на всякий случай.

В этот момент тварь схватила живца.

5.

И все-таки Лукин опять недооценил ее.

Жерлица сработала, как и требовалось — трос легко выскочил из расщепа и, разматываясь, погасил часть бешеной энергии рывка. Но и оставшейся части хватило с избытком…

Жерлица, вращаясь взбесившимся вентилятором, пронеслась под углом мимо надувного суденышка и нырнула в воду. Через долю секунды натянувшийся струной трос дернул лодку, мгновенно развернув. Она накренилась, низкий борт черпнул воды. Тяжеленный аппарат Дземешкевича скользнул по жесткому днищу…

Черт!!! Лукин едва успел выдернуть ногу — педаль, на которую он так и не надавил, зажало между сдвинувшимся аппаратом и мягким надувным бортом. Новый рывок, лодка накренилась сильнее. Вода снова хлынула через транец, крен увеличился еще больше.

И Лукин сам не понял, как очутился в озере — тело отреагировало рефлекторно, перевалившись за борт в самый последний момент, после которого лодка неизбежно должна была опрокинуться.

6.

Тварь схватила живца на ходу, не замедляя набранного разбега — втянула в раскрытую пасть вместе с изрядной порцией воды и поплыла дальше. Сопротивления вытягиваемого троса она не почувствовала.

Зато почувствовала какие-то странные колебания, идущие с поверхности — на рыбу, птицу или животное не похоже, но все же может оказаться вполне съедобным…

Она замедлила движение, входя в разворот с большим радиусом и неожиданно почувствовала слабую режущую боль в желудке, куда отправился переставший трепыхаться лещ. Скорее удивленная, чем напуганная, тварь содрогнулась всем телом, желудок безуспешно попытался отрыгнуть содержимое — и тут боль пронзила ее по-настоящему, прокатившись волной по всему огромному телу.

Тварь рванулась вперед, не выбирая направления.

7.

Вода оказалась не такая уж и ледяная…

Выровнявшаяся лодка скакнула вперед резвым мустангом, громко хлопая днищем по волнам. Страховочный леер спасательного жилета тут же натянулся и потащил — по непонятному капризу дизайнерской мысли он крепился к жилету сзади на талии и теперь Лукин несся спиной вперед, мотаясь во все стороны. Сопротивление воды давило со страшной силой, в любой момент карабин леера мог не выдержать.

Он с трудом — руку потоком воды отбрасывало назад — нащупал леер, перевернулся на живот, головой вперед и на секунду подумал, что представляет из себя прекрасного живца.

Жилет не давал погрузиться, но невысокие волны Лукин прошибал насквозь, вода била в лицо, попадала в нос и рот. Казалось, что он преодолевал два метра до лодки целую вечность. Мокрый леер выскальзывал из рук, борт приближался медленно…

В самый последний момент, когда Лукин уже протягивал к нему руку, тварь резко изменила направление движения. Лодка рыскнула в сторону и торчащее весло чувствительно шарахнуло по голове — Лукин пробулькал ругательство, но успел ухватиться за черную пластиковую лопасть…

Через борт он перевалился осторожно, стараясь не нарушить неустойчивого равновесия. На дне лодки плескалось на полторы ладони воды. Лукин — мокрый, взъерошенный, отфыркивающийся — приподнялся на колени, оценивая обстановку.

Лодка ходко шла по широкой дуге, тварь тянула сильно, но ровно. Теперь можно не пороть горячку и аккуратно приступать ко второму этапу охоты.

Приступить он не успел — натянутый до звона трос внезапно провис, медленно и безвольно опускаясь вниз. Лодка, замедляясь, поплыла по инерции…

«Оборвала… — похолодел Лукин. — Мать твою, ну никак не могла она порвать… Значит, выплюнула…».

Больше он ничего не успел подумать…

Резкий толчок.

Лукин не удержался и рухнув в глубокую лужу на дне лодки. Борт вновь изрядно черпнул воды, но это было еще не самое худшее. Намертво укрепленный трос, натянувшийся теперь почти в противоположном направлении, чуть не оторвал кормовой транец. Между транцем и надувным бортом образовалась медленно растущая щель.

Лукин, рыча, вновь поднялся на колени. По лицу текла смешанная с водой кровь — падая, вскользь зацепил виском угол аппарата. И тут трос провис снова.

На сей раз он не поддался на уловку твари. Вцепился изо всех сил рукой в уключину, другой нашаривал педаль, мимолетно порадовавшись, что попросил Володю сделать ее водонепроницаемой.

Тварь не подавала признаков жизни теперь гораздо дольше, он успел нащупать педаль и с трудом вытащил ее, зажатую между бортом, аппаратом и днищем. Успел даже снова встревожиться затянувшейся паузой, когда новый прыжок лодки показал, что противник никуда не делся и сил у него более чем достаточно.

Тактика резких рывков и смены направлений принесла твари успех.

Слабым местом оказался не трос и не добротный крюк, но сама лодка — транец полностью оторвался с одной стороны, корма раскрылась, как калитка на петлях, течь превратилась в мгновенно затопивший лодку поток.

Не страшно, запас плавучести бортовых баллонов оставался достаточным, но аппарат…

Володина установка, призванная поставить точку в затянувшейся игре, медленно ползла по наклонившемуся днищу к корме, каковой, собственно говоря, уже не осталось. Ее движение сместило центр тяжести и увеличило наклон, который, в свою очередь, ускорил движение.

Лукин, не теряя времени, стиснул педаль между мокрыми ладонями.

Аппарат не сработал.

Лукин зарычал раненым медведем, но тут же понял — между ногой и полом давление куда больше, чем между двумя руками. Понял — и давил педаль кулаками, изо всех сил, до хруста в суставах пальцев, не обращая внимания на все сильнее кренящуюся лодку и сползающий в озеро агрегат.

Педаль сработала со щелчком, показавшимся ему пистолетным выстрелом.

Установка Володи Дземешкевича была однозарядной, подобно старинному кремневому пистолету. Сейчас она выдала в одном коротком импульсе всю энергию, которой заряжалась почти три часа. Разность потенциалов накопилась кошмарная — один полюс находился на медной жиле, уходившей в воду с носа лодки. Другой — на железном крюке, глубоко в желудке твари.

Казалось, под водой одна за другой бесшумно взорвались несколько гранат. Поверхность всколыхнась серией подводных взрывов — это корчилась и металась в конвульсиях тварь. Огромное тело не могло понять, что оно уже мертво, что сердце остановилось навсегда — могучие мышцы продолжали проигранную битву за жизнь, не желая признавать поражения от невидимого врага.

8.

Если учесть различие размеров, то Лукину досталось немногим меньше.

Когда он заказывал, а Володя собирал аппарат, они никак не рассчитывали, что в момент включения лодка с оторванной кормой будет полна воды, а одежда Лукина окажется насквозь мокрой. Конечно, большую часть электроразряда получила тварь, в него угодили самые крохи, но и их хватило.

Он не видел, как умирает тварь — короткая обжигающая судорога скорчила и швырнула на дно лодки. Казалось, буквально в каждую клетку тела воткнули маленькую зазубренную иголку — воткнули и стали медленно поворачивать, сматывая нервы и жилы в один большой и тугой клубок пульсирующей боли. Сердце пропустило удар, другой, третий — он попытался закричать, словно крик мог вновь запустить останавливающийся мотор — не сумел, гортань и легкие парализовало.

Перед глазами стояла сплошная тьма.

Вот и конец, успел отрешенно подумать он, но тут сердце неуверенно сократилось, еще раз, еще — и застучало лихорадочно, будто спеша оправдаться и отработать вынужденный сбой. Очень хотелось вдохнуть, но он уже немного воспринимал окружающее и понял — нельзя, захлебнется.

Попытался оттолкнуться рукой от днища лодки, поднять из воды голову — не получилось, из последних сил перевернулся на спину. Надутый воротник жилета поднял лицо над водой…

…Как славно оказалось лежать, со свистом втягивая воздух и смотреть в небо — тьма перед глазами уходила медленно и постепенно, начиная с середины — по краям небо с пробегающими облаками еще было затянуто черной пеленой…

9.

Он не знал, когда наконец попытался подняться — минуты и секунды потеряли значение, время вообще теряет всякий смысл, стоит заглянуть в глаза вечности… Вертикальное положение заставило принять неприятное ощущение, что такое положение он принимает и без всяких к тому усилий, но — ногами вверх.

Спасший его и полуразбитую лодку агрегат теперь наоборот, пытался их утопить — вывалившись в образовавшуюся сзади прореху, повис на проводах и тросе в паре метров ниже поверхности озера, поставив лодку почти вертикально, с задранным носом и притопленной кормой.

Лукин тяжело заворочался, боком, полупарализованным крабом подполз, скорее даже скатился, к корме (только жилет не дал снова уйти с головой под воду). Вынул из вшитых в боковой кармашек брюк ножен охотничий нож…

Сил не осталось, он долго водил лезвием по проводам, потом по тросу — последние нейлоновые волокна лопнули и проработавшее меньше секунды чудо техники навсегда легло на дно Прошкиного озера.

Лодка немедленно выпрямилась, лишь чуть западая на корму. Он встал на четвереньки, кривясь от боли, затем сел на банку и взглянул на трос, закрепленный на изуродованном транце.

Трос и прикрепленный вдоль него провод опять уходили под углом в воду без малейшего натяжения, но там, в десятке метров, на воде покачивалось…

Лукин медленно, старческими движениями, взялся за трос, выбрал слабину и стал осторожно подтягивать лодку к добыче.

10.

Только сейчас он понял, что до самого конца не верил в удачу.

Не верил, даже когда тварь тащила и топила лодку, даже когда сдавливал педаль; не верил, потому что невозможно поймать чудо, мечту, легенду… А если можно — никакая это не легенда и не мечта.

…Ни Водяным Хозяином, ни Чертушкой тварь не была, по крайней мере никаких человеческих черт у нее не просматривалось. Верующие в реликтовых ящеров тоже могли спать спокойно — к пресмыкающимся монстр Светлоозера не имел отношения. Это оказалась рыба. Но не акула и не сом-людоед, даже не гигантская щука (а Лукин до самого конца считал, что сражается именно с ней).

Но это была рыба.

Рыба, про которую он не вспомнил в своих выкладках. Может потому, что встречающийся повсюду хищник слишком мелок, с трудом дорастает до трети метра, дальше прибавляя в высоту и толщину, и никогда не нападает, пусть и в виде исключения, на животных и птиц — не трогает даже лягушек и самых крошечных утят.

Перед Лукиным брюхом вверх плавал окунь.

Самый обычный окунь, легко становящийся добычей юных рыболовов — обычный во всем, кроме размеров. Ошибки быть не могло, хотя виднелись лишь брюхо и часть бока — красные брюшные плавники (здесь, правда, на концах серо-зеленые) и характерные полосы не позволяли усомниться.

Но вот размеры…

Размеры Лукина потрясли, он ждал экземпляр, вес которого надо считать на центнеры — способный пусть не проглотить целиком, то хотя бы утащить на дно взрослого мужчину. Но тут…

Длина доступной для обозрения части брюха чудища оказалась почти вдвое больше лодки — метров семь-восемь, при том, что голова и хвост не видны, круто уходят под воду… И счет здесь шел уже на тонны. Но несмотря на гигантские размеры добычи, он почувствовал внутри холодок разочарования.

Окунь… Обычный окунь-переросток… Стоило потратить двадцать три года на поиски небывалого и чудесного, чтобы найти вот это — нажравшегося гормональной химии и вымахавшего с катер размером окунька…

Не хотелось удивляться, охать и ахать, заглядывать в пасть чудовищу и пытаться отколупнуть ножом огромную чешую — ну окунь, ну большой, ну громадный, не ихтиозавр ведь и даже не айдахар на худой конец…

А потом разочарование сменилось тревогой, потому что окунь не щука, всегда предпочитающая одиночество, потому что…

ПОТОМУ ЧТО ОКУНИ ОХОТЯТСЯ ВСЕГДА СТАЯМИ, ЧЕРТ ИХ ЗАБЕРИ!!!!!

Он внимательно оглядел озеро, мигом позабыв про боль, и…

Впереди, где цепочка луд тянулась частым гребнем, на мелководном промежутке между их вершинами он увидел движущийся по воде бурун с расходящимися в стороны усами. Такой след, только послабее, оставляет плывущая чуть ниже поверхности крупная рыба…

А может с ним сыграло дурную шутку воображение, подстегнутое еще не ушедшим из крови адреналином — до луд было довольно далеко, волны над ними гуляли более высокие, а сидел Лукин близко от поверхности воды.

Как никогда он хотел сейчас ошибиться…

То, что слышалось как шум крови в ушах, на деле оказалось еле слышным стрекотанием вертолета — вдалеке Лукин увидел крохотную железную стрекозу и вяло удивился — впервые в районе озера пролетал аппарат тяжелее воздуха…

Он отогнул жилет — взрывчатка и гранатный запал на месте, он попробовал дотянуться до кольца зубами — получилось, хоть шея и отозвалась резкой болью. Лукин удовлетворенно кивнул и начал размеренно грести, не глядя по сторонам и ни на что не обращая внимания: ни на нарастающую, холодящую боль в груди, ни на усиливающийся стрекот вертолета…

Эпилог: Конец легенды.

Молчаливый и бесстрастный пилот, он же по совместительству телохранитель Маркелыча (а при нужде — и врач) аккуратно вынул иглу шприца, протер место укола проспиртованной ваткой и предостерегающим жестом остановил попытавшегося встать Лукина.

— Не надо. Посидите минут двадцать. Сильно вам повезло, что мы прилетели. Незачем снова везение испытывать…

От уреза воды подошел Маркелыч — вертолет приземлился на крохотный пятачок у самого берега. Вид у старого браконьера был потрясенно-задумчивый.

— Вот, значит, что за зверь тут жил… Ну ты удивил, Евгеньич… Не думал уж, что меня можно на старости лет удивить рыбой-то… Удивил.

И он помотал головой, словно надеялся, что от этого жеста развеется покачивающийся у берега насланный Чертушкой морок…

— Н-надо его в-в-скрыть… — сказал Лукин слабо. — М-может, осталось что от В-в-в-в…

— От Валерки-то, от Устюжанинова? Не стоит… ничего от него тут не осталось.

Маркелыч помолчал, глядя на сгорбившегося совершенно седого старика, на вид — лет семидесяти, и заговорил, стараясь, чтобы ни во взгляде, ни в голосе не чувствовалось жалости. Из речи у него куда-то подевалось всегдашнее “оканье” и излишние частицы “-то”.

— Зацепил ты меня своей историей, Евгеньевич… Ну я и попросил кого надо разузнать кое-что… И знаешь, нашлись кое-какие странности в этих местах. Прошлым летом туристы исчезли, байдарочники… Не совсем чтоб здесь, но шли на трех байдах к Пелус-озеру, могли запросто и сюда по протоке подняться… Пара охотников как-то не вернулась…. опять же, не обязательно отсюда, но парни стреляли уток с челна складного, по самым глухим ламбам шатались, искали, где места побогаче. Еще пара-тройка случаев, про которые ничего не известно. Что милиция не знает, ладно, что она и когда знала… Мои не знают… Но я то, грешным делом, на каких варнаков думал. Но Валерка никак сюда не ложился, ни тем боком, ни этим. Замутненная какая-то история… Зачем сюда поперся? Мест красивых и ближе к городу хватает… и безлюдных… Дорогу откуда узнал? Старики и то не все ее помнят, милиция потом полдня плутала… Странная какая-то поездка за сотню почти верст… И заметь, приехав под вечер, что он сделал? По водочке и с девчонкой в один спальник ночевать? Нет, он лодку засветло накачал и на рыбалку поехал, хотя продуктов до черта, и уху варить поздно будет… А потом, в темноте, девка дорогу пулей пролетела, в таких стрессах пребываючи, что даже как ехала, не запомнила? Ты тут ночью ездил, Евгеньич?

Лукин молча кивнул головой.

— Ну вот… И решил я разузнать кое-что про этого сожранного… Интересные дела тут же выплыли… Хотел уж я тебя навестить, да тут на ловца и зверь прибежал. У зятя моего контора в Петрозаводске, бумажки ценные продает-покупает, а вчера вечером является к ним сам утоплый с пачкой акций ЦБК и пытается внаглую продать по собственному паспорту. Только вот в паспорте он Валерий Валерьевич, а акции, по сер-ти-фи-ка-ту, за Валерием Васильевичем числятся… За папашкой, значит… Думал, сучонок, не заметят… Заметили.

Маркелыч сделал паузу, ожидая реакцию Лукина на сногсшибательную новость о воскресении Валеры.

Лукин не отреагировал. Вообще никак. Сидел и смотрел на озеро абсолютно пустыми глазами. Маркелыч чуть заметно вздохнул и продолжил:

— Ну а я, как родственник, присматриваю, чтоб не обижали их да не обманывали… позвонили мне… Я как услышал фамилию — так и сел. Обратно на толчок. В нужник дозвониться умудрились… — он коротко глянул на Лукина и опять вздохнул.

— В общем, паренек был должен. Многим должен, и много, под папино имя давали охотно. Но последнее время стали и возврата требовать… Он к папаше с одним-единственным долгом подошел, а тот его коленом под зад — сам брал, сам и расплачивайся. И решил он исчезнуть. Да не просто, а чтоб не искал никто. Утонуть на глазах у свидетеля. Такого, чтобы все поверили — у почти невесты, считай… А чтобы рыдала натуральнее, решил втемную ее использовать…

— Сука, — сказал Лукин без малейшего намека на эмоции. Но уже не заикаясь. Стоявший за его спиной летчик-лекарь-охранник сделал Маркелычу успокаивающий знак: мол, все нормально, отходит помаленьку человек, бывает и хуже реакция на такие стрессы…

— Вот… Не знаю уж, зачем он тем же способом на глазах у половины города не потонул… колоть его долго времени не было, пред светлы прокурорски очи предоставить спешили. Дочку Иннокентьича, кстати, сегодня утром выпустили… Может, и воскреснуть когда рассчитывал, за наследством явиться… Короче, вдвоем они дельце обтяпали, он да дружок, с двумя аквалангами. Валерка, гаденыш, с лодки ей крикнул, рукой помахал — а второй лодку опрокинул, вниз его утянул да загубник в рот вставил. И махнули под водой в кусты на другом берегу… Но фокус в том, что весь спектакль они не здесь сыграли. Есть вдвое ближе к городу ламба, ну один к одному почти с этой… если с одной точки смотреть, да вечером, да впервые — под присягой поклянешься, что здесь вот все и было… Сказал девахе, что едут на Светлоозеро, покружил лишнего по лесным кварталам… Чуешь, в чем хитрость? Если кто и видел, как дружок к лодке нырял… или как вдвоем они выныривали — вовек бы милиция тех свидетелей не сыскала. Потому что искала здесь . А здесь какие свидетели — лоси да рябчики… Да-а-а… Но голова у парня варит, этакое удумать… Весь в папашу, жаль мудак полный. Но один прокол у них вышел, тренироваться-то тренировались, да со стороны на себя не смотрели… Короче, углядела она приятеля, смутно — но углядела. С чего ей чудище примерещилось — уж и не знаю… Книжек начиталась, фильмов насмотрелась… Вот и вся история. В городе еще не знают ничего, папашка говнюка землю роет, чтоб втихую на тормозах спустить. Клянется, что сам ему такие исправительно-трудовые пропишет… Кстати, обормоты озеро неспроста, я думаю, выбрали… не только от безлюдья… может и слышали краем уха о каких пропажах, решили еще больше туману напустить.

Он сделал знак пилоту, тот нырнул в кабину и появился с большой сумкой в руках. А Маркелыч заговорил по-прежнему, как говорил с Лукиным на улице Пионерного, безбожно “окая”:

— Ну раз дело-то прояснилось, решили мы тебя с дежурства тутошнего снять… А ты тут полный киндерсурприз приготовил… Вон, Аполлоша-то чуть рычаги из рук не выпустил, как увидел, что у тебя за рыбешка на кукане-то… Да и я на белую горячку погрешил первым делом… а как сели, подошли поближе — рыбка-то самая натуральная, а ты не то рыдаешь, не то смеешься в полном беспамятстве… Ты хоть помнишь, как поймал-то ее, Евгеньич, а? Может, дохлую подцепил, кверху пузом всплывшую-то?

— Помню… — сказал Лукин и впервые посмотрел на Маркелыча хоть с каким-то выражением.

— Ну и ладушки. Не знаю уж, как тебе фарт такой пропер… что у меня, у старого рыбака, глаза-то на лоб полезли… Видать, долго ты за счастьем своим ходил.

— Долго… очень долго… И далеко.

— Стоило того, стоило… Ну, с такого улова грех не выпить. Разливай-ка, Аполлоша… примем по чуточке, грамм по двести пятьдесят… чтоб еще крупней попалась.

Звяканье извлекаемых из сумки-холодильника бутылок произвело эффект магического заклинания: из недр вертолета, как гомункулус из пробирки, возник совершенно пьяный мужик в зеленой форменной рубашке — возник, умудрился спуститься без членовредительства с приставной лесенки и целеустремленными, но нетвердыми шагами устремился к берегу, на ходу расстегивая ширинку.

Но невиданых размеров рыбина уже на второй пуговице заставила его позабыть о первоначальных намерениях.

— Эт\ что т\'кое? — риторически вопросил гомункулус, извлекая из кармана брюк крайне мятый бланк протокола. — Э-эт-то, ик… факт злосн\'го бр\'кан\'ерства… ик… в ик… особо кр\'пных размерах… Налицо првышешение, нет… первыше… ик… нормы вылова на…

Гомункулус извлек из другого кармана пружинный безмен, пошатнулся и решительно двинулся к рыбе — определять размер ущерба.

Маркелыч захохотал звонко, как двадцатилетний. Молчаливый Аполлоша и смеялся негромко, прикрывая рот ладонью. А следом за ними рассмеялся Лукин — и смех его уже не звучал рыданием.

РУСАЛКА НА ВЕТВЯХ СИДИТ… Осколки легенды. (Рассказ).

Осколок 1. 2003 год.

…в Питер выбрался, к Антохе-свояку, двадцать лет всё не собраться было. Он-то с семейством у нас часто гостил — Крым все-таки, понятное дело, и к себе каждый раз приглашали, да все как в том фильме получалось, ну, про Колыму: лучше уж вы к нам… Но нынче собрались с Клавдией: дети повырастали, хлопот поменьше, да и трехсотлетие опять же не каждый год случается. Приехали, Антон с Маришкой встречают — то да сё, охи-вздохи, бутылёк раздавили со свиданьицем… Ну, бабы, понятное дело, после такого сели, языками сцепились, трактором с места не сдвинешь. А мы со свояком прогуляться пошли. Куда? — да на Невский, понятное дело, Питер с него начинается, новостройки, где Антоха вписался, везде одинаковые…

Невский, да… Помню, в молодости, эх-х-х… А сейчас — не то, всё не то… Да и проспект не тот: Макдоналдс на Мотороле сидит, Самсунгом погоняет. Свояк-то привычный, на глазах у него всё менялось, потихоньку — а мне как серпом по Фаберже. От такого, понятное дело, душа загорелась. В центре в забегаловках-то цены ядерные, ну да у нас с собой было — свернули на Пушкинскую, тихое местечко ищем… Таблички на домах там любопытные: кроме номера у каждого дома своё название. В честь книжек Александра Сергеича, значит. Вот те дом «Руслан и Людмила», а вот «Евгений Онегин», ну в онегинском дворике мы и того… Антоху с такого дела аж на лирику пробило, как по первой выпили, — стих пушкинский прочел, длинный. А я к стихам не очень, со школы про русалку на ветвях помню, да про чудное мгновение, и то кусками… Я ему в ответ историю прозой рассказал — как по второй приняли.

Вот, говорю, ты на улице Белы Куна обитаешь — так там тоже можно к домам таблички крепить особые. Нет, не с книжками. На каждый дом — доску памятную, а на нее — фамилий так с тысячу. Не знаю уж, чем там товарищ Бела в литературе отметился — у нас в Крыму он в двадцатом все больше списки расстрельные подписывал. А то и без списков — всех чохом под пулеметы. От моего дома в трех верстах балка Карачаевская есть, так ее еще при коммунистах дамбой перекрыть решили, запрудить, значит. Бульдозер землю ковырнул — а в ней кости, кости, кости… Человеческие, понятное дело. Скелеты. Тысячами. Ну, коммунякам про такое вспоминать не с руки было — пруд ударными темпами заделали, в три смены пахали.

В новые времена обелиск там открыли загубленным. Хотели с крестом да с ангелом скорбящим, так татарва местная бучу подняла: не допустим, мол, на святую землю предков чужие символы. Наши татары, эх… отдельная история.

Так вот, без креста обошлись. Но все равно внушительно получилось. Внизу на камне мелкими буковками фамилии столбиками — и не сосчитать фамилии те. А ведь сколько еще безымянных лежит…

На открытие народу собралось изрядно: и местные, и журналюги с камерами, и депутаты с речами, и милиция с дубинками, и активисты всех мастей — этим, понятное дело, любой повод сгодиться, лишь бы на экране мелькнуть. Ну и родственники приехали — не то чтоб много, как-никак восемьдесят годочков миновало. Но приехали.

Вот. И случилась на том торжественном открытии история странная. Даже загадочная, я бы сказал, история.

Дело так было…

Осколок 2. 1937 год.

ТАМ был иной мир — страшный, жуткий — очень мало пересекающийся с миром нормальным. О нем старались не говорить, его существование старались игнорировать — точь-в-точь как беспечные уэллсовские элои пытались не замечать мир морлоков… Но представители ТОГО мира порой появлялись в мире нормальном (как и пресловутые морлоки, тоже чаще ночами), появлялись и забирали с собой.

Редко кто возвращался ОТТУДА, а немногие вернувшиеся молчали, ничего не рассказывая… Но жарким июньским днем Алексей Рокшан понял, что скоро сам сможет узнать, как живется в аду. И как в аду умирается… Что следующей белой питерской ночью придут за ним. Может, не следующей, через одну или через две, но придут. После того, как забрали Буницкого, последние сомнения исчезли — а уж Буницкий-то в их студенческой компании интересовался лишь девушками да новыми пластинками к торгсиновскому патефону…

Алексей пошел к Фимке. К детскому своему приятелю Фиме Гольдштейну. Были они отнюдь не закадычные друзья, именно приятели — крепко дружили их отцы, отпрыски поневоле часто проводили время вместе, потом жизненные пути разошлись… Но сейчас то давнее приятельство с Фимой оставалось единственным крохотным шансом — случайно, от кого-то из общих знакомых, Алексей знал: Фима работает ТАМ.

— Значит, говорил при свидетелях, что отец был знаком с Чаяновым и тот был умнейшим человеком? — Фима Гольдштейн изумленно покачал головой, словно не понимал, как взрослый человек мог сморозить этакую глупость. Вздохнул и потянулся к телефонной трубке.

Время остановилось. Замерло. Целую вечность тонкие Фимины пальцы смыкались на черном эбоните, целую вечность трубка ползла к уху. Звуки из мира исчезли, почти все: детские голоса во дворе, звон трамваев на улице, бодрая мелодия из репродуктора, — остался только уверенный голос Фимы Гольдштейна.

— Гэ-пятьдесят три-двенадцать.

Мир вокруг становился все менее реальным, похожим на картинку на экране кинематографа. Алексей понял, что он уже наполовину ТАМ.

— Железнов, — так же уверенно представился Фима.

«Точно, он ведь отрекся от отца и сменил фамилию», — отрешенно подумал словно не Алексей, словно бы кто-то другой.

— Товарищ Круминьш? Подошлите машину…

Всё. Конец. Рук и ног Алексей не чувствовал, единственными ощущениями остались холод в желудке и мерзкий вкус во рту.

— …минут на сорок попозже. Тут друг детства заглянул, десять лет не виделись.

Осознание факта, что путешествие в мир иной откладывается, пришло с запозданием…

— Молодец, — одобрительно сказал Фима, повесив трубку. — Думал, грешным делом, что обмочишься. Навидался.

Достал из серванта графинчик, прозрачная струйка полилась в граненые стопки — судя по резкому запаху, чистый спирт.

«Спирт? Перед работой? Перед ТАКОЙ работой?» — Алексей не понимал ничего.

— Пей! — коротко сказал Фима в ответ на незаконченный жест отказа. Сказал так, что Алексей машинально осушил стопку — и долго не мог прокашляться. Фима выпил легко, как воду.

Заговорил резко, приказным тоном:

— Сегодня же уедешь. В глушь, в провинцию. Будешь сидеть тихо, не высовываясь. Про университет забудь. Через пару лет возвращайся.

— Так ведь найдут… — начал было Алексей.

— Кому ты нужен, интеллигенция? — перебил Фима почти даже ласково, и сам себе ответил:

— Никому ты не нужен. Не нужны сейчас дармоеды, изучающие сказки и собирающие легенды. Нужны рабочие руки: валить лес, добывать золото. И строить, строить, строить… Не заберут тебя, заберут другого — план есть план. Уехать-то есть куда?

— Разве что на родину матери, в Щелицы…

— Деревня?

— Да, под Опочкой, на Псковщине…

— Вот и поезжай. Может заодно, хе-хе, легенд насобираешь…

На прощание Фима сказал с неожиданной тоской:

— Когда-нибудь и про меня легенду напишешь… Знаешь, кем я работаю?

Алексей считал, что знает, но благоразумно промолчал.

— Я работаю Хароном. Бах! — и ты на том берегу. — Фима вытянул руку к стене, резко согнул указательный палец, имитируя движение при выстреле.

Алексей Рокшан молчал, с трудом подавляя рвотные позывы — выпитый без закуски спирт настойчиво рвался наружу.

Осколок 3. 1912 год.

Приходилось ли вам, милостивые государи, сводить знакомство с трубочистом? Не с персонажем сказок Андерсена, норовящем жениться на принцессе, а с настоящим, реальным деревенским трубочистом? Алеше Соболеву не доводилось, по крайней мере, до этого лета. Родительский дом в Ржеве не был оборудован новомодным калорифером — старое доброе печное отопление — но коим образом удаляется накопившаяся в трубах сажа, Алеша не имел понятия. Даже не задумывался над этой проблемой.

Лытинский трубочист звался Броней — с таким имечком к принцессам и в самом деле лучше не приближаться. Впрочем, по имени Броню в Лытино и окрестных деревнях называли редко, благо имелось у него прозвище, даже целых два.

Во-первых, звали трубочиста Банщиком — оно и понятно, с его работой или в баньку ходи чуть не каждый Божий день, или Арапом прозовут.

Второе же прозвище образовалось от названия главного Брониного орудия труда.

Представляло оно из себя короткую, с руку длиной, цепь, на один конец которой крепилась круглая гиря — весом фунтов двенадцать, а то и все пятнадцать. Чуть выше на той же цепи имелся «ёрш» — преизрядная кольцеобразная железная щетка. К другому же концу была привязана длинная веревка.

Наверняка воспетые Андерсеном трубочисты называли предмет сей словом иностранным и благозвучным. Алеша подозревал, что и в российских столицах именуют его иначе, чем Броня. Но тот звал попросту — шур<Ы>га. И прозвище имел — Шурыган.

Про встречу свою с русалками-берегинями Броня рассказывал, поминутно поминая любимую шурыгу… И, по обыкновению местных жителей, безбожно «чёкая».

— А барыня-то у них, ясно дело, тока деньгами завсегда платит, чёб стаканчик, значить, поднести — ни в жисть. Ну чё, я, значить, тогда чуток крюка дал — к Ермолаичу забежал, значить. А к ему тем разом таку казенную привезли — ох, люта, прям будто шурыгой по голове бьёт! Ну чё — я, значить, стакашок хватанул, другой хватанул, третий… В обчем, все барыневы денюшки и того… Дальше бреду, шурыгой, значить, помахиваю: ан тяжко шагается, косятся ноги чёй-то, в голове гудит-звенит — ну прям те благовест пасхальный! К Чугуйке, значить, вышел, малый чуток до моста не добрел — тут и они! Как кто, барич? — берегини ж! Не то с-под бережку, не то прям с воды выскочимши! Штук семь, а то и вся дюжина! И голышом до единой, тока волоса срам и прикрывають! Ну всё, думаю, — пропадай душа христьянская… У моста омут-то глыбкий, уволокут — поминай как звали… А они, значить, вокруг вьются, смеются заливисто, руками манют — к нам, мол, иди! А я уж и не прочь — прям как тридцать лет скинул; парнем когда холостовал, по овинам да сеновалам с девками, значить, обжимался — и то запалу такого в портках не припомню… Так ведь и пошедши к ним уже! И сгинул бы, да казенная, чё у Ермолаича откушал, выручила — заплелись ноги-то, шурыга с рук выскользнумши, по сапогу — хрясть! И охолонул, как пелену с очей смыло… Не дам, дочки сатанинские, душу на поругание! Шурыгу схватимши — и ей давай крестить их по чём придется! По голове хрясть! — и нет головы! По ноге, значить, хрясть! — пополам нога! Да чё толку: всё зарастает, как было, прям на глазах же… Обессилемши я совсем, и пропал бы тут — да под горой Лытинской петух заорал. Будто ангел в трубу дунул — распылились враз чертовки, как и не было… Вот ведь каки чудны дела у нас случамши…

Алеша Соболев слушал рассказ Шурыгана и уже жалел о четвертинке казенной, тайком позаимствованной из теткиной кладовой. Качал головой — не то, совсем не то…

Мать расстраивалась:

— Да что же Алешенька в библиотеке-то опять засел? Мало в своей семинарии над книгами горбился? Приехал раз в году отдохнуть, и опять книжной пылью дышит. Погулял бы на природе, развеялся…

Ее младшая сестра Евдокия — всего-то на семь лет старше семинариста Алеши Соболева — улыбалась лукаво.

— Не волнуйся, Глаша, гуляет он на природе, еще как гуляет… Да только на прогулки выбирается, когда мы с тобой уже спать ложимся. И сдается мне, по утрам у него губы не от комаров припухшие… А в библиотеке, думаю, отсыпается просто на диванчике.

Мать смотрела недоуменно, не верила… Для нее Алешенька и в семнадцать лет оставался ребенком… Она ошибалась.

Но ошибалась и Евдокия. Алеша не отсыпался в библиотеке, он трудолюбиво разбирал старинный, с титлами, шрифт, делал выписки, переводя на современный язык наиболее архаичные выражения:

«…В ину пору корабль плывет, хоша по обнаковенной воде, но зато по сторонам-то его бесперечь выныривают чудища: от головы до пояса человек, от пояса до ног — рыбий плес. Вынырнет то чудище, встряхнет длинными волосами, индо брызги на версту летят, да закричит глухим хриплым голосом: «Фараон!» Это фараоновы воины, что за Мысеим гнались, да потонули и сделались получеловеками…»

Алеша откладывал перо, задумчиво качал головой. Не то, совсем не то…

Осколок 4. 1937 год.

Деревня не зря носила звучное название Щелицы — за холмом, который переваливала ведущая из Опочки дорога, высился другой холм, весьма похожий. В ложбине между ними и разместилась деревня.

А на ближнем холме стоял когда-то дом, где мог родиться Алексей… Но родился в Петрограде, в декабре семнадцатого — в усадьбу помещиков Лытиных мужички еще летом подпустили красного петуха…

Фима Гольдштейн, ставший товарищем Железновым, ошибся — легенды в Щелицах оказались в дефиците. Либо рассказывать их «городскому» не спешили — о местных своих корнях Алексей никому не обмолвился. В наше время о предках-помещиках лучше помалкивать…

Впрочем, одну легенду он таки услышал — байку о сокровищах, привезенных помещиком Новицким из чужих краев и утопленных якобы в парковом пруду (в других вариантах — о якобы зарытых в парке). И пруд, и парк, и усадьба, тоже сгоревшая, располагались на другом холме — отделенные от былых владений Лытиных широкой долиной невеликой речушки Чугуйки.

Именно эта история помогла Алексею устроиться на временную работу, на скудные студенческие сбережения долго не протянул бы. Выбирая профессию, он рассчитывал, что его будут кормить легенды, но чтобы таким вот образом…

Когда и как зародился слух, никто не помнил — народ тут нынче обитал в основном пришлый, в двадцатых присланный по разнарядке на торфоразработки, да так и застрявший после истощения пластов в окрестных болотах…

Но тем не менее в начале тридцатых годов одним из любимых досугов местной молодежи стал поиск клада. Ныряли в помещичий (когда-то помещичий) пруд и ощупью шарились в топком донном иле. Прочесывали дно баграми и якорьками-«кошками». Самодельными железными щупами тыкали под корнями всех мало-мальски приметных деревьев в парке…

Никто, конечно, всерьез не верил. Но время было такое — порой реакцией на самые нелепые слухи становились весьма серьезные оргвыводы.

Так и с кладом — кончилось тем, что председатель Щелицкого сельсовета приказал пруд спустить. Якобы для очистки от накопившегося ила, комары в котором плодятся в немереных количествах. По своей ли он действовал инициативе, или по указанию вышестоящих органов, — неизвестно.

Решено — сделано.

Бригаду рабочих набирали в Пскове, из городских маргиналов, — в Щелицах летом каждые рабочие руки на счету. Впрочем, пара деревенских разгильдяев в бригаду тоже затесалась.

И — студент-очкарик Алексей Рокшан. Бригадир Калистратыч (из урок, перековавшихся на Беломорканале) оглядел его, не скрывая брезгливого сомнения. Но принял, пообещав: начнет доходить — выгонит на хрен.

Оформили в сельсовете аккордный договор, шлепнули лиловую печать… И работа закипела.

Ну, на самом деле-то работа «кипела» лишь в бодрых газетных статьях, живописующих успехи индустриализации…

А рыть водоспуск бригада начала спустя пять дней, после того как была успешно пропита большая часть аванса. «Рыковка», слава труду, в сельпо отпускалась свободно, без талонов и карточек (не в пример прочим продуктам).

Но, так или иначе, копать стали. Вручную, понятно, какие уж там экскаваторы. Ничего, лопатами да тачками каналы от моря до моря строили. А уж канаву в пару сотен метров, от пруда до спускающегося к речонке Чугуйке овражка… и говорить не о чем.

К тому же на второй день праведных трудов повезло работягам редкостно. Откопали старинную и толстую — человек залезть может — свинцовую трубу с запорным устройством. Шла она аккурат вдоль намеченной трассы водосброса.

Надо понимать, отнюдь не дураки копали старый пруд. И подумали о том, что водоем порой надо спускать и чистить — дабы не тревожили комары сон помещичий…

Находка вызвала двоякие чувства. С одной стороны, труба позволяла свести объем землеройных работ к минимуму. С другой стороны — возникло сомнение: оплатит ли сельсовет эти самые уменьшившиеся объемы?

Посовещавшись, решили: никому ничего не рассказывать. Имитировать на стройке активное копошение. А через недельку начать спуск воды посредством обнаруженного устройства. Кто заинтересуется — отвечать: сами, мол, и проложили трубу. Из подручных материалов. Рационализация, дескать.

Так и сделали.

Раскопали в овражке выходную часть трубы, тоже перекрытую клиновидным затвором. Для вида еще кое-где поковыряли землю… Правда, назначенный срок выждать не сумели. Не удержались, начали спускать пруд через четыре дня.

Уходила вода долго, не меньше недели. Но ушла, оставив непролазные залежи топкой илистой грязи. Ил частично сгоняли лопатами к той же трубе (уползал он по ней медленно, неохотно), частично вывозили на подводах жители Щелиц — удобрять поля и огороды.

В жиже плескалась не ушедшая с водой рыба, большая и маленькая. Караси. Стали они для бригады дополнительным источником дохода, хоть и не денежного, — за стаканчик первача работяги позволяли местным набрать рыбы, сколько смогут унести, хоть мешок. Щелицкие мужики и парни, догола раздевшись, лезли в грязь, собирали, — год выдался не самый сытный. Наиболее крупных рыбин, выследив по сильному бултыханию, рабочие ловили бельевой корзиной для себя, — на закуску.

Ночевала бригада здесь же, у пруда — отведенный для жилья барак оказался на дальнем конце Щелиц, никому не захотелось таскаться дважды в день по две с половиной версты, с горы да в гору. Соорудили на скорую руку навес от дождя, натаскали соломы — ночи теплые, жить можно. У костра засиживались далеко за полночь, пили водку, запекали над угольями рыбу, травили всевозможные байки, народ подобрался тертый, всякого-разного повидавший в жизни.

Порой приходили на вечерние посиделки местные мужики, те «рыковку» не жаловали, приносили бутыли с мутным первачом, вели долгие обстоятельные разговоры, выспрашивая о городских новостях — газетам да изредка заезжавшим агитпроповским лекторам здесь не больно-то доверяли… В ответ аборигены рассказывали истории из местной жизни, обычно простые и незатейливые, — но ярким пятном на их фоне выделялись замысловато сплетенные рассказы деда со странным прозвищем Милчеловек, зачастившего в гости к бригаде. Талант рассказчика Милчеловек имел незаурядный, а еще имел обыкновение обрывать повествование на самом интересном месте: вздыхал, жаловался на ослабевшую память, да косился на бутылку с казенной (сам всегда приходил без выпивки). Наливали, что поделаешь…

Прозвучала легенда и про помещичий клад — причем в весьма своеобразной и развернутой интерпретации:

— …тады жена его, мил человек, церкву тут отгрохать решила, — неторопливо рассказывал дед, помешивая угли в костре обгоревшей палкой. — Денех уплатила немеряных, хитектора с городу выписывала. Ну, отгрохала — храмина знатная, сами видали, склад там щас артельный… Сам химандрит Феоктист приехал с Печорского монастырю, — освятить, значить. Святой был человек, хоть и полный контрик. Да тока, мил человек, не заладилось дело-то. Даже в церкву химандрит не зашел — развернулся и укатил. Нечистое, дескать, место, негоже стоять храму Божему… И точно — начались с той поры дела на холме Новицком на диво странные, нечестивые…

Милчеловек замолчал, бросил выразительный взгляд на бутыль… Выпив, продолжил:

— Помещик-то Новицкий хитер оказался. Он, мил человек, не просто золото свое в пруду схоронил, он к нему и охранщицу приставил. Первым Филя Чубахин через то пострадал, жил тут такой парень — тридцать лет уж без чутка, а не женатый. Лютый был чё до девок, чё до вдов, чё до баб замужних… Наши-то не раз его и на кулачки брали, и дрыном уму-разуму учили — а все неймется парню. Не токма в Щелицах озорничал — и в Лытино, за пять верст, ходил, и в Заглинье, в Новицкое тож шлялся… И вот шел как-то по ночному времени к мельнице лытинской, — прослышал, чё мельник Ерофей в город подался, а жена его, молодая да пригожая, одна осталась. Ну и засвербел бес в портках. Пошел, да не обломилось — Ерофей за женой строго приглядывал, попросил, уезжаючи, шурина пару ночей на мельнице переночевать, да есчё два кобеля здоровущих во дворе гавкали, непривязанные… Обратно поплелся Филька, идет, сам тех кобелей злее. Глядь — на Лытинском холме девка встречь ему из кустов выходит. Он так и обмер — молодая, из себя красивая, и голым-гола, как из бани выскочимши… Руки к нему тянет, Фильку долго упрашивать не надоть — обнимает-целует её, даже мысля не ворохнулась: кто, мол, такая да зачем тут шляется… Только чует: не так чёй-то всё, на вид девка молодая и гладкая, а пощупать — дряблая да осклизлая какая-то. А изо рта у ей, мил человек, гнилью болотной пахнуло… Глянул Филька вроде как в сторону, а сам глаза на девку скосил — и обомлел аж: старуха к нему ластится, седая, морщинистая… Тока хотел оттолкнуть ея да перекреститься — тут она ему зубами в лицо и вцепимшись. Где целовала, там, мил человек, и вгрызлась плотоядно… Он в крик, да бежать, — скумекал, на кого нелегкая вынесла…

Алексей слушал внимательно, стараясь запомнить не только лишь сюжет, но и характерные обороты речи.

Милчеловек вновь сделал многозначительную паузу. В полуосушенном пруду всплескивала рыба — и казались те звуки в ночной тишине слишком громкими. А когда где-то неподалеку ухнул филин, все аж вздрогнули.

— Да на кого ж напоролся парень-то? — не выдержал кто-то из слушателей.

Старик ответил, лишь подкрепив силы:

— Лобаста, мил человек, ему подвернулась…

— Что за зверь такой?

— Про русалок да мавок слыхал, мил человек? Так лобаста вроде их, тока злее собаки волкохищной будет… От обычной-то русалки отыграться-отшутковаться можно, али гребень ей костяной подарить — начнет волоса расчесывать, да и забудет про тебя, даст уйти… А лобаста редко кого живьем выпустит. Ей, чёб пропитаться, живого мяса подавай. Вот и за Филькой чуть не до Щелиц самих гналась — догонит и кусит, догонит и кусит… На чё здоровущий парень был, и то сомлел, обескровел, значить… У околицы упал, собаки взлаяли — люди выбежали, нашли Фильку. В горницу внесли — батюшки-святы! — места живого не найти, руки-ноги изгрызаны, а на роже-то, куда лобаста поначалу кусила, ажник носа нет, и со щеки мясо выжрато. Обсказал парень, чё приключилось, да к утру дух-то и испустил… С тех пор так и пошло — двадцать годков от ея всем миром муку терпели, холм Лытинский десятой дорогой обходили… Так она, тварь, к самой деревне ночами шлятся повадилась, хучь из дому затемно не выходи.

— Так чем кончилась история? — прозвучал скептичный голос. — Изловили?

— Э-э-э, мил человек, куды там… Спервоначалу, знамо дело, пытались — пару раз неводом Новицкий пруд тянули. Ночью, тишком — да бырыня все одно прознала, исправнику пожалилась: мужички, дескать, озоруют, уж он розог-то прописал… А толку не вышло — билось разок в мотне чё-то здоровущее, на рыбу не похожее — вытянули, глядь: дыра в сети, лобасты и след простыл. Зубы-то у ей острее, чем ножи железные. А управиться смогли, когда мужичка одного знающего к нам судьба занесла. Он в травах толк понимал, и порчу отвести умел — колдун не колдун, но знающий. Опчеству по уму всё растолковал: души, мол, у лобасты нет и быть не могёт, потому она днем спит, на дне в ил зарывшись. А ночью душа спящей какой-то бабы недоброй в ея вселяется, на разбойные дела толкает. Ну и подрядился он энту бабу-ведьму сыскать… И сыскал ведь! С тем и кончилась казня египтянская, за грехи на Щелицы насланная. Утихомирилась лобаста.

— А с бабой-ведьмой что сделали?

— Дык… С ведьмами у нас спокон веков одно делали… Спалили ея, с избой да с отродьем, окна-двери заколотили и спалили… Не становому ж ехать жалиться… А лобаста, сталбыть, в иле так и спала, на сундуке с золотом помещичьим — пока вы не пришли, сон ей не потревожили…

Закончив байку, старый в деревню не пошел, захрапел здесь же, у костерка. Все понимали: врет Милчеловек, как сивый мерин, ради водки дармовой старается. Но, как сговорившись, справлять нужду после ужина отходили совсем недалеко, оставаясь в круге неверного, костром даваемого света…

Алексей же отправился прогуляться перед сном — нравились ему такие одинокие променады светлыми, зыбко-серыми ночами: вдоль берега пруда, к барской усадьбе, разрушенной и сожженной в давние времена, — ныне контуры обширного фундамента едва угадывались, скрытые густо разросшимся кустарником. И точно так же угадывались контуры парка, некогда окружавшего господский дом — одинокие столетние дубы и липы, возвышавшиеся над разросшимся мелколесьем…

Формой пруд больше всего напоминал ключ от старинного замка — к изгибу, соответствующему бородке ключа, и направился поначалу Алексей… А ушку, за которое ключ надлежит прицеплять к связке, соответствовал небольшой круглый остров. Необитаемый… Впрочем, не всегда необитаемый — сквозь затянувшую островок зелень тоже проглядывали какие-то руины. Пожалуй, сохранившиеся даже лучше, чем помещичья усадьба.

Именно здесь, напротив островка, в изрядном удалении от их бивака, Алексей услышал изумленно-радостный голос:

— Алеша?! Алешенька… Знала, знала я, что вернешься…

Девичий голос.

Осколок 5. 1912 год.

Отец Геннадий басит:

— Воистину удивительно, юноша, что с такими помыслами вы духовную стезю выбрали. Вам бы, право, мирскими науками заняться, ибо как раз они всему доказательства ищут, по полочкам всё раскладывают…

Алеша Соболев настаивает:

— И все же, отче, как понять границу, грань между чудом Божьим и сатанинским? Если бы в дом Лазаря допрежь Иисуса пришел жрец халдейский, и сказал бы: «Встань и иди!» — и встал бы Лазарь, и пошел, — как мы расценили бы чудо сие?

— Как бесовское наваждение.

— Наваждение рассеиваться должно в свой срок — не от крика петушиного, так от молитвы искренней… А если бы не рассеялось? Если Лазарь так бы живым и остался?

— Значит, случилось бы чудо — не знак Божий, но искушение диавольское. Ибо каждому человеку свой срок на земле положен, а мертвых подымать лишь Сыну Божьему дозволено…

— То есть, глядя лишь на результат чуда: встретив на дороге Лазаря, коего вчера мертвым видели, — не можем мы сказать, от Бога или Сатаны оно? Не важно, ЧТО сотворено — важно КЕМ и ЧЬИМ ИМЕНЕМ??

Взгляд священника становится неприязненным. Отвечает он после долгой паузы:

— Не знаю, юноша, к чему вы разговор наш подвести желаете. Да и знать не хочу. Одно скажу: христианин истинный к Господу не умом, но сердцем стремится. И лишь сердцем понять способен — от Бога или от лукавого то чудесное, что порой и в нашей юдоли узреть случается…

Осколок 6. 1937 год.

— Да, я Алексей, но… — начал было он и не смог продолжить: дескать, произошла явная ошибка, его с кем-то спутали, поскольку в Щелицы он никак «вернуться» не мог — впервые приехал неделю назад.

Не смог — потому что девушка шагнула к нему из густой тени векового дуба.

«Да как же я ее заметил, только что мимо прошел — и никого… На дереве сидела, спрыгнула?» — эта растерянные мысли не задержались у Алексея, ошарашенного видом незнакомки.

Кожа белая, сияющая, словно бы фосфоресцирующая в густом сумраке. Длинные, пшеничного цвета волосы наполовину прикрывают грудь. Или наполовину открывают… На голове венок — желтые кувшинки чередуются с белыми водяными лилиями и на удивление гармонируют с остальной цветовой гаммой.

Тот факт, что девушка полностью обнажена, до Алексея дошел с секундным запозданием. Очень уж естественный вид — ни малейшего стеснения — был у пришелицы. Словно именно так и полагается гулять ночами…

Девушка протянула к нему руки, явно намереваясь обнять. Но не обняла…

— Алешенька, да ты ли это?

Он издал невразумительный отрицающий звук, безуспешно пытаясь отвести взгляд от груди девушки.

В этот момент она и сама поняла свою ошибку — луна нашла разрыв в облаках, залила старый парк нереальным, белесым светом. И тут же девушка шагнула назад, в густые заросли лещины — ни одна веточка отчего-то не шевельнулась…

Алексей попытался хоть что-то сказать — и вновь не смог. В голове метались обрывки мыслей: про рассказ Милчеловека, про лобасту, про искусанного до смерти парня… Ерунда, конечно, стандартная деревенская страшилка, слепленная согласно известному архетипу, но…

— Кто ты? — послышалось из лещины. — Лицо его, стать его…

И тут он понял — с кем , собственно, его могли перепутать. Именно здесь перепутать. Кузен и тезка Алеша Соболев… Был тот на двадцать два года старше Алексея — первый ребенок рано вышедшей замуж тети Глаши, старшей сестры матери. И часто гостил в Лытино… Мать говорила, что они на удивление похожи, ну прямо родные братья. Сам Алексей никогда не встречался с родственником, сгинувшим много лет назад в кровавой круговерти гражданской.

Он попытался объяснить — сбивчиво, путано…

Девушка не дослушала.

— Да, да, за него и приняла тебя… Ты скажи ему: я жду, жду, как обещала…

Алексей не понимал ничего. Сколько же ей лет — если это и в самом деле подружка Алеши Соболева? С двадцатого года о нем ни слуху, ни духу… И почему девица разгуливает ночами в таком странном виде?

Он попытался объяснить: едва ли сможет что-либо передать родственнику, в гражданскую тот воевал за белых, отступил в Крым с Врангелем, и ничего о его дальнейшей судьбе не известно… Казалось, девушка не слышала Алексея. Или попросту не поняла, о чем он говорит.

— Столько зим, столько лет ждала, а он все не едет… Нет уж сил никаких, да и здесь мне оставаться нельзя теперь, уходить надо… Ты скажи ему: до следующей луны подожду, последний срок ему будет… И еще скажи: плохо мне без него, другой становлюсь…

Другой? Алексей изумился: голос девушки — нежный, мелодичный, влекущий — менялся буквально от слова к слову. Последняя фраза прозвучала вовсе уж хрипло, надтреснуто.

Луна вновь ненадолго появилась в прорехе облаков, Алексей бросил быстрый взгляд туда, где между ветвями белело девичье лицо. И тут же отвел глаза — игра света и тени, конечно же, но все равно неприятно…

Девушка (девушка ли?) продолжала и продолжала говорить, почти одно и тоже — о том, как ей плохо одной — и вдруг оборвала себя на полуслове:

— Уходи! Уходи скорей! Нельзя рядом сейчас…

Казалось, ее клекочущий голос с трудом прорывается сквозь стиснувшие глотку пальцы. Алексей сделал пару нерешительных шагов, остановился — из зарослей продолжало доноситься полузадушенное хрипение, совершенно уже нечленораздельное. Припадок? Эпилепсия? Может, надо помочь?

Ничего сделать он не успел. Легкое, почти бесшумное движение в кустах — и почти сразу громкий всплеск воды.

Бросилась в пруд? Он проломился сквозь лещину (с куда большим шумом и треском), выскочил на берег. Потревоженная вода медленно расходилась широкими концентрическими кругами. И всё — ни плывущей девушки, ни тонущей… Топкая полоса ила вдоль берега, тоскливо поникшие стебли и листья оставшихся без воды кувшинок…

Осколок 7. 1914 год.

— …Таким образом, — продолжал приват-доцент Свигайло, — культ рыбохвостой богини Атаргатис, заимствованный в Сирии, в третьем веке по рождеству Христову распространился практически по всей территории Римской империи…

Алеша Соболев слушал внимательно, записывал подробнейшим образом — хотя мог бы рассказать по этому вопросу то же самое. И еще многое… Потому что прочитал о русалках все книги, что смог отыскать за полтора года. За полтора года, что прошли с того лета — странного, дикого, нереального лета.

— …Чаще всего святилища Атаргатис располагались неподалеку от храмов родственного рыбьего бога Дагона, чей культ был позаимствовал у филистимлян…

Алеша записывал — в отличие от большей части аудитории. Студенты университета мало походили на семинаристов, совместно с коим Алеше довелось отучиться два года. Куда более шумные и непоседливые, порой любят сбить с толку неожиданным, провокационным вопросом — уводящим далеко в сторону от предмета лекции.

Мать была шокирована желанием сына изменить жизненную стезю. Тетя Глаша, напротив, обрадовалась неожиданному решению Алеши: дескать, все правильно, коли уж усомнился, что хочешь стать пастырем Божьим…

— А теперь слушаю ваши вопросы, милостивые государи, — привычной фразой завершил лекцию приват-доцент Свигайло.

Первым прозвучал вопрос Алеши Соболева.

— Скажите, Станислав Зигмунтович, из ваших слов следует, что практически все легенды о мифических существах, широко распостраненные по миру, имеют под собой реальную основу. Искаженную порой до неузнаваемости в народном сознании, но реальную. Что же послужило основой для мифов о русалках? Ведь они известны практически всем народам мира под разными названиями: водяницы и русалки, мавки и лобасты, берегини и лоскотухи, ундины, сирены, хе-бо, мемозины, су-кызлары, ахти, хы-гуаше, мерроу… Неужели до верящих в мавок малороссийских крестьян дошли в каком-то виде культы Дагона и Атаргатис? Или до туркестанских кочевников, рассказывающих о су-кызлары?

— Видите ли, милостивый государь, — приват-доцент сделал короткую паузу, внимательно разглядывая Алешу, — дело в том, что у ВСЕХ мифических существ действительно имеется некая реальная первооснова. Наличествует она и у русалок. С давних пор люди встречались с млекопитающими семейства дюгоней, обитающими в южных водах: с ламантинами, сиренами, и собственно дюгонями… А у самок упомянутых ластоногих существ молочные железы крайне напоминают женскую грудь — размером и месторасположением на теле. Если учесть, что ламантины и сирены любят неподвижно лежать на воде, спиной вниз, нежась на солнышке, — то происхождение легенд совершенно очевидно. Издалека, с борта корабля или с берега, означенных животных принимали за женщин. При попытке подплыть или подойти ближе — наблюдаемые якобы женщины ныряли, демонстрируя задние ласты, весьма напоминающие рыбий хвост. Именно такова первооснова мифа. Ничего загадочного здесь нет — семейство дюгоней достаточно подробно изучено зоологической наукой… Аналогичных примеров при желании можно вспомнить предостаточно, милостивый государь: носороги, ставшие прообразом легендарных единорогов; относительно недавно вымерший гигантский страус моа, рассказы о коем породили птицу Рух арабских мифов…

Алеша Соболев задумчиво покачал головой — не то, не то…

Апрельское солнышко пригревает все сильнее, лето не за горами. Что удастся придумать теперь, чтобы не ехать в Лытино? Потому что поехать он не сможет, не разрешив загадку: кто (или что?) ждет его в ветвях векового дуба, на берегу старинного пруда…

Осколок 8. 1937 год.

Работы близились к завершению. Чаша старого пруда освободилась от большей части воды и жидкого ила. Остатки скопились в самой удаленной от трубы оконечности водоема.

Рыбы, по большому счету, в пруду не осталось. Лишь на дальней от трубы оконечности — ил там стоял еще по бедра — изредка поплескивались некрупные рыбешки…

Из-за этих-то карасей и случилась с Федькой-Кротоловом неприятная история. Неприятная и странная.

Федька Васнецов по прозвищу «Кротолов» — деревенский оболтус двадцати с лишком лет — записался в бригаду по причине глубочайшего отвращения ко всем видам сельхозработ. Прозвище свое он заслужил тем, что вечно ходил обвешанный проволочными кротоловками: сотнями ловил зверьков и сдавал кротовьи шкурки в потребкооперацию. Чем и зарабатывал на жизнь.

Охотничий инстинкт у Федьки был развит. Заметив, как в илистой луже бултыхнуло на редкость громко и сильно, он выпустил лопату из рук.

— Чушка… Фунтов пять будет! А то и все восемь… — И Кротолов побежал за валявшейся неподалеку старой бельевой корзиной.

У коллег его затея энтузиазма не вызвала. Рыбная диета всем опостылела.

С корзиной в руках Федька смело ринулся в грязь. Карася он действительно заприметил не рядового. Видно было, как жидкая поверхность ила набухла в одном месте подергивающимся, медленно ползущим бугром. Не иначе как наверх и в самом деле выплыла-протолкалась «чушка».

— Завязывай филонить! — крикнул бригадир Калистратыч. — Хватай свою чушку за уши, — и за работу!

Кротолов не обратил внимания. Высоко подняв здоровенную корзину, подкрадывался к рыбине. И — набросил снасть резким движением! Метнулся к корзине, в которой вновь мощно плеснуло, и тут…

И тут произошло нечто странное. На следующем шаге Федька ухнул в топь аж по плечи. Угораздило наступить на невидимую под илом яму. Мало того, парень начал тонуть! Шлепал руками, разбрызгивая грязь во все стороны, орал благим матом, — и погружался все глубже!

Тут уж стало не до шуток. Мужики ринулись на помощь. Успели: набежали, ухватили вчетвером за шкирку, за руки, даже за волосы — моментом выдернули, как репку из грядки.

Спасенный лицом был белее снега, беззвучно разевал рот, пытался что-то сказать, — и не мог. При этом норовил отодвинуться подальше от илистой топи.

А «чушка», послужившая причиной происшествия, в опрокинутой впопыхах корзине не обнаружилась. Уплыла, видать…

Через несколько минут Кротолова малость отпустило. И он дрожащим голосом поведал, что не просто провалился, не просто тонул — кто-то ТАЩИЛ его в глубину! Тащил за ногу!

Бригада грохнула дружным хохотом.

— Энто чушка тебя, Федян, чушка ухватила! За всех сродственниц сожранных сквитаться решила!

— Лобаста, про которую Милчеловек толковал! Точно она!

— Не-е-е, пиявица присосалась! А Федька в портки-то и наложил с перепугу!

— Знаю, знаю! Старик-Водяник его присмотрел, заместо бабы попользовать, гы-гы-гы…

Кротолов, не отвечая на подколки, стянул сапог, задрал повыше измаранную штанину. Ржание как ножом обрезало. Под коленом ногу украшал огромный кровоподтек — густо-багровый, словно от кровососной банки… На фоне его с трудом различались две дуги, состоящие из маленьких кровоточащих ранок. След зубов.

А под самый конец работ из города заявились ученые.

Бригада в тот момент готовилась закрыть аккорд. Дно пруда в угоду председателю чуть не вылизали: все коряги, весь хлам, набросанный в воду за долгие годы, — все вывезли. Не говоря уж про илистую жижу.

Оставалось закрыть аккорд и получить денежки.

Но тут нагрянула наука.

Слухи про откопанную трубу потихоньку таки распространялись — и достигли слуха ученых мужей. Те и прикатили: ну-ка, где тут у вас старинное и уникальное техническое устройство? Покажите-ка!

Работяги, пряча ухмылки, объяснили с пролетарской простотой: ну да, откопали какую-то железную хреновину, ну да, валялась тут в канаве, а куда делась — бог его знает… Сторожей у нас нету. Лопаты, тачки по акту принимали — по акту и сдадим. А иных устройств за нами не числится.

Врали, понятно. В стране бешеными темпами шла индустриализация, цветного металла не хватало катастрофически. И пункты по его приему работали повсюду… Туда «уникальное свинцовое устройство» и перекочевало по частям по миновании в нем надобности. (Надпись, исполненную странными, ни на что не похожими знаками на оголовке трубы, выходящем в пруд, не заинтересовала ни работяг, ни приемщика. Да и то сказать, сдавали в тот год в переплавку много вещей старинных и непонятных…).

Так ни с чем наука и укатила.

Алексея Рокшана ученые мужи не встретили, и странный рассказ о его ночной встрече не услышали. Алексей еще до их приезда, не дожидаясь аккордной выплаты, ушел из бригады. Не мог себя заставить подойти даже к берегу Новицкого пруда…

…Клад, естественно, в ходе прудовой эпопеи не отыскали.

Но слухи и легенды отличаются редкостной живучестью. И в фактах для своего существования не нуждаются.

Прошел год, другой, третий — и вновь пополз слушок.

Дескать, вывозя со дна пруда накопившийся ил, нашли-таки кое-что ценное. Но хитрован-председатель, недреманным оком надзиравший за работами, тут же наложил на добычу лапу, не позволив вскрыть не то сундук, не то ящик, не то засмоленную бочку… И замылил втихаря золотишко.

Разгулу домыслов поспособствовало случившееся еще пару лет спустя бесследное исчезновение означенного председателя.

Как в воду канул: поехал в райцентр на совещание и больше домой не вернулся.

Но, с другой стороны, время тогда было такое… Руководители всех уровней и рангов исчезали постоянно, только и успевали их портреты со стен снимать, да статьи из энциклопедий вымарывать.

А вскоре грянула война.

И про помещичий клад позабыли…

Осколок 9. 1912 год.

Шепот — торопливый, страстный.

— Не надо, Лешенька, не надо ничего спрашивать, не положено людям знать про такое, и ты не спрашивай, просто люби меня, милый, люби, люби, люби-и-и-и…

Ночь прохладная, но кажется жаркой. И его губы уже не задают вопросов… Пальцы перебирают неправдоподобно пышные волосы, затем — неумело, по-мальчишески — ласкают упругую грудь, ласкают всё обнаженное тело. Избегают лишь касаться боков чуть ниже подмышек — чтобы невзначай не задеть трепещущие жаберные крышки…

Осколок 10. 1937 год.

Великий знаток Псковского края Ипполит Васильевич Траубе — сухонький старичок на исходе седьмого десятка — мог, казалось, рассказать обо всех событиях, происходивших за последние три века в Опочковском уезде (ныне — в Опочковском районе). И не только о событиях — собирал всевозможные легенды и истории, зачастую мало на чем основанные. Знал он и байку о схороненном в пруду «помещичьем кладе» — но относился к ней более чем скептично.

— Приятно видеть, что в нынешних молодых людях не угас до конца интерес к краеведению, очень приятно… Но история с кладом не стоит вашего интереса, Алексей, честное слово. Людям не слишком духовным часто свойственно думать о чужом богатстве — мечтая, как бы сделать его своим — и воображение их рождает подобные истории особенно охотно. Между тем в истории помещиков Новицких и без того достаточно любопытных моментов…

Старик провокационно замолчал, явно ожидая вопрос: каких моментов?

Алексей, конечно же, спросил — клад, собственно, был предлогом завести разговор о бывшем поместье Новицких. И о пруде, главным образом о пруде.

— Происходили Новицкие из обрусевших поляков — очень давно обрусевших, еще во времена Стефана Батория. Последний Новицкий — Владислав — жил здесь во времена Александра-Миротворца… И по характеру был полнейший авантюрист, — другого слова, Алексей, просто не подобрать. Довелось бы ему родиться на сто лет раньше и на родине предков, наверняка сложил бы голову в мятеже или рокоше. А в мирной жизни найти себе место у Владислава не получалось… Учился в Петербурге, в университете — выгнали. Не за политику, за дуэль, — едва сумел уголовного суда избежать. Уехал в Ниццу, здоровье поправлять, — и там тоже история с ним какая-то грязная приключилась. Затем осиротел, прожил полгода в имении, женился даже — но опять не усидел на месте, снова отправился во Францию, поступил в Эколь Техник, — и оттуда выгнали, не знаю уж за что… Тогда он и примкнул к французской экспедиции, что раскапывала храм Дагона в Палестине, в сотне верст от Эль-Кудса. Как я понимаю, компания подобралась под стать Владиславу — наукой интересовались мало, куда меньше, чем храмовым золотом и прочими ценностями… Впрочем, в те времена хватало таких мародерствующих археологов а-ля Шлиман. Ныне серьезные ученые горькими слезами плачут, побывав на местах их «раскопок». Откопал Владислав со товарищи чего-нибудь, или нет, — неясно, статьи в научные журналы они не посылали, музеям добычу не предлагали. Возможно, без особой огласки в частные собрания продали…

Старик вновь сделал паузу, ожидая реакции собеседника.

— Интересная история… — протянул Алексей, отнюдь не заинтересовавшийся.

— А продолжение у нее еще более интересное, молодой человек! Потому что учудил Новицкий по возвращении вот что: отстроил в имении храм Дагона в миниатюре. Посередине пруда, на острове. И крестьян в новую веру обращать удумал. По окрестным деревням тут же слухи о русалках да о сатанинских шабашах поползли — мужичкам-то сиволапым всё едино, что Дагон, что Сатана…

— Русалки? — невольно переспросил Алексей — и слушал с того момента крайне внимательно.

— Они самые, — невозмутимо подтвердил Траубе. — Согласно некоторым источникам, среди жрецов Дагона были рыбохвостые люди. Хотя, конечно, наши русалки, российские — берегини и лоскотухи — никогда по народному поверью хвостов не имели. И в самом деле: как бы, интересно, взгромоздилась на дуб пушкинская русалка, будь она хвостатой?

— А какие русалки были в храме Новицкого? С хвостами? — Алексей постарался, чтобы вопрос прозвучал равнодушно. Кажется, получилось.

— Помилуйте, Алексей, какие русалки? Подробностями мистерий я не интересовался, да и какая разница: приделывал пан Владислав крестьянским девушкам хвосты из папье-маше или они попросту бегали в лунном свете голышом и в венках из лилий? Тем более что продолжалось все недолго — сами понимаете, молодой человек, что во времена Победоносцева за такие игры грозило… Впрочем, о чем я, нынешнему поколению и фамилия такая не знакома.

— Если не ошибаюсь, Победоносцев служил обер-прокурором Синода? — вступился за честь поколения Алексей.

— Вот именно… В Синод донесение ушло, но из Петербурга никак отреагировать не успели. Местные власти сами управились. Храм разнесли по камешку, Новицкого отправили в Иркутск пожить, ума понабраться, имение — под опеку. Что с паствой его обращенной сделали, уж и не знаю. Розгами, надо думать, полечили хорошенько. Но никто толком разбираться не стал, чем именно жрец новоявленный в своем храме занимался.

Алексей слушал, затаив дыхание. Вот, значит, что за руины на островке — фактически куча камней-обломков, густо поросших кустарником. Траубе сказал с нешуточным сожалением:

— Больше ничего мне про это загадочное дело не известно. И свидетелей-то не найти, даже стариков-старух древних — империалистическая да гражданская перемешала народ, имение в семнадцатом мужички сожгли, деревню — ЧОН в двадцать первом, как бандитское гнездо…

— А что стало с Новицким?

— Сбежал из ссылки, перебрался в Америку через Берингов пролив. По слухам, мыл золото на Аляске, потом вроде уехал в Африку. Там якобы и погиб в Трансваале во время англо-бурской войны. Жена его церковь на свои средства возвела — грехи мужа искупить…

— До сих пор церковь стоит, склад там сейчас колхозный.

— Время такое, смутное, — неприязненно прокомментировал старик.

И тут же взгляд его стал тревожным, даже испуганным. Пожалуй, понял: сказал невзначай то, что никак не стоит говорить при первом знакомстве.

У Алексея вертелось на кончике языка немало вопросов, но Ипполит Васильевич уже торопливо поднялся со стула, давая понять, что визит несколько затянулся. Пришлось откланиваться, не дожидаясь, когда старик сошлется на неотложнейшие дела…

Дверь за посетителем закрылась. Траубе произнес негромко, сам себе:

— И все же любопытственно мне: что за чертовщину Новицкий вывез из Палестины… Хоть бы мемуар какой, подлец, оставил…

Осколок 11. 1941 год.

…Ваш сын, Рокшан Алексей Владимирович, пал в бою смертью храбрых 18 сентября 1941 в бою под деревней Козельково.

Бумажный треугольник выпал из ослабевшей руки, закружился к полу — падал, казалось, целую вечность.

Евдокия Петровна Рокшан, в девичестве Лытина, до Победы не дожила — тихо угасла в сорок четвертом…

Осколок 12. 2003 год.

…Я, понятное дело, по такому делу в сторонке с Кирюхой-соседом на грудь маленько принял — не каждый раз к нам в глушь столько народу приезжает. Потом на берег пруда, к монументу вернулись, а там митинг в разгаре, депутат какой-то киевский по расстрелянным слезу льет да палачей ихних клеймит — причем всё на нынешнюю Россию свернуть норовит, дескать Путин прямой наследник тех расстрельщиков. Хотя Бела Кун вроде как из мадьяр происходил…

Ну, долго ли, коротко, — отговорили, оркестр музыку тоскливую заиграл. Ножницами по ленточке — чик! — поползло вниз полотнище.

Венки возлагают, телевизионщики снимают, поп с Симферополя святой водой брызжет, а я…

А со мной тем временем что-то непонятное происходит. То есть в общем-то понятное, но… Девушку в толпе увидел — и смотрю, прямо оцепенел на месте. Ладно бы еще по молодости, но шестой-то десяток разменяв… Да и не я один, многие мужики на нее пялились, и молодые, и постарше. Не просто красивая была — что я, девок смазливых в жизни не видал? — а как бы сказать… В общем, как магнитом тянуло, бросить все к черту хотелось, да и пойти с ней куда глаза глядят. Да нет, не в койку пойти — просто чтоб рядом быть… Наваждение какое-то.

Не знаю уж, каким чудом удержался, на месте стою — но во все глаза пялюсь. А она ко мне идет — ну, не прямо ко мне, а мимо, к монументу. И как идет, как идет… После нее модели все эти на подиумах — коровы раскоряченные. Совсем близко прошла… Волосы распущены, чуть не до пояса, золотом на солнце горят — видно, что не краска, свой цвет, природный. И на лице никакой косметики — но глаз не оторвать, а посмотрел бы ты на Клавку не намазанную, эх…

Но вот платье ее… Цепануло как-то… Неправильное какое-то… Вроде и по размеру, но будто бы не ее. Чужое будто… Ну да я в женских шмотках разбираюсь не сильно.

Вот. Парни, понятное дело, так вокруг и вьются, то один заговорить пытается, то другой… Но она шагает себе, ни словечка в ответ. У монумента остановилась, взглядом по столбику фамилий пробежалась, родственника, не иначе, высматривала… И вдруг — увидела! Вскрикнула негромко, а затем совсем уж тихо: «Алешенька…». Что странно — чуть не прошептала ведь, но, по-моему, все в толпе услышали.

Я дивлюсь: молодая ведь совсем, в лучшем разе прадедушка лежать тут может, с чего вдруг Алешенькой-то его назвала?

Тут она поворачивается — глазам не верю, как не ее лицо стало… Только что прямо-таки своим светом светилось, а тут как лампочку выключили. Нехорошее лицо стало, хищное, и не то что теперь взгляд притягивает — наоборот совсем. Да и не молодое вроде как уже…

Но долго не приглядывался — она к пруду, да почти бегом. Несколько парней следом потянулись, не разглядели, понятное дело, что с дамочкой произошло вдруг.

А монумент, надо сказать, по-над балкой поставили, на самом верху — потом склон пологий, потом покруче, потом кусточки вдоль берега — и вода за ними.

Она сквозь кустики скользнула — и плюх!!! — в воду кинулась. Тут уж весь народ к берегу ломанулся. Игореша Ситников — тот больше всех на нее запал — первым. Видим: на поверхности никого. Пять секунд, десять — никого. Игорь, как был, в одежде — в воду. За ним еще парней несколько. Ныряли, ныряли, всё впустую — балка там обрывистая, сразу глубина у берега…

Испорченным торжество оказалось.

Что потом? Известно что… Расследование, милиция, аквалангисты. Да не много-то нарасследовали: кто такая, откуда приехала, — никто ни слухом ни духом. Аквалангисты лишь платье нашли — а тела-то в нем и нет! Ну, чудеса… Как будто в воде растворилась. Ладно бы в реке или море, там и унести далеко утопленника может, но в Карачаевском пруду-то… Да и с платьем непонятка какая-то.

Не знаю уж, что менты в следственных своих бумажках написали — утопление толпа народу видела, на тормозах не спустить — а ни тела, ни даже имени погибшей… Ну да с их проблем пусть у них голова и болит.

Дальше вовсе уж чудеса начались. Дернул меня черт у Игорька Ситникова фотки попросить — видел, как он «мыльницей» девушку щелкал. Зачем? — сам не знаю, зацепила, видать, крепенько… А он: не получились, мол, снимки. Я было не поверил — он пачку фотографий на стол. Смотрю, ничего понять не могу. Вот монумент с фамилиями, вот и сам я чуть дальше — дурацкий видок, если честно. А вот тут она должна стоять… Должна! А никого, место пустое. Разве что воздух чуть не такой, словно дымка там или марево — буквы на камне расплываются, а рядом нормальные, четкие. У «мыльниц», понятное дело, и не такие дефекты случаются, но…

Но сдается мне, не в фотоаппарате тут дело. Известно кто на фотках да в зеркалах не виден… Неужто и вправду ей Алешенькой был?

Вот какие фортеля порой на свете случаются…

Чем кончилось-то всё? Чем, чем… Тем и кончилось. Ведь это в книжках только в конце всё ясно да понятно, по полочкам разложено. А в жизни-то зачастую увидишь кусочек чужой истории — словно фильм в телевизоре на пять минут включишь — ни начала, ни конца…

Я-то ладно, время прошло — из головы выбросил. А с Игорьком Ситниковым нехорошо как-то дело повернулось. Жениться он по осени собирался, да в Харьков переезжать — и не женился, и не переехал. Говорят, на Карачаевском пруду вечерами пропадает — то стоит, в обелиск всматривается, словно фамилию того Алешеньки найти пытается. То просто у воды сидит — долго, дотемна…

У обелиска, кстати, что ни лето — венки кто-то постоянно кладет. Лилии водяные, белые, там же, в верховьях пруда, растут… Игорь, не иначе, и приносит. Больше вроде некому…

Тот, кто живет в пруду. (Рассказ).

1.

На участке был пруд — надо думать, в войну угодила в будущий огород здоровенная бомба, линия фронта проходила совсем рядом. А дед Яша засыпать не стал, благо земли хватало. И получился небольшой, метров шести в диаметре, живописный водоем идеально круглой формы.

На зеленом берегу пруда и сидел сейчас Леша Виноградов — к воде его тянуло с раннего детства. Еще карапузом нежного детсадовского возраста в начале каждого лета клянчил он у матери сачок для ловли бабочек: палка и проволочный обруч с пришитым конусом из яркой марли. Стоило это удовольствие тогда не то тридцать, не то сорок копеек — мать покупала, втайне радуясь, что чадо не требует чего-нибудь подороже.

Но бабочки, стрекозы и другие насекомые могли спокойно порхать, опылять цветочки и заниматься прочими своими делами — маленького Алешку представители отряда чешуйчатокрылых не привлекали. Вооружившись сачком и стеклянной банкой, он шел к ближайшему ручейку, прудику, болотцу или просто к большой луже (к глубоким водоемам мать, понятное дело, не подпускала) и долгие часы охотился на загадочных подводных обитателей.

Гребенчатые тритоны казались ему древними и обмельчавшими потомками динозавров — не вымерших, а просто скрывшихся в таинственно-прозрачных глубинах; шустрые водомерки восхищали своей удивительной способностью бегать, не проваливаясь, по водной поверхности; а уж если в сачке запутывалась оплошавшая крохотная рыбешка — это был невиданный праздник, тут же бежал к матери с идеей немедленной покупки аквариума.

Теперь увлечения раннего детства вызывали улыбку, но полноценным он считал отдых лишь у воды: рыбалка и байдарочные походы. Но вот Ирина…

Несмотря на скромные размеры водоема, рыбешка в нем водилась — вдоль края темно-зеленых водорослей, под самой поверхностью прогретой солнцем воды, почти неподвижно стояли стайки мальков.

Караси, лениво подумал Лешка, наверняка карликовая форма, большие в таких ямах никогда не вырастают — тесно, пищи мало… А пересади их в просторное озеро — ого-го, больше килограмма вымахают… Ну и ладно, зато теперь не будет проблем с живцами на рыбалку… Подумал и удивился: пока он тут взвешивал все за и против, подсознание его, похоже, решило единолично — наследство не продавать.

Он и сам склонялся к такой мысли, но жена… но теща… о-о-ох, нелегко будет отстоять свое решение… Если вообще удастся отстоять.

День клонился к вечеру. Надо вставать и уезжать обратно в город, но Леша продолжал полулежать на берегу пруда, благодушно поглядывая, как медленно ползут по небу два одиноких в безбрежной синеве облачка — домой совсем не хотелось.

Синебрюхая стрекоза-коромысло, обманутая его неподвижностью, простодушно уселась прямо на кончик Лешкиного носа, крепко вцепившись крохотными шершавыми лапками. Он дернулся от неожиданности, спугнул негаданную постоялицу и проводил глазами ее полет — далеко стрекоза не улетела, села над самой водой шагах в трех от него на длинную травинку, свисающую с берега, и застыла, широко расставив прозрачные крылья…

Глаза еще машинально следили за стрекозой и Леша видел произошедшее с ней с самого начала, но толком ничего не рассмотрел, слишком быстро все началось и закончилось: что-то длинное, чуть длинней указательного пальца, но тонкое, очень тонкое, метнулось из воды вверх — плохо различимое, смазанное быстротой движения. И стрекоза исчезла. Не улетела — мгновенно, почти без всплеска исчезла под зеркальной поверхностью пруда.

Лягушка… — слегка удивился Леша, приподнимаясь в безуспешной попытке разглядеть под водой удачливую охотницу. Редкий, однако, случай — увидеть такое, а подробностей вообще без рапидной съемки не разберешь — язык у пучеглазой выстреливает и втягивается обратно за долю секунды…

О том, что еще в мае, отметав икру, все лягушки выбрались на сушу, где и охотятся — об этом Леша как-то тогда не подумал…

2.

Да и сам участок хорош, что говорить. По документам значилось восемнадцать соток, на деле оказалось гораздо больше — участок крайний в поселке, с трех сторон поля — и дедуля, выставляя заборы, не особо церемонился. На наследственную территорию таким образом, на самых задах участка, угодил даже небольшой лесок. Ну, не совсем лесок, скорее рощица — десяток старых толстых берез по самой границе и, между ними и домом, поросль молодых тонких осинок. Гряды, плодовые кустарники и деревья разделяли широкие газоны некошеной травы, кое-где сливавшиеся в обширные лужайки. Для Леши, привыкшего к дикой скученности шести соток в их с матерью садоводстве, зажатых между уделами таких же малоземельных огородников, где не найти даже пятачка травы, способного вместить разложенный шезлонг — для Леши такое приволье казалось чем-то небывалым и расточительным.

Просторный участок стал, пожалуй, главным доводом, удержавшим от немедленной продажи нежданно привалившего наследства. Эх, хорошо бы тут, на травке, да шашлычки, да с семьей… Была бы только семья…

Дом, правда, подкачал — похоже, покойный дедушка Яша воздвиг сие строение в тяжелые послевоенные годы действительно в одиночку, собственными руками. Вот только, к сожалению, это не были руки профессионального плотника либо строителя — дом получился надежным и, как оказалось, долговечным — но каким-то больно уж корявым…

Умершего полгода назад и оставившего наследство деда Леша Виноградов никогда в жизни не видел. Он и с отцом-то встречался в сознательном возрасте раз пять-шесть, не больше, и последняя встреча состоялась семнадцать лет назад — а ежемесячные переводы, как выяснилось, присылал со своей ветеранской пенсии опять же дед, испытывавший чувство неловкости за своего непутевого сына. Хороший был, судя по всему, мужик дедушка Яша…

Леша наконец поднялся с травы и массировал затекшую левую руку (и сам не заметил, как успел отлежать), когда, радостно виляя хвостом и подпрыгивая словно резиновый мячик, к нему подбежал лохматый песик неизвестной породы. Дедуля, похоже, его в свое время подкармливал и теперь кобелек продолжал по старой памяти визиты на их участок. Леша познакомился с ним в позапрошлый приезд, легко подружился и, не мудрствуя лукаво, окрестил Бобиком.

Бобик, похоже, привык к его посещениям и сейчас весело припустил к машине впереди Леши, рассчитывая на очередное угощение.

— А что, Бобик-бобырик, — сказал ему Леша, достав из салона потрепанной “четверки” припасенный кусок колбасы. — Вот поселимся мы с Иркой здесь, на лоне природы — пойдешь к нам в сторожа? Служебную жилплощадь предоставим — будку сладим со всеми удобствами, паек выделим, раз в неделю выходной, зимой — оплачиваемый отпуск… Не возражаешь?

Песик торопливо доедал угощение и никаких возражений не высказывал. Леша даже огляделся вокруг, прикидывая, куда лучше поставить конуру, он почему-то представил ее очень зримо — небольшую, уютную, сколоченную из свежеструганных сосновых досок… Потом так же зримо представил, как отреагирует на его идею Ирина — вздохнул уныло, сел в машину и завел двигатель…

3.

— Алексей, вы ездили вчера в агентство? — Елизавета Васильевна всегда проводила в жизнь пришедшие ей в голову идеи с неторопливой целеустремленностью асфальтового катка, управляемого глухонемым водителем — спорить, возражать и пытаться изменить направление движения абсолютно бесполезно. Хотя, возможно, это еще не самый худший из возможных вариантов тещи — по крайней мере, с зятем общалась с холодной корректностью, звала всегда Алексеем и исключительно на “вы”…

— Ездил… — безрадостно подтвердил Леша. И добавил, не дожидаясь следующих вопросов:

— Ничего хорошего… агент назвал примерную цену … очень мало… на однокомнатную никак не хватает… В лучшем случае на комнату в малонаселенной коммуналке…

Сейчас самое время сказать, что гораздо лучше молодой семье жить в своем доме, чем ютиться в коммуналке, пусть и малонаселенной; что эти двадцать пять километров от города при наличии машины сущая ерунда, даже работу им менять не придется — люди из какой-нибудь Сосновой Поляны, городского якобы района, вдвое дольше до центра едут; что дом не так уж сложно расширить и перестроить, что в нем стоит телефон, а в ближайшие два года обещают дотянуть ветку с горячей и холодной водой…

Он не сказал ничего.

Сидел, понуро ковыряясь в тарелке с завтраком — жутко полезные для здоровья залитые молоком овсяные хлопья Леша тихо ненавидел. Он начнет этот разговор, но не теперь, попозже, надо постараться и как-то перетянуть на свою сторону Ирку, и тогда…

А несокрушимый каток надвигался:

— Ничего, мы с ее отцом (кивок в сторону дочери) тоже не с отдельных хором начинали… Тут ведь главное — самостоятельная жизнь, я и сама понимаю, что вам, молодым, жить со старухой совсем не сахар.

И теща картинно сгорбилась, изображая, какая она старая и немощная. Кокетничала, конечно — для своих сорока пяти сохранилась на удивление. А последний ее пассаж надлежало понимать так: уматывайте-ка, дорогой Алексей, с моей законной жилплощади, и дочь непутевую забирайте, коли уж приспичило ей выскочить за недоумка, не способного к двадцати семи годам заработать на квартиру — и это в наше время, когда деньги вокруг текут ручьями и потоками. Пускай поживет в коммуналочке, может образумится, поймет, что жизнь еще не кончена и можно начать все с начала. Уматывайтесь и не мешайте строить личную жизнь в отсуженном у бывшего мужа двухкомнатном кооперативе.

Благоверная, понятное дело, тоже не смогла остаться в стороне от разговора:

— Я узнавала — в бюллетене недвижимости объявление с цветным снимком четыре на четыре стоит всего сотню. Но говорят, что лучше пригласить их фотографа, чтоб выбрал самый выгодный ракурс, они на этом деле собаку съели…

Леша тоскливо думал: как, какими словами предложить Ирине поселиться в пригороде — дитя асфальта, к свежему воздуху и красотам природы она равнодушна, а к рыболовно-туристским увлечениям мужа относится в высшей степени подозрительно, свято уверенная, что единственная их цель — попить вдали от жены водку и завалиться в палатку с разомлевшей от песен под гитару девицей… В лодочные походы все три года брака Леша не ходил, а от трофеев редких рыбалок Ирина воротила нос подчеркнуто брезгливо, презрительно именуя рыбу всех пород “селедками”. Самое удивительное — жену Леша любил и верил, что стоит им отделаться от вконец опостылевшей опеки тещи — и все наладится само собой, Ирина поймет, как много потеряла за эти годы, посвященные тому, что она называла без тени иронии “светской жизнью”…

— Алексей, — заявила теща в конце завтрака. — Я в пятницу уезжаю на неделю в Грузино — подготовьте, пожалуйста, машину…

Это звучало отнюдь не как просьба — как приказ, простой и ясный.

— Хорошо, Елизавета Васильевна.

— Ириша меня проводит и останется на уик-энд. Останьтесь и вы, если хотите.

— К сожалению, не могу, Елизавета Васильевна, — я… я обещал съездить к матери в Тихвин… на эти выходные… — не моргнув глазом соврал Леша, вдохновленный перспективой остаться наконец в одиночестве. Но потом с грустью подумал, что до пятницы придется посвятить женщин в свои планы — иначе оправдать недельное бездействие в продаже недвижимости будет просто нечем.

4.

Воспользовавшись нежданной свободой, в субботу он опять отправился в Спасовку, надо поправить кое-что в старом доме — неважно, для продажи или для собственного житья.

Заменил прогнившую и развалившуюся ступеньку крыльца — получилось, кстати, кривовато, отнюдь не красивее, чем у дедушки; с четвертой или пятой попытки вставил стекло взамен потемневшей от непогоды фанерки — у деда перед смертью руки до всего этого явно не доходили; тоскливо прикинул, какие материалы нужны для ремонта ветхого, разваливающегося сарая — в общем, до обеда время пролетело незаметно.

В доме обедать Алексей не захотел — вытащил на улицу легкий столик и табуретку, установил в самом живописном месте, под яблоней у пруда.

Привезенные с собой котлеты оказались на диво вкусными, уж что-что, а отлично готовить Елизавета Васильевна дочку научила. Под такую закуску и после такой ударной работы не грех и принять сто грамм — Леша крутанул винтовую пробку с четвертинки “Столичной” — выпил, закусил ароматной поджаристой котлеткой, мысленно похвалил жену и тут же погрустнел, вспомнив вчерашний разговор перед своим отъездом из Грузино…

… Разговор получился тяжелым. Ирина немедленно встала на дыбы, не желая слушать никаких доводов — поддержала Лешу, как ни странно, теща — впрочем, достаточно вяло. Надо понимать, Елизавете Васильевне по большому счету все равно, куда выпихнуть дочку с зятем, а процесс продажи дома и покупки другого жилья мог затянуться. Но и при поддержке тещи добиться удалось немногого: договорились через неделю приехать втроем в Спасовку, осмотреть как следует дом с участком и принять окончательное решение — и он предчувствовал, что это будет за решение.

Он обвел взглядом сад, старые березы, начинающие зеленеть ряской берега пруда — похоже, не судьба пожить в этом приглянувшемся месте… Стал наливать вторую стопку и тут произошло то, что напрочь вымело из головы все мысли о грядущей семейной баталии.

Все повторилось один к одному. Только на месте стрекозы теперь оказалась птица — крохотная трясогузка, разгуливавшая по краю обрамлявшей берег ряски. Мгновенное, почти неразличимое движение, всплеск и растопырившая крылья птичка исчезла под водой, не успев ничего сделать, не издав ни звука…

Алексей ошалело глядел на то место, где только что суетилась серая длиннохвостая попрыгунья и не замечал, что водка льется мимо пластиковой стопки; снял очки, стал протирать и сразу нацепил обратно — почти на то же место села другая трясогузка, точная копия первой. Или та самая? Он ведь не следил за ней специально, скользил по берегу рассеянным взглядом…

Затаив дыхание, Леша смотрел, как птичка шустро пробежала по чуть прогибающемуся под ней ковру ряски, клюнула пару раз каких-то личинок-козявочек и… И улетела. Вполне можно списать исчезновение первой на банальный обман зрения, если бы… если бы не характерное возмущение поверхности, небольшой такой бурунчик точно в момент взлета второй птицы — словно что-то собралось метнуться за ней, не успело и в последний миг остановило стремительное движение…

…Он отходил от пруда медленно, задом, не отрывая глаз от поверхности и не замечая, что в правом кулаке судорожно, как оружие, стиснута вилка. Опрокинутая четвертушка и две бумажных одноразовых тарелки так и остались на столе.

Лишь подъезжая к дому (перспектива встречи с автоинспектором и анализатором алкоголя показалась приемлемей ночевки в деревне), он понял все и облегченно рассмеялся своему опасливому недоумению, да что там — просто страху. Уж! Самый обычный водяной уж! Попал случайно и оголодал, наверное, бедняга, в таком крошечном водоеме… Надо выловить и отпустить в ближайшую речку, а то ведь изведет последних карасиков. А хищные лягушки-мутанты пусть остаются там, где им и положено быть — в малобюджетных фильмах ужасов. Вот так.

5.

Казалось, детство вернулось — он опять стоял на берегу и орудовал сачком. Правда, теперь снасть солиднее: четырехметровая жердь, согнутый из толстой арматурины обруч и капроновая сеть, скроенная на скорую руку из найденных в сарае не то картофельных, не то капустных сеток.

Бобик, только что потребивший очередную сардельку, тоже принимал самое активное участие в охоте на обитателя пруда — вертелся под ногами и приветствовал звонким тявканьем извлекаемую из воды сетку, а потом обнюхивал вытряхнутые на берег кучи водорослей с копошившейся в них всякой водяной мелочью. Трепыхающихся карасиков Леша отпускал обратно, а на жуков-плавунцов, неуклюжих личинок стрекоз и скользких тритонов не обращал внимания — сами до воды доползут, не маленькие.

Вода замутилась и стала совершенно непрозрачной, прибрежные водоросли изрядно поредели, но главный объект охоты оставался для огромного сачка недоступным. Леша подозревал, что причина тому в подводном рельефе — берега воронки круто уходили вниз, и на середине достать до дна никак не получалось. Через полчаса он прекратил бесполезные попытки.

— Ну что, Бобик-бобырик, — сказал Леша, откладывая сачок. — Черт с ним, пусть живет. Будет своя достопримечательность. Как в Лох-Несском озере. Ладно, хоть пруд почистили, а то совсем зарос бы за лето…

Он говорил и сгребал пахнущие илом водоросли в кучу — высохнут и можно сжечь, зола отличное удобрение… Истошный лай, совсем не похожий на недавнее добродушное тявканье, заставил резко обернуться. У них был гость.

Это оказался не уж, по крайней мере таких ужей Леша никогда не видел. Такого он никогда и нигде не видел — из воды вертикально поднималось нечто. У основания оно казалось толщиной с руку и равномерно сужалось к тоненькому кончику, поднявшемуся высоко над водой, по крайней мере на полметра выше головы Леши. Больше всего это было похоже… черт, да ни на что это похоже не было — совершенно гладкий отросток глянцево-серого цвета, не то с розоватым, не то с сиреневым отливом.

Мизансцена длилась секунд двадцать — Леша молчал, онемевший и парализованный — не страхом, страха он не чувствовал, к месту приковывала дикая нереальность происходящего; нечто возвышалось тоже молча и неподвижно, а Бобик захлебывался паническим, срывающимся на визг лаем. Надо что-то сделать, надо что-то немедленно сделать, но…

Нечто упало, со свистом резанув воздух. Так падает меч в смертельном ударе — стремительный, беспощадный и невидимый глазу. Упало на берег и исчезло, мгновенно втянувшись под воду. Вместе с ним исчез Бобик, не успевший даже взвизгнуть… Вода взметнулась в шумном всплеске, несколько крупных капель упали на лицо Леши — он развернулся и бегом бросился к дому. И заорал…

6.

— Я сошел с ума, — констатировал Леша совершенно очевидный ему факт. И прозвучало это почти даже радостно.

Он сидел дома (то есть в квартире Елизаветы Васильевны), за столом, украшенным довольно затейливым натюрмортом: литровая бутылка водки, на треть уже пустая, литровый же пакет томатного сока, два стакана, куча книг и журналов — от толстенных томов Брема до запыленных, вытащенных из дальних недр кладовки номеров “Юного натуралиста”.

Брем был открыт на странице, изображающей щупальце гигантского кальмара — толстое, со множеством присосок, снабженных мелкими крючками. Пролитые на рисунок красные капли сока придавали щупальцу зловеще-натуральный вид, но с сегодняшним видением оно не имело ничего общего.

Леша опрокинул еще стаканчик, запил и со вкусом повторил:

— Я болен, я сошел с ума. Сбрендил, свихнулся, тронулся крышей.

Мысль успокаивала.

Если ты болен — значит, можешь вылечиться. Вылечиться и без всякого страха подходить к колодцам, или к наполненным мыльной водой ванным, или даже к прудам-воронкам — подходить, не опасаясь, что оттуда высунется не то червяк-переросток, не то чье-то щупальце, обовьет тебя и утащит в себе в глубину…

Он выпил еще, благостно улыбнулся и никак не отреагировал на звук отпираемого замка входной двери.

— Ты сошел с ума, Виноградов! — Ирина, оставив сумку в прихожей, стояла на пороге кухни. В минуты раздражения она всегда называла мужа исключительно по фамилии.

— Ага, я сошел с ума, — покладисто согласился Леша, не делая никаких попыток оспорить самоочевидный факт.

— Вот и отлучись на два дня… Пить водку в такую жару, и без закуски, и в полном одиночестве… Да ты алкоголик, Виноградов! Тебе лечиться надо!

— Ага, мне надо лечиться, — опять не стал спорить Леша, сам только что пришедший к аналогичному выводу.

Добротный семейный скандал никак не желал разгораться. Ирина достаточно хорошо знала мужа, чтобы ясно представить, что произойдет дальше: будет так вот сидеть, глупо улыбаться и соглашаться со всеми обвинениями и попреками. А то еще и уснет на середине фразы — замолчит на полуслове, прислонится к стенке и самым преспокойным образом захрапит.

— Мы с тобой завтра поговорим, Виноградов! — зловеще пообещала она и вышла, хлопнув дверью кухни — тещина посуда в тещином буфете противно задребезжала.

— Поговорим, — сказал в пустоту Леша и опять потянулся к бутылке.

Нет ничего и никогда не было — ни пруда, ни его хищного обитателя — эта заполненная водой и тиной яма ему привиделась, а на участке там ровное и гладкое место… И исчезнувший в глубине Бобик тоже никогда не существовал в действительности — просто разговаривал сам с собой, а воображение нарисовало помахивающего хвостом маленького слушателя…

Вполне может быть, что все вокруг тоже плод больной психики: и это наследство, и эта опостылевшая квартира, и Ирка, якобы сидящая сейчас в дальней комнате. А на самом деле он лежит сейчас…

Где он сейчас лежит, Леша Виноградов придумать не успел — уснул, опустив голову на “Жизнь животных” Брема…

7.

— Вы, Алексей Николаевич, не совсем ясно представляете суть психотерапии. Я никак не могу дать вам таблетку, которая в одночасье снимет все ваши проблемы. Я не психиатр, я психоаналитик. Это они — психохирурги, даже психомясники — колют пациентам убойные снадобья, терзают электрошоком и упаковывают в смирительные рубашки. Психоанализ — это долгая и кропотливая работа с человеком, у которого в мозгу никаких патологий нет и который может и должен сам решить свои проблемы — с моей профессиональной помощью. Корни этих проблем часто лежат очень глубоко — в далеком прошлом, в почти забытых отношениях с родителями и самостоятельно разобраться…

Зачем я сюда пришел? — подумал Леша, чувствуя, что перестает понимать смысл мягких, обволакивающих слов доктора Саульского, толстого и важного, как метрдотель “Астории”,— настолько красиво-закругленные (наизусть что ли учит, по бумажке?) фразы мало соответствовали тому, что Леша считал своими проблемами. Зачем сюда пришел? — а куда еще идти? Несмотря на вчерашний пьяный кураж, приземляться где-нибудь на Пряжке с диагнозом “белая горячка” совсем не улыбалось. Корни проблемы действительно лежали глубоко, по крайней мере четырехметровая жердь сачка до них не достала, вот только профессиональная помощь мозгоправа в этом вопросе вызывала серьезные сомнения…

Леша собрался с силами и снова попытался вникнуть в рассуждения разливающегося соловьем труженика психоаналитической кушетки.

— Символизм ваших видений для опытного взгляда специалиста вполне очевиден — воронка, отверстие, из которой исходит смертельная опасность — достаточно конкретный символ женщины. Возможно, таким образом подсознание реагирует на вашу жену или тещу. А может быть, в ваших отношениях с матерью было что-то, уже прочно позабытое, что порождает именно такой образ. Необходима долгая и тщательная работа — с моей помощью вы сами осушите до дна свой пруд и сами уничтожите всех притаившихся на его дне чудовищ…

— Осушить пруд? Это интересная мысль! Осушить… Спасибо, доктор, вы мне очень помогли… — и Леша стал прощаться, невзирая на все возражения получавшего почасовую оплату эскулапа, настроившегося уже на долгую и вдумчивую беседу.

8.

Фотограф оказался совсем молодой, лет на пять-шесть моложе Леши, и его попытки казаться деловым и профессиональным выглядели несколько по-детски наигранными. Фотографа пригласила через агентство Ирина. Эти два дня отношения у них с Лешей оставались натянутыми — называла по фамилии и ночевала в другой комнате, а про договоренность еще раз осмотреть дом с участком и не вспоминала. Леша тоже не стал возвращаться к этой теме, последнее время его нежелание продавать наследство сильно поколебалось.

— Та-ак, лучший ракурс, по-моему, будет вот оттуда, от водоема… Кстати, не забудьте упомянуть про него в объявлении, — с этими словами молодой человек решительными шагами направился в сторону пруда, на ходу что-то подкручивая в оснащенной мощным объективом фотокамере.

Понятно.

Пруд, по меньшей мере, еще кто-то видит. Но как быть с тем, кто сидит в пруду?

Леша не пошел с фотографом. Благоразумно остался метрах в десяти-двенадцати от берега. Внимательно наблюдал, прикрывая ладонью глаза от солнца — что будет дальше.

Дальше ничего экстраординарного не произошло. Юноша спокойно расхаживал по берегу, так и этак прикидывал лучшую точку, сетовал на мешающие ветви яблонь — в общем, всячески демонстрировал, что изобразить недвижимость в наиболее соблазнительном для покупателя виде задача отнюдь не простая, требующая творческого подхода и соответствующего вознаграждения.

Наконец, остановился, приник к аппарату и тут же Леша увидел, как за спиной у него из воды медленно поднимается знакомый розово-серый отросток — полметра от поверхности, еще выше — Леша попытался крикнуть, но горло издало какие-то сдавленные звуки, отчаянно махнул рукой: оглянись, да оглянись же, дурак! — фотограф не понял и что-то сказал в ответ про мешающее дерево. Отросток поднялся еще выше, чем в прошлый раз — и способной отвлечь его внимание собачонки на берегу не было.

Он закусил губу, прекрасно понимая, что плод расстроенной психики причинить вред никому постороннему не в состоянии; что надо подойти, взять фотографа за руку, развернуть лицом к пруду — и наваждение исчезнет, развеется… Леша даже сделал шаг вперед, но остановился… не мог, просто не мог…

А фотограф покачал головой и решительно направился от пруда к нему. Отросток качнулся было ему вслед и стал втягиваться обратно.

— П-п-посмотрите! — дар речи наконец вернулся к Леше.

Юноша недоуменно обернулся, повинуясь настойчивому жесту, но за короткое время этого его движения нечто успело окончательно и бесследно исчезнуть.

— Нет, с того берега ничего не получится, дом будет казаться слишком мелким, — ничего не понял фотограф. — А с этого нормально, вот только сарай картину портит. Ничего не поделаешь, придется снимать от дороги.

Леша уныло кивнул. Действительно, ну что тут поделаешь?

9.

Рекламное объявление не лгало, цена на агрегат оказалась на самом деле символической. Доставка в Спасовку — и та обошлась дороже. А ремонт и вправду требовался небольшой, прямо скажем, совсем пустяковый ремонт — Леша заменил свечу да прочистил карбюратор — и четырехсильный одноцилиндровик, выпущенный треть века назад, добросовестно затарахтел. Завертелся пропеллер воздушного охлаждения и зачавкал поршень-диафрагма насоса. — за издаваемые характерные звуки сие чудо техники именовалось в просторечии “лягушкой”. Прозвище придумали строители, осушавшие затопленные котлованы подобными устройствами.

Скажу, что нашел здесь, в сарае… А то узнает Ирка про такую покупку — мало мне не покажется, подумал Леша, заглушая двигатель. И так постоянно пилит, что работу совсем с этим домом забросил…

Работу он действительно забросил, но отнюдь не по своей вине — июль, жара, полный застой: потенциальные заказчики греют косточки на пляжах и смывают трудовой бизнесменский пот в теплых морских волнах… За всю неделю на электронном адресе единственный заказ — отнюдь не длинное письмо на итальянском, которое он перевел за десять минут, почти не заглядывая в словарь. Но жене и теще объяснять ситуацию бесполезно — по их мнению, оправдать мужчину, не носящего в дом деньги мешками, не может ничто…

Леша вздохнул и навалился на тронутую ржавчиной станину насоса. Литые катки-колеса, казалось, приросли к осям, но затем с огромным трудом и жутким скрипом провернулись — “лягушка” медленно покатила к пруду.

А потом он увидел деда Серегу, единственного из соседей, с кем был более-менее знаком. Тот пролез сквозь прореху в кустах крыжовника, разделяющих их участки, и направлялся прямо к Леше, явно заинтригованный видом здоровенного громоздкого насоса — в округе для полива и прочих надобностей использовали чаще всего портативные погружные “Малыши”.

Леша остановился и торопливо прикрыл промасленной ветошью лежавший на поддоне “лягушки” топор. Орудие это он отыскал в сенях и наточил до бритвенной остроты после визита фотографа. Галлюцинации галлюцинациями, а с топором приближаться к пруду как-то спокойнее…

— Ты, никак, Леха, яму выкачать задумал? — первым делом спросил дед Серега, протягивая для рукопожатия широченную ладонь. — Правильно, я давно Якову говорил: надо чистить, ил вычерпывать. Ил прудовый-то для грядок пользительней любого навоза… А так зазря на дне лежит, только комарье в нем разводится. Вроде и место у нас сухое, высокое, а комары вечером так в окна и летят… Ну давай, помогу что ли…

И он пристроился с другого края насоса — невысокий, мощный, жилистый, с коричнево-загорелой лысиной, похожий в свои почти семьдесят на старый дуб, не поддающийся ни ветрам, ни грозам, ни времени…

Вдвоем они быстро докатили агрегат до берега. Пока Леша пристыковывал толстый гофрированный шланг и укладывал жестяные желоба, долженствующие отводить в ближайшую канаву выкачанную воду, дед Серега уселся на березовый чурбак в тени яблони и завел неторопливый разговор о том, о сем: о безбожных ценах на рынке, о непонятно почему переставшей доиться козе, которую придется резать (не надо ли, кстати, мяса по дешевке?), о тле, опять напавшей на смородину…

Леша слушал вполуха и отвечал коротко, постоянно посматривая на неподвижное зеркало воды и стараясь не поворачиваться к пруду спиной.

Как он в глубине души и подозревал, тот, кто сидит в пруду, ничем не проявил себя. Очень хотелось спросить деда: не видал ли он, случаем, со своего участка чего-нибудь подозрительного? Ну, например, вставшего на дыбы навозного червя ростом с хорошую оглоблю? Но дед Серега выглядел абсолютно приземленным материалистом, способным после такого вопроса только посоветовать плотнее закусывать (не надо ли, кстати, сала по дешевке?). И Леша не спросил ничего.

Потом он дернул за шнур стартера, движок заработал и разговаривать стало трудно — дед еще раз пожал ему руку и неспешно отправился обратно. Леша печально проводил его взглядом, но повода попросить остаться так и не придумал… Теперь, никуда не денешься, надо ждать гостя. Скромного такого гостя, не любящего шумного общества. И являющегося, только когда хозяин скучает в одиночестве.

Все шло по плану — двигатель ровно трещал, насос поквакивал, вода бодро журчала по наклонным желобам. Леша стоял в отдалении от воды — топор в правой руке. Поглядывал то на ее поверхность, то на “лягушку” — очень его беспокоил приводной ремень, старый, обтрепанный, с торчащими в стороны махрами ниток — порвется, пойди поищи подходящую замену.

Заметной убыли в пруду не наблюдалось. Стоило, наверное, воткнуть в дно у берега палку с делениями — но что-то совсем не хотелось подходить слишком близко и наклоняться над водой. Производительность у “лягушки” около четырех кубов в час, ну, если сделать скидку на износ, то поменьше… Сколько воды может быть в этой яме? Если принять воронку за правильный конус с диаметром основания шесть метров и глубиной… ну пусть будет тоже шесть… Черт, есть ведь какая-то школьная формула для объема конуса… Вроде половина от объема соответствующего цилиндра… или нет…

Леша (всегда “плававший” в точных науках) не успел сделать даже грубый расчет и прийти к совершенно неожиданному для себя и неприятному выводу о том, что выкачивать яму досуха придется около трех суток — ровный звук работающего насоса сменил тональность.

Он встревоженно посмотрел на агрегат — вроде все двигалось как положено, но вместо полноводного потока по желобу катилась тоненькая иссякающая струйка. Перевел взгляд на исчезающий в воде шланг — ага, так и есть, сжимается в такт кваканью насоса, чем-то забился, надо вытащить и прочистить…

… Рывок был направлен не по оси шланга, но вбок и вглубь — и семидюймовая, армированная стальной проволокой резиновая труба не соскочила с металлического патрубка насоса — с громким треском порвалась и тут же исчезла в глубине. Но пруд не успокоился обманчивым зеркалом, как бывало раньше — что-то там продолжало ворочаться, поднимая теперь совсем не рябь и не легкие буруны.

Хотя и большими волнами это не было, нет в крошечном водоеме места для разбега больших волн. Просто бурлящая вода перекатывалась от одного берега к другому, совсем как при полоскании белья в корыте — ударялась о берега, обливая все вокруг, вставала почти вертикально и устремлялась обратно.

На долю секунды промелькнул, оказавшись на поверхности, перекрученный шланг с разодранным, разлохмаченным концом — но тут же скрылся — и (показалось?) что другой его конец исчезал в смутно виднеющемся сквозь пузыри и перепутанные струи… в чем? непонятно, в чем-то большом, движущемся, округлом и меняющем форму. Звуков водяной катавасии не было слышно — все заглушал завывающий вхолостую двигатель.

Леше казалось даже, что подрагивает земля под его подошвами. Но, может быть, просто дрожали ноги, медленно, шажок за шажком, пятящиеся от пруда. Споткнулся о чурбак деда Сереги, с трудом удержался от падения, развернулся, готовый припустить к дому и… Истошный вой движка замолк, резко и неожиданно. Против воли он глянул через плечо: агрегат оставался на месте, что происходило на поверхности (или под нею) — отсюда уже не видно, по крайней мере через берега вода не выплескивается. Но… возможно, ему и показалось, но высокая и густая, никем не кошеная в это лето трава между ним и “лягушкой” шевелилась и сгибалась гораздо сильнее, чем то мог сделать сегодняшний легкий ветерок — и эпицентр шевеления явственно и довольно быстро продвигался в сторону Леши…

Таких результатов в спринте он в жизни не показывал, Леша всегда недолюбливал спорт — а сейчас несся с олимпийской прытью, не глядя под ноги, напрямик, напролом — под ступней что-то подалось, он сбился с бега и, конечно, не удержался на такой скорости, упал лицом в молодую, всю в белых цветах, крапиву — не чувствуя жгущих листьев.

Цап! — что-то пружинисто и цепко ухватило за лодыжку. Леша даже не закричал — заверещал пронзительно и тонко, как попавший в капкан заяц, как поросенок, почувствовавший яремной веной первое касание отточенной стали.

Тут же замолк и рванулся с утроенной, с удесятеренной адреналином силой — ничто и никто, казалось, не выдержит такого рывка: или отпустит, или просто оторвется ступня — не оторвалась и не отпустило. Ногу потянуло обратно. Вокруг щиколотки затянулось кольцо боли.

Какая-то, совсем малая, часть мозга еще боролась, еще не поддалась древней животной панике: топор, где топор?! выронил его сейчас?! или раньше?! где-е-е??!! — он лихорадочно шарил в крапиве, под руку попались обломки трухлявых, осклизлых досок, еще какое-то зловонное гнилье — нету, нету топора! — пальцы ухватили что-то небольшое и твердое, выдернули из сплетения стеблей — длинное зеленое горлышко винной бутылки, “розочка” с острыми краями. С этим пустячным оружием он извернулся назад с отчаянием схваченной крысы — и замер.

Кромсать, резать, рвать ногтями и грызть зубами оказалось некого — ногу охватывала петля заржавленной проволоки. Целый клубок ее валялся тут, на заброшенной мусорной яме, куда впопыхах влетел Леша, проломив деревянную прогнившую крышку. Никакого шевеления в зарослях крапивы не наблюдалось. Он высвободился из силка и торопливо заковылял к дому сквозь бурьян и крапиву, обходя теплицу и сарай с дальней, неудобной, самой удаленной от пруда стороны.

Очки остались где-то позади, куда он не вернулся бы сейчас и под дулом пистолета; не замеченная вовремя притолока входной двери в очередной раз врезала по макушке — Леша зашел в сени, ничего не почувствовав.

Тряслось все: и руки, и ноги, и губы, и все внутренние органы. Он щурясь, ощупью поискал на столе стопку, не нашел, припал губами к горлышку припасенной бутылки — и не отрывался долго, зубы стучали по стеклу, пролитая водка стекала с подбородка, к которому прилипла какая-то бесформенная гнилая гадость — не то картофельные очистки годичной давности, не то еще что-то…

10.

Она меня отравила, думал Леша, понуро сгорбившись за рулем и напряженно сощурившись — старые очки оказались на пару диоптрий слабее, чем нужно, и глаза отчаянно болели. Точно отравила, других вариантов быть не может. И точно она — работала ведь фармацевтом, прежде чем податься в эту непонятную многоуровневую торговлю.

ЛСД или другие синтетические аналоги — все симптомы налицо, один к одному: яркие и совершенно жизненные галлюцинации наяву, другими людьми, естественно, никак не видимые…

Но зачем?

Избавиться от надоевшего зятя могла и проще — выгнать из квартиры, и все дела, я у нее не прописан, у меня вообще прописка тихвинская… А временная, студенческая, давно закончилась…

Побоялась, что уйдет и Ирина?

Хм-м… Все, конечно, может быть… Уговорить развестись с угодившим в дурдом мужем, наверное, проще… Правда, тогда должна посматривать хоть искоса, интересоваться: как подействовало? Или мастерски скрывает свой интерес к возможным симптомам? Ведь в четверг, после эпопеи с насосом, я вполне созрел для психушки…

А что будет сегодня при виде этой проклятой ямы? И телефон под рукой, недолго вызвать спецтранспорт — и в Саблино с песнями… Или куда там сейчас буйных возят…

Женщины щебетали о своем на заднем сиденье и не обращали на его молчаливые раздумья никакого внимания — то есть вели себя вполне естественно, не проявляя ни малейшего подозрительного любопытства: теща живописала подробности недельного отдыха на даче у подруги, жена задавала заинтересованные вопросы, параллельно с неприязненным любопытством поглядывая в окно — в Спасовку ехала в первый раз, да и вообще за городом бывала редко.

Судя по мимике, окрестные пейзажи Ирину раздражали — хотя, похоже, ее бесил субботний вояж еще задолго до выезда из дома.

Инициатором поездки выступала Елизавета Васильевна, всерьез заинтересовавшись идеей сплавить молодую чету в деревню. Поэтому, закончив описание отдыха, она, наоборот, начала вслух восхищаться открывающимися видами. Тещу умиляло все: и живописно разваливающиеся избушки; и, напротив, выросшие на задах старых участков новенькие двух-трехэтажные виллы с готическими башенками; и торопливо пересекшая дорогу стайка белых гусей; и невысокие сельские водонапорные башни, в местах побогаче — крашенные серебрянкой, в остальных — буро-ржавые; ветеранам второй мировой они наверняка напоминали немецкие гранаты с длинной ручкой, а психоаналитику-фрейдисту Саульскому… ну, всем известно, что напоминает фрейдистам большинство окружающих их предметов…

Голову Леше сверлила странная мысль: наверное, его чувства, когда ногу сдавила тугая петля проволоки, были сродни ощущениям водных обитателей, накрываемых розовой марлей Лешиного сачка. Тогда, в далеком детстве… Интересно, сходят с ума тритоны и жуки-плавунцы? Все может быть… Если есть какая-то нервная деятельность, какие-то поведенческие реакции — отчего бы не быть и их расстройствам… Но вот тещами шныряющая в воде мелочь не отягощена, это точно.

Ладно, мрачно подумал Леша, дорогую тещу недолго проверить, есть у меня одна идея…

Женщины выгрузились из машины и медленно двинулись по участку, продолжая гнуть начатую еще в дороге линию: теще все нравилось, а ее дочь воротила от всего нос, один раз даже довольно ехидно намекнув, что они с мужем, так уж и быть, готовы уступить столь приглянувшуюся дорогой маме недвижимость — в обмен на городскую жилплощадь, разумеется…

Леша благоразумно не вступал в дискуссию, отперев дом, держался поодаль и, нервно переступая с ноги на ногу, выжидал: пойдут к водоему или нет?

Не пошли — постояли на крыльце и зашли внутрь дома, продолжая о чем-то спорить… Он опасливо выглянул из-за дальнего угла сарая — у пруда все мирно и спокойно, абсолютно ничего подозрительного. Правда, наблюдается маленькое изменение в окружающем пейзаже — неизвестно куда испарился весящий два центнера насос-”лягушка”.

Исчезновение это его поначалу никак не расстроило — насос, как и Лешин мохнатый приятель-Бобик, вполне мог быть плодом заботливо подсыпанных тещей в сахарницу галлюциногенов (точно! именно в сахарницу — гости к ним не ходят, а Ирка в своей борьбе за здоровый образ жизни к “белому яду” не прикасается).

Потом, однако, он кое-что вспомнил. Вернулся к “четверке”, пошарил в бардачке. Достал сложенный вчетверо лист тонкой желтоватой бумаги — товарно-транспортную накладную на “лягушку”. На вид — совершенно реальная бумага, шуршит в руках, на галлюцинацию никак не похожа, печать вот круглая: ЗАО “ЛенспецСМУ— 25”, в углу три масляно-грязных отпечатка пальцев, оставленных перевозившим агрегат шофером…

Спрашивать жену или тем более тещу, видят ли они сей документ, не хотелось — первый шаг к психушке, понятное дело.

Леша оторвал краешек накладной, свернул трубочкой, чиркнул зажигалкой… Поколебавшись немного, сунул в желтый огонек палец — заорал, уронил мини-факел, затоптал торопливо, долго дул на вполне материальный и жутко ноющий волдырь. Разозлился сам на себя: совсем ты, мужик дошел! Да сперли твой насос, обычное дело. Увидели, что плохо лежит, — и укатили ночью, в хозяйстве вещь полезная…

Злость на себя, на жену, на тещу, на проклятого прудового жителя нарастала и он торопливо пошагал к крыльцу, пока не прошел боевой запал этой злости…

— Алексей, вы не видели мою сумку? Она лежала здесь, на крыльце… — теща вышла из дома с очень недовольным выражением лица, похоже, так и не договорившись ни о чем с дочерью.

— Я… ее… — промямлил Леша, вытирая холодную испарину со лба, — я ее туда… к пруду снес…

— Зачем? — теща удивилась совершенно искренне.

Понятно… Все правильно, почем ей знать, где и откуда полезут вызванные ее отравой призраки — из пруда или из городской канализации…

— Я… ну, думал… может, перекусим… ну, на свежем воздухе…

— Зря вы так думали , — ледяным тоном отрезала Елизавета Васильевна, обладавшая незаурядным даром без единого грубого слова дать Леше почувствовать, какой он кретин, дебил и полный дегенерат… И уверенной, быстрой походкой пошла за сумкой, не снисходя до просьбы принести обратно.

Леша злорадно смотрел на ее летний брючный костюм и шляпу с неимоверно широкими полями. По случаю выезда в безлюдное загородное местечко теща позволила себе некую экстравагантность в наряде — и сказать, что цвета ее одежды были кричащими — ничего не сказать. Они не просто кричали — они истошно вопили, пронзительно свистели, подпрыгивали на месте и размахивали конечностями. А воздействием на сетчатку глаза немногим уступали светошумовой гранате “Заря”.

Если тот, кто сидит в пруду, реагирует на внешние раздражители не только в лице Леши, то… Но и он внес свою маленькую лепту — осторожно положив на дальнем берегу сумку и отойдя на безопасное расстояние, зашвырнул в пруд два кирпича…

Теща обходила пруд, стараясь не наступить на кучки гниющих водорослей. Леша, затая дыхание, следил за нею и сам не знал, чего хочет больше — чтобы все оказалось его горячечным бредом или…

11.

— Мама?!

Ирка — встрепанная, с пылью в волосах — все-таки услышала, что-то услышала, находясь в доме. Плеск воды? Сдавленный крик, перешедший в бульканье?

— Виноградов, где мама? — глаза ее метались по участку, как два напуганных крысенка.

Он медленно повернулся к ней, выпрямившись во весь рост, развернул плечи и ответил после тяжелой паузы:

— Разве я сторож маме твоей? И у меня есть имя.

Сделал три уверенных шага к крыльцу и повторил раздельно:

— У меня. Есть. Имя.

Ирина смотрела на мужа сейчас (и всегда!) сверху вниз, она вообще была на четыре сантиметра выше, но под его давящим взглядом из-под очков сжалась, ссутулилась, отступила назад, сказала неуверенно, прислонившись к двери:

— Ты чего, Вино… Леша?

— Ничего, все в порядке, — жестко улыбнулся он углами губ, поднимаясь по ступеням. — Пошли в дом. В наш дом.

Конечно, ничего этого не было. Все это Леша представил, пока теща возвращалась от пруда с сумкой. А Ирка действительно выскочила на крыльцо с совершенно ледяным лицом. Леша попытался принять тот суровый и мужественный вид, который только что вообразил: напряг скулы, стиснул кулаки и распрямил узкие плечи — и тут же скривился, сдавив невзначай ноющий волдырь ожога.

Ирина не обратила никакого внимания на его мимические попытки, прошла к машине, не глядя ни на мать, ни на мужа.

— Запирайте дом, Алексей. Мы уезжаем, — Елизавета Васильевна явно не собиралась посвящать его в подробности разговора с дочерью и в детали принятых (или отложенных?) решений.

— Но ведь… мы ведь еще… постройки… теплица, фундамент для бани… — залепетал Леша совсем уж невразумительно.

— Мы уезжаем, — повторила теща с плохо скрытым презрением.

Если бы кто-то сказал этой высокой, моложавой, абсолютно спокойной женщине, что зять подозревает ее в отравлении (его? этого слизняка?) — она смеялась бы долго, весело и абсолютно искренне. Ну и возомнил зятек о себе, да чтобы растереть такого в порошок, достаточно одного слова и короткого взгляда — а потом хорошенько проветрить комнату…

12.

«С этим надо кончать. С этим надо кончать…» — твердил Леша про себя два последних дня. Не конкретизируя, впрочем, с чем надо кончать: с такой вот непутевой семейной жизнью, с осточертевшим обществом тещи или с тем, кто живет в пруду. Наверное, он имел в виду все сразу. Но начать решил именно с пруда.

Последняя попытка должна стать окончательной. Довольно. Хватит. Где бы не была проклятая яма — в его мозгу или на дедушкином огороде — сегодня и сейчас он с ней покончит. Убьет всех таящихся на дне призраков и зысыплет самосвалом песка, если надо — двумя самосвалами. А потом разберется и с другими проблемами. Пришло время.

Он поднес огонек зажигалки к кембрику, плотно набитому спичечными головками — в воде такая штука горит никак не хуже бикфордова шнура. Кембрик исчезал в недрах толстой трубы — корпуса старого автомобильного насоса. Чтобы снарядить это оружие возмездия, пришлось вспомнить все навыки пиротехника-любителя времен средних и старших классов (а нынешние, ха! — так вот не смогут, куда уж им, избалованы китайскими ракетами да петардами…).

Но основная убойная сила отнюдь не в насосе, он только должен привести в действие главное оружие — плотно забитый, загерметизированный корпус с четырех сторон сжимали крутые бока здоровенных, двадцатипятилитровых бутылей толстого стекла. Бутылей с концентрированной серной кислотой — центнер с лишним чистого олеума. Или не олеума? С химией у него в школе обстояло еще хуже, чем с геометрией — но не надо быть Менделеевым, чтобы понять — такая доза убьет и растворит все, что угодно. И кого угодно.

Как он дрожал, покупая эти четыре бутыли! Почему-то Леше казалось, что такое количество кислоты может понадобиться частному лицу для одной-единственной надобности: растворить в ванной и спустить в канализацию нечаянно образовавшийся в собственной квартире (всякое в жизни бывает!) криминальный труп… Надо думать, менеджеры фирмы “Балт-Реактив” придерживались схожих жизненных принципов — и наотрез отказывались продавать кислоты частным лицам.

По счастью, почти на каждом рынке есть неприметный ларечек с надписью: “Печати, штампы, бланки.” Приобретенную там за смешную сумму доверенность несуществующей фирмы Леша протягивал дрожащей рукой и заказывал товар прерывающимся голосом. Казалось — сейчас где-то под столом сработает потайная кнопочка, и суровые парни в камуфляже поволокут Виноградова А.Н. на предмет выяснения потребностей в таком количестве убийственной жидкости… И он (а что еще делать?) пригласит их на берег маленького такого, но оч-чень уютного водоема… Обошлось. И через весь город кислоту он довез без приключений.

…Содержимое кембрика вспыхнуло, огонь пополз внутрь пластиковой трубки, выбрасывая наружу искры и вонючий сизый дымок — “раз…” сказал про себя Леша и поспешил (стараясь, однако, не слишком топать) к другому, снабженному противовесом, концу деревянной конструкции, отдаленно напоминающей не то самый древний из шлагбаумов, не то журавль над деревенским колодцем.

Старина Архимед не подвел, закон рычага сработал без осечки — чудовищный заряд, раза в полтора тяжелее своего создателя, осторожно проплыл по воздуху и застыл над самой серединой пруда; аккуратно, без плеска, коснулся поверхности и медленно погрузился почти полностью, над поверхностью торчал лишь дымящийся кембрик.

“Двенадцать… тринадцать…” — дрожащей рукой Леша выдернул заранее воткнутый в дерево конструкции скальпель. Полоснул по натянутому струной нейлоновому шнуру — тут же, не ожидая падения на дно заряда и реакции на это тех, кто сидел в пруду — бросился бежать. Не в слепой панике, как в прошлый раз — заранее выбранным и выверенным маршрутом.

Оказавшись в безопасном далеке, выглянул из-за угла сарая, продолжая отсчитывать секунды. Сработало на тридцать пятой.

Пуф-х-х-х!!!

Не очень эффектно, взрыв сквозь толщу воды донесся негромким глухим хлопком, но бутыли он наверняка разнес и Леша знал — сейчас там, у дна, царил ад.

Ему казалось, что поверхность вздулась огромным пузырем, потом вздыбилась концентрическими кругами — может, действительно на дне подыхал кто-то большой, а может, просто затихала ударная волна взрыва — отсюда, издалека, разобрать трудно. Но скоро все успокоилось — ни единой капли не выплескивалось над зелеными берегами…

Вот и все.

Так просто. Больше в пруду никто не сидит. Можно зарывать. Ничего и никого живого в этой луже теперь нет. Поделись улыбкою своей — дурацкая песенка крутилась в голове победным маршем.

Леша улыбнулся — именно так, как не получилось у него в субботу на глазах у жены. Ну, с женой и тещей разговор еще будет…

13.

Выждав для гарантии несколько минут, он направился к пруду неторопливой и уверенной походкой человека, хорошо сделавшего главное и трудное дело…

…Он не ошибся — ничего живого действительно в пруду не осталось, а что осталось — в мучениях издыхало. Но главного Леша никак не ожидал — пруда как такового тоже не было.

Воронка — без воды. Крутые склоны покрыты липкой грязью. Там бьются умирающие, с разъеденной чешуей и выжженными глазами рыбы (надо же, водились ведь и вполне крупные!) — разбрасывают в стороны брызги ила и воды, ставшей внезапно такой жгучей и ядовитой. Одни из рыб замирают навсегда, другие скатываются вниз, на дно… нет, дна у воронки не осталось (или никогда не было?), вместо него — ровный, чуть больше метра в диаметре, круг бездонного на вид провала. Или норы. Или шахты. Или дыры, ведущей непонятно куда и уж совсем непонятно зачем…

Это куда же я прожег… — оторопело подумал Леша, затрудняясь определить, что же именно он прожег. И тут пришел звук, пришел оттуда, снизу, из глубин дыры — звук напоминал шкворчание масла на раскаленной сковородке… Если вылить цистерну масла на сковороду с футбольное поле размером.

Бежать!!! — команда мозга не успевает дойти до мышц, все происходит слишком быстро.

В верхней, кое-как освещенной дневным светом части шахты возникает бурлящая, пузырящаяся масса. Не вода, воды в этой жиже мало — слизистое, неоднородное месиво. Кажется — там мелькают в безумном танце и извивающиеся куски чего-то еще живого, и только что ставшего мертвым, и бывшего мертвым всегда — а может, это только кажется. Рассматривать некогда — чудовищная пушка выплевывает чудовищный заряд. Кошмарный гейзер взлетает над воронкой и тут же падает. Горячая, обжигающая слизь летит во все стороны.

Возвращаются назад не только улыбки. Заряды кислоты — тоже.

…Наверное, он рефлекторно успел прикрыть лицо ладонями… или очки спасли глаза… — и Леша продолжал видеть, несмотря на дикое жжение на лице и руках, залитых кипящей грязью. Инстинктивно рванулся туда, где виделось спасение — к бочке, к старой железной бочке с дождевой водой — скорей окунуться, скорей смыть проклятую гадость, разъедающую одежду и кожу…

До бочки десяток шагов, не больше, но ему казалось, что бежит целую вечность — земля то уходила вниз, то резко бросалась навстречу. Ноги подкашивались, как после непомерной дозы спиртного. Он рухнул на четвереньки, продолжая попытки доползти, добраться, ничего не получалось и тут сошедшая с ума земля нечаянно помогла — вздыбилась, опрокинула бочку навстречу.

Он жадно нырнул в хлынувший благодатный поток, на секунду позабыв обо всем, что творилось вокруг — смывал ядовитую слизь и срывал расползающуюся под руками одежду, спасительная река иссякала, он зачерпывал уже с земли жидкую грязь, втирая ее в горящее огнем лицо — но это была целительная грязь, спасающая, умеряющая невыносимое жжение…

Когда он наконец смог взглянуть вокруг? — кто знает, секунды не исчезли, просто потеряли всякое значение… — но кипевшее буйство неведомых сил все еще продолжалось… Сначала в глаза бросились последствия землетрясения (землетрясения? — да черт его знает, он никогда не попадал в землетрясения, но ничего иного на ум не приходило, да и некогда ломать голову).

Вставшая дыбом земля, столь удачно опрокинувшая бочку, так и осталась вздыбленной — в виде вала, покрытого глубокими трещинами и разрывами дерна, широкого и невысокого вала — больше всего увиденное напоминало след исполинского, со слона размером, крота, проползшего у самой поверхности.

Вал проходил как раз под старым домом — точнее под тем немногим, что осталось теперь от него и от сарая — лишь на отшибе, чуть в стороне, как гнусная издевка стояла совершенно целая дощатая уборная… Плодовые деревья, по корням которых прошел вал, наклонились в разные стороны, два огромных старых тополя у дороги просто рухнули; асфальт проезжей части вспух неровными, словно обгрызенными, плитами… Там же, у выкорчеванной колонки, бил из разорванной трубы чистый и звенящий родник…

Туда, туда! — жжение вернулось, лицо припекало. Он поднялся на ноги, подземные толчки не исчезли, но ослабли, он приноравливался к ним, как моряк к качающейся палубе корабля… Поднялся и увидел — вспучивший землю вал не закончился ни на его участке, ни на порушенной дороге — уходил, слегка загибаясь, в поле; зацепил наискось участки новой застройки (там что-то горело-дымило и доносились приглушенные расстоянием крики).

Но, самое главное, — вал продолжал расти!

Крот-гигант продолжал работу со скоростью быстро бегущего человека. Леша, позабыв про стремление к роднику, завороженно следил, как вспухает, вздыбливается заросшее люцерной поле, как вал приближается к бетонным опорам шестикиловаттной линии — готово, одна накренилась, зависла на вытянувшихся струной проводах (“голова” вала проползла дальше) — и рухнула — треск, синие молнии бьют в землю, и она, земля, набухает уже не в длину — неподвижным, растущим лишь в ширину и в высоту исполинским холмом-нарывом…

И тут тряхнуло по-настоящему, тряхнуло так, что все предыдущее показалось легкой разминкой и прелюдией: земля встала вертикально, зеленой, топорщащейся кустами и деревьями стеной — и тут же рухнула обратно, презирая все законы гравитации — рухнула, чтобы сейчас же вздыбиться снова.

Трещины распахивались хищными ртами. Схлопывались обратно — со всем, что в них провалилось…

Воздух выл.

Он просто отключился на какое-то время — защитная реакция организма, не предназначенного эволюцией для таких свистоплясок — а когда снова включился, все закончилось — и стало совсем иным.

…Леша лежал на дне котловины — круглого большого провала в земле, диаметром, пожалуй, около километра — трудно точно определить, где заканчивается все более пологий склон и начинается первозданное ровное поле. Дом, вернее остатки Лешиного дома, оказались почти в самом центре котловины, где землю больше всего истерзали разломы и трещины. И из этих трещин начала сочиться вода, с каждым мигом усиливая напор. Она тут же смывала слизь и мусор, мешалась с вывернутой темной землей, превращаясь в мутную жидкость, почти в жидкую грязь — но он видел, что изначально это самая обычная вода, прозрачная и чистая…

Все действительно кончилось, понял Леша. Того, кто сидел в пруду (да нет, конечно под прудом!) — больше нет.

Сдох, сдох, сдох!!!! Или навсегда сбежал…

Бог знает, кем или чем было это и зачем проковыряло щелку-глазок в стене между мирами… Да и черт с ним, пропади оно пропадом…

От таких размышлений — одновременно он зачерпывал сочащуюся под ногами муть и обливал не перестающие припекать лицо и тело — от этого простого и приятного занятия Лешу оторвала мысль, что скоро он окажется на дне красивого круглого озера глубиной метров двадцать-тридцать. А для заплывов на длинные дистанции сил совсем не осталось…

Леша поспешил наверх, не глядя по сторонам и не слишком выбирая дороги — и тут же застрял в месиве из упавших стволов, веток и листьев, месиве, бывшем совсем недавно так понравившейся ему осиново-березовой рощицей. Пришлось обходить, вода догоняла, заливала ноги, он уже не видел, куда ступает, пару раз провалился, наступил на что-то острое — и, наконец, рухнул на траву, оставив между собой и наступающей водой изрядное расстояние.

…Всю котловину новообразовавшийся водоем не заполнил — примерно треть, никак не более. Переставшая прибывать вода образовала круговое течение, быстро затихавшее. По поверхности озера радостным хороводом кружили всплывшие остатки Лешиного дома, построек и мебели… Извлечение “четверки” без мобилизации водолазной техники было делом мало реальным. На пороге своего дома — покривившегося, перекошенного, но устоявшего — стоял дед Серега и, судя по жестам, отчаянно матерился. Откуда-то доносились звуки сирены.

Он подковылял к урезу воды — полуголый, обожженный, с непонятно как уцелевшими очками на носу — одно стекло треснуло. Зачем-то пощупал воду, словно собирался купаться… Растерянно разлепил почерневшие, треснувшие, покрытые запекшейся кровью губы:

— Хрен продашь теперь наследство… Только пруд и остался…

Все остановилось, застыло — не было даже ветра. Леша стоял неподвижно. Надо было куда-то идти, что-то делать, кому-то пытаться объяснить, что здесь стряслось в прямом и переносном смысле — вместо этого он присел на землю. Сидел — совсем как десять дней назад сидел на берегу крошечного пруда, наблюдая за застывшими у кромки водорослей крошечными карасиками. Пришедшую тогда мысль, что в озерах эти крохи вырастают ого-го какими, Леша сейчас не вспомнил…

Водоворот затих окончательно. Обломки остановили свое коловращение. Лишь кое-где мутноватое зеркало воды морщила рябь. Легкая рябь…

ТВАРИ, В ВОДЕ ЖИВУЩИЕ (Роман).

И сотворил Бог рыб больших, и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода, по роду их… И увидел Бог, что это хорошо. Быт. 1, 21

Часть первая РУССКИЙ СЛЕД.

ЭПИЗОД 1.

Семья Берковичей, озеро Трэйклейн, штат Висконсин, США.

17 июля 2002 года, 10:41.

Жара. Давно невиданная в этих местах жара. Старожилы смутно вспоминают, будто нечто подобное имело место в последний год президентства Картера, но метеоцентр в Милуоки заявляет со всей ответственностью: ничего похожего за 109 лет их регулярных наблюдений не случалось. Рекорд — но совсем не радующий.

Восточный берег озера Трэйклейн, безымянный трейлервилль в полусотне метров от воды — обитатели, впрочем, называют его Пфуллэндом. Обширная площадка, залитая чем-то тестообразным и липким, что в нормальных условиях должно изображать асфальт, заполнена трейлерами едва наполовину. Людей и машин почти не видно — берега здешней бухты, усыпанные острыми обломками камней, к купанию не располагают. Многие отдыхающие с утра пораньше отправились на пляжи Трэйк-Бич, регулярно засыпаемые привозимым на грузовиках песком…

Многие, но не все. Трое несут к воде желто-синюю надувную лодку — дешевую, тайваньскую. Точнее, несут двое — мужчина и женщина, оба лет тридцати на вид, а мальчик с соломенно-рыжими волосами старается им помочь.

Раскаленный берег напоминает не то пустыню Мохаве, не то дневную сторону Меркурия, не то что-то еще… Короче — жарко. От озера должно бы тянуть прохладой, однако не тянет. Над поверхностью трепещет марево, как над кастрюлей с закипающим супом. Лодка шлепается на воду, с обеих сторон лениво взлетают брызги — и кажется, что обратно падает лишь половина, остальные успели испариться.

Мужчина опускает на камни весла, которые нес под мышкой, и возвращается назад, к трейлеру. Мальчик уже сидит в лодке, на носу. Радостно кричит:

— Мама, сегодня я капитан! Сегодня я выловлю старину Трэйки! Обязательно!

— Конечно, Солли, обязательно выловишь, — говорит мать, укладывая в лодку снасти — три спиннинга и подсачек. Голос ее звучит равнодушно, но — странное дело — объемистая грудь под топиком вздымается учащенно, словно женщину и в самом деле весьма волнует перспектива поимки старины Трэйки. Она нетерпеливо оглядывается назад, в сторону трейлервилля.

Подходит мужчина — на плече лодочный мотор, по лицу сбегают капли пота. Вид недовольный, время для рыбалки более чем неудачное. В такую жару шанс подцепить хоть что-либо есть лишь на утренней или вечерней заре. Но обещание сыну дано, лимит отсрочек и отговорок давно исчерпан.

Лодка отваливает от берега, мать машет рукой ей вслед, — впрочем, недолго. Поворачивается и идет к трейлерам.

Там же. Сорок минут спустя.

Электрический мотор жужжит еле слышно, лодка тащится со скоростью две с половиной мили в час — идеальный ход для ловли на блесну. Два спиннинга заброшены, третий остается в запасе. Мальчик, затаив дыхание, поглядывает то на кончики удилищ, то за корму, где на сумрачно-таинственной тридцатифутовой глубине движутся блесны. Сейчас, сейчас! Спиннинг изогнется упругой дугой и суперпрочная морская леска натянется как струна…

Папа управляется с мотором и поглядывает на свой спиннинг изредка и равнодушно. На его гавайке растет пятно пота. Папа решает насущный и жизненный вопрос: одну или две упаковки пива купить после окончания нудной обязаловки. И приходит к выводу, что оптимальным будет круглое и красивое число «три». Впрочем, иногда у папы мелькает, что число «пять» своей красотой и завершенностью не уступает тройке… Тем более что в нынешнюю жару Джудит лакает пиво с жадностью вышедшего из пустыни верблюда. Сравнение жены с парнокопытным животным нравится папе, он улыбается — впервые с начала рыбалки.

Мальчик, ободренный его улыбкой, спрашивает:

— Папа, а моя леска точно выдержит Трэйка?

Мужчина снова мрачнеет.

— Если не выдержит, Сол, то я затаскаю по судам эту чертову компанию «Корморан». С меня содрали за их чертову «плетенку» сорок девять долларов девяносто центов — и клялись, что раньше развалится на куски чертов спиннинг или вставная челюсть чертова Трэйка, а после этого леске еще хватит прочности, чтобы повесить на ней всех чертовых сенаторов-демократов. А поводок перед блесной, если верить им, не одолеет даже чертов крокодил, вооруженный бензопилой!

Больше мальчик ни о чем не спрашивает. Он думает о миллионе долларов — призе за поимку живой легенды озера, Трэйка, гигантского лосося, больше их лодки размером. Интересно, хватит ли призовой суммы для того, чтобы у отца раз и навсегда исправилось настроение? И сам понимает — едва ли.

В бухте поклевок нет, и мужчина разворачивает лодку от берега, хотя знает — и на открытой воде тоже не будет.

В то же время на трейлерной стоянке.

Женщина, проводившая на рыбалку мужа и сына, идет по трейлервиллю. Причем весьма странным путем — между оградой и вытянувшимся вдоль нее длинным сплошным рядом подсобных помещений. Путь кружной, а дорога усыпана бутылками, банками из-под пива, прочим мусором… Зато сюда никто и никогда не заглядывает, а женщине хочется скрыть свой поход от чужих глаз.

Она осторожно выглядывает из-за угла — никого не видно — и быстро пересекает десяток ярдов открытого пространства до стоящего на самом краю трейлера. Хозяин дома. И ждет ее.

В то же время на озере.

Папа поворачивает чуть в сторону — чтобы обогнуть застывшую на воде белую пластиковую лодку с низкими бортами и торчащими над ними удочками. Он предпочел бы держаться как можно дальше от нее, но выход из бухты достаточно узок и закладывать крутые виражи не стоит — лески спиннингов могут перехлестнуться. Папе совсем не хочется распутывать их на такой жаре. Ничего другого ему, впрочем, тоже не хочется. Разве что пива, много пива…

В белой лодке, глядя на неподвижные поплавки, сидит пожилой джентльмен — тоже весь в белом. Широкополая белая шляпа, белые отглаженные брюки, белоснежная рубашка с белым галстуком-бабочкой (!); ниже колен ноги джентльмена не видны, но папа готов поклясться, что там имеют место белые летние туфли и свежайшие белые носки. Чертов старый пижон…

— Здравствуйте, мистер Косовски! — кричит мальчик, когда лодки сближаются.

Старик церемонно приподнимает над головой шляпу. Папа бурчит что-то неразборчивое.

— Мы решили обязательно сегодня поймать Трэйка! — продолжает мальчик. — Знаете, какая у нас леска? Папа говорит, что на ней можно повесить всех… — мальчик осекается, в свои восемь лет он уже хорошо понимает, что не все слова папы можно повторять посторонним; заканчивает по-другому: — Все трейлеры с нашей стоянки!

Пожилой джентльмен улыбается.

— Когда я был моложе, я тоже хотел поймать Трэйка… Помню, однажды… — Старик явно настроен рассказать какую-то рыбацкую байку, но папа поворачивает ручку мотора. Лодка ускоряет движение и выходит из бухты, ответные слова старика не слышны.

В то же время на стоянке, в крайнем трейлере.

Здесь не то что бы прохладно — скорее, менее жарко, хотя кондиционер включен на полную мощность. Женщина сидит на диванчике, плотно прижавшись к молодому человеку, на вид лет на шесть-семь моложе ее. Он одет лишь в легкие хлопчатобумажные брюки, торс обнажен — рельефно мускулистый, безволосый. Женщина проводит пальцами по его груди, медленно, ласково… Говорит:

— Надо поспешить, Дэви. Отцовских чувств моего рогатого козлика надолго не хватит…

Молодой человек целует ее. Женщина закрывает глаза, не видя на его лице легкой скуки.

Затем они спешат…

На озере.

Спиннинг мальчика — тот самый, с суперпрочной плетеной леской — внезапно изгибается крутой дугой. Трещит катушка.

— Чертов зацеп! — Папа выключает мотор. Лодка останавливается. — Откуда он на этой чертовой глубине!? Разве что плавучая коряга…

Мальчик смотрит на изогнутый спиннинг с надеждой. Тот медленно распрямляется — леска тянет лодку назад.

— Может, это Биг-Трэйк?

— Какой еще чертов Биг-Трэйк? Обычная чертова…

Папа не успевает договорить. Спиннинг вновь изгибается — резко, чуть не вылетев из кронштейна-крепления. Гибкий конец его хлещет по воде. Треск катушки сливается в сплошную скрежещущую трель. Леска разматывается, но недостаточно быстро — лодка начинает скользить назад.

— …Обычная чертова подводная лодка! — изумленно заканчивает папа. Но никаких субмарин тут быть не может, и оба это знают.

— Трэйк… — восхищенно шепчет мальчик.

Папа торопливо перебирается поближе к спиннингу. Ни в какого Биг-Трэйка он, понятно, не верит. Но точно знает, что каждый год поймавшему в Трэйклейне самого крупного за сезон озерного лосося выдают ни много, ни мало — десять тысяч хорошеньких зелененьких долларов. А если еще ко всему рыбина окажется больше, чем Литл-Трэйк — абсолютный рекорд прошлых лет, весивший сколько-то там чертовых фунтов, чье чертово чучело хранится в музее озера, — тогда приз составит пятьдесят тысяч. Да-да, именно пятьдесят. Именно тысяч. Пятьдесят тысяч чертовых долларов. За один заброс. Неплохой улов, а?

Катушка с треском вращается — то быстрее, то медленнее. Лески на объемистом барабане остается все меньше. Папа нажимает на стопор. Вращение прекращается. Спиннинг изгибается круче, лодка скользит по воде быстрее. Папа спокоен.

— Пускай, — говорит он не то сыну, не то себе, сматывая второй спиннинг. — Пускай возит нас, сколько влезет. Я согласен кататься на нем хоть до вечера — лишь бы утомился и всплыл кверху брюхом.

В рекордно длинной тираде ни разу не помянут «черт» — и мальчик удивлен. Осторожно спрашивает:

— Но ведь это я поймал его, па? Ведь это мой спиннинг?

Теперь удивлен папа. В мыслях он уже пересчитывает пятьдесят тысяч долларов — конечно же пятьдесят, никак не десять. Судя по силе тяги, Литл-Трэйку придется-таки потесниться на пьедестале.

Отец кивает на спиннинг:

— Поймал — так попробуй вытащить.

Сын тоскливо смотрит на упруго изгибающееся удилище. Леска натянута как струна. В одиночку с жителем глубин не справиться… Мальчик говорит неуверенно:

— Ну тогда… мы поймали вместе, да?

Папа милостиво кивает. Несовершеннолетнему денежную премию все равно не выплатят…

Они все ближе к середине озера — Трэйклейн здесь шириной мили три, не больше. Усеявшие пляжи купальщики кажутся крохотными муравьями, прибрежные коттеджи — россыпью разноцветных коробочек. Тяга, похоже, слабеет, — папа пытается вспомнить, где и в присутствии каких свидетелей полагается измерять и взвешивать рекордный трофей…

В этот момент спиннинг резко разгибается. Леска безвольно провисает.

— Что за чертовы…

Папа берется за леску — та ползет из воды без малейшего сопротивления. Он бьет кулаком по надувному борту.

— Ушел, ушел!!! Чертов лосось… Говорил тебе, чертов щенок — не лезь с дурацкими вопросами под руку!!!

Никаких вопросов мальчик не задавал, но он понимает — возражать не время и не место.

Папа чувствует себя обокраденным на пятьдесят тысяч, и готов сорвать злобу на ком угодно. Следующим номером программы у него будет чертова компания «Корморан», производящая чертовы гнилые лески, но перейти к ее критике папа не успевает.

Удар.

Корма лодки взлетает и падает обратно.

Резкий свист воздуха.

Задние баллоны стремительно опадают.

Мальчик визжит.

Нос лодки задирается.

Корма погружается — папа в воде уже по пояс. «Держись за чертову скамейку!!!» — орет он. Поздно. Мальчик сползает к корме. Лодка — полуспущенная, сохранившая воздух лишь в носовой части — встает вертикально.

Секунда неустойчивого равновесия — и суденышко рушится на воду днищем вверх. Папа накрыт лодкой, он барахтается в темноте, позабыв про мальчика. Что-то бьет его по ногам — не сильно. Папа уходит вглубь, выныривает из резинового плена, зовет сына. Тот не откликается — но с другой стороны лодки слышно какое-то бултыханье. По ногам опять что-то бьет — на этот раз больнее. Гораздо больнее. Папа не обращает внимания, он спешить обогнуть лодку, убедиться, что с сыном все в порядке, — и не может. Странное онемение сковывает ноги. «Что за чертово…» — тут папа замечает, что вокруг него, густея, расплывается алое пятно.

Тогда он кричит — громко, но недолго.

РАССЛЕДОВАНИЕ. ФАЗА 1.

Тренировочный зал ФБР, Вашингтон

23 июля 2002 года, 10:08

Метательный нож прочертил воздух стремительной молнией и глубоко вонзился в стену. Специальный агент ФБР Элизабет Рейчел Блэкмор (для близких знакомых — Элис) разочарованно вздохнула. Угодить, согласно ее задумке, смертоносный снаряд должен был в переносицу манекена-мишени…

Послышались негромкие аплодисменты. Элис обернулась, зашипев как разъяренная кошка. Она не терпела свидетелей на своих тренировках — по крайней мере до тех пор, пока не достигала желаемого результата. И специально выбрала этот час, когда принадлежавший ФБР зал пустовал.

За ее спиной стоял Кеннеди. Не призрак застреленного в Далласе президента, понятное дело, — всего лишь спецагент Макс Кеннеди, с которым Элис уже шесть лет работала в паре.

— Я, наверное, не вовремя? — спросил Макс. — Могу подождать за дверью, пока ты закончишь.

— Оставайся, раз уж пришел, — разрешила Элис (хотя секунду назад по ее лицу казалось, что второй нож вместо манекена полетит в напарника). И спросила с надеждой: — Чем закончился твой визит к начальству?

Сегодня с утра спецагент Кеннеди отправился в приемную своего шефа в самом боевом настроении, намереваясь поставить перед Истерлингом дилемму: или они с напарницей уходят в отпуск, или в отставку. После возвращения из очередной изматывающей командировки отдохнуть было совершенно необходимо.

— Две новости, — сказал Кеннеди. — Как обычно, хорошая и плохая. Во-первых, Истерлинг отправляет нас на курорт за счет конторы. Это хорошая.

— А плохая состоит в том, что лишь на грядущий уик-энд? Меньше чем на две недели я не согласна.

— Нет… Плохая в том, что на курорте нам придется работать.

— Ах ты… — Элис проглотила адресованное Истерлингу нехорошее слово. С ненавистью посмотрела на манекен, представляя на его месте своего начальника. И метнула нож. Но опять промахнулась.

Глядя на нее, Кеннеди вздохнул. В облегающем спортивном костюме, с растрепавшимися рыжими волосами и с ножом в руке рассерженная Элис выглядела чертовски привлекательной… Настолько привлекательной, что можно было бы на время позабыть о жене, и… Но Макс давно установил для себя правило — служебные отношения с коллегами (особенно с женщинами-коллегами) никогда не должны перерастать в нечто большее. Трудно идти на рискованное дело с очень близким тебе человеком. Поэтому они со Элис оставались лишь друзьями.

Хотя… Порой, когда незнакомый мужской голос приглашал Элис к телефону, и из ее реплик следовало, что вечером намечается свидание, Макса так подмывало сделать исключение из собственных правил.

Оторвавшись от созерцания напарницы, он подошел к стене и с трудом выдернув глубоко засевший в доске клинок (расщепленный деревянный щит в этом месте зала заменяли раз в две недели).

— Неплохо… — прокомментировал Кеннеди. — Силу броска ты натренировала потрясающую. Еще пару лет поработаешь над меткостью, и тебя с радостью примут в любую странствующую цирковую труппу…

— Издевайся, издевайся… Если когда-нибудь это моё умение спасет твою задницу от больших неприятностей — припомню твои слова.

— Прекрати, Элис… Что за маниакальная страсть учиться всему на свете? Сколько у тебя скопилось дипломов магистра и бакалавра в разных областях знаний? Три?

— Четыре, Макс, четыре — если сосчитать диплом академии ФБР…

Она не стала признаваться, что дома у нее уже лежит программа заочного курса Мичиганского университета по социологии, — совместно с кучей учебников и пособий по данному курсу… «Ему только дай повод, — думала Элис, — живо начнет рассуждать о сублимации материнского инстинкта, или еще о чем-нибудь столь же беспредметном… Тратить свободное время на учебу в любом случае полезней, чем коллекционировать курительные трубки, как Кеннеди…».

Элис благоразумно промолчала. Кеннеди продолжал:

— Четыре диплома! В двадцать восемь лет! И это не считая степени доктора медицины… Так зачем ко всему прочему пытаться стать Джеймсом Бондом в юбке? Стоит тебе поддаться на уговоры Истерлинга и уйти с оперативной работы — и станешь лучшим экспертом-аналитиком ФБР. Совсем не обязательно выдергивать оружие из кобуры за четверть секунды или крушить кирпичи ладонью…

— Да? А вспомни-ка, что собирались сотворить с тобой вудуисты в Алабаме — и сотворили бы, не выхвати я пистолет за ту самую четверть секунды.

— Ну уж… — сказал Кеннеди слегка смущенно. — По-моему, тогда у меня еще оставались немалые шансы.

Чтобы скрыть неловкость, он добавил:

— А делается это примерно так…

Он метнул нож. Манекен опрокинулся. Элис рассмеялась. Нож ударил точно в лоб — но не лезвием, а рукоятью.

— Зря смеешься, — строго сказал Кеннеди. — После такого попадания клиент готов, можно надевать наручники и вызывать спецтранспорт… А ты после «удачного» броска сможешь провести допрос лишь посредством спиритического сеанса. Да еще придется писать оправдательные бумаги для начальства и отвечать на каверзные вопросы коронера на предварительном слушании.

— Поживем — увидим, — не стала спорить Элис. — Кстати, ты не сказал, где нас ожидает это счастье — отдых на курорте и расследование в одном флаконе.

— Трэйк-Бич, штат Висконсин.

— Никогда не слышала…

— Теперь услышишь. И даже увидишь.

Офис шерифа Кайзерманна, Трэйк-Бич

24 июля 2002 года, 12:47 [1]

Сегодня с утра — как и в прочие дни этого рекордно жаркого июля — шериф Кайзерманн пребывал в паршивом настроении. И к середине дня оно отнюдь не улучшилось, скорее наоборот. Причины тому были вполне весомыми.

Сначала в кабинете Кайзерманна скончался кондиционер. Издал предсмертный хрип, живо напомнивший шерифу его умершего от силикоза дедушку, и замолчал навсегда. Термометр на стене отреагировал незамедлительно — столбик ртути пополз вверх. В ремонтном бюро Пикерса — куда Кайзерманн дозванивался более часа — посочувствовали и пообещали прислать специалиста завтра, во второй половине дня. Шериф вознегодовал, но девушка-диспетчер ответила измученным голосом, что кондиционеры ломаются сейчас у всех, что штаты у них не резиновые, что вообще во всех инструкциях сказано: нельзя гонять технику много дней подряд на предельных режимах.

Шериф, даже не прикрыв трубку ладонью, кратко высказал все, что думает о хваленом американском сервисе:

— Katzendreck![2].

Предки Кайзерманна переселились из Ганновера два с лишним века назад, и он даже не знал, что означают несколько семейных ругательств, изредка им употребляемых. Судя по всему собеседница тоже не изучала в колледже немецкий, но экспрессия в голосе шерифа произвела нужное впечатление — девушка, изменив тон, объяснила, что и без того занесла уважаемого мистера Кайзерманна в льготную очередь, наряду с заместителем мэра и самим мистером Вайсгером, — в противном случае ремонта на общих основаниях пришлось бы ждать не меньше недели…

Раздосадованный шериф сменил дислокацию и уселся в приемной на кресло для посетителей — тут кондиционер функционировал, хотя тоже находился в предынфарктном состоянии.

Именно здесь Кайзерманна подстерегла очередная неприятность. Поначалу, правда, неприятностью она не выглядела. Скорее наоборот: когда исполнявшая при шерифе секретарские обязанности двадцатилетняя Ширли Мейсон нырнула под свой стол, дабы в очередной раз пошевелить барахлящий разъем принтера, оставшаяся доступной обозрению часть тела девушки, рельефно обтянутая юбкой-стрейч, явила более чем приятную картину. И шериф не удержался…

В общем, пулей вылетевшая из-под стола Ширли немедленно обвинила Кайзерманна не много, не мало — в сексуальном домогательстве средней степени тяжести. Голосок девушки чеканно звенел, когда она перечисляла все принятые на эту тему федеральные законы и законы штата, поправки и дополнения к ним, а также прецеденты, проистекавшие из имевших место судебных разбирательств. Ширли собиралась учиться на юриста, и подкована была хорошо, особенно в этом вопросе — ее фигура часто провоцировала представителей противоположного пола на малые сексуальные домогательства — например, на пристальные взгляды, комплименты и порой даже (о, ужас!) на предложения провести вечер в ресторане.

Отметивший этой весной свое сорокашестилетие шериф Кайзерманн понурился и почувствовал себя древней и никому не нужной развалиной — вроде тех ископаемых старичков, что собираются вечерами на обширной террасе у Фрэнка Косовски и болтают о событиях президентства Айка[3] как о достаточно свежих новостях. А ведь во времена его, шерифа, молодости девушки считали себя обиженными, если не испытывали этих самых «малых домогательств»… А уж начальственная ладонь, ласково хлопнувшая по попке годящуюся в дочери подчиненную, могла рассматриваться лишь как служебное поощрение… Эх, времена…

Конечно, извинения шерифа были в конце концов приняты, и мир восстановлен. Но в результате Ширли получила на завтра выходной, а сегодня ушла домой с половины дня — восстанавливать нервную систему после пережитого стресса и возмещать моральный ущерб. Оставшись один, Кайзерманн удрученно задумался, не стало ли всё произошедшее — и якобы отошедший разъем, и якобы вынуждено принятая поза — хитрой провокацией молодой интриганки, рассчитанной именно на такой исход…

Планы сегодняшнего дня летели к чертям. Именно сейчас, в самую полуденную жару, шериф собирался сам отправиться домой и провести часа четыре в прохладной спальне. Кайзерманн не был лентяем, манкирующим своей работой. Но когда весишь двести шестьдесят фунтов и на жаре после самых незначительных усилий из тебя галлонами выходит выпитое пиво — то исполнять обязанности лучше утром и вечером, в относительной прохладе, не показываясь на полуденном солнцепеке своим потенциальным избирателям. Красный как рак и потеющий в три ручья шериф не вызывает особого доверия и уважения…

Увы, всё пошло наперекосяк, и теперь придется сидеть в офисе одному — пульт оперативной связи оставить без присмотра нельзя. Оставшиеся в строю в сезон повальных отпусков подчиненные — числом пятеро — тоже загружены по горло. В том числе и тем делом, на которое Кайзерманн возлагал большие надежды. Весьма большие. И именно сегодня вечером…

Звонок, слегка фальшивя, проиграл начальные такты из арии Кармен, оторвав шерифа от грустных размышлений. Он взглянул на экранчик домофона — перед входом в офис стояли двое, никак не напоминавшие прибежавших за помощью отдыхающих, у которых пропал сушившийся надувной матрас или не может слезть забравшаяся на дерево кошка… Вид у пришельцев был деловой и серьезный. Официальный. И Кайзерманн заподозрил, кто они такие. Вздохнул, сказал в микрофон: «Входите!» и нажал отпирающую дверь кнопку.

Он не ошибся.

— Детектив Хэммет, полиция штата, — представился один из вошедших, двухметровый верзила-негр («Пардон, афро-американец», — мысленно поправился шериф, относившийся к нормам политкорректности с плохо скрытой брезгливостью).

— Агент Кеннеди, Федеральное Бюро Расследований, — сказал второй. — Заранее отвечаю на ваш следующий вопрос: с кланом Кеннеди-политиков никаким родством я не связан.

Офис шерифа Кайзерманна, Трэйк-Бич

24 июля 2002 года, 13:14

— Черт побери, — с чувством произнес шериф, яростно обмахиваясь папкой с документами, двух направленных на него вентиляторов уже не хватало. — Поймите, что любой водоем представляет из себя источник потенциальной опасности! Тем более такой, как Трэйклейн, — где сорок с лишним миль берега густо облеплены коттеджами, кемпингами, скаутскими лагерями и палатками туристов. И все их обитатели норовят в эту жару не вылезать из воды! Возьмите сорок миль достаточно оживленной федеральной трассы — и вы увидите, что происшествий и жертв там будет никак не меньше, особенно в гололед или снегопад. Но никто ведь не будет утверждать, что завелся некий «шоссейный монстр»! А на озере такая жара — полный аналог гололеда на трассе. У людей в воде становится плохо с сердцем — и они тонут. Люди пьют слишком много пива — и забывают присматривать за детьми, да и сами теряют осторожность… А всякие продажные писаки сочиняют страшилки об озерном чудище — единственно потому, что для политических сенсаций сейчас не сезон!

И Кайзерманн с ненавистью посмотрел на лежавшую на столе газету, принесенную гостями. С цветного разворота скалилась огромная пасть — судя по всему, кадр из фильма «Челюсти». Заголовок вопрошал: «Кто ты, Трэйк?» Потеки на крупных ярко-красных буквах явно должны были изображать кровь. Ниже, шрифтом поменьше: «Новые жертвы озерного монстра!».

— Мы все понимаем, — мягко сказал Хэммет. — Но поймите и нас. Общественное мнение в штате взбудоражено этой публикацией. И есть подозрение, что она не станет последней. Теперь любой купальщик, не рассчитавший свои силы и утонувший в озере, будет подан как очередная жертва Трэйка. Наша задача — прояснить это дело, развенчать нелепую байку, вызывающую ненужное брожение умов.

Шериф вскипел:

— Ничего вы не понимаете! Трэйк не имеет никакого отношения к погибшим! НИ-КА-КО-ГО! Трэйк — легенда, символ этих мест, если хотите. Разве символ может кого-нибудь убить? Вы слышали что-нибудь о жертвах Несси? Или Шампа — гигантского осетра, живущего в озере Шамплейн? Или, может, у вас есть статистика по людям, сожранным Ого-лого либо Поуником?[4] Ничего вы не понимаете…

Кеннеди, почти не принимавший участие в разговоре, кивнул. Он как раз прекрасно понимал шерифа. Трэйк был не просто символом здешних мест, но и немалым источником доходов для их обитателей. Любопытствующие туристы, привлеченные легендой, катили к берегам Трэйклейна непрерывным потоком — а вместе с ними текли и их доллары. Футболки, кепки и прочие сувениры с изображением лосося-гиганта шли нарасхват. Немалым спросом между приезжими пользовались и суперпрочные океанские снасти — для которых, честно говоря, подходящей добычи в озере просто быть не могло. Ежегодный рыболовный праздник собирал любителей со всех северо-восточных штатов — и каждый, пусть и не совсем всерьез, но рассчитывал подцепить-таки старину Биг-Трэйка — положенный много лет назад в банк приз за его поимку уже изрядно оброс процентами и перевалил ныне за миллион долларов… Шериф Кайзерманн прекрасно понимает, чем обернется для его округа «развенчание нелепой байки». Или хотя бы смена ее тональности — превращение добродушного гиганта-лосося в кровожадного и опасного монстра.

Был тут и еще один немаловажный нюанс. У большей части земель по берегам озера и у значительной доли обслуживающей туристов индустрии имелся единоличный хозяин. Некий мистер Дж. Р. Вайсгер. И Кайзерманн, как знал Кеннеди, получил свой пост именно при его поддержке.

Что характерно, Хэммет тоже не мог всего этого не понимать. Но делал вид, что не понимает. Надо думать, в игру, затеянную вокруг жирного куска пирога, вступили и какие-то еще люди, интересы коих детектив представляет…

Но к интересовавшим Кеннеди проблемам это не имело особого отношения. И он повернул разговор в нужное русло:

— Извините, шериф. Я вполне согласен, что на таком большом и глубоком озере люди — согласно статистике — непременно будут тонуть, и некоторые тела так и не удастся обнаружить. Возможно, четверо людей, пропавших на озере с начала года, за уши притянуты к этой истории автром газетной утки. — Кеннеди поморщился, поняв, что выданная им словесная конструкция выглядит дурным каламбуром, и продолжил: — Но тело последнего погибшего, мистера Берковича, действительно найдено со следами многочисленных ран — нанесенных, согласно предварительному заключению экспертов, именно клыками. Весьма крупными клыками…

Шериф почувствовал себя идущим по минному полю. Сейчас нельзя было допустить ни малейшей ошибки. Стоит дать хоть намек, хоть какую-то ниточку этим незваным гостям — и они смогут выйти на след старательно обложенной шерифом дичи. Выйти — и спугнуть. Поднять раньше времени. Дичь ударится в бега, а в пятнадцати милях отсюда юрисдикция Кайзерманна кончается — и честь поимки будет принадлежать другим. Тогда тщательно проработанный план — как поднять в глазах мистера Вайсгера свою репутацию в преддверии грядущих выборов шерифа — рухнет из-за нелепой случайности.

— Хочу вам напомнить, — осторожно произнес Кайзерманн, — что мистер Беркович с малолетним сыном исчез на озере семнадцатого июля. Труп отца обнаружили у восточного берега двадцать первого числа, тело сына так и не нашли. За четыре дня разложение на такой жаре зашло очень далеко. Тот участок побережья на протяжении около мили покрыт мелкими и острыми камнями. Достаточно оказалось одному идиоту принять следы от ударов о камни на разложившемся трупе за раны от клыков и завопить о чудовище, как завертелась вся эта дурацкая карусель…

— Вполне возможно, — легко согласился Хэммет, — окончательная экспертиза еще не завершена. Но меня интересует один вопрос. Вы очень убедительно рассказывали о подводных течениях на озере, которые порой уносят утонувших в Трэйк-Ривер, не позволяя им всплыть… Но для этого, по вашим словам, надо утонуть в определенном месте и в определенное время. В таком случае, если мальчик утонул рядом и одновременно с отцом, — почему вы не нашли его тело? Может быть, потому, что отец попросту не пролез в глотку вашей легенды и символа?

Трэйк-Бич, уличное кафе

24 июля 2002 года, 14:21

Посетителей в открытом уличном кафе было немного — народ тянулся на пляжи, поближе к воде. Статья о «монстре Трэйклейна» еще не стала здесь широко известна, и Кеннеди знал, почему. Издаваемый в Мэдисоне еженедельник «Норд-Ост Ньюс» по подписке в курортных местечках Трэйклейна не распространялся, а партия предназначенных для розничной продажи экземпляров с одиозной статьей кто-то целиком и полностью скупил во всей округе. Кеннеди даже подозревал — кто.

Конечно, это был паллиатив и полумера. Рано или поздно (скорее — рано) электронные СМИ, тоже тоскующие от летнего дефицита новостей, подхватят и распространят сенсацию. Да и номера «НО-ньюс», купленные приезжающими на курорт в других местах, рано или поздно доберутся до берегов Трэйклейна.

Но пока старания, предпринятые, как считал Кеннеди, людьми мистера Вайсгера, срабатывали. От воды курортники не шарахались.

— Сто три градуса,[5] — тоскливо сказал Хэммет, взглянув на свои часы (помимо указания времени, они выполняли еще массу иных функций, полезных и бесполезных). — И это в тени… Ну, или почти в тени, — поправился он, поглядев наверх, на прикрывавший их от солнца огромный полупрозрачный зонтик.

— Попробуйте сосчитать в градусах Цельсия, — посоветовал Кеннеди. — Тогда получится немного прохладнее.

Детектив не улыбнулся шутке. Он отхлебнул витаминизированного напитка (теоретически — охлажденного), отставил стакан, украшенный изображением дружелюбно улыбающегося Биг-Трэйка и перешел к делу:

— Вы заметили, Кеннеди, что наш друг шериф явно темнит, говоря о трупе Берковича? Рассказывает о нем как бы с чужих слов, поминает «одного идиота», принявшего следы от ударов о камни за следы зубов… А ведь он, Кайзерманн, лично выезжал на место происшествия и сам осматривал тело. И мог бы уж сказать нам свое мнение…

— Вы считаете, что у него есть версия, которой он не расположен поделиться?

— Пока не знаю. Но запросы из округов в федеральные органы идут через нас, через столицу штата. И я имел возможность проанализировать всё, чем интересовался Кайзерманн за минувшую неделю.

— Что-то интересное?

— Не то чтобы… Но один персонаж, вызвавший любопытство шерифа, связан с делом отца и сына Берковичей, — по крайней мере косвенно. Жил с ними в одном трейлервилле. Некий Дэвид Корнелиус, семьдесят седьмого года рождения. Кайзерманна интересовало, не светился ли тот где-нибудь раньше.

— И какой поступил ответ?

— Ничего особенного… Пару раз имел задержания за участие в акциях «зеленых» экстремистов — без особых последствий. Но два года назад отличился — застрелил влезшего к нему в дом грабителя. Довольно скверная случилась история.

— Почему? — удивился Кеннеди.

— Грабителем оказался семнадцатилетний сын его соседей. Наркоман в последней стадии. Этот Дэйв Корнелиус — здоровый атлетичный парень — мог скрутить его одной рукой. Мог продержать под дулом пистолета до приезда полиции. Но вместо этого всадил в парнишку пять пуль сорок пятого калибра в упор. Представляете?

Кеннеди представил и поморщился. Горе-грабителя наверняка собирали по кускам…

— Его не судили за превышение необходимой самообороны? — спросил Кеннеди.

— Судили. И оправдали. Когда Дэйв вошел в комнату, мальчишка как раз пытался взломать тумбочку — по-дилетантски, кухонным ножом. Корнелиус заявил, что нажал на спуск, когда этот нож был направлен ему в сердце — и стоял на такой версии до конца. Мало кто поверил, скорее имелись у них какие-то старые счеты, но доказать ничего не смогли. Однако из родных мест пришлось ему убраться — с тех пор и кочует по стране, нигде подолгу не задерживаясь, проживая деньги, вырученные от продажи унаследованного родительского дома.

— Да, персонаж малоприятный, — согласился Кеннеди. — Особенно в качестве соседа. Но связи с делом Берковичей, да и других пропавших, я пока здесь не вижу.

«Разве что Элис выяснит, что за раны от клыков на разложившемся трупе Берковича приняли следы разрывных пуль сорок пятого калибра» — подумал он про себя. А вслух произнес:

— По-моему, уже есть шанс узнать результаты экспертизы.

Хэммет согласно кивнул. Кеннеди вытащил из кармана телефонную трубку. Заговорил коротко и отрывисто.

— Элис? Что с Берковичем?.. Понял… Да… Понятно… Надо же… Говори самую суть… Да, вечером буду. Все, до связи.

Дал отбой и пояснил в ответ на вопросительный взгляд Хэммета:

— Окончательное заключение по Берковичу будет к вечеру. Но уже сейчас ясно: все повреждения на теле прижизненные. Всплывшее тело об острые камни не ударялось.

Хэммет удовлетворенно кивнул головой, словно ждал именно этого. Кеннеди подумал, что, пожалуй, не только у шерифа есть версия — и нежелание ею делиться. У Хэммета тоже. К тому же из разговора в офисе шерифа он вынес подспудное ощущение: Кайзерманн и детектив полиции штата были ранее знакомы, хоть сейчас ничем этого не проявили… И оба получили от того знакомства не самые приятные впечатления.

Они встали из-за столика, почти не притронувшись к бифштексам с гарниром из зелени — в такую жару аппетит пропадал напрочь.

Хэммет спросил:

— Каковы ваши дальнейшие планы, коллега Кеннеди?

Тот пожал плечами:

— У меня определенных планов нет… По крайней мере до тех пор, пока мы не узнаем, от чего погиб бедняга Беркович. А у вас?

— Хочу съездить на юго-западный берег Трэйклейна. Там имеется довольно известный аквапарк с океанариумом… Не желаете ли составить мне компанию?

Кеннеди отрицательно покачал головой — ему показалось, что Хэммет собирается совершить свою экскурсию отнюдь не с развлекательными целями. И в спутнике, вопреки приглашению, — не нуждается.

Расставшись с полицейским, Кеннеди направился в сторону гостиницы «Олд Саймон». Пошел пешком — Трэйк-Бич был невелик, а мысль о салоне раскалившейся под солнцем машины приводила Кеннеди в тоску.

Трэйк-Бич, 24 июля 2002 года, 14:29.

Шагавшего навстречу пожилого джентльмена, одетого во все белое, Кеннеди заметил сразу. Было тому на вид лет семьдесят, а может и больше. Внимание привлекала походка и осанка джентльмена — двигался он прямо-таки церемониальным шагом гвардейца, несущего караул у Букингемского дворца. А подобную осанку, по убеждению Кеннеди, в таком возрасте могли сохранить лишь отставные адмиралы.

Экс-адмирал решительно направился прямо к нему.

Подошел, поклонился старомодным поклоном.

— Здравствуйте. Меня зовут Фрэнсис Косовски. Рад приветствовать вас в нашем городе.

— Здравствуйте, — с легким удивлением ответил Кеннеди.

— Скажите, ведь это вы обедали сейчас с Сэмом Хэмметом? И вы — агент ФБР?

Удивление Кеннеди сменилось подозрительностью. Его выезды на задания светской хроникой не освещались. Да и Хэммет, похоже, избегал ненужной рекламы.

— Откуда у вас такая информация?

— Помилуй Бог, в этом городе многие еще помнят сына старого Хэммета, хоть Сэм давненько уехал отсюда. А вам — если желаете сохранять инкогнито — не стоит носить удостоверение с огромными синими буквами FBI в том же бумажнике, что и деньги. Или, по меньшей мере, не распахивать его так широко, расплачиваясь с официантами.

Ай да адмирал… Отрицать очевидное глупо. Хотя и было это не проколом, а старым и проверенным способом сдерживать излишнюю тягу к чаевым коридорных, официантов и работников автозаправок.

— Да, я работаю в ФБР. Моя фамилия Кеннеди.

— Кеннеди? А вы…

— Нет, не родня, — не дал договорить ему Макс. И тут же проверил собственную наблюдательность:

— Зато среди моих родственников есть другой Кеннеди — герой арктических морских сражений…

Старик понял всё с полуслова. Широко улыбнулся и пропел хрипловатым баритоном:

Вызвал Джеймса адмирал Вы не трус, как я слыхал, Джеймс Кеннеди!

Агент ФБР продолжил старую флотскую песенку:

Ценный груз доверен вам, Джеймс Кеннеди, В Мурманск отвезти друзьям, Джеймс Кеннеди…[6]

Может, до адмирала Фрэнсис Косовски и не дослужился, но к военно-морскому флоту отношение наверняка имел… И Макс спросил совсем иным тоном:

— У вас ко мне какое-то дело?

— Как сказать, как сказать… Дело может оказаться у вас ко мне — если я правильно угадал причину вашего приезда.

«Едва ли…» — подумал Кеннеди.

Истинная причина его приезда имела место лет тридцать с лишним назад — когда во Вьетнаме молоденький сержант морской пехоты Ричард Истерлинг подружился со спасенным из вьетконговского лагеря для пленных соотечественником по фамилии Вайсгер. Прошли годы, один из них стал фактическим владельцем озера, а второй — непосредственным начальником агента Кеннеди. И вот теперь означенный агент мается от жары и слушает байки о лососе-людоеде — в том, что сейчас предстоит выслушать очередную такую историю, Кеннеди ничуть не сомневался. Он почувствовал, как по спине, под рубашкой, побежал тоненький ручеек пота. Очень хотелось скинуть пиджак, но подплечная кобура с «зауэром» в карман брюк не помещалась… «Сегодня же оставлю эту тяжесть в сейфе отеля, — решил Кеннеди, — и оденусь как нормальный отдыхающий».

Тем временем старик, не дождавшийся ответа на свои последние слова, продолжил:

— Ведь вы приехали за головой старого Трэйки, правильно? В музее ФБР, если таковой имеется, она будет смотреться неплохо.

— А вы можете подсказать прикормленное место и надежную насадку? — понуро пошутил Кеннеди.

— Увы, нет, хоть и ловлю рыбу в этом озере двадцать лет — не пропуская ни одного дня! Ни одного дня, сэр! Даже в день похорон моей жены…

— Это очень интересно, — сказал Кеннеди тоном, намекающим на обратное.

— …я выезжал на озеро, правда всего на час, — продолжал джентльмен, ничуть не смущаясь. — Рыбачил я и семнадцатого июля, почти весь день…

И старик провокационно замолчал. Неизвестно, каковы были его успехи в борьбе с рыбьим населением Трэйклейна, но агент Кеннеди подброшенную наживку заглотил.

— Вы видели отца и сына Берковичей? — быстро спросил он.

Косовски выдержал полагающуюся паузу и сделал классическую подсечку:

— Видел. И, по-моему, я оказался последним, кто их видел… Но шерифа Кайзерманна это не особенно заинтересовало. — И тут же, без перехода, старик потянул леску в другую сторону: — Слишком жарко здесь, на солнце. В моем возрасте надо аккуратно дозировать подобные нагрузки…

Между прочим, как отметил Кеннеди, ни капельки пота на лице старика не наблюдалось. Не иначе эта функция организма у отставных адмиралов сама собой атрофируется…

— Разрешите пригласить вас на бокал чего-либо прохладительного, — вздохнул Кеннеди, чувствуя, как натянутая леска влечет его прямиком к сачку. И показал рукой на одно из многочисленных заведений — тех, что занимали первые этажи ровно у половины всех зданий, выстроившихся вдоль главной улочки городка. Во второй половине домов размещались магазинчики, торгующие пляжными товарами и сувенирами «a-la Трэйк». А улочка называлась — угадаете с трех раз? — конечно же, Трэйк-стрит.

Аквапарк «Блю Уорд»

24 июля 2002 года, 15:18

Дельфинам жара, похоже, никак не мешала — четверо китообразных демонстрировали, к бурной радости малолетних гостей дельфинария, немудрящие чудеса дрессуры: прыгали через обруч, перебрасывались огромным надувным мячом, возили по бассейну плотик с самыми смелыми, хоть и отчаянно визжащими, малышами.

Зато выступление пары алеутских сивучей, привыкших совсем к другому климату, не состоялось. Звери на жаре оказались нервными и раздражительными — что в сочетании с десятью футами длины, семью центнерами веса и пастями, полными внушительных зубов, заставляло относится с уважением к капризам ластоногих артистов. Сивучей лишь на короткое время продемонстрировали почтеннейшей публике — и быстренько отправили обратно в вольер. Но Хэммет успел оценить и взять на заметку размер клыков и не слишком дружелюбный нрав зверюшек.

Выступление закончилось, зрители покидали трибуны дельфинария. Хэммет вышел с общим потоком, и вновь — второй раз за сегодняшний день — повернул к океанариуму. Вновь купил билет и опять двинулся по тоннелю с прозрачными сводами, проложенному по дну бассейна с морской водой. Но сейчас его не интересовали экзотические виды рыб, морских членистоногих и моллюсков, — их он внимательно изучил во время первой прогулки. Изучил и убедился: гвоздя программы — четырехметровой белой акулы — в океанариуме нет. Хотя она упоминалась в рекламной брошюрке аквапарка, купленной сегодня Хэмметом в Трэйк-Бич…

Сейчас Хэммет обращал внимание совсем на другое — и увидел-таки искомое. Мужчина в униформе аквапарка, с пластиковым ведром-контейнером в руке, прошмыгнулпо тоннелю и исчез за крохотной дверцей без надписей.

Вид у мужчины был достаточно обнадеживающий: беспокойно бегающие глаза, нос и верхняя часть лица набухли красными прожилками…

«Белая рвань», — подумал Хэммет с презрением. Этот термин, родившийся южнее линии Мейзон-Диксон, вполне подходил к скрывшемуся в служебном помещении индивиду.[7] Детектив дождался, пока группа посетителей пройдет мимо, и решительно толкнул неприметную дверь без таблички.

Кеннеди, Трэйк-Бич, 24 июля 2002 года, 15:21

После седьмого «скрудрайвера»[8] — а иных прохладительных напитков экс-адмирал не признавал — Кеннеди узнал всё. Ну, или почти всё, что происходило с мистером Косовски за двадцать лет отставной жизни в Трэйк-Бич. Знал имена его многочисленных знакомых, и вес рекордных рыб, пойманных старым джентльменом, и много чего еще… Вот только о дне, ставшем роковым для семейства Берковичей, расспросить никак не удавалось. Косовски с удивительной ловкостью переводил разговор на иные происшествия, имевшие место в Трэйк-Бич, — и употреблял очередной «скрудрайвер».

Наконец жажда старика слегка умерилась. И неожиданно он без обиняков, конкретно и точно, начал рассказывать.

— Я ловил как раз на границе бухты и озера, на перепаде глубин. А они, отец с сыном, проплыли мимо меня около одиннадцати утра — может быть, чуть раньше. На надувной лодке с электромотором — на никуда не годной, скажу вам прямо, сэр, тайваньской лодке. Дешевка, больше одного сезона не выдерживает.

Это Кеннеди знал. Знал он и о том, что лодка до сих пор не найдена.

— Скажите, — спросил он, — эта дешевка могла попросту лопнуть и моментально уйти на дно? Например, воздух в баллонах перегрелся, и…

— Исключено, сэр! Да, у всех подобных лодок есть главный дефект — через два-три месяца использования швы начинают пропускать воздух. Но моментально от этого на дно не отправишься… Итак, я продолжаю. Берковичи ловили на два спиннинга — блесны тащились за лодкой. Спиннинги — обратите внимание — были тяжелые, мощные, больше подходящие для морской ловли, с очень толстой леской. И мальчишка крикнул мне, что они едут ловить старину Трэйка — не больше и не меньше. Потом они вышли в озеро, а я остался на том же месте, спиной к ним, и не видел, как проходит их рыбалка.

Кеннеди стало грустно. Слова старика лишь подтверждали показания миссис Беркович — не доверять которым и без того оснований не было. Похоже, и время, и «скудвайзеры» потрачены зря.

Словно услышав его мысли, Косовски сказал:

— Все это я рассказал и шерифу Кайзерманну. И он меня внимательно выслушал. Но вот о чем он не пожелал слушать…

Старый джентльмен сделал многозначительную паузу. Кеннеди вздохнул и заказал еще один коктейль. Пару раз приложившись к бокалу, Косовски продолжил:

— Спустя какое-то время я встал в лодке — оглядеться, размять ноги… И, оглянувшись, увидел лодку Берковичей. Она как раз исчезала за каменистым мысом, что отделяет бухту от озера, и двигалась к середине Трэйклейна. И вот что я скажу вам, сэр: лодка двигалась кормой вперед! А один из спиннингов согнулся просто-таки в дугу!

— Очевидно, им попалась рыба?

— Я ловлю здесь двадцать лет, сэр! И с немалым успехом! Уверяю вас — ни один из подводных обитателей Трэйклейна не смог бы так согнуть эту мощную конструкцию — морской спиннинг! Вернее, смог бы, — но только один-единственный…

— Биг-Трэйк?

— Он самый! Или его брат-близнец, или случайно заплывшая сюда русская субмарина, или проснувшийся от спячки плезиозавр, — но никак не обычный здешний озерный лосось.

— Вы достаточно долго видели лодку и согнутый спиннинг?

— Секунды две-три, потом их закрыл от меня поросший кустарником мыс.

— А солнце? Оно светило вам в глаза или в спину?

— Естественно, в глаза. Я всегда сижу в лодке спиной к солнцу, иначе от бликов на воде недолго заработать снежную слепоту…

«Понятно, почему шериф отмахнулся от этих показаний», — подумал Кеннеди. Тем более, что они шли абсолютно вразрез с интересами и Кайзерманна, и его покровителя.

— Скажите, мистер Косовски…

— Зови меня просто Фрэнком, парень! — безапелляционно заявил экс-адмирал. «Скрудрайверы» на жаре сделали-таки свое дело, и слово «сэр» из его речи напрочь исчезло.

— Скажите, Фрэнк, — а вы сами верите в Биг-Трэйка? В то, что за этой легендой стоит что-то реальное?

На этот раз Косовски ответил после долгой паузы.

— Как вам сказать… Когда был на двадцать лет моложе — верил. Ну, не совсем в то, что тут не один век живет лосось длиной с катер, — скорее, что в озере действительно водятся суперрекордные экземпляры, способные сокрушить любую снасть. Слишком многие видели в воде нечто. Очень большое нечто. И отнюдь не все они были любители приврать за стаканом. Кое-кто вполне заслуживал доверия… В общем, я верил, и довольно долго пытался изловить старину Трэйки. Собственно, я и поселился здесь во многом из-за этого. Вы знаете, каков размер премии за его поимку? Если бы покойный Беркович или кто-то еще подцепил его в этом году, «Биг-Трэйк-фонд» раскошелился бы на семь миллионов двести тридцать шесть тысяч долларов, не больше и не меньше. В следующем году сумма вырастет.

— Так много? — удивился Кеннеди. — Я слышал, что сумма превышает миллион, но чтобы настолько…

— Руководство фонда — а во главе там стоят Вайсгер и его родной брат — предпочитает не слишком ее рекламировать. Очевидно, опасаются, что в противном случае тут будет не продохнуть от ловцов, пытающихся добыть Трэйка не самыми законными, но весьма дорогостоящими способами, — и это отпугнет остальных отдыхающих. Но у меня свои источники информации…

— Как же могла сумма настолько вырасти? — В голосе Кеннеди слышалось сомнение. — Первоначально, шестьдесят с лишним лет назад, премия составляла двести тысяч, правильно? При стандартных, и даже повышенных банковских процентах семи миллионов никак не наберется…

— Тут несколько иная механика, — пояснил Косовски. — Старый Вайсгер, отец нынешнего, положил в банк определенную сумму и вдобавок к ней передал фонду кое-какую собственность — достаточно бросовые тогда земли на северном берегу озера. Премиальная сумма пополняется не только банковскими процентами, но и доходами с этих земель. Достаточно мудро, если учесть, что тогда только-только закончилась Великая Депрессия, и папаша-Вайсгер видел, как рушатся самые, казалось, надежные банки и корпорации… Не прогадал он ни в чем — банк до сих пор на плаву, а цены на северные земли подскочили до небес — после того, как совсем рядом здесь проложили федеральное шоссе. Доходы за их аренду, соответственно, тоже растут. Братья Вайсгеры, надо думать, кусают локти — такая куча денег плывет мимо кассы. Но ни единого ярда земли продать, согласно уставу фонда, не могут. И взять себе арендную плату — тоже. Всё достанется будущему герою, который выудит-таки из озера нашего Биг-Трэйка.

— Насколько я понял, Фрэнк, несмотря на такой заманчивый куш, теперь вы оставили свои попытки?

— Теперь… В последние годы некоторые энтузиасты слишком усердно прочесывали озеро сонарами, эхолотами, подводными камерами и прочей новейшей техникой, хотя Вайсгер не слишком приветствует подобную деятельность. Не нашли ничего. То есть находки случались: топляки, утонувшие катера и лодки, даже «форд» известного в свое время бутлегера Крошки Билли, бесследно исчезнувшего в тридцатом году. Правда, от сидевшего внутри Билли и двух его дружков мало что осталось… Но Трэйка не обнаружили. И хотя энтузиасты утешали себя рассуждениями о подводных пещерах и расселинах, где он может скрываться, я говорю вам точно: такой твари в озере нет. Может, когда-то раньше и была, и послужила основой для всех легенд. Жила — и умерла в свой час. Просто от старости. Рыбы тоже смертны…

— Хм… Насколько я понимаю, дохлая рыба спустя какое-то время обязательно всплывает…

— Не всегда. Если раки, или другие рыбы, или еще какие-то причины повредят ей брюхо, — туша так и останется на дне.

— Другие охотники за Трэйком вашей убежденности не разделяют?

— Вчерашний день поколебал мою убежденность. Сдается мне, что стоит сдуть пыль с кое-каких штучек, заготовленных в свое время для Трэйки… А другие охотники… Не знаю. Слишком уж велика премия… Тут стоит играть даже с самыми мизерными шансами. Иногда мне приходило в голову, что за такие деньги можно создать Биг-Трэйка самому ! Создать и поймать! Вернее, представить Фонду пойманного.

— Муляж? — усомнился Кеннеди. — Но ведь подделка обязательно раскроется.

— Нет, все настоящее! Поймите, рыбы — в отличие от нас, млекопитающих, — не имеют установленных эволюцией пределов роста. Они растут всю свою жизнь, с каждым годом медленнее, но растут. Причем скорость прироста полностью зависит от количества потребляемой пищи. Огромным особям всё труднее добывать необходимое для роста количество белка — и прибавляют в весе они крайне медленно. Вы улавливаете мою мысль, Кеннеди?

— Боюсь, все равно придется очень долго ждать. На приз могут рассчитывать только правнуки человека, затеявшего такую аферу — искусственно выкормить Биг-Трэйка.

— Лет десять назад я с вами полностью бы согласился. Но в последнее время появились гормональные добавки, ускоряющие рост. Результаты просто фантастические. Годовалая молодь форели за два-три месяца достигает роста четырехлетних рыбин! Больше того, до стадии практических разработок дошли эксперименты с генетикой лососевых. Мысль проста — добавить лососю ген малоценной, но очень быстро растущей рыбы. Акулы, например. Представляете перспективы?

— Акулы… — медленно повторил Кеннеди.

— Да! Когда я поделился этими мыслями с… в общем, с одним человеком, он очень заинтересовался, и… Так, — тон и голос Косовски резко изменились, он смотрел куда-то через плечо собеседника. — Похоже, нам пора прощаться, агент Кеннеди.

— Что случилось?

— Моя супруга. Только что зашла в бистро за три дома отсюда. Явно ищет меня.

Старик протянул Кеннеди руку, встал и направился к выходу с открытой террасы кафе, где они сидели. На его походке и осанке выпитые коктейли не отразились.

— Последний вопрос, — торопливо сказал вслед Кеннеди. — Скажите, до отставки вы служили в ВМС США?

— Кто вам сказал такое? — на ходу удивился старик. — Я был заместителем шефа протокола при Конгрессе штата.

И ушел.

«Вот вам и адмирал… — разочарованно подумал Кеннеди. — Бывший мажордом при провинциальных законодателях… Но познаниями в ихтиологии не уступит иному профессору. Надо будет поговорить с ним еще раз — после окончательного результата экспертизы».

Аквапарк «Блю Уорд»

24 июля 2002 года, 16:10

Несколько новеньких десятидолларовых купюр, полученных Хэмметом в банкомате перед этим разговором, так и не понадобились.

Ральф Брезер — тот самый сорокалетний рабочий аквапарка — ни в какой дополнительной стимуляции не нуждался. Увидев значок и удостоверение Хэммета, Брезер впал в состояние тихой паники. Неконтролируемые жесты, бегающие глаза, выражение лица не оставляли сомнения — рыльце у Ральфа в пушку по самые уши. Не иначе как этот проныра воровал в гигантских масштабах предназначенную дельфинам и сивучам рыбу. Или поставлял в ближайший китайский ресторанчик трепангов и осьминогов, списывая их пропажу на прожорливость других обитателей океанариума. Или сотворил еще что-то не менее ужасное. А теперь понял, что незаконной деятельности пришел конец.

Обнаружив, что его грешки Хэммета совершенно не интересуют, он изливался охотно и радостно:

— Сивучи? Да, это скотинки с норовом, лопни моя задница. Никогда не знаешь, что взбредет в их косматую башку в следующую минуту. Старый Джеф Кунц, что возился с ними последних два года, клялся и божился, что они полюбили его, как родную маму. С рук, мол, кушают… И что же? Месяц назад одна из тварей выхватила у него из руки ставриду — вместе с двумя пальцами. И преспокойно сожрала, в смысле пальцы, даже — хе-хе! — не вычистив грязь из-под ногтей! Мало того, лопни моя задница, — пока Кунц метался и орал, заливая все вокруг кровью из своей грабки, этот мохнатый хитрозадый ублюдок вылез из бассейна, и — шлеп-шлеп-шлеп — пропрыгал через калитку, которую Джеф, понятно, не запер. И свалился в канал для гонок на водных велосипедах. А потом нормальненько так уплыл в озеро! Спорю на галлон виски — эта сволочь все продумала и просчитала. Даже то, что Кунц одной уцелевшей клешней не совладает с замком на решетке! Именно так, лопни моя задница!

— И что было потом? — спросил Хэммет, стараясь, чтобы голос прозвучал лишь с умеренным интересом.

— Что потом? Теперь Кунц собирается выставить «Блю Уорду» иск на два миллиона. По миллиону за каждый из своих корявых пальцев, которые — хе-хе! — самый ушлый аукционист не загонит дороже двух червонцев за дюжину. Только дело не выгорит. Инструкция прямо запрещает кормить любых здешних тварей с рук — лишь бросать рыбу в воду.

— Меня больше интересует, что произошло со сбежавшим в озеро сивучем.

— Что, что… Из Фриско срочно прилетела команда поимщиков. Не знаю уж, как они там его ловили, но через пять дней этот пальцеед сидел на месте, вместе со своим дружком. Я думаю, далеко не уплыл, вертелся поблизости — привык жрать на дармовщину. А Джефа вышибли — вроде бы он, едва выйдя из больницы, пытался протащить на территорию ружье, заряженное медвежьими пулями. Очень уж на тварь осерчал. Он потом и мне совал пакет с каким-то крысомором — просил запихать в брюхо ставриде и кинуть его обидчику.

— И что?

— Да отказался я, лопни моя задница. Я их по мордам не различаю — вдруг не тому брошу?

При последних словах глазки Ральфа забегали с удвоенной скоростью, а красные прожилки на носу проступили сильнее обычного. Хэммет заподозрил, что отравленная ставридка отправилась-таки в бассейн, но рассчитанный на крыс яд не подействовал на существо с несколько большей массой тела.

— Значит, для вас они, сивучи, все на одно лицо… В смысле, на морду. Понятно… Меня еще интересует белая акула. Где она? Тоже отгрызла чьи-то пальцы и прошлепала к каналу для водных велосипедов?

— Какая еще акула, лопни моя задница? — Брезер удивился совершенно искренне.

Хэммет молча вынул из кармана рекламную брошюрку аквапарка и ткнул пальцем в изображение хищницы.

— А-а-а… Так ее и не было. Не довезли. Сдохла по дороге, совсем чуть-чуть не доехала. Профессор Лу сказал, что цистерна — в которой везли-то ее — никак не для нынешней жарищи. Ну и отбросила плавники рыбешка… В общем, поспешили с рекламой.

— Кто это — профессор Лу?

— А-а, есть тут один французик. Из института… не помню, лопни моя задница. В общем, из какого-то института. Приглядывает за каракатицами всякими.

Хэммет расспрашивал его еще минут десять — о профессоре, институте, о мерах принятых после побега сивуча для предотвращения подобных инцидентов, — но ничего интересного Брезер не сообщил. За исключением фамилии профессора-француза: Птикошон. Многого он просто не знал, и о многом слишком превратно судил со своей колокольни (вернее, из своей подсобки).

Прощаясь, Хэммет мысленно пожелал Ральфу исполнения его любимой присказки.

Милуоки, госпиталь ВВС США

24 июля 2002 года, 19:37

— Всегда думал, что в морге тихо и прохладно, — сказал Хэммет, смахивая пот со лба. — А здесь еще жарче, чем на улице. Странно…

Они поджидали Элис, парясь в зале для прощаний, оформленном в милитари-стиле и сейчас пустующем. Агент Блэкмор сильно опаздывала. Присесть было негде, и они стояли возле стены с мозаичным панно. Панно с некоторой долей условности изображало уничтожение японского авианосца палубными бомбардировщиками. Авианосец уже дымился, но Кеннеди подозревал, что на его палубах, не охваченных пока огнем, прохладнее, чем здесь.

— Говорят, мои далекие предки собирали хлопок на плантациях, под жарким солнцем юга, где такая температура обычное дело, — сказал Хэммет. — И выжить там могли только идеально приспособленные к жаре. Если всё действительно так — то генная теория наследственности яйца выеденного не стоит…

Кеннеди собрался было вяло вступиться за честь генетики, но тут появилась Элис. Ужаснулась. Всплеснула руками.

— Что вы здесь делаете?! Ищу вас, ищу… Я же сказала — в зале прощаний с высшим офицерским составом, а этот — для рядовых и сержантов. Как вы вообще выжили в такой духовке? Ладно бы Кеннеди, — он вечно спешит куда-то, толком не дослушав, но вы-то, Хэммет…

— Жара, мэм. Мозги, они как предохранители в цепи, плавятся первыми, — виновато сказал чернокожий детектив (пардон! детектив-афроамериканец). — К тому же здесь на редкость запутанная система коридоров и на редкость бестолковый персонал.

…Генералы и адмиралы США, как вскоре выяснилось, провожали в последний путь своих коллег в обстановке куда более комфортной. Уютный прохладный зал обрамляля галерея с зимним садом — там на мягких диванах можно было скоротать время в ожидании выноса тела. Рядом мягко журчали несколько каскадов искусственного водопадика.

«Те из вас, кто останется жив, позавидуют мертвым…» — вспомнил вдруг Кеннеди фразу из какого-то позабытого не то сериала, не то комикса. Рядовым и сержантам, возвращающимся на родину в ящиках, прикрытых звездно-полосатыми полотнищами, он не завидовал. А вот господа с большими звездами на погонах умеют хорошо устроиться везде — хоть на этом свете, хоть на том…

Из раздумий о тщете всего сущего его вывела Элис, предложив ознакомиться с копией заключения экспертов.

Причин смерти Берковича-старшего оказалось две. Он одновременно захлебнулся (вода заполнила легкие) и истек кровью из многочисленных ран на нижней части тела — одна из них, затронувшая бедренную артерию, сама по себе была смертельной.

О причине ран эксперты высказались осторожно: острые предметы, предположительно — зубы неустановленного животного…

Версия шерифа Кайзерманна отпала окончательно. Береговые камни никак не могли нанести подобные повреждения — даже если предположить, что Берковича вынесло к ним во время океанского шторма.

— Это может быть имитация? Искусная имитация? — спросил Кеннеди. — Какое-нибудь орудие с острием в виде зуба или нескольких зубов?

— Исключено, — после секундного раздумья ответила Элис. — Это не нож в форме клыка, и не что-либо похожее. Зубы выполняли достаточно сложное движение, в двух плоскостях, — рвали и кусали одновременно. Если попытаться имитировать раны Берковича сразу от всех зубов челюсти, то будет практически невозможно добиться, чтобы предполагаемое орудие двигалось каждый раз одинаково, различия все равно неизбежны. Хотя бы потому, что ткани в разных местах тела имеют разную плотность и упругость… Нет, это не нож-клык. Это челюсти . Причем немалых размеров.

— Ну а какие-нибудь огромные щипцы, сделанные в форме челюстей? — не сдавался Кеннеди.

— Ни у одного человека не хватит сил, чтобы управиться с таким огромным и неуклюжим инструментом. Тем более, под водой. Вспомни — Беркович одновременно с укусами еще и захлебнулся. В нескольких местах его кости даже не раздроблены, а просто прокушены . Человеку такое чудовищное усилие не создать.

«Неужели все-таки Биг-Трэйк?» — подумал Кеннеди и сказал:

— Ну что же, придется устанавливать это самое неустановленное животное…

— Не придется, — сказал вдруг Хэммет.

Коллеги уставились на него с немым вопросом.

— Я его сегодня видел. Впечатляет.

ВЕРСИЯ 1. ХЕММЕТ.

— Надо думать, тут сыграл свою роль определенный стереотип мышления. Когда речь заходит о каком-то монстре, обитающем в воде, первым делом приходят в голову «Челюсти» Питера Бенчли. А затем и остальные бесчисленные продолжения и подражания — как книги, так и фильмы. Газетчики тоже, кстати, мыслили шаблонно — и поместили в свою статейку кадр из одноименного фильма. Когда я сегодня увидел рекламу аквапарка и океанариума «Блю Уорд» с изображением белой акулы, то тут же вспомнил: там в одном из продолжений «Челюстей» используется схожий сюжет — акула-убийца проникает в аквапарк. И предположил, что мы имеем дело с обратным случаем — акула вырвалась из океанариума в озеро. О чем владельцы и управляющие сего заведения старательно умалчивают. Кстати, догадайтесь: кто владелец «Блю Уорда»?

— Вайсгер? — хором высказали догадку Элис и Кеннеди.

— Он самый. На паях, правда, с Институтом Океанологии в Сан-Франциско. Вайсгер дал деньги, океанологи предоставили свои методики разведения морской фауны в искусственных условиях, кое-какое оборудование и нескольких специалистов. В какой пропорции они делят прибыли, мне не известно. Вернее, собираются делить — океанариум построен недавно и едва ли успел окупить вложения… В любом случае, становится вполне понятным стремление Вайсгера замять дело. Тут грозят не только потери прибылей от туристов, но и многомиллионные иски от семей погибших.

— Версия отдает Голливудом и крайне сомнительна, — вынесла вердикт Элис. — О таком событии знало бы слишком много людей: персонал, посетители… Наверняка информация просочилась бы. Да и прятать в мешке шило таких размеров бессмысленно. Рано или поздно всё раскроется, а количество жертв — и общая сумма исков — за это время только вырастет.

— Я и не настаиваю на этой идее, — сказал Хэммет. — Просто объясняю, что привело меня в аквапарк. Там выяснилось, что никакой акулы и не было. Вообще. Не смогли доставить, сдохла по дороге. Но заодно выяснилось и кое-что еще. Месяц назад из дельфинария при аквапарке сбежал огромный сивуч.

— Сивуч?

— Да! Здоровенное и агрессивное ластоногое, обитающее на Алеутах. На такой жаре — особенно агрессивное. При побеге, кстати, сивуч покалечил сторожа.

— Тут встают те же проблемы, что и в первом случае, — сказал Кеннеди. — Почему весть об этом широко не разошлась?

— Вайсгер выкрутился. Мгновенно привез команду опытных ловцов — и через несколько дней беглец был водворен на место.

— И каким образом он смог напасть на Берковича? Повторил побег? — не понял Кеннеди.

— В том-то и дело, что не повторил! Даже сотрудники «Блю Уорд» не больно-то различают сивучей между собой, что уж говорить о посетителях. Пострадавшего сторожа, хорошо знавшего зверей, уволили сразу же — благо, нашелся подходящий повод. Понимаете? Вайсгер просто купил и срочно привез нового сивуча! И объявил — у нас все в порядке, опасности никакой. А его ловцы тем временем продолжали поиск, чтобы тихо и незаметно уничтожить зверя. При таком раскладе достаточно обеспечить молчание лишь нескольких человек. Вполне реальное дело.

— Вы считаете — зверь еще на свободе? — спросил Кеннеди.

— Не знаю. Скорее всего — да. Хотя исключить, что за последние дни он был пойман — вернее, уничтожен, — тоже нельзя. Но у Вайсгера теперь в любом случае будут неприятности по высшему разряду, это я вам гарантирую. Какие-то концы наверняка остались, и наружу их вытянуть можно, — если знать, где искать. Теперь мы знаем.

«Если эта идея подтвердится, Истерлинг будет не слишком доволен, — подумал Кеннеди. — В любом случае нам со Элис придется искать не факты в пользу версии Хэммета, а любое альтернативное объяснение событий… Значит — опять Биг-Трэйк, лосось-переросток…».

Элис, молча рассматривавшая подколотые к акту экспертизы снимки, вновь вступила в разговор:

— Боюсь, детектив Хэммет, что вам придется поискать другой способ добраться до мистера Вайсгера. Ваша версия не проходит.

Несколько мгновений они с Хэмметом мерились не слишком дружескими взглядами. Потом Хэммет сказал:

— Я хочу добраться не до Вайсгера, а до истины, агент Блэкмор. И отчего, по-вашему , «версия не проходит»?

— Извините, что я не сообщила об этом сразу, но укусы никак не могут принадлежать млекопитающему — в данном случае сивучу. Либо это рыба, либо рептилия, либо нечто, с чем мы еще не сталкивались. Дело в том, что челюстной аппарат млекопитающих гораздо более совершенен — зубы четко делятся как по функциям, так и по внешнему виду: резцы, клыки, премоляры, моляры… А рептилии и рыбы пищу не пережевывают , и не измельчают. Функция их челюстей проще — оторвать подходящий по размеру кусок и отправить в желудок, где уже и происходит перетирание пищи. Соответственно, и все зубы у них однотипные. Следы именно таких зубов остались на теле. Короче говоря, даже не имея слепков зубов сивуча, можно утверждать — к смерти Берковича ластоногие отношения не имеют.

— Ваши выводы нуждаются в тщательной проверке, — не сдавался Хэммет, хотя по тону чувствовалось: слова Элис поколебали его убежденность, и весьма сильно.

— Это не мои выводы, это научные факты, — парировала Элис. — Конечно, вы можете возразить, что и отдельные рептилии имели более сложные челюсти — например, некоторые динозавры, вымершие миллионы лет назад. С другой стороны, у иных млекопитающих…

Элис говорила преподавательским тоном и Кеннеди с тоской понял, что лекция может затянуться надолго. Он энергично вмешался:

— По-моему, нам пора покинуть этот храм смерти. Иначе проспорим до ночи — слишком уж тут уютно и прохладно.

— Все равно с аквапарком дело нечисто, — упрямо сказал Хэммет. — Конечно, пойдемте отсюда…

И решительно направился к выходу.

— Макс, мне сегодня позвонил Вайсгер, — вполголоса сообщила Элис коллеге. — Очень мягко удивился, что мы с тобой до сих пор у него не побывали. Сказал, что едва ли кто-либо еще знаком с подлинной информацией о Биг-Трэйке столь же глубоко и всесторонне, как он. И добавил, что будет рад видеть нас завтра утром, — или в любое другое удобное нам время.

Кеннеди нахмурился. Старая дружба со Истерлингом отнюдь не давала «хозяину озера» права командовать агентами ФБР. И Кеннеди с самого начала собирался выдерживать дистанцию в отношениях с ним. Вообще свести эти отношения к минимуму. Но в словах Вайсгера имелся свой резон. Информирован он наверняка лучше многих. Возможно — лучше всех.

— Хорошо, — кивнул Кеннеди. — Навестим его завтра. Он встает не слишком поздно?

— По его словам — на рассвете.

— Тогда отправимся до начала дневной жары… А теперь надо двигаться, не то мистер детектив опять заблудится в здешнем лабиринте…

ЭПИЗОД 2.

Трэйклейн, 25 июля 2002 года, 05:18

Горизонт на востоке светлеет, набухает красным, но солнце еще не появилось. Самый прохладный час — термометры застыли на шестидесяти четырех градусах.[9].

Дом — обширный, но низкий и приземистый, выкрашенный белой краской — стоит примерно посередине между границей Трэйк-Бич и трейлервиллем под названием Пфуллэнд. Впрочем, понятие «граница Трэйк-Бич» — достаточно условное. Границу отмечает лишь щит на огибающей озеро дороге, а дома, большие и маленькие, стоят здесь почти вдоль всего побережья…

В двух окнах упомянутого дома горит свет, потом гаснет. В темноте слышен скрип двери, вспыхивает луч небольшого фонарика. Звенят ключи, щелкает замок. Затем человек с фонарем идет по спускающейся к озеру дорожке. Он выглядит движущимся белым пятном, смутно различимым в темноте. Движения его сопровождает легкий скрип.

На берегу чуть светлее, чем у дома, и теперь можно разглядеть: этот человек — Фрэнк Косовски. Он сгружает с небольшой тележки снасти, весла, рыболовные принадлежности, складывает всё в стоящую у крохотного причала белую лодку.

Предрассветная темнота не безмолвна — шумно всплескивает рыба, пронзительно вскрикивают гагары. Звуки эти, при солнечном свете вполне мирные, сейчас могут показаться зловещими. Могут — но только не старому джентльмену. За много лет он привык к звукам ночи.

Лодка отваливает от причала и медленно исчезает в темноте — смутное белое пятно все менее различимо.

Спустя час

Светает, но поверхность воды покрыта густым туманом — видимость ярдов пятнадцать, не больше. Старика это не тревожит. Любители гонять по водной глади на катерах, скутерах и гидроциклах, выжимая из двигателей полную мощность, наверняка еще крепко спят. Господа такого сорта редко поднимаются рано. Столкновение с ними в тумане не грозит. И старик полностью увлечен рыбной ловлей.

Шарик на конце кивка, окрашенный яркой флуоресцентной краской, вздрогнул раз, другой, — и замер. Косовски тоже замер, ожидая настоящей, сильной поклевки, — но так и не дождался. Вынул удочку из подставки, смотал леску. Наживка — гроздь мелких рачков-бокоплавов, изобильно водящихся под прибрежными камнями бухты, — слегка потрепана, пары рачков не хватает. Старик меняет насадку на свежую — и вновь опускает снасть в воду. Через несколько минут история повторяется.

Балуется мелочь?

Косовски хмурится и включает эхолот, — он недолюбливает эту электронную игрушку, но порой без нее не обойтись. Включает на несколько секунд — за большее время импульсы могут отпугнуть чуткую крупную рыбу. Всматривается в переплетение разноцветных линий, щелкает преобразователем — линии сменяются стилизованными силуэтами рыб. Не мелочь, вполне крупные, — но клевать как следует не хотят. Аппетит в жару пропадает не только у людей. Ну, погодите же…

Старик берет другую удочку — коротенькую, с зимней блесной на конце лески — на большой глубине такая снасть послужит и летом. Насаживает на крючок блесны единственного рачка. Блесна ныряет в глубину, леска быстро и бесшумно сбегает с катушки — и останавливается, провиснув. Дно. Старый джентльмен выбирает слабину и начинает тихонько дергать удочкой вверх-вниз, постукивая блесной о дно. Он без всякого эхолота представляет, что сейчас происходит внизу, на шестидесятифутовой глубине: подводные обитатели смутно различают сквозь облачка мути, как маленькая, но шустрая рыбешка раскопала в иле рачка и пытается нагло его сожрать у них прямо под носом. Такого не стерпит ни одна уважающая себя рыбина, пусть и не страдающая от избытка аппетита…

Косовски прав — его рука чувствует резкий удар, ожидаемый и неожиданный одновременно. Подсечка, тонкая леска звенит натянутой струной, — старик сбрасывает с катушки несколько метров, парируя первые, самые мощные рывки. Потом медленно начинает подтягивать. Обитатель глубин силен и упорист, но до Биг-Трэйка ему далеко, — яростно сопротивляясь, он идет-таки к поверхности. Его оппонент действует уверенно, отточенными движениями манипулируя удочкой и катушкой, — при особо сильных рывках сдавая леску, выбирая ее при первых признаках слабости.

Наконец у поверхности показывается крупный большеротый окунь,[10] утомленный схваткой. Старик хорошо видит его растопыренные плавники, устало движущиеся жабры. И — видит, что крючок держится едва-едва, за самый край губы. Момент критический — и у самых измотанных рыб в финале схватки открывается порой второе дыхание. Старик стопорит катушку — теперь леску в случае неожиданного рывка не сбросить — и тянется освободившейся рукой к сачку.

Почувствовав приближение сетки, рыба делает резкий кульбит — и блесна вылетает из ее пасти. Поздно — старик втягивает сачок с трепыхающимся пленником в лодку, аккуратно, чтобы не испачкать белый костюм. Наметанным глазом оценивает добычу — фунтов шесть, не меньше — и радостно улыбается.

Фрэнк Косовски поймал сотни и тысячи рыб, но каждой радуется как ребенок.

Спустя полтора часа

Уже совершенно рассвело. Клев, и без того не особенно активный, стих.

Старик меняет дислокацию — плывет неторопливо, стараясь не шуметь веслами. Подплывает к небольшому буйку, отмечающему прикормленное место. Таких мест у запасливого Косовски несколько.

Здесь тоже должны держаться окуни. Но прежде чем бросить якорь и размотать снасти, старик включает эхолот — проверка не помешает.

Включает — и отдергивается. Кажется, что прибор зашкалило — на экран, сминая переплетение линий, наползает громадное желтое пятно. Щелчок преобразователя — экран пуст. Эхолот, как и его владелец, не может поверить в рыбину таких размеров. Старик щелкает тумблером обратно — пятно заняло почти весь экран.

Губы беззвучно шепчут: Биг-Трэйк…

На какое-то мгновение Косовски цепенеет. Но лишь на мгновение. Много лет он искал ЭТО — и готов к встрече.

Рука ныряет в рыболовную сумку — и возвращается с предметом цилиндрической формы. Он, предмет, похож на толстую рождественскую свечу пастельно-розового цвета. Но это не свеча, хотя тоже имеет фитиль.

Старик не успевает.

Удар. Хрусткий удар в пластиковое днище. Лодка взмывает в воздух.

Но Фрэнк Косовски недаром перепробовал за двадцать лет много моделей лодок — и остановился именно на этой, крепкой и надежной, с прекрасной остойчивостью, никогда не подводившей при внезапно налетающих осенью шквалах…

Лодка рушится вниз. Сильно качается, но встает на киль ровно. Воды внутри нет. Днище выдержало.

Старик с усилием рвет предохранительный пластиковый поясок, срывает колпачок со «свечи». Запальный шнур вспыхивает сам — подносить спичку не надо. Шипение, дымок, вылетающие искры. «Свеча» летит за борт.

— Скушай это! — кричит ей вслед старик.

Секунда тянется, как вечность. Вторая. Третья. Старик кусает губы. Подарки для старого Трэйки лежали у него слишком долго… Осечка?! Не сработает?!

Сработало. Звук, вырвавшийся на поверхность, негромок, но очень мощен, — просто кажется, что большая часть этой мощи лежит в инфраобласти и недоступна человеческому уху — но воспринимается всем телом.

Содрогается лодка, содрогается старик — дошла ударная волна.

По поверхности расходятся волны, в центре возмущения пятно — многочисленные белесые пузырьки рвутся сквозь воду, ставшую в том месте неприятно-маслянистой. Резкий запах чего-то химического. Серебрятся бока всплывших мелких рыбешек. Крупных мало — одна или две, крупные в большинстве своем держатся у дна, и с такой глубины не всплывают…

Старик не обращает на рыбу внимания — ни на мелкую, ни на крупную. Он ищет взглядом одну, самую большую. О миллионах долларов не вспоминает. Кровь кипит азартом схватки и жаждой победы — как у двадцатилетнего. В руках вторая — последняя — «свеча». Он всматривается в озеро и…

И видит совсем не то, что ожидал. В отдалении под углом расходятся две волны — острие этого клина направлено прямо на лодку и быстро приближается. У самой поверхности движется НЕЧТО. Очень большое НЕЧТО.

Проклятье!!!

Тварь после своей неудачной атаки не осталась поблизости. И не ушла на глубину. Сделала широкий круг в верхних слоях воды и возвращается. Заряд пропал зря.

Пальцы, стиснувшие «свечу», белеют от напряжения. Старик высчитывает метры и секунды. Срывает колпачок. Запал вспыхивает, шипит. Старик дает прогореть ему на две трети — и швыряет в ту точку, где через секунду окажется тварь.

Секунда. Вторая. Третья. Ничего.

Осечка. Не сработало.

Тварь все ближе. Старик видит уже не только волны — под водой можно различить смутную огромную тень. Косовски нагибается, затем выпрямляется вновь. В его руках «фермерский» ремингтон — дробовик без приклада, с укороченным толстым стволом.

Оружие рявкает. Еще. Еще. Свинец буравит воду. Возможно, одна из пуль зацепляет тварь. Не сильно, не смертельно, — даже двухфутовый слой воды защищает лучше любого бронежилета. Но тварь опускается чуть глубже. Теперь она почти не видна — но стремительное движение угадывается. Ружье бесполезно.

Удар. Не в днище — в борт. Лодка снова выдерживает, но сильно кренится. Черпает воду. Рыболовные причиндалы и эхолот летят в озеро. Старик с трудом удерживается за борт — оружие он не выпустил. У него последний шанс, и он его использует. Опускает ствол глубоко в воду — и давит на спуск. Не подстрелить — оглушить, напугать.

Выстрел. Заполненный водой ствол взрывается. Резкая боль в пальцах. Старик разжимает их, выпуская изуродованное оружие. С кисти льется кровь.

Удар в борт. Почти без перерыва — еще один, гораздо сильнее. Старик не удерживается, падает в озеро. Пытается плыть к берегу, оставив лодку между собой и тварью.

Далеко он не уплывает — словно гигантский капкан с хрустом сходится на ногах. Старику кажется, что треск его костей слышен далеко-далеко над водой. Это последняя его связная мысль. Чудовищная сила тянет в глубину. Старик бьет руками по поверхности, пытается кричать — вода рвется в горло. Вокруг растет, густеет огромная кровавая клякса…

Две машины на берегу — остановились, привлеченные выстрелами. Люди бегут к озеру.

РАССЛЕДОВАНИЕ. ФАЗА 2.

Трэйк-Бич, гостиница «Олд Саймон», 25 июля 2002 года, 08:00.

О своем предполагавшемся вояже к владельцу здешних мест Элис и Кеннеди в известность Хэммета не поставили. Однако, спустившись к раннему завтраку в десерт-холл гостиницы, они обнаружили там детектива, с энтузиазмом употребляющего уже вторую порцию омлета — по утреннему холодку к Хэммету вернулся аппетит. И вообще он выглядел свежим и отдохнувшим, чего никак нельзя было сказать о его коллегах из ФБР. На что детектив, поздоровавшись, тут же обратил внимание:

— Что-то у вас, коллеги, вид не очень… Плохо спалось на новом месте?

— Да нет, просто ночью немного поработала, — рассеянно ответила Элис («немного» в ее понимании означало «почти до утра»). — Отсканировала все снимки ранений Берковича и начала делать объемную виртуальную модель искомых челюстей. Заодно составила программу идентификации прикуса по восьмидесяти семи параметрам. К вечеру закончу, тогда можно будет сравнить нашу модель со всеми имеющимися в Сети изображениями крупных животных — и весьма сузить круг поиска.

— А мне действительно снилось нечто неприятное и навязчивое, — сказал Кеннеди.

Элис украдкой поморщилась. Сны-кошмары снились ее напарнику часто. Обычно после этого работоспособность агента Кеннеди резко падала.

— Мне снилось, — продолжил Кеннеди, — что в Трэйк-Бич пустили трамвай, совсем как у Теннесси… И, прицепившись сзади к трамваю, по всему городу на нем раскатывал кот. Огромный черный кот, неимоверных размеров, — настоящий Биг-Трэйк среди котов…

— Черный кот — это серьезно, — с непроницаемым лицом сказал Хэммет. — Кстати, в штате Нью-Хемпшир лишь в шестьдесят девятом году — на общей антисегрегационной волне[11] — отменили закон, предписывающий обывателям топить черных котят сразу после появления на свет…

— А рыжих девочек сразу после их рождения тот закон топить не предписывал? — с легкой тревогой спросила Элис.

— Нет. В Новой Англии традиционно считалось, что ведьмы должны быть не рыжими, а черноволосыми. Жгучими брюнетками. Очевидно, сказался опыт общения первых поселенцев с индейскими колдуньями. Или с негритянками-вудуистками…

Элис облегченно вздохнула, а Кеннеди прокомментировал:

— Не диво. Я всегда знал, что нью-хемпширцы скрытые расисты…

Пфуллэнд, 25 июля 2002 года, 08:11

Шериф Кайзерманн был в ярости.

— Знаешь, что я тебе скажу, сынок? — спросил он. Голос шерифа звучал тягуче, как у героев вестернов или фильмов из жизни юго-западных штатов, но слышалось в нем почти не скрываемое бешенство. — Я скажу тебе, что в полиции Трэйк-Бич пидоры не нужны. Пардон, я хотел сказать: не нужны представители сексуальных меньшинств. Гребанных в задницу сексуальных меньшинств.

Хэмфри Батлер — двадцатилетний младший помощник шерифа — молчал. И, чтобы успокоиться, зримо, в ярких красках представлял, как короткий и быстрый удар его левой — согнутыми суставами пальцев — вдавится в кадык жирной старой жабы. Как жаба начнет широко разевать рот, безуспешно пытаясь ухватить хоть толику воздуха. Как рухнет на колени, скребя ногтями воротник и собственную шею. Как он, Хэмфри, ударит ногой — на этот раз неторопливо, наслаждаясь зреющим в глазах жабы ужасом, — впечатает подошву в мерзкую жирную харю и повернет её туда-сюда, словно желая раздавить, растереть в прах отвратительное насекомое…

К пресловутым меньшинствам Хэмфри отнюдь не относился. Девушки — и Ширли Мейсон в первую очередь — вызывали у него вполне нормальные мужские реакции. И уж тем более он не был виноват, что природа наградила его длинными ресницами, миловидным лицом и гладкой, нежно-розовой кожей. Хэмфри добирал мужественности, терзая тренажеры в зале «Атлетик-клуба», и даже втайне мечтал заполучить суровый мужской шрам на лицо… Но мечты оставались мечтами: начальство ценило в Батлере отнюдь не оперативную хватку, а лишь умение составлять служебные документы на отборном канцелярите, — языке, как известно, весьма сложном и не каждому дающемся. Мисс Мейсон, к примеру, так им до конца и не овладела…

До сих пор Кайзерманн подтрунивал над своим помощником достаточно осторожно и беззлобно, но сегодня как с цепи сорвался. Хэмфри понимал, что сам отчасти виноват в этом, но легче ему не было.

Добравшись в своем мысленном избиении до шерифской мошонки, Батлер немного успокоился. И стал размышлять уже вполне серьезно: стоит ли немедленно сорвать с форменной куртки звезду помощника шерифа и отдать ее Кайзерманну вместе с советом засунуть в одно темное и тесное местечко, — или лучше немного потерпеть. Батлер-отец, водивший знакомство с братом самого мистера Вайсгера, пару раз прозрачно намекал сыну: переизбрание Кайзерманна находится под большим вопросом…

А шериф перешел от личных и деловых качеств помощника Батлера к общему упадку нравов в Соединенных Штатах. В итоге он злорадно констатировал, что ничего хорошего в ближайшем будущем этой стране не светит — и, спустив пар в свисток, вернулся к делу.

— Ну и каким же образом вы, сэр, умудрились в течении шести часов наблюдать за подозреваемым и к утру убедиться, что сторожили пустой фантик от конфеты? Что птичка упорхнула неведомо куда? И до сих пор неизвестно, где эта птичка порхает и кому гадит на головы?

Хэмфри тем временем пришел к выводу, что применять звезду помощника в нетрадиционных целях пока не стоит. Следует все-таки подождать — однако все планы на служебный рост отныне можно связывать лишь с вероятным преемником Кайзерманна. И молодой человек ответил самым изысканно-казенным слогом, на какой только был способен, — монотонно, словно зачитывал по бумажке невероятно скучный документ:

— В двадцать три пятьдесят восемь вчерашнего дня объект наблюдения вернулся в свой трейлер совместно с неустановленной молодой особой женского пола, после чего в означенном трейлере зажегся свет и стали раздаваться звуки, свидетельствующие, что объект и означенная особа занимаются распитием спиртных или иных напитков, а также прослушиванием музыкальных произведений, предположительно на принадлежащем объекту наблюдения музыкальном центре. В ноль-ноль двадцать три дня сегодняшнего музыка смолкла, но свет продолжать гореть, раздавались звуки разговора и звон бокалов, свидетельствующие, что общение объекта с означенной молодой особой остается в прежней стадии. В ноль три сорок два ситуация осталась без изменений, что привело к подозрению, что дело нечисто, ибо внешность означенной особы женского пола никак не давала возможности предположить, что объект наблюдения не предпримет за столь долгий срок в отношении означенной…

Бах!!! — ладонь шерифа с маху впечаталась в приборный щиток машины — разговор происходил в его служебном джипе, припаркованном в некотором отдалении от Пфуллэнда и скрытом густым кустарником от глаз обитателей трейлервилля.

— Если ты еще раз скажешь «означенная особа», — проскрежетал Кайзерманн, — то у твоего отца станет одним ребенком меньше! Неужели нельзя сказать проще: уж за три с лишним часа парень или затащил бы девку в койку и вдул ей от всей души, или бы они разошлись и поплыли каждый своей дорогой, как два использованных презерватива в городской канализации?! Продолжай, и выражайся попроще.

Хэмфри продолжил:

— К четырем десяти стало окончательно ясно, что парень не собирается затаскивать в койку девку и вдувать ей от всей души. Предположив, что между ними ведется некий важный разговор, могущий оказаться имеющим отношение к проводимому расследованию, в четыре пятнадцать я выдвинулся к трейлеру на расстояние, позволяющее разобрать слова означенного разговора. В пять ноль одну мной было обнаружено, что разговор идет по кругу, то есть собеседники дословно и с теми же интонациями повторяют уже сказанное. Поскольку выход из трейлера находился под моим постоянным наблюдением, а объект и озна… и девка покидающими его зафиксированы не были, мной было проведено обследование задней стенки трейлера, в результате которого был обнаружен неплотно прилегающий лист обшивки, позволяющий покидать…

— Достаточно, — оборвал его шериф, начинающий уже скрежетать зубами от слога Хэмфри. — Что случилось дальше, понятно. Дальше ты, сынок, грубо нарушил закон, вторгшись в частное владение без ордера прокурора. И нашел там музыкальный центр, крутящий в режиме нон-стоп запись разговора. Так?

— Ничего подобного, — запротестовал Хэмфри. — Никакого вторжения не было! Я всего лишь просунул туда голову — обшивка прохудилась как раз в гостиной трейлера. А согласно являющемуся прецедентом решению суда в деле «Пендеркост против Малиновски», просовывание головы или иного органа не является вторжением, если ноги просунувшего остаются на нейтральной территории…

— Вот и просунул бы туда «иной орган»… — хмуро посоветовал шериф. И спросил, обернувшись назад: — Что будем делать, мистер Вешбоу? Похоже, птичка почуяла силки и упорхнула в дальние края.

Человек с худощавым личиком, напоминающим лисью мордочку, обосновавшийся на заднем сидении и не принимавший участия в разговоре, отрицательно покачал головой.

— Не думаю, шериф, не думаю. Удариться в бега можно было гораздо проще. А раз клиент старательно обставлял алиби, — мы с ним еще увидимся. Надо продолжать наблюдение.

— Алиби для чего? — удивился шериф. — Беркович давно мертв… Или вы считаете, что этот сукин сын ездил уничтожать какие-то улики?

Лисоподобный мистер Вешбоу обнажил в улыбке зубы — маленькие и остренькие.

— Узнаем, шериф, узнаем. И я чую, что достаточно скоро.

Чутье Вешбоу подтвердилось быстро.

Рация заверещала сигналом срочного вызова. Услышав от дежурного экстренное сообщение, Кайзерманн высказался коротко и емко:

— Himmelherrgott!!

И добавил:

— Так вот зачем, Der Teufel, ему нужно было алиби…

Вайсгер-Холл, 25 июля 2002 года, 09:00

Вайсгер-холл располагался неподалеку от озера — на высоком живописном холме, поросшем редкими соснами. Здесь, на южном берегу Трэйклейна, несколько миль побережья были совершенно свободны от застройки — отсутствовали мотели и палаточные городки, коттеджные поселки и трейлервилли. Надо думать, покойный Вайсгер-отец, распределяя участки под аренду, предпочел уединение выгоде, — а сын пошел по его стопам.

Ворота в невысокой ограде, отнюдь не выглядящей непреодолимой фортецией, были гостеприимно распахнуты. Охрана отсутствовала, но наметанный глаз Кеннеди заметил расположенные по гребню забора датчики и глазки телекамер — судя по всему, их со Элис приезд не остался незамеченным.

Машина медленно поднималась по петлявшей между сосен дороге — и на третьем повороте Вайсгер-Холл предстал перед агентами ФБР во всем своем размахе. Кеннеди ожидал увидеть нечто большое и суперсовременное — замок озерного магната из пластика, стекла и бетона. И ошибся. Дом действительно был велик — а из-за множества флигелей и пристроек казался еще больше. Но материалом для возведения двухэтажного особняка послужило дерево — толстенные стволы мачтовых сосен. Хотя двухэтажным здание можно было считать лишь весьма условно и усредненно. Многочисленные его части располагались на разных уровнях холма, и порой крытая галерея соединяла первый этаж одного флигеля с третьим этажом другого. Стилизованные башенки и декоративный частокол (ничего не ограждавший) придавали резиденции Вайсгеров вид форта времен освоения Дикого Запада.

Впрочем, новейшие технологии не обошли стороной псевдо-архаичную постройку. Бревна, обработанные какой-то хитрой химией, выглядели свежими, срубленными не далее как в этом году — что, по мнению Элис, предпочитавшей настоящую и без приукрашиваний старину, отдавало дурновкусием.

Человека, спустившегося им навстречу, Кеннеди узнал сразу, хотя видел только на фотографиях. Тому недавно перевалило на седьмой десяток — но стройный и подтянутый, он выглядел на несколько лет моложе. На нем были потертые на коленях джинсы, легкие летние туфли и распахнутая на груди рубашка.

— Добро пожаловать, господа, — сказал он. — Меня зовут Вайсгер. Джон Вайсгер.

Вайсгер-холл, 25 июля 2002 года, 09:15

Огромная и подробнейшая карта озера Трэйклейн, висевшая на стене в кабинете хозяина Вайсгер-холла, тоже была стилизована под старину — пожелтевшая бумага, затейливый готический шрифт, в углах скалятся мифические чудовища. Может быть, из-за этих чудовищ узкое, вытянутое в длину и изогнутое озеро, напоминающее лежащую на боку букву «S» с одним лишним крючком, показалось Кеннеди похожим на след какого-то невиданного гигантского монстра. Огромной ползучей твари, проползшей, продавливая земную кору, — и нырнувшей в неведомые глубины…

— Земли вокруг озера Трэйклейн тогда были пустынными, бросовыми и дешевыми, — тем временем говорил хозяин. — Но это было почти всё, что осталось у моего отца после Великой Депрессии. Я родился несколько лет спустя — и лишь по рассказам знаю, как медленно, шаг за шагом, Трэйклейн превращался в один из самых популярных курортов… Огромный, непредставимый труд — а теперь кое-какие ублюдки пытаются лишить меня всего этого.

Вайсгер вздохнул, обвел печальным взглядом стены кабинета — развешанные на деревянных панелях головы зверей и чучела рекордных рыб, фотографии в резных деревянных рамках, стоящие на полочках кубки, выигранные в неведомо каких соревнованиях… Вздохнул еще раз, словно пресловутые ублюдки уже стояли за дверью, готовые ворваться в дом и лишить хозяина милых его сердцу сувениров.

— Вы имеете в виду кого-то конкретного? — осторожно спросил Кеннеди.

— Естественно! Вы хотите сказать, что не знаете, на кого работает ваш приятель Хэммет? Я вычислил это, как дважды два четыре.

— Насколько я знаю, Хэммет работает на полицию штата.

— Не только. Смотрите… — Вайсгер быстрыми шагами подошел к карте. — Считается, что все берега озера и окрестные земли принадлежат мне, но это не совсем так. Вот этот, этот и этот обширнейшие участки на северном берегу отец продал еще в тридцатых годах — он нуждался в стартовом капитале для создания курорта. Возможно, лет двадцать спустя он мог бы их выкупить — но не стал. Инфраструктура округа Трэйк уже сформировалась, места для воплощения всех задумок отца хватило — подводить дороги, линии электропередач и связи к дальним северным берегам, в обход многочисленных бухт, казалось невыгодным и ненужным. Земли остались невыкупленными. Как выяснилось, это была ошибка. Трагическая ошибка.

— 89-я федеральная трасса? — высказал догадку Кеннеди.

— Она самая, — кивнул хозяин. — Когда впервые заговорили о ней — за три года до смерти отца — было уже поздно. Банк, завладевший землями по просроченной закладной очередного владельца, вцепился в них мертвой хваткой. По частям не продавали, искали покупателя побогаче — цена земель вдоль федеральной автострады выросла стократно. И пять лет назад нашли-таки подходящего человека. Именно он собирается пустить на дно мой бизнес. Именно на него работает Хэммет.

А ведь еще изрядный сектор северных земель принадлежит «Биг-Трэйк-фонду», вспомнил Кеннеди. Получается, что от самого жирного куска Вайсгеру достались только крохи. Он спросил:

— Это именно один человек? Не корпорация?

— Сделка была достаточно запутана, но я сумел проследить все нити, — объяснил хозяин. — Официальным покупателем числилась некая компания, зарегистрированная на Кипре с уставным капиталом в один доллар, и учрежденная двумя фирмами — ирландской и гибралтарской. Но если пройти всю цепочку липовых компаний, в самом ее конце можно обнаружить одного человека.

— Кто же это?

— Некий русский нувориш. Их «нефтяной барон». По фамилии Бай… Буй… извините… — Вайсгер вернулся к столу, одел очки и прочитал по бумажке: — Баймухаммедов.

— Да, у русских порой весьма заковыристые имена, — подтвердил Кеннеди. Он вспомнил свою командировку в Россию, на Чукотку, — и местного жителя Охчайлугана, ни в какую не соглашавшегося на разумное сокращение имени…

— И что же планирует воздвигнуть на Трэйклейне этот русский? — спросила Элис. — Нефтяной промысел?

— Нефти здесь нет. Его замысел проще — курорт. Но курорт для очень богатых людей. Для тех, которые прилетают на отдых на личных реактивных самолетах и легко покупают сотни квадратных миль лесов — чтобы стрелять оленей, не рискуя угодить в грибника. Концепция моего отца была проста: любой американец, хотя бы даже совсем небогатый, должен иметь возможность приехать на Трэйклейн и отдохнуть — пусть в трейлере, пусть в палатке… Но нефтяным баронам такие соседи ни к чему. Меньшее, что они согласны иметь под боком, — публику, живущую в пятизвездочных отелях и рискующую погрузить свои драгоценные тела лишь в бассейны с подогретой дистиллированной водой. Именно они — пятизвездочные отели — и должны сменить трейлервилли и палаточные городки.

— Мне кажется, это будет нелегко, — сказал Кеннеди. — Все-таки большая часть земель на берегах принадлежит вам, и продавать их, как я понял, вы не собираетесь.

— Все не так просто, мистер Кеннеди, — вздохнул хозяин. — Озеро и его берега — это капитал, который дает проценты только при наплыве людей… А структуры, обслуживающие приезжих, принадлежат мне лишь отчасти — и отнюдь не везде мой пакет акций контрольный, хотя по традиции я возглавляю советы директоров всех этих компаний. Исподволь работа по перекупке акций уже идет — но самая большая ставка этим Бай… Буй… да пропади он пропадом! — вы понимаете, о ком я, — самая большая ставка им сделана на историю с «монстром озера». Умело раскрученная, она вызовет бегство туристов и обвал акций. Тогда земли придется продавать — чтобы выжить и сохранить хоть что-то. И тут уж этот проходимец своего не упустит.

— Да, эта история для него — просто подарок судьбы, — сказал Кеннеди.

— Неужели вы верите в подобные совпадения? — изумился хозяин. — От всей истории с монстром за милю разит нефтяными долларами.

— Экспертиза подтвердила, что укусы на трупе Берковича естественного происхождения, — напомнила молчавшая до этого Элис.

— Когда у вас много денег, — сказал Вайсгер, — привезти и выпустить в озеро стаю пираний, пару-тройку аллигаторов или даже акулу-убийцу труда не составит.

При упоминании аллигаторов Кеннеди поморщился. Вспомнил одну старую неприятную историю. И сказал:

— Аллигаторы, пираньи и акулы свои жертвы пожирают . А не далее как вчера я читал одну книгу по ихтиологии и выяснил: идущие на нерест лососи рыбой практически не питаются. Но хватают ее, убивают, стиснув челюстями, — и бросают. Инстинктивно уничтожают будущих врагов своего беззащитного потомства. Просматривается явная аналогия со смертью мистера Берковича. Его тоже никто сожрать не пытался. Пожевали и выплюнули.

— Опять вы пытаетесь перевести стрелки на Биг-Трэйка, — устало сказал хозяин. — Ну что же, пора вас познакомить с его подлинной историей.

Аквапарк «Блю Уорд» 25 июля 2002 года, 9:38

В крохотный кабинетик профессора Лу, расположенный в здании управления аквапарка, Хэммет попал без затруднений, хотя о встрече предварительно не договаривался — дозвониться до профессора вчера не представилось возможности.

Луи Птикошон действительно оказался французом — но не заокеанским, а уроженцем Нового Орлеана с изрядной примесью креольской крови.

Невысокий, черноволосый, лет пятидесяти на вид, профессор Лу (именно так Птикошон, очевидно недолюбливая свою фамилию,[12] попросил его называть) был на редкость разговорчив. Выплевывая слова со скоростью автомата «Узи», он экспансивно поведал Хэммету о семи известных ему поколениях рода Птикошонов, живших в Луизиане, и о своем увлечении ихтиологией, зародившемся еще в ранней юности. та страсть и заставила ученого покинуть родные места — в дельте Миссисипи, превратившейся в нижнем своем течении в самую большую сточную канаву Америки, работы ихтиологу было мало. Теперь Лу постоянно жил в Сан-Франциско, работая в Институте океанографии. И был временно прикомандирован к аквапарку «Блю Уорд» в соответствии с соглашением между институтом и мистером Вайсгером.

Хэммет слушал, кивал, давая профессору выговориться. Потом повернул разговор на акул. Не просто на акул, но на тех, что водятся в пресных водах. Или заплывают туда.

— О, мсье Хамми! — Именно так выговаривал профессор Лу фамилию детектива. — Вы совершенно правы, мсье Хамми! Акулы на редкость интересные твари, на редкость. Совершенно примитивные — и в то же время весьма загадочные! Невозможно просчитать, что творится в их крошечных мозгах, совершенно невозможно! Акула может мирно плавать бок о бок с купальщиками и никого не трогать, а потом появиться там, где никто ее не ждет, где никто и никогда не видел акул — и напасть. И убить! Да-да, убить! В девяносто первом году в Кадьяке местного жителя Чака Льюиса атаковала синяя акула на глубине тридцать сантиметров. Тридцать сантиметров, мсье! Он стоял в резиновых сапогах в воде и отмывал садок от чешуи и рыбной слизи, когда она напала. Но главное не это. Тварь оказалась синей акулой! Синей, мсье Хамми! Севернее берегов Калифорнии они никогда не заплывают — а остров Кадьяк находится у берегов Аляски! У Льюиса было с собой ружье, и он застрелил хищницу — и только потому случай попал в разряд известных и доказанных! Иначе никто бы не поверил в акулу-людоеда, появившуюся в приполярных водах! А если бы ружья не нашлось под рукой? Что тогда?! Еще бы один человек не вернулся с берега там, где хищных акул не водится и не может водиться?!

Мсье Хамми мягко напомнил: он интересуется акулами в пресных водах.

— Да, да!! — вскричал профессор. — Иногда в акульем мозгу поворачивается неведомый рычажок, и акулу — вы правы, мсье Хамми! — охватывает непреодолимая страсть к пресной воде! И тогда гибнут люди — еще чаще, чем у морских берегов! На озере или реке никто не ждет встречи с тварью опаснее окуня или мескаланга![13] Хрестоматийный случай произошел в 1916 году в городке Мэтавон, штат Нью-Джерси. В реке Мэтавон-Крик объявилась акула! Никто из взрослых не поверил купавшимся ребятишкам, видевшим ее. И в самом деле, мсье, ну откуда взяться акуле в речке, скорее даже в ручье, не превышающем шириной десять метров? Ерунда, с тем же успехом можно «увидеть» акулу в джакузи! Никто не верил, пока хищница не оголодала и не убила за один день троих детей — да-да, мсье, именно троих!!! Тогда ее стали ловить, пустили в ход динамит и сети… А поймав — изумились: тварь оказалась по акульим стандартам просто недомерком. Восемь футов, центнер веса… Детеныш! А представляете, мсье Хамми, что мог натворить двадцатифутовый гигант весом в тонну?

— Представляю, — медленно сказал Хэммет. — Очень даже представляю… Это ведь не единственный случай появления акул в пресных водах?

— О, мон дье! Единственный? Да в озере Манагуа акулы и рыбы-пилы просто живут — и растут, и размножаются! Акуле все равно, пресная вода или соленая — было бы пищи в достатке! Все дело в том, что много случаев остаются не зафиксированными! Ручей в Мэтавоне был мелок, акулу видели ! А там, где глубина достаточно большая? Речные снасти просто не могут выдержать морских гигантов, мсье! А исчезнувших людей считают утонувшими и не найденными… Но изредка заплывающих из океана хищниц все же ловят… Совсем недавно произошел случай, тоже на реке, — акула весом более тонны — более тонны, мсье! — накрутила на себя несколько лососевых сетей, стоявших в Пейн-Ривер. И — утонула! Банально захлебнулась, мсье! У акул ведь нет плавательного пузыря, а чтобы работали жабры, акула должна двигаться, постоянно двигаться! Между прочим, то место, где попалась эта «крошка», находится в двухстах милях от океана, от Атлантики! В двухстах! Что там делала громадная акула?! Загадка![14].

— Биг-Трэйк может оказаться акулой? — спросил Хэммет напрямую.

Птикошон посмотрел на него удивленно. Надо понимать, о подробностях дела Берковича профессор информирован не был, — установленная Вайсгером завеса секретности коснулась даже работавших на него людей.

— Чисто теоретически… — задумчиво сказал профессор. — Теоретически связь с океаном у Трэйклейна имеется… Вопрос в том, нет ли на связующих водных потоках гидросооружений, непроходимых для тварей таких размеров… Надо посмотреть по карте…

— Так давайте посмотрим, — предложил Хэммет.

Вайсгер-Холл, 25 июля 2002 года, 09:47

— Биг-Трэйк — целиком и полностью — создан моим отцом и еще одним человеком… — сказал мистер Вайсгер. — Человек этот — фамилию его называть не буду, он еще жив, но глубокий старик, — был великим специалистом по рекламе, хотя в те годы данная область бизнеса находилась в зачаточном состоянии. Именно он и придумал Биг-Трэйка. А отец — воплотил.

— Вы хотите сказать, что никаких легенд сто— и двухсотлетней давности о Биг-Трэйке не было? — уточнила Элис. — Что все хранящиеся в музее озера старинные свидетельства, и гравюра из книги Джоулса 1827 года — всё это фальшивки?

— Ну почему… Легенды есть у любого водоема — вернее, россказни, рыбацкие байки, которые сочиняют вечерами в прибрежных кабаках за стаканом дешевого пойла. Истории о том, как у Джонса или Смита, или у самого рассказчика, или у его покойного дедушки клюнул во-о-о-от такой лосось — футов двадцать, сэр, никак не меньше! — и оборвал леску, и сломал удилище, и опрокинул лодку, и едва не утопил незадачливого ловца… Обычная цель таких рассказов — раскрутить на выпивку развесившего уши приезжего. Когда над легендой о Биг-Трэйке стали работать целенаправленно — все эти «свидетельства» были тщательно собраны, подкорректированы, запротоколированы, и каждая легла своим кирпичиком в основание мифа… А потом — когда местные жители поняли , что приносит им Биг-Трэйк, — процесс пошел сам собой, уже без нашего участия. Например, половина снимков и пленок, изображающих смутное нечто, выдаваемое за гигантского лосося — родились на свет без моего ведома. Конечно, грех отказываться от таких подарков, — и эти кадры после соответствующей работы ретушера заняли свое место в музее. Но гравюра Джоулса — подлинная. Только, как я предполагаю, не имеет к Трэйклейну отношения. Джоулс не был путешественником-исследователем, скорее библиографом и компилятором. Собирая и обрабатывая для печати легенды края, он пользовался либо индейскими названиями мест, либо теми, что давали первые поселенцы и которые ныне тоже прочно позабыты. Описания местности у него достаточно смутны, сам он по здешним холмам и озерам не бродил. Даже специалисту непросто разобраться, действительно ли Трэйклейн два с половиной века назад на языке исчезнувшего племени именовался Кандопосуиганом, или же это было совсем другое место.

Кеннеди спросил:

— А вам не приходило в голову, что в озере и на самом деле может обитать НЕЧТО? Что ложь великого специалиста по рекламе негаданно обернулась истиной? И снимки независимого происхождения — подлинные?

Он как ребенок, вздохнула про себя Элис. Ребенок, у которого пытаются отобрать любимую игрушку. Кеннеди — какие бы он не строил в эти дни рационалистические версии, — уверовал . Уверовал в таинственное и необъяснимое существо, живущее в озерных глубинах…

Вайсгер ответил жестко:

— Единственный монстр Трэйклейна, существующий в природе — это господин… — Последовал короткий взгляд на блокнот. — …Баймухаммедов. В этом направлении и ведите поиски.

«Зря он так, — подумала Элис. — Когда Кеннеди указывают, где искать — он из чистого упрямства идет в другом направлении. Бьется лбом о стену с упорством одержимого фанатика — и, как ни странно, порой пробивает эту стену…».

Последовавшие слова Кеннеди подтвердили ее мысли:

— Негативы снимков, как я понял, вы благоразумно уничтожали — во избежание возможных экспертиз. Но эксперты ФБР поработали с независимыми фотографиями и видеозаписями встреч с Трэйком, не попавшими в музей озера, — относительно недавними, десяти-пятнадцатилетними… Выводы неоднозначны, но в одном эксперты сходятся — это не фальшивки, что-то там изображено, большое и реальное… Неясно, правда — что.

Вайсгер широко улыбнулся.

— Это проще показать, чем рассказывать. Кроме музея, где вы побывали, — есть и еще один, неофициальный. Семейный, так сказать. И я попрошу выступить в роли экскурсовода моего младшего брата Дэнфорда, он должен был уже вернуться…

Вайсгер поднял трубку телефона, сказал несколько слов, выслушал ответ и продолжил, вновь обратившись к гостям:

— Именно Дэнфорд последние десять-пятнадцать лет занимался фактологической «поддержкой» Биг-Трэйка. Люди в наш технологический век стали скептичны и менее доверчивы, поэтому легенды нуждаются в постоянной подпитке…

…Когда Дэнфорд Вайсгер вошел в кабинет старшего брата, Элис и Кеннеди обменялись недоуменными взглядами. Дэнфорд выглядел отнюдь не братом, но сыном мистера Вайсгера — лет тридцать пять на вид, не более. Хотя фамильное сходство просматривалось отчетливо. «Сыновья от разных жен?» — мелькнуло у Кеннеди предположение.

От хозяина не укрылась их пантомима. И, представив гостей брату, он объяснил:

— Я старше Дэнфорда ровно на двадцать пять лет — бывает и так. Причем мы не единокровные, но полностью родные братья. Мать родила меня в восемнадцать, а его — в сорок три. Дело в том, что очень долго я был единственным сыном и наследником у отца. А потом — вы, наверное, слышали эту мрачную историю от Истерлинга — я пропал без вести во Вьетнаме. Впрочем, Истерлинг стал свидетелем лишь счастливого финала, а про шесть лет плена я избегаю кому-либо рассказывать… И даже вспоминать — избегаю… В общем, уверенные в моей гибели родители решили рискнуть и завести второго ребенка. И… Словом, мать умерла, не выдержав столь поздних родов. Зато теперь у меня есть помощник в моем деле. И наследник — у меня детей нет, в плену… впрочем, неважно.

Говоря о брате, старик улыбнулся неожиданно нежно, жесткие складки у рта разгладились, — и Элис подумала: кем бы не приходился ему Дэнфорд по крови, по духу он сын Вайсгера — и никто иной.

Аквапарк «Блю Уорд» 25 июля 2002 года, 10:03

Атлас северо-восточных штатов, принадлежавший профессору Лу, оказался не столь изящно-старинным, как карта Вайсгера, — но не менее подробным. И искомую информацию Хэммет с профессором получили быстро.

— Как видите, единственный водный путь, связывающий Трэйклейн с океаном — это вытекающая из озера река Трэйк-Ривер. — объяснял профессор. — Судоходство по ней прекратилось полвека назад, все шлюзы разобраны. Однако, мсье Хамми, тут хватит воды, чтобы заплыть из океана хоть стае китовых акул! Единственное препятствие имеется вот здесь, в самом истоке — плотина у рыбзавода, регулирующая уровень озера. Однако весной ее открывают, сбрасывая излишки воды — на одну или две недели, в зависимости от силы паводка… Это недолго, мсье, шанс мал, ничтожно мал… Но стоит поискать porte batarde…

Хэммет не очень понял, какое отношение к дверям имеют незаконнорожденные, но перебивать профессора не стал.[15].

— К тому же там обязательно должен быть так называемый «рыбоподъемник» для проходящего на нерест лосося… Вопрос только, какого типа… У меня этой информации нет.

— Это так важно? — спросил Хэммет, ничего не понимающий в рыбоподъемниках.

— Конечно! Если он «лестничного» типа — в виде каскада бассейнов, соединенных искусственными водопадиками, которые лососи преодолевают прыжками, — то тварь в несколько центнеров там не пройдет, мсье! Ей просто не развернуться для разбега! А вот подъемник шлюзового типа акула легко преодолеет. Если вас, мсье Хамми, интересует этот вопрос — то стоит разузнать подробности у кого-то еще.

— Рыбзавод и плотина принадлежат Вайсгеру? — спросил Хэммет, почти уверенный в положительном ответе.

— Вайсгеру-младшему, — уточнил профессор. — Дэнфорду Вайсгеру. Очень энергичный молодой человек, очень. Именно он придумал лет пятнадцать назад, как превратить миногу — сущее бедствие северо-восточных озер — в солидный источник дохода.

— Какой может быть доход от несъедобной миноги? — удивился Хэммет.[16].

— Несъедобной у нас! В Старом Свете миноги — деликатес! Дэнфорд первым додумался и первым построил линию, производившую из дарового сырья консервы и замороженные брикеты миног для Европы. До этого завод, мсье Хамми, занимался лишь воспроизводством лосося и форели — экология нерестовых рек в те времена оставляла желать лучшего. Подращивали мальков, чтобы их сразу не поедали местные окуни и щуки — и выпускали в озеро.

— Значит, у Дэнфорда Вайсгера есть свои, не зависимые от брата предприятия? — спросил Хэммет. Покинув округ Трэйк мальчишкой, он не знал таких подробностей.

— Да, мсье! И не только этот завод — он сейчас не действует, миног почти не осталось, а естественное воспроизводство лососевых в последние годы восстановилось… Вайсгеру-младшему принадлежит фирма, сдающая напрокат рыболовные катера, а также «Интерфиш-Трейдинг» — компания по продаже рыболовных снастей. Ну, и еще кое-что… О, мсье Дэнфорд — вполне самостоятельный бизнесмен!

— И единственный наследник своего брата… — с непонятным выражением добавил Хэммет.

Вайсгер-Холл, 25 июля 2002 года, 10:02

«Семейный музей» Вайсгеров располагался не в оседлавшем вершину холма причудливом здании, а неподалеку, на берегу озера.

— Давайте спустимся пешком, через лес, — предложил Дэнфорд. — Напрямик это пять минут ходьбы, объезжать на машине дольше.

Кеннеди и Элис возражать не стали.

Под сенью величавых, редко растущих сосен никакого подлеска не было — лишь усыпанная прошлогодней хвоей песчаная почва. Шишки поскрипывали под ногами. Озеро синело внизу, проглядывая между деревьев, — непривычно пустынное в этом месте, только вдали белел одинокий парус. Белка, совершенно не пугаясь людей, перебежала тропинку почти у них под ногами и проворно вскарабкалась на неохватную сосну. Провожая глазами мелькающий между ветвей комочек рыжего меха, Кеннеди подумал, что иные здешние деревья наверняка помнят время, когда Трэйклейн еще именовали (или все же не именовали?) Кандопосуиганом; Элис, чуть не подвернув ногу на очередной шишке, подумала, что зря надела туфли на высоком каблуке…

Дэнфорд Вайсгер оказался человеком открытым и разговорчивым. Чувство, не покидавшее Кеннеди в течение всего разговора с Вайсгером-старшим, — что собеседник говорит о «нефтяном бароне» и «монстре озера» гораздо меньше, чем знает, — в общении с младшим братом не возникало.

— Когда Джон вернулся из Вьетнама, — рассказывал по дороге Дэнфорд, — это было похоже на чудесное воскрешение из мертвых. Отец обезумел радости — в самом прямом смысле слова. А я, пятилетний парнишка, попал в странное положение — вся родительская любовь и забота, сосредоточившаяся на мне после смерти матери — вдруг мгновенно переместилась на другого человека. Взрослого, чужого, незнакомого. Обо мне отец словно позабыл… Нет, у меня было всё, что только может пожелать мальчишка моего возраста, но… В общем, я рос несколько на отшибе от семьи и по-настоящему дружеские отношения с братом у меня завязались много позже. А тогда, в детстве и юности, я увлекся рыбалкой, подводным плаванием, охотой, — и не проявлял ни малейшего интереса к семейному бизнесу. Отцу, похоже, было всё равно. Но Джон после его смерти сумел-таки повернуть мои увлечения, переросшие к тому времени в образ жизни, на пользу семейному делу. Теперь всё, что связано с рыболовным туризмом на озере — в том числе и Биг-Трэйк — моя сфера ответственности.

«Музей» размещался в длинном, низком, похожем на ангар здании, один конец которого, оборудованный воротами, уходил в озеро, — и Кеннеди с удивлением подумал, что там, очевидно, оборудовано нечто вроде дока для маломерных судов.

У дверей стоял открытый джип-«ранчер», на заднем сидении лежали ласты, акваланг и сложенный гидрокостюм. Капли воды на снаряжении еще не успели высохнуть.

Кеннеди вспомнил, что у Дэнфорда, когда тот зашел в кабинет брата, волосы были влажными. И спросил:

— Вы продолжаете заниматься подводным плаванием в озере? После всех происшествий с Биг-Трэйком?

— За много лет я привык к утренней прогулке под водой. Плаваю и летом, и даже зимой, подо льдом, — и не вижу причин отказываться от своей привычки. Тысячи и десятки тысяч людей каждый день заходят здесь в озеро, а странной смертью — доказанной, документально подтвержденной — погиб лишь один. Так что опасности тут не больше, чем при пересечении перекрестка на зеленый свет… Там тоже люди иногда гибнут под колесами.

Вайсгер-Холл, 25 июля 2002 года, 10:15

— Фантастика… Так вот он какой, Биг-Трэйк, — В голосе Элис слышались нотки восхищения. — Совсем как живой…

Она провела рукой по чешуйчатому боку громадной рыбины, серебристо-блестящему, покрытому разноцветными пятнами. Чешуя, впрочем, была лишь изображена краской, как и пятна. Но филигранность работы изумляла.

От движения Элис муляж слегка подался назад, и она поняла, что двадцатифутовый гигант весьма легок для своих размеров. Рядом, у стены ангара, лежали еще два экземпляра Биг-Трэйка, выглядевших братьями-близнецами первого.

— Моя разработка. Мы их называем «прыгунчиками», — с гордостью сказал Дэнфорд Вайсгер. — Такая рыбка тихо и мирно лежит на дне, а небольшой баллон медленно, потихоньку, наполняет воздухом полость, занимающую большую часть ее объема. И в один прекрасный момент мой Трэйки устремляется к поверхности. Там, наверху, от изменения наружного давления открываются клапаны, воздух выходит в атмосферу, а псевдо-лосось ныряет обратно на дно. Несложные технические приспособления позволяют устанавливать несколько режимов — «прыгунчик» может просто всплыть, продемонстрировав на долю секунды свой бок, а может вертикально выброситься из воды — как говорят рыболовы, «сделать свечу».

В это время Кеннеди, отойдя в сторону от спутников, с интересом изучал другие экспонаты музея — тем не менее, внимательно прислушиваясь к словам Дэнфорда. Особенно Кеннеди заинтересовал подводный скутер, стоявший на деревянных подставках у другой стены. Сверху аппарат был выполнен тоже, естественно, в виде огромной рыбины — а управляющий им аквалангист должен был располагаться снизу, на манер пилота дельтоплана. Кеннеди дотошно обследовал скутер, даже засунул руку в отверстие водомета. Судя по оставшимся на пальцах легким следам ржавчины, аппарат не использовался очень давно… Кеннеди вздохнул и перешел к другим экспонатам.

— А зачем вам три «прыгунчика»? — спросила Элис. — По-моему, хватило бы одного. Биг-Трэйк, мне кажется, не должен выпрыгивать из воды по десять раз на дню…

— Сезонная окраска, — пояснил Дэнфорд. — Лососи меняют свой цвет в зависимости от времени года, а на озере хватает рыбаков, весьма в этом разбирающихся. О, у меня продумано всё, и… Осторожно, мистер Кеннеди!

Кеннеди замер с непонятной конструкцией в руках. Отдаленно она напоминала средних размеров отбойный молоток, почти весь покрытый гидроизоляцией, и с рабочей частью, установленной почему-то под прямым углом к инструменту. Торопливо подошедший Дэнфорд забрал конструкцию у него из рук и объяснил:

— При неосторожном обращении эта штука запросто может оставить без пальцев. Кнопка пуска очень мягкая — чтобы легко нажать в перчатке гидрокостюма. Одно неосторожное движение, и…

Он коснулся очень большой кнопки, залитой резиной. Рабочая часть пришла в стремительное возвратно-поступательное движение.

— Аккумуляторы подсели с зимы, — недовольно сказал Дэнфорд и убрал инструмент от греха подальше.

— А для чего предназначена эта штука? — полюбопытствовала Элис.

— К Биг-Трэйку она не имеет ни малейшего отношения. Это электроледоруб для зимнего подводного плавания. Часто бывает, что подледные аквалангисты, не пользующиеся страховочным леером, теряют ориентировку. Впадают в панику и гибнут, израсходовав дыхательную смесь, — так и не найдя прорубь, через которую совершили погружение. А ледоруб позволяет чувствовать себя уверенней, им можно достаточно быстро вскрыть даже толстый лед над головой…

После паузы он вернулся к своим обязанностям гида:

— Вы, кажется, заинтересовались скутером, мистер Кеннеди? Уникальная вещь, существует в единственном экземпляре.

— А вы не опасались, что изготовители столь необычного скутера могли сложить два и два — и оповестить весь мир, что из себя на самом деле представляет Биг-Трэйк?

— Едва ли. Аппарат изготовили пятнадцать лет назад — и не в Штатах, а за океаном, во Франции. Та же фирма, что сконструировала «Ныряющие блюдца» для… в общем, известная фирма. И как видите — за пятнадцать лет никакой утечки не произошло. Французов мало интересуют наши местные легенды.

— Похоже, что ваши «экспонаты» в последний раз применялись достаточно давно, судя по их внешнему виду, — сказал Кеннеди.

— Это действительно так. Проблема в том, что раньше эхолоты и прочая сложная техника были доступны лишь специально приезжающим экспедициям — о маршрутах и районах работ которых мы были прекрасно осведомлены. Сейчас же, к примеру, эхолот можно купить в любом рыболовном магазине, за весьма умеренную сумму. А после каждой серии «появлений» Биг-Трэйка эпидемия поисков вспыхивает с новой силой. Совсем не хочется, чтобы какой-то энтузиаст-одиночка засек эхолотом скутер — и вывалил за борт ящик динамита с зажженным фитилем. Практика показала, что эффект от очередной серии держится несколько лет, потом ажиотаж спадает, и необходимы новые демонстрации. Сейчас мы как раз в середине цикла. Кстати, хочу обратить ваше внимание еще на один «экспонат», называемый…

Дэнфорд не договорил. Из соседнего помещения раздался звук телефонного звонка — старинного, дребезжащего, совсем не похожего на современное электронное мурлыканье. Извинившись, Вайсгер-младший вышел.

Вернулся он через пару минут, лицо выдавало крайнюю степень озабоченности.

— Экскурсию придется прервать. Сообщение от Кайзерманна. Новая жертва. Почти там же, где нашли Берковича, — и с тем же характером повреждений. Я отправляюсь на место происшествия. Вы, полагаю, тоже? Я распорядился, чтобы вашу машину подогнали сюда, время дорого.

Когда «шевроле», на котором приехали Кеннеди и Элис, подкатил к «музею», Дэнфорд указал на сидевшего за рулем:

— Посмотрите внимательно. Вот человек, которого стоило бы называть «мистер Трэйк». Морис — подводник-ас, именно он пилотирует скутер во время наших маленьких шоу, именно он расставляет в нужных местах «прыгунчиков»…

У «мистера Трэйка», в миру носящего имя Морис, был гладкий, загорелый, без единого волоска череп и неприятная усмешка на грубо вылепленном лице. В маске и гидрокостюме он наверняка смотрелся симпатичнее. Кеннеди и Элис «мистер Трэйк» не сказал ни слова, лишь молча кивнул.

Выезжая вслед за «ранчером» Дэнфорда через ворота Вайсгер-Холла, Кеннеди размышлял: а почему, собственно, братья Вайсгеры так легко и охотно раскрыли перед ними самую свою сберегаемую тайну? Судя по всему, совершенно не опасаясь возможной утечки информации? Допустим, обвинение в мошенничестве братьям грозить не может — даже самый въедливый прокурор не разыщет закона, запрещающего подводные прогулки на скутере, изображающем громадного лосося. Но ущерб семейному бизнесу может быть нанесен огромный… В чем же причина такой откровенности?

Ответа на этот вопрос у него не было.

Побережье озера Трэйклейн

25 июля 2002 года, 10:57

Кучка журналистов с довольным видом обожравшихся стервятников отступила от шерифа Кайзерманна, убирая диктофоны и камеры. Дэнфорд Вайсгер смотрел на них с нескрываемой неприязнью. К сегодняшнему вечеру сенсация станет известна всем, регулярно включающим телевизоры или радиоприемники. К завтрашнему утру — всем, имеющим обыкновение читать газеты. К обеду — всем остальным, даже пренебрегающим на отдыхе средствами массовой информации. И услышанная последней категорией граждан версия будет уже многократно преувеличена молвой… Угораздило же Косовски погибнуть на глазах у десятка свидетелей, один из которых тут же бросился обзванивать студии и редакции с надеждой увидеть свою персону на экранах и первых газетных страницах!

— На первый взгляд, старика изжевали те же челюсти, что и Берковича, — сказала Элис, когда носилки с телом загрузили в машину с надписью «Больница округа Трэйк». — Но необходимо более тщательное исследование.

И она добавила, обращаясь уже к подходившему Кайзерманну:

— Шериф, тело Косовски надо будет перевезти в госпиталь ВВС — как только ваши врачи выдадут свое заключение.

Кеннеди ожидал со стороны Кайзерманна отговорок и возражений, но тот оказался на удивление покладист.

— Пожалуйста. Нет вопросов. К завтрашнему утру получите труп, и делайте с ним, что пожелаете. Хотя, боюсь, к тому времени в подробных исследованиях не будет необходимости.

Вид у шерифа был загадочный и многозначительный. Знаю, мол, все знаю, да только вам не скажу.

— Что вы имеете в виду? — спросил Кеннеди.

— Лишь то, что ближе к вечеру я собираюсь пригласить вас на проведение одной операции — детали которой, к сожалению, раскрыть пока не могу. Так что оставайтесь, пожалуйста, во второй половине дня в пределах досягаемости. И передайте то же самое Хэммету — я не смог с ним связаться и сообщить о смерти Фрэнка Косовски. Где он сейчас, кстати?

— Не знаю. У детектива Хэммета, как я понял, есть своя версия — детали которой он тоже раскрывать не желает.

— Все равно, если выйдет на связь — передайте ему мои слова. До скорой встречи.

И Кайзерманн вразвалку направился к своей машине, где его ждал Хэмфри Батлер.

— Темнит, ой темнит наш шериф, — сказал Вайсгер-младший, не обменявшийся с Кайзерманном ни словом. — Готовит что-то сногсшибательно эффектное. Дай Бог, чтобы он не ошибался. Потому что убийцу Фрэнка Косовски я клянусь достать, будь то человек, рыба, или неизвестное науке страшилище.

— Вы хорошо знали убитого?

— Можно сказать, что мы были друзьями, невзирая на разницу в возрасте. Фрэнк много лет являлся президентом местного клуба рыболовов, мы сошлись поначалу на этой почве, а потом стали тесно общаться и без рыболовных поводов. Косовски был весьма интересным человеком…

«Вот оно что», — подумал Кеннеди.

Вот откуда Фрэнк Косовски получал сведения о финансах «Биг-Трэйк-фонда», не слишком-то афишируемые перед широкой публикой. От Вайсгера-младшего. И вообще, старик на редкость много знал. Жаль, что разговор с ним так резко оборвался. Не вовремя тогда появилась его супруга, совсем не вовремя…

— Передайте мои соболезнования миссис Косовски, — сказал Кеннеди.

Дэнфорд Вайсгер посмотрел на него странным взглядом и ответил:

— Боюсь, старина Фрэнки увидится с ней раньше, чем я.

— То есть?

— Он овдовел лет десять назад. И жил один.

Трэйк-Бич, гостиница «Олд Саймон»

25 июля 2002 года, 14:13

Кеннеди увидел детектива Хэммета случайно, возвращаясь с обеда, — тот шел навстречу по гостиничному коридору. Элис по возвращению с озера заперлась в гостиничном номере, с головой уйдя в виртуальный мир, — и пообещала, что к вечеру объемная компьютерная модель убивших Берковича челюстей будет закончена, равно как программа идентификации прикуса.

Внешний вид детектива удивил Кеннеди. Тот был одет не в строгий костюм, в котором выступал как представитель полиции штата, но и не во что-нибудь ярко пляжное, как человек, желающий выглядеть своим среди толпы курортников. Скромный и неброский наряд Хэммета — рабочие брюки, синяя блуза со множеством карманов — делал его похожим на рабочего-сезонника. Изрядное количество таких людей приезжало в округ Трэйк в конце весны, дабы помочь местным жителям управиться с наплывом туристов — а осенью исчезало в неизвестном направлении до следующего года.

Решил поиграть в великого сыщика Шерлока Холмса, подумал Кеннеди. Интермедия с переодеваниями…

— Хэммет! С вами было не связаться, телефон не отвечал… Очень важные известия, пойдемте поговорим.

— Ах, масса, у нищего, ищущего поденную работу афро-американца откуда быть в кармане мобильному телефону? — После этих слов ищущий поденную работу афро-американец ухмыльнулся и шагнул в номер Кеннеди.

Выслушав рассказ о смерти Фрэнка Косовски и о предложении Кайзерманна, Хэммет сказал:

— Боюсь, наш шериф ищет там, где никто и ничего не прятал… А вы, Кеннеди, что-нибудь раскопали? Сами? Или тоже идете по путям, услужливо подсказанным вам братьями Вайсгерами?

Кеннеди испытующе смотрел на него. Версия, что детектив полиции штата работает за нефтедоллары русского «барона», выпустившего к тому же в озеро крокодила-убийцу, не казалась ему правдоподобной. И он решил сыграть в открытую:

— Скажите, Хэммет, вам что-либо говорит фамилия Баймухаммедов? — сказал Кеннеди, с трудом заучивший наизусть непроизносимую фамилию русского.

— Ровным счетом ничего.

— Это русский нувориш, скупивший земли на северном берегу Трэйклейна и желающий выжить Вайсгеров с насиженного места. Джон Вайсгер уверен, что вы — прямо или опосредованно — на него работаете. А также в том, что подручные Баймухаммедова ответственны за дела «монстра озера»…

Он внимательно следил за реакцией Хэммета. Тот остался невозмутим.

— Вот оно что… — протянул Хэммет. — Вполне в вайсгеровском духе… Грязный ниггер помогает грязному русскому лишить последнего куска хлеба белого англосакса и протестанта… — Он неожиданно сменил тему: — Вы знаете, Кеннеди, отчего тот участок берега у Пфуллэнда, где нашли Берковича, покрыт острыми камнями? В то время как многие более далекие места тщательно расчищены и засыпаны привозным песком?

Кеннеди покачал головой. Об этом действительно странном факте он не задумывался. Трудно было поверить, что, планируя с нуля свой курорт, старик Вайсгер оставил без внимания кусок берега, способный принести многие доллары.

— Всё очень просто, — сказал Хэммет. — До шестьдесят восьмого года там был пляж для черных . Для черных, понимаете?! Люди заходили в воду в сандалиях с деревянной подошвой, потому что острые обломки камней до крови резали ноги — а среди иных местных жителей к тому же считалось хорошим тоном по ночам швырять там в воду битое стекло… Вайсгер-отец говорил, что загорающий негр — самый короткий и смешной анекдот, который он только слышал в жизни. И что его дед участвовал в рейде Шермана[17] не затем, чтобы негры и белые лежали рядом на одном пляже. Но лишь для того, чтобы черномазые не гнули спину на плантациях, косвенно подрывая экономику Севера дешевым экспортом хлопка…

— И поэтому вы так ненавидите Вайсгеров-сыновей… — сказал Кеннеди полувопросительно, полуутвердительно.

— Нет. Не только поэтому. Мой отец… Мой отец и трое его друзей в шестьдесят седьмом году пошли на пляж для белых . Демонстративно, в самый разгар курортного сезона. Им не выдали лежаки, сказав что кончились, хотя белым выдавали и до и после. Тогда они разложили принесенные с собой подстилки. Вокруг них немедленно образовалась мертвая, пустая зона, — хотя пляж был переполнен. Разносчики прохладительных напитков и хот-догов старательно обходили их — они ели и пили принесенное с собой. Негры лежали и загорали. Загорали на пляже для белых! А потом пошли купаться — но только трое из четверых, потому что они не хотели возвращаться домой в одних плавках. И на следующий день пришли снова. А на третий — еще раз…

Хэммет помолчал, потом продолжил. Голос его стал глухим, мрачным.

— К концу недели показалось, что они выиграли… Многие от них на пляже отворачивались и ругались вполголоса, но никто ничего не предпринимал. Наши ожидали, что заявятся молодчики с мотоциклетными цепями, — а у полицейских и пляжных охранников окажутся в этот момент дела совсем в других местах… Поэтому неподалеку от пляжа дежурила группа черных парней с крепкими кулаками. Но Вайсгер сыграл иначе. На шестой день они пошли купаться, — трое, как обычно, в том числе и мой отец… Они вошли в воду — и не вышли из нее. Живыми не вышли… Никто не обратил внимания, что три черных и курчавых головы вдруг исчезли с поверхности воды. Их убили из крупнокалиберной винтовки, наверняка с оптическим прицелом, после выстрелов в Далласе пошла настоящая мода на такие штучки. Стреляли с берегового холма, с расстояния в три четверти мили, выстрелов никто не услышал. Или не захотел услышать… Впрочем, мог использоваться глушитель, — ни оружие, ни стрелка так и не нашли. Тела вынесло на берег только через два дня… Мне тогда было четыре года.

Повисла пауза. Кеннеди молчал, не зная что сказать. Он был на два года старше Хэммета, но в памяти его совершенно не отложились бурные схватки сторонников и противников сегрегации в конце шестидесятых. В мирный белый Дилмарк, штат Пенсильвания, где прошло детство Кеннеди, эхо той войны не доносилось.

— И все таки Вайсгер проиграл! — вновь заговорил Хэммет. — После тех выстрелов что-то повернулось в людях — не только в черных, но и в белых людях. Отца и его друзей похоронили, а через день на белый пляж пришли семеро чернокожих. И спустя несколько минут к ним подошел разносчик, белый парень Тим Харли, и спросил, что они желают: кока-колы или лимонада? Назавтра его уволили, но лед был сломан. Мертвая зона вокруг подстилок черных уже не возникала, больше того, — многие демонстративно устраивались рядом. А когда те шли купаться — шли вместе с ними, окружая живой стеной, понимаете? Конечно, недовольных, копящих злобу, хватало — но лед тронулся, Кеннеди… Правда, для меня, матери и троих моих братьев и сестер это уже стало слабым утешением…

— Вы уверены, что инициатором тех выстрелов был Вайсгер-старший?

— Я уверен. Никто не посмел бы открывать такую охоту в его заповеднике, не рискуя попасться. К тому же тогда считалось, что его любимый сын Джон погиб во Вьетнаме, и ненависть старика Вайсгера ко всем узкоглазым, черномазым и горбоносым возросла стократно…

Похоже, нефтедоллары Баймухаммедова тут не при чем, подумал Кеннеди. Старая семейная вендетта, протянувшаяся через тридцать пять лет.

Трэйк-Бич, офис шерифа Кайзерманна

25 июля 2002 года, 14:17

Вернувшись с места происшествия, Кайзерманн и Хэмфри услышали от дверей шерифова офиса возбужденные голоса.

«Опять у отдыхающих кошку засосало в пылесос», — подумал шериф, обливавшийся потом и цветом напоминавший вареного лобстера. Он почти не ошибся.

Оставшийся за главного Нордуик — второй по рангу человек среди законохранителей Трэйк-Бич — в трудом отбивался от заполнивших комнату для посетителей четырех женщин в пляжных нарядах. Впрочем, так показалось Кайзерманну только в первую секунду. Атаковала Нордуика лишь одна из женщин, лет тридцати пяти на вид, — как вскоре узнал шериф, звали ее мисс Анджела Клейтор. Но яростного её пыла вполне хватало на четверых. Вторая — мисс Сароян, выглядевшая на несколько лет моложе, — вступала в разговор редко. Две другие — даже не женщины, девочки-подростки лет четырнадцати-пятнадцати, — тихо и скромно сидели на кожаном диване в дальнем углу.

Калифорнийская семейка, понял шериф после первых же обращенных к нему слов.[18] И почувствовал, что приближается к точке кипения.

Суть дела оказалась проста.

Их семья — эти два слова мисс Клейтор произнесла с особенным нажимом — она и ее супруга , мисс Сароян, год назад приобрела коттедж здесь, в Трэйк-Бич. Не просто тонкостенную коробку для летнего отдыха, но капитальный дом. Они, черт возьми, жительницы этих мест, платят здесь налоги, и хотят, чтобы шериф немедленно, да-да, немедленно разобрался с имевшим место сегодня возмутительным преступлением!

Шериф поглядывал на мисс Клейтор и на ее супругу , и думал, что лет сто назад у этой парочки отобрали бы несчастных детей, передав их на попечение округа, а самих, обмазав смолой и вываляв в перьях, выставили бы на пару часов на главной площади городка, положив рядом кучу камней — чтобы любой, желающий высказать мнение об однополой любви, не слишком бы утруждал себя поисками подходящего аргумента. А потом шлюшек прокатили бы верхом на шесте до границы графства… Причем живи он, Кайзерманн, сто лет назад, и занимай нынешнюю должность — самая ответственная часть процедуры легла бы на его плечи. Шериф зримо представил, как он недрогнувшей рукой срывает с этой потаскушки Клейтор одежду, как макает квач в бадью со смолой, — а рядом красный от смущения Хэмфри Батлер вспарывает перочинным ножом перину… Картина представилась яркая и красочная — прямо таки сон наяву.

Проделав — мысленно — все необходимые процедуры с мисс Клейтор, Кайзерманн — опять же мысленно — с квачом в руке направился к мисс Сароян, решительно протянул руку к вороту ее платья и… И вдруг понял, что дальше исполнять обязанности вековой давности ему не хочется. Мисс Сароян казалась гораздо симпатичнее своей супруги , ширококостной и мужеподобной… Торопливо вернувшись в начало двадцать первого столетия, шериф подумал, что, по сути, эта скромно держащаяся девушка просто жертва растления. А уж бедные дети… Он с жалостью посмотрел на девчонок (одна из них была мулаткой) — сидевших на диване и слишком тесно, по мнению шерифа, прижавшихся друг к другу…

Хэмфри Батлер, относившийся к сексуальным меньшинствам более терпимо, с любопытством размышлял о другом: пользуется ли парочка тем, что дала им природа, или выражает свою любовь купленными в секс-шопе приспособлениями…

Тем временем рассказ мисс Клейтор подошел к концу. Как выяснилось, сегодня утром, до наступления самой жары, они с супругой и детьми отправились на пляж. Купались, загорали, перебрасывались мячом… И была там на пляже очень симпатичная молодая девушка в закрытом купальнике и с фотоаппаратом. Она сделала несколько снимков детей, затем разговорилась с мисс Клейтор и спросила ее адрес — прислать фотографии. Мисс Клейтор дала адрес, и даже телефон, потому что… впрочем, неважно. Потом они вместе купались, потом сходили в пляжное кафе, потом девушка сказала, что ей пора — и ушла. А когда полчаса назад семья вернулась в свой коттедж, то первым делом выяснилось, что из сумочки мисс Клейтор исчезли ключи от дома. Открыв ключами мисс Сароян, они обнаружили кошмарный факт: их обокрали! Исчезли украшения, две зимних шубы, наличные деньги и даже кредитные карточки — лежавшие во вполне надежном месте… В каком? — поинтересовался шериф, и с трудом сдержал смешок, услышав ответ: в шкафу, под нижним бельем. А самое жуткое, что там же лежала бумажка с записанными пин-кодами — она, мисс Клейтор, не в состоянии держать в памяти эти дурацкие цифры… Хуже того, исчезла коллекция, которую мисс собирала несколько лет…

Что она коллекционировала, мисс Клейтор так и не сказала, — но потребовала от шерифа немедленных и решительных действий. НЕ-МЕД-ЛЕН-НЫХ!!!

— Вы оставили официальное заявление и список пропавших вещей? — казенным голосом спросил шериф. Мисс энергично кивнула. — Тогда не смею задерживать. Мы займемся вашим делом. В порядке очереди, — в летний сезон мы весьма сильно загружены.

Мисс Клейтор взвилась так, словно под юбку к ней забралась оса и запустила жало в особо чувствительную часть тела. Как??!! Наглые преступники в любой момент могут смыться с награбленным, а шериф толкует о какой-то очереди?! Она так этого не оставит!

Кайзерманн вновь, второй раз за сегодня, заговорил в манере шерифа юго-западных штатов — растягивая слова и словно бы перекатывая во рту изрядную дозу жевательного табака.

— Мэ-э-эм, я ва-ас не понима-аю… Вам достаточно было прочитать любое из объявлений, висящих на любом пляже Трэйк-Бич. И оставить деньги и ценности, в том числе ключи, в одной из охраняемых ячеек — на время посещения пляжа. Замок там срабатывает по отпечатку вашего большого пальца, на который девушка с фотоаппаратом едва бы покусилась. И стоит все удовольствие пятнадцать долларов, мэ-э-м. Экономия не довела вас до добра. А сейчас идите домой и не мешайте нам работать.

Мисс разродилась яростной тирадой, из которой следовало, что Трэйк-Бич — город жуликов, и полиция его явно в доле с ворами.

— Что?! — Кайзерманн поднялся с кресла, грозно сдвинув брови. — Если вам не по душе Трэйк-Бич — можете сменить место жительства! Езжайте в Калифорнию, там пляжи, по слухам, не хуже! А теперь — вон отсюда!!!

На прощание мисс Клейтор выкрикнула, что будет жаловаться прокурору округа.

— Да хоть во Всемирную лигу сексуальных меньшинств, — ласково ответил Кайзерманн. Он знал, что Вайхмастер, окружной прокурор, однажды застукал свою жену с партнершей по теннису — и дамочки занимались отнюдь не спортивной игрой. С тех пор шериф и прокурор были в вопросе о секс-меньшинствах полными единомышленниками.

— А ведь вы гомофоб, шериф, — сказал Хэмфри, закрыв дверь за посетительницами. Сказал таким тоном, будто только что сделал это удивительное открытие.

— Отчего тебя это так волнует, сынок? — задушевно поинтересовался его начальник.

— Мне волноваться не о чем, — пожал плечами Хэмфри. — но вы сегодня потеряли голоса двух избирательниц. И голоса им подобных женщин, которые узнают про эту историю…

— Когда в Штатах избрание шерифа будет зависеть от голосов лесбиюшек, — сказал Кайзерманн, — я выберу другую страну для жительства. Попробую устроиться где-нибудь в эмиратах. Там похожих особ до сих пор возят по городу в голом виде верхом на ослах, привязав лицом к хвосту, — а нормально ориентированные граждане швыряют в них тем, что подвернется под руку.

И шериф закруглил спор, обратившись к Нордуику:

— Как ты думаешь, кто мог ощипать перышки этой самой мисс Клитор?

— Пляжная Бонни, ее манера, — безапелляционно вынес вердикт Нордуик. — А ключи взял и поспешил в коттедж, надо думать, Копченый Чарли, — если она до сих пор не сменила напарника.

— Давненько у нас не гостила Пляжная Бонни, — сказал шериф. — Года два уже. Ладно, дай объявление на розыск, — но чуть погодя, часа через три-четыре. Насколько я помню, Бонни и Чарли не имеют обыкновения засиживаться на месте после удачного дельца…

Нордуик понимающе заулыбался. И протянул руку к трубке — на пульте раздался зуммер сигнала.

Через пару секунд улыбка исчезла. Нордуик дал отбой и доложил коротко:

— Звонил Вешбоу. Птичка вернулась в клетку.

— Шутки в сторону, — посерьезнел шериф. — Это не обиженные лесбиюшки, это два убийства. Операцию проработаем ювелирно. А индюков из ФБР и чернозадого придурка Хэммета я подключу в самую последнюю очередь. Пусть посмотрят и поучатся.

Дорога к западной оконечности Трэйклейна.

25 июля 2002 года, 14:37.

«Шевроле» Кеннеди медленно катил по огибающей озеро дороге — колеса с легким треском отлипали от размякшего асфальта, на датчике температуры двигателя временами тревожно мигал огонек перегрева.

Инициатором поездки выступил Хэммет — попросил подвезти его поближе к поселку, расположенному неподалеку от истока вытекавшей из озера Трэйк-Ривер. Раскатывать на своей машине бедному, ищущему работу афро-американцу было как-то не к лицу, а дела с общественным транспортом в округе Трэйк обстояли не лучшим образом.

Поселок, куда направлялся Хэммет, находился не на самом берегу, а чуть в стороне. Раньше он был населен преимущественно персоналом рыбзавода, принадлежавшего Дэнфорду Вайсгеру, а после закрытия предприятия влачил довольно жалкое существование — противостояние незаконных иммигрантов-миног с администрацией США закончилось решительной победой последней и почти полным исчезновением первых, а европейские гурманы остались без дешевого деликатеса. Ныне в поселке большей частью обитали — в теплые месяцы — наезжавшие в округ Трэйк рабочие-сезонники.

По дороге Кеннеди пересказал Хэммету разговоры с Вайсгерами — в весьма усеченном виде, никак не касаясь «семейного музея» и его экспонатов. После чего детектив задал несколько неожиданный вопрос:

— Послушайте, Кеннеди, вы никогда не слышали калифорнийскую сказку о трех поросятах?

— Слышал. Но мне всегда казалось, что она английская.

— Да нет, в Калифорнии она звучит совсем иначе. Слушайте же. Жили-были в одном лесу три брата-поросенка. И решили в видах грядущей зимы построить себе по отдельному коттеджу. Два брата были шалопаи и бездельники, не дураки выпить, забить косячок, попеть и поплясать с молодыми свинками. В общем, один из них построил себе дом из соломы, а другой — из веток и сучьев. Третий же брат был себе на уме, окончил колледж, работал в солидной фирме и имел уже достаточно жирный счет в банке. Он возвел каменный коттедж, и радовался, представляя, как будут петь зимой его братцы, стуча зубами от холода. Зима, конечно, пришла, как ей и положено. Но раньше пришла осень, а осенью Калифорнию тряхнуло . Землетрясение. И от трех коттеджей не осталось ничего. Один брат-поросенок смахнул с себя солому и вылез на свет божий целым и невредимым. Другой выбирался из-под веток и сучьев чуть дольше, но тоже отделался лишь парой царапин. А коттедж третьего брата превратился в груду камней, а сам он — в большую свиную отбивную. Зима же в том году оказалась на редкость теплой, холодные зимы в Калифорнии редкость…

— И в чем же тут мораль?

— Не знаю… Наверное в том, что из братьев кто-то всегда хитрее. Но иногда не тот, кто кажется самым хитрым…

Кеннеди ждал продолжения, но больше Хэммет не добавил ничего.

Пфуллэнд, трейлер Дэвида Корнелиуса

25 июля 2002 года, 17:20

Телефонный звонок раздался совсем не вовремя: миссис Беркович в этот момент извивалась всем своим дородным телом, царапала ногтями спину Корнелиуса, и в такт его толчкам вскрикивала: «Еще, Дэви! Еще! Еще!! Еще-о-о-о!!!».

И тут раздался звонок. Они по инерции попробовали было продолжать, но телефон звонил настойчиво.

Дэйв Корнелиус поднялся, снял трубку, не слишком дружелюбно бросил в неё: «Хеллоу?!» — и замолчал на пару минут, показавшихся миссис Беркович бесконечными.

Потом Дэйв повернулся к ней, удивив мрачным, исказившимся лицом.

— Одевайся. Быстро. И постарайся уйти незаметно, — бросил он отрывисто. — Мне нужно срочно уехать. Дела. Вернусь к утру.

Миссис Беркович покладистым характером отнюдь не отличалась, но тем не менее сдержала эмоции. Знала: когда «ее Дэви» говорит так, лучше не перечить.

Через несколько минут его торопливо одевшаяся подруга уже покинула трейлер, а сам Дэйв Корнелиус был вполне готов к отъезду. Еще раз внимательно огляделся: не забыто ли чего важного? Вполне возможно, что возвращаться не придется. Вещей было немного, да и те тащить с собой Корнелиус не собирался. Если что — пусть ищущие его думают, что он еще вернется…

К автостоянке он шел налегке, помахивая пластиковым пакетом с изображением Бритни Спирс. Подойдя к своей машине, потрепанному жизнью и дорогами десятилетнему «форду», он задумался: не надежней ли будет «позаимствовать» тачку какого-нибудь соседа по трейлервиллю? Но быстро отмел эту мысль: его познания о том, как завести машину без ключей, закоротив два проводка, основывались исключительно на голливудских боевиках, — а в реальной жизни могли и не сработать.

Выезжая по подъездной дорожке Пфуллэнда к трассе Трэйк-Бич — Милуоки, Корнелиус за пару сотен метров до шоссе нажал на тормоз. Впереди, на дороге, сквозь зелень смутно виднелось нечто бело-синее… Он вышел из машины, осторожно, прикрываясь кустами, прошел вперед.

Черт возьми!

На обочине, у самого поворота на Пфуллэнд, стояла патрульная машина. Никогда полиция не устраивала здесь засад на нарушителей — ровный участок шоссе, ограничений по скорости нет… Совпадение? Именно сегодня — совпадение? Нет уж, лучше не пытать судьбу…

Он медленно дал задний ход, почти вернувшись к трейлервиллю, — и свернул с дорожки в прогалину между кустами. Проезжающим мимо казалось, что там имеет место лишь небольшая полянка, способная вместить один, максимум два автомобиля — но это только казалось. На дальнем конце полянке, невидимая за густой травой, начиналась лесная дорога, более похожая на тропу — две слабо накатанные колеи с растущими между ними кустиками. Дэйв обнаружил и исследовал этот путь чисто случайно, и от души надеялся, что люди в форме, перекрывшие выезд из Пфуллэнда, о нем не знают.

Нависшие ветви хлестали по стеклам, кусты царапали днище, «форд» жалобно поскрипывал на рытвинах, но довольно бодро преодолел первую милю. Корнелиус знал: дальше, милях в пяти, дорожка выведет его к заброшенному гравийному карьеру, откуда по проложенной в свое время для самосвалов бетонке можно выбраться на 13-ю автостраду в безопасном удалении от Трэйклейна…

Дорожка сильно петляла, и полностью перегородивший её джип Корнелиус заметил, когда до того оставалось ярдов двадцать — двадцать пять. На борту джипа красовалась надпись: «Шериф Трэйк-Бич», за его корпусом укрывались люди — трое? четверо? — и целились в приближающийся «форд».

Тормоза взвизгнули. Корнелиус отчаянно попытался развернуться на узкой дорожке. Понял: не успевает, люди от джипа уже бежали к нему. Распахнул дверь «форда», тоже вставшего теперь поперек дороги, подхватил пластиковый пакет, выскочил и бросился в лес.

Он несся, не разбирая дороги. Сзади с треском ломилась погоня. Доносились крики — неразборчивые. Грохнул выстрел. В воздух, наверняка в воздух, успокоил себя Дэйв — подлесок уже скрыл его от глаз преследователей.

Нет, не зря проводил Дэвид Корнелиус долгие часы на атлетическом стадионе родного городка Гэрус, штат Флорида! Не зря при любой возможности старался поддерживать спортивную форму даже в последние два года кочевой жизни! Он бежал быстро, легко, ничуть не сбив дыхание, — и чувствовал, что отрыв растет, что шум погони стихает, что он выигрывает этот, самый важный в его жизни забег…

Чувствовал — пока местность резко не понизилась, и между кочками и тростником не заблестела вода со ржавыми болотными разводами. Под ногами зачавкало. Он метнулся в сторону, надеясь найти обход, — но болото тянулось длинной полосой, и чуть дальше от берега казалось совсем непроходимым. И в этот же момент он услышал за спиной пока еще слабый собачий лай…

Все? Конец?

Ну нет… Оставался шанс, маленький, но шанс… Дэйв с размаху зашвырнул пакет с Бритни Спирс в болото и побежал обратно к дороге, закладывая широкую петлю и стараясь двигаться бесшумно. Если они сгоряча бросились в погоню все, не оставив никого у «форда»… А если даже оставили — можно попробовать незаметно пересечь дорогу чуть в стороне, не могут же тут со всех сторон быть болота. Собака пока не страшна, собака не побежит быстрее, чем держащий ее за поводок человек — а уж тому не тягаться с Дэйвом… А если пса спустят, поняв тщетность игры в догонялки — у него найдется, чем встретить зубастую тварь.

У «форда» не было никого! У джипа тоже. Растяпы… Дэйв схватился за ручку дверцы.

— Не спеши так, сынок, — раздался тягучий, с юго-западным акцентом, голос. — Я все равно снял клеммы с аккумулятора…

Дэйв обернулся прыжком. Из кустов, кряхтя, поднимался толстый краснолицый человек с шерифской звездой на груди. Один! Один…

Рука Дэйва дернулась под полу пиджака. И — замерла на полпути. Толстяк-шериф целился ему в голову из револьвера.

— Давай, сынок, попробуй, — сказал Кайзерманн. — У меня, конечно, не твой любимый сорок пятый калибр, чуток поменьше, но в цилиндре этой штучки есть шесть хорошеньких пулек,[19] и я обещаю — при вскрытии в тебе найдут каждую из них. Так что подними-ка ты руки, а то у меня случаются порой нервные судороги в указательном пальце…

Руки Дэйва поползли вверх. Взгляд метался по сторонам в поисках спасения. Лишь когда из кустов с треском выломились Кеннеди и Нордуик с оружием в руках, он понял — все кончено.

— Однако, — сказал шериф, подкидывая на ладони кольт сорок пятого калибра, извлеченный из подплечной кобуры Дэйва. — Насколько я помню, сынок, решением суда тебе запрещено в течении пяти лет владеть подобными игрушками…

Корнелиус мрачно отвернулся. Руки его уже были скованы наручниками.

— Ну скажи чего-нибудь, сынок. Например, что подобрал эту пушку десять минут назад на дороге.

Из леса вышел Хэмфри Батлер. Он напоминал поросенка, сумевшего-таки отыскать в эту жару шикарную, глубокую и грязную лужу. К груди Хэмфри прижимал спасенную из болотной топи Бритни Спирс.

— Ну-ка, ну-ка, — оживился шериф, запуская руку в пакет. — И что же это за пакетики с белым порошочком, а? Понимаю, понимаю, ты вез сахарную пудру для именинного пирога своей мамочки… Честно говоря, меня это не интересует. Пусть с вашими пирогами разбираются парни из Федерального бюро по незаконному обороту наркотиков. Я хочу узнать другое…

Кайзерманн сделал паузу, и спросил резко, как выстрелил:

— Куда ты дел труп мальчишки Берковича? Или он еще жив?

Корнелиус дернулся, но промолчал. Чувствовалось, что арест у парня не первый, и язык за зубами держать он умеет. Кеннеди смотрел на него и не понимал: какая может быть связь между пакетами с наркотиками — если это действительно наркотики — и исчезнувшим восьмилетним Соломоном Берковичем?

— Позвольте вам представить, господа, — Кайзерманн сделал театральный жест в сторону задержанного, — Дэвида Корнелиуса, убийцу Берковича и Косовски!

Парень, злобно оскалившись, волком смотрел на шерифа — и молчал. Кеннеди с сомнением поглядел на зубы Корнелиуса — и промолчал тоже.

ВЕРСИЯ 2. ВЕШБОУ.

Небольшой человечек с лисьим лицом, поджидавший их в офисе шерифа, представился Кеннеди и Элис как Вешбоу и назвался детективом, работающим на страховую компанию. В совещании, проходившем в кабинете шерифа, именно он играл первую скрипку:

— Вы, господа, смотрели на озеро в поисках убийцы-монстра, а убийцы, поверьте моему опыту, ходят по земле. По земле, коллеги, по земле! Ножками!

— И многих убийц вы разоблачили, коллега ? — неприязненно спросил Кеннеди. Самоуверенный тон лисообразного сыщика ему не нравился.

— Девятнадцать, агент Кеннеди, девятнадцать! Наш друг господин Корнелиус будет двадцатым, своего рода юбилей, ха-ха.

— И как же Корнелиус убил Берковича и Косовски? — еще неприязненнее спросил Кеннеди. — Зачем? И, самое главное, каким способом?

— Зачем? — переспросил Вешбоу. — Из-за денег, коллега, из-за денег. Все убивают из-за денег, поверьте моему опыту. Ревность, месть и прочие роковые страсти составляют лишь процент-другой от общего числа умышленных убийств — и то, если копнуть поглубже, обязательно всплывет финансовый интерес. Деньги! Они правят миром, и из-за них убивают людей!

Элис, в операции на лесной дорожке не участвовавшая, теперь что-то чиркала на странице блокнота. Хэммет просьбу шерифа проигнорировал, не появившись и не перезвонив после последнего разговора с Кеннеди.

— И сильно он разбогател на убийстве Берковича? — скептически спросил Кеннеди. — Я слышал, покойный едва сводил концы с концами.

Вешбоу просто расцвел от вопроса:

— Ошибаетесь, коллега, ошибаетесь. Беркович имел страховку — и немаленькую. Я думаю, теперь можно назвать страховую сумму: двести шестьдесят тысяч долларов! Неплохо, а? Совсем неплохо для сидящего без цента в кармане Корнелиуса! Большие страховки слишком часто подвигают людей на всякие глупости — они просто не предполагают, как тщательно роют землю страховые компании, прежде чем выложить свои денежки.

— Подождите… — не понял Кеннеди. — У Дейва водились деньги — вырученные от продажи унаследованного от родителей дома. Он что, всё промотал за два неполных года? И едва ли Корнелиус был оформлен получателем страховки…

— Денег у него нет, — вмешался Кайзерманн. — И не было. Я навел справки — никакого бума вокруг недвижимости в его родном Гэрусе не наблюдается. А Корнелиус уносил ноги со всей возможной скоростью, и поджидать покупателя никак не мог. Дом выкупило местное риэлторское агентство — но заплатило Дэвиду лишь аванс в сумме четырех тысяч — обязавшись перевести остальные деньги после реализации. Так вот, дом до сих пор не продан и деньги не переведены. Чтобы не протянуть ноги с голоду, парень иногда подрабатывал перевозкой тех самых пакетов с порошком — но редко и осторожно. И в самом деле: человека, тащащегося куда-то с трейлером на прицепе, в самую последнюю очередь заподозрят в том, что он наркокурьер…

— Отчего же он так резко сорвался сегодня в бега? Если был вне подозрений?

— Об этом лучше спросить мистера Вешбоу. Он пообещал выкурить дичь из норы — и выкурил.

— Ловкость рук — и никакого мошенничества! — расплылся в улыбке представитель семейства лисьих. — Маленький звонок с предупреждением от доброжелателя — и наш дружок бежит со всех ног, любезно прихватив с собой вещественные доказательства. А что касается получателя страховки, агент Кеннеди, то это, конечно, не Корнелиус. Это миссис Беркович, его любовница. Шерше ля фамм, как говорят французы.

— Откуда у небогатых Берковичей такая большая страховка? — спросил Кеннеди. Версия Вешбоу по-прежнему казалась ему нелепой, но в этой нелепости начинала брезжить некая внутренняя логика.

— Все очень просто. Несколько лет назад Беркович работал на фармацевтическую компанию — состоял в группе добровольцев, на которых испытывали новые лекарства. Страховка была одним из пунктов контракта.

— Хорошо. Согласен, у любовника миссис Беркович имелся мотив для убийства её мужа. Но сегодняшнее убийство Косовски? В чем тут выгода?

— Элементарно, агент Кеннеди, элементарно. В трех из девятнадцати распутанных мной случаев все именно так и обстояло — убийца на одной жертве не останавливался, убивал и совершенно посторонних людей — чтобы отвлечь внимание от своего мотива. В данном случае — на мифического озерного монстра. А Косовски, кроме всего прочего, мог что-то видеть. Или убийца считал, что мог . Что-то на вид незначительное, не показавшееся тогда важным — но отложившееся в памяти и способное всплыть оттуда в любой момент.

— Допустим, перед присяжными такой мотив пройдет… Но способ убийства?

На этот вопрос ответил Кайзерманн:

— Инструмент, которым Корнелиус наносил раны, он с собой не прихватил, когда ударился в бега. Вывод: эта железка лежит в надежном месте. Или закопана, или утоплена в озере — но так, чтобы легко можно было извлечь. Потому что, сдается мне, Корнелиус на двух убийствах не остановился бы. Пополнил бы серию еще одним случаем, как минимум… Случай в Гэрусе показал, что убивает он легко, не задумываясь и не терзаясь… Наша задача: прижать его доказательствами и заставить показать тайник с орудием убийства — в расчете, что на суде это ему зачтется.

Кеннеди вопросительно посмотрел на Элис, ожидая, что она повторит свои утренние выкладки о том, что раны никак не могли быть имитированы. Однако спецагент Блэкмор или не желала выступать в роли не облеченного никакими полномочиями эксперта, или тому были иные причины, — но она упорно молчала. Неужели, закончив свою модель и программу, пришла к выводу, что такой вариант всё же возможен?

Элис в ответ на его немой вопрос пододвинула блокнот. Кеннеди взглянул с любопытством. Там были карикатурно изображены два лиса — один важный, в деловом костюме, украшенном табличкой «FBI» на груди. А в роскошный его хвост вцепился зубами тощий рахитичный лисенок, в чертах мордочки которого явственно угадывался мистер Вешбоу.

Кеннеди даже не улыбнулся.

— Боюсь, что с доказательствами у вас туго, шериф, — сказал он. — На одном мотиве обвинение не построить. Незаконное владение оружием да перевозка не поражающего воображения количества наркотиков — вот и всё, что можно предъявить Корнелиусу. Четыре года тюрьмы, максимум. Если учесть возможность досрочного освобождения — вообще говорить не о чем. Зачем ему при таком раскладе брать на себя два убийства первой степени и идти на пожизненное?

— Ошибаетесь, агент Кеннеди. Кое-какие доказательства есть. Во-первых, никто не видел ни Корнелиуса, ни его любовницу в момент убийства Берковича. Никто и нигде. Вариант напрашивается самый простой: они выбрали укромное, укрытое кустами от взглядов с суши местечко там, на усыпанном камнями берегу. («Скажите уж прямо, шериф, — подумал Кеннеди, — на бывшем пляже для черных!») Корнелиус замаскировался — очевидно, в воде, с аквалангом, — а миссис Беркович позвала мужа и сына, когда они проплывали мимо. Беркович повернул к берегу, подплыл поближе, — и тут в дело вступил Корнелиус.

— Зачем убили ребенка? Не проще ли было выбрать момент, когда муж будет один? — Кеннеди почувствовал, что версия начинает его увлекать. Затягивать.

В разговор вновь вступил Вешбоу:

— Хороший вопрос, агент Кеннеди, очень хороший. Но кто сказал, что Сол Беркович мертв? Никто не видел его тела. А с психологической точки зрения все разыграно более чем грамотно. Ну кто же заподозрит мать в убийстве единственного ребенка? Бывает, конечно, и такое — но крайне редко, куда реже, чем попытки избавиться от опостылевших мужей. Не исключаю, что когда — и если — миссис Беркович получит деньги, последует чудесное воскрешение мальчика. Скорее всего не здесь, а на другом конце страны. С юридической точки зрения это нетрудно — погибшим Соломон Беркович отнюдь не признан. Нашелся — и всё.

В кабинет вошла Ширли Мейсон — ради операции века шериф вернул ее из отгула. Принесла кофе участникам совещания и блюдо с круассанами, поставила на стол, вышла. Вешбоу проводил ее завистливым взглядом и подмигнул Кайзерманну.

Через несколько минут, когда с кофе и круассанами было покончено, Элис наконец нарушила свое молчание:

— Не хотела портить вам аппетит, но теперь, пожалуйста, взгляните… — она достала свернутую в рулончик компьютерную распечатку. — Именно так выглядит челюстно-ротовой аппарат твари, убившей Берковича. И, я уверена, — убившей Косовски. И пока вы не обнаружите подобную дрессированную зверюшку у Корнелиуса, ваше обвинение останется просто подарком судьбы для жаждущего рекламы адвоката.

Изображение впечатляло. Чем-то оно напоминало улыбку Чеширского кота — на редкость неприятного и зубастого кота. Остальные части тела твари на распечатке отсутствовали.

— Да-а-а… — протянул шериф. — Сколько же тут зубов?

— На теле остались следы от ста двадцати девяти. Но поскольку в подобных челюстях число зубов всегда кратно четырем — я думаю, сто тридцать два, как минимум. Еще три сломаны, или выпали, или по каким-то причинам не отпечатались.

Вешбоу выложенный на стол козырь не смутил ни в малейшей степени:

— Интересная штучка, агент Блэкмор, очень интересная… Между прочим, в Гэрусе наш друг Корнелиус работал в небольшой мастерской, занимавшейся литьем — причем не серийным, а по спецзаказам. Наверняка у него остались знакомства, мог запросто заказать подобную игрушку.

Элис парировала:

— Кроме знакомств среди литейщиков, вам заодно стоит разыскать и знакомых археологов Корнелиуса. Я провела поиск в Сети — пробный, ввиду нехватки времени, — и почти сразу натолкнулась на изображение челюстей тримаглодона. С вероятностью девяносто процентов они совпадают с этими.

— Что это за зверь — тримаглодон? — удивился шериф. — Никогда не слышал.

— Ископаемая акула из рода Pleuracanthus , ныне вымершая. Жила здесь сто двадцать миллионов лет назад. Останки тримагладонов до сих пор встречаются в осадочных породах.

— Жила здесь? В озере? — еще больше удивился Кайзерманн.

— Нет, миллионы лет назад здесь плескалось море, — объяснила Элис. — Тримаглодоны были не такими кошмарными созданиями, как их вымерший родственник, тридцатиметровый Мегалодон кархародон, в пасть которого могла въехать малолитражка… Но тоже вполне внушительные твари: несколько метров длины, пара тонн веса.

— Ну пусть Корнелиус и расскажет, откуда у него эти ископаемые зубы, — вмешался Вешбоу. — Заодно пусть объяснит, зачем и куда он исчезал в ночь перед убийством Косовски. Исчезал до утра. Исчезал, создавая у окружающих впечатление, что остается на месте.

Кеннеди вопросительно посмотрел на Кайзерманна. Тот поморщился и коротко пересказал историю промашки Хэмфри Батлера. Потом тяжело поднялся и сказал:

— Ладно, пора идти колоть подозреваемых. А насчет доказательств не беспокойтесь. У меня есть свидетель. Как говорили раньше — коронный свидетель.

Трэйк-Бич, офис шерифа Кайзерманна

25 июля 2002 года, 19:49

По лицу миссис Беркович текли ручейки из смеси слез и остатков косметики. Но признавать свою вину вдова не желала категорически.

Да, она встретила и полюбила молодого человека. Да, встречалась с ним тайком от мужа. С каких пор по законам США это стало преступлением? К смерти мужа и исчезновению сына никакого отношения она не имеет, провела те два часа в объятиях Дэви… Да, никто, кроме него, подтвердить это не может.

Слезы катились. Диктофон крутился, записывая перемежаемые всхлипываниями показания. Стенли Кохер, помощник окружного прокурора, вежливо задавал вопросы. Кайзерманн и Кеннеди слушали. Допрос шел по кругу.

Вдруг шериф поднялся, оперся кулаками о стол и рявкнул:

— А теперь отвечайте мне! О чем вы говорили с Дэвидом Корнелиусом утром десятого июля в помещении бывшей прачечной трейлервилля?!

— К-к-какой прачечной? Я не знаю никакой прачечной… У нас есть стиральная машина, и…

— Не отпираться! — Шериф с размаху впечатал в стол какую-то бумагу. — Это ваше заявление о краже! О краже кулона — золотой цепочки с сапфиром! Вы два часа изводили меня, вопя, какие жулики ваши соседи! И требовали найти похищенное!

Он сделал паузу и заговорил по другому — тихо, вкрадчиво:

— Ваш кулон нашли. Нашли на полу в бывшей прачечной, о которой вы якобы ничего не знаете. Нашли через несколько минут после вашего разговора с Корнелиусом… Разговора, в котором вы обсуждали убийство мужа!!! — Последние слова шериф прокричал.

— Никто не мог слышать наш… Я вообще не знаю никакой прачечной! — Миссис Беркович тоже сорвалась на крик.

— Вы были не наедине, — сказал Кайзерманн устало. — Там находился еще один человек, вы его не видели, но он видел и слышал вас. Вам напомнить детали разговора? Как вы называли мужа «рогатеньким козликом»? Как говорили, что акваланг лучше не брать напрокат, а купить милях в сорока отсюда, а потом выбросить? Как…

В этот момент миссис Беркович прорвало. Предыдущие рыдания казались слабым дождичком на фоне последовавшего тайфуна. Из истеричных выкриков, которые порой можно было разобрать, следовало: она ничего не делала, это все Дэви, она просто поговорила с ним в сослагательном наклонении — что будет, если муж вдруг утонет при купании, но если Дэви что-то и предпринял в этом направлении, то она ничего не знает, не знает, не знает…

Уставший от её воплей шериф вышел из кабинета, сделав знак Кеннеди. В коридоре сказал:

— Отлично. С этими ее показаниями можно браться всерьез за Корнелиуса. Плюс рассказ моей свидетельницы…

— Простите, шериф, но что это за таинственная свидетельница, возникающая в самый нужный момент в заброшенных прачечных?

— Вешбоу раскопал, этот парень, когда надо, умеет-таки рыть землю… Интересно, какой ему идет процент от невыплаченных страховок? Свидетельница — соседка Берковичей по трейлервиллю. Девчонка пятнадцати лет. Прятала от родителей в примыкающей к прачечной комнатушке пакет с тра… хм-м… с личными гигиеническими принадлежностями. Услышала, как входят люди. Испугалась, подумала, что родители, затаилась. А потом постеснялась выйти — «милый Дэви» тут же со всем прилежанием приступил к делу. Удовлетворил подругу по полной программе. В результате девчонка услышала и последовавший разговор. А потом подобрала свалившийся в пылу страсти кулон. Ладно, Кеннеди, пошли посмотрим, что там с Корнелиусом…

— Вы успели порадовать мистера Вайсгера реабилитацией Биг-Трэйка?

— Пока нет. Успеется. Позвоню, когда получим полное признание…

…Левый глаз Дэвида Корнелиуса заплывал огромным синяком. Кровь сочилась из разбитых губ и стекала по подбородку.

— Молчит? — спросил шериф.

— Молчит, — подтвердил Нордуик, сокрушенно разглядывая две свежих ссадины на костяшках своих пальцев.

— Что это с ним? — поинтересовался Кеннеди, показывая на лицо арестованного.

— Как что? — удивился скромно сидевший в углу Вешбоу. — Он же оказал бешеное сопротивление там, в лесу, просто бешеное… Разве вы не помните, Кеннеди?

Кеннеди вспомнил — не лес, не сопротивление, а семнадцатилетнего мальчишку, которого Корнелиус буквально разнес на куски крупнокалиберными пулями… Вспомнил и подтвердил:

— Да, конечно… Мне там, в лесу, даже показалось, что у него сломана пара ребер…

Нордуик понимающе улыбнулся и хотел что-то добавить, но тут в кабинет вошел новый персонаж. Хэмфри Батлер. Судя по его лучезарному, сияющему виду (от болотной грязи Хэмфри успел отчиститься) — произошло нечто неординарное, но приятное.

— Шериф… Шериф… — Не в силах что-либо еще произнести, он жестом Санта-Клауса водрузил на стол увесистый сверток. Торопливо разорвал бумагу.

Все, даже Корнелиус своим единственным работоспособным глазом, уставились на добычу Хэмфри. На столе тускло поблескивая металлом, лежали челюсти. Огромные стальные челюсти с длинными ручками-рычагами сзади.

— Трейлер старый… Тот оторванный лист, помните… Я подумал… — Хэмфри сбивчиво объяснял, как он нашел тайник под полом трейлера Корнелиуса, как изъял, с протоколом и свидетелями, сие устройство…

Почти никто не слушал Батлера. Кеннеди попробовал сосчитать бесчисленные стальные зубы — и сбился. Но и без того было ясно, что лежащая на столе вещь идентична челюстям с распечатки Элис. Челюстям тримаглодона, ископаемой акулы.

Часть вторая СЕМЕЙНОЕ ДЕЛО.

ЭПИЗОД 3.

Хэммет, поселок неподалеку от истока Трэйк-Ривер

26 июля 2002 года, 23:07

Небольшое кафе. Интерьер не блещет изысками. Тесно, накурено, шумно. Посетители — курортные рабочие-сезонники, все чернокожие. Расслабляются после трудового дня. Хэммет — в рабочей синей блузе — выглядит среди них своим. Как и другие, он пьет, смеется, шутит… Но больше всего — слушает.

Время идет, посетители постепенно расходятся. Завтра — опять на работу. Наконец в зальчике остается один Хэммет. Подходит к стойке.

Над стойкой висит портрет какого-то здоровенного и мордатого афро-американца — а то даже и афро-африканца — в роскошно-аляповатом мундире, увешанном орденами. По поводу портрета здесь иногда возникают споры: изображает ли он известного в прошлом певца Поля Робсона в роли адмирала Отелло или же еще более известного императора-людоеда Бокассу? Бармен, он же владелец заведения, в таких случаях от комментариев воздерживается.

Хэммет смотрит на портрет, затем на бармена — это пожилой негр, в волосах сквозит седина. Внушительной фигурой он чем-то напоминает изображение над головой.

— Зачем ты пришел, Сэмми? — спрашивает хозяин. — Конечно, твой отец был мне другом, но… Я слышал, ты работаешь в полиции. А сюда ходят разные люди, и некоторые очень не любят полицейских…

— Эти люди меня не интересуют, — жестко говорит Хэммет. — Меня интересуют лишь два человека: Вайсгеры. И я хочу кое-что о них узнать.

Хозяин понимающе кивает. На его лице желание помочь.

— Спрашивай, — говорит он коротко.

— Рыбзавод. Что там происходит? Многие нити ведут туда, я слышал обрывки нескольких интересных разговоров, но главного так и не понял: Вайсгеры решили его вновь запустить? Или…

— Непонятно, — вздыхает хозяин. — Весной, перед началом сезона, наметилось там какое-то оживление. Люди приезжали, не здешние, что-то там делали… Наши — те, кто помнил про неплохие заработки на заводе, — ходили, спрашивали: не будет ли работы. Нет, говорят, завод закрыт и открываться не собирается… Чем там занимались эти люди — не знаю. Но охранные системы подновили и забор подлатали.

— И что потом?

— Тишина, Сэмми. Но пару-тройку раз, уже летом, я видел, как там горит свет.

— Видел — и?…

— Сэмми, все живущие здесь знают — не стоит без нужды совать нос в дела Вайсгеров. Хорошо, если лишишься только носа…

Хэммет ненадолго задумывается, потом спрашивает:

— В каких именно корпусах завода горел свет? Летом, по ночам?

— В морозильном, и в рыборазводном — знаешь, где большие такие бассейны?

Хэммет кивает, после утренней беседы с профессором Лу он раздобыл и внимательнейшим образом изучил план завода.

— Как я понимаю, — говорит детектив, — теперь на территорию свободно не попасть?

Хозяин внимательно и печально смотрит на него. Ему совсем не хочется отвечать. Но именно он, один из четверых, остался в тот далекий день на берегу — стеречь одежду друзей, зашедших в воду на пляже для белых . И он говорит:

— Ну, это смотря кому… Разные есть тропинки…

Десять минут спустя.

Прежде чем уйти, Хэммет кивает на портрет над стойкой:

— И все-таки, кто это? Робсон или Бокасса? — Он слышал обрывок очередного спора завсегдатаев на эту тему.

Губы хозяина кривит неприятная усмешка.

— Бокасса, Сэмми, император Бокасса. Он любил говорить, что белые лучше черных в одном-единственном случае — когда их подают к столу тушеными со спаржей и бататами…

Три часа спустя.

Рыбзавод. Нигде ни огонька. Корпуса безмолвно сереют во мраке. Тишину нарушает лишь плеск воды, скатывающейся по водосбросу плотины.

Канал, соединяющий рыборазводный цех с Трэйк-Ривер. У самой поверхности скользит черная тень — бесшумно. Ее движения не видны, лишь угадываются. Впереди преграда — частая сетка, перекрывшая канал. Тень исчезает, ныряет. Через короткое время появляется снова — позади преграды. Очевидно, под поверхностью в сетке есть разрыв. Бетонный парапет у самого цеха. Тень подтягивается и оказывается на нем. Это человек в черном гидрокостюме и с аквалангом.

Человек стягивает акваланг, маску, ласты, отстегивает грузовой пояс. Теперь видно, что это Хэммет. Он прячет снаряжение в невысоких, редких кустиках — неважное укрытие, но по ночному времени сойдет. Движется вперед, в руке — большой фонарь, похожий на дубинку, пока не включенный.

Рыборазводный цех. Мощный луч фонаря раздвигает тьму. Белое световое пятно скользит по полу, по стенам. Вид у помещения заброшенный — пыльно, грязно. Хэммет внимательно исследует бассейны для разведения рыбы — они идут уступами, уровень каждого следующего ниже предыдущего.

Бассейны тоже давно не используются — в них ни капли воды, на дне валяются кучи старого мусора. Лишь последний, самый нижний, заполнен водой до краев. Дальний его конец перекрыт воротами-шлюзом, за ними — выход в канал, соединяющий завод с рекой и озером. Когда-то здесь, в самом большом и глубоком искусственном водоеме цеха, обитали самые крупные рыбы, прежде чем быть выпущенными в Трэйклейн.

А теперь?

Луч фонаря пытается пробиться сквозь толщу воды, достигнуть дна — безуспешно. Освещенная белесым мертвенным светом глубина выглядит загадочной и мрачной. Хэммету кажется, что по поверхности бассейна пробежала рябь — хотя ветра в цеху быть не может. Хэммет отступает от воды, осматривается. Здесь, возле последнего бассейна, явно что-то делали — и недавно. В углу груда пустых распакованных ящиков разного размера — новых, чистых. Хэммет осматривает их — ничего, ни надписей, ни какой-либо маркировки.

Луч света неожиданно выхватывает кучу какого-то тряпья на полу — и она кажется одеждой. Окровавленной.

Хэммет подходит — настороженный, напружиненный, рука тянется к бедру — там видна рукоять ножа. Облегченно вздыхает. Ветошь, обычная промасленная ветошь… Но — свежая. Среди тряпок что-то поблескивает. Хэммет нагибается, поднимает небольшую металлическую деталь, недоуменно вертит в руках. Затем оттягивает плотно прилегающий к телу ворот гидрокостюма — и бросает деталь внутрь.

Чуть позже.

Рефрижераторный цех. Хэммет стоит у дверей огромной холодильной камеры. Камера включена. Видно, как влага из теплого воздуха цеха конденсируется на двери, собирается мелкими капельками — они соединяются в более крупные и скатываются по черному холодному металлу двери — словно чьи-то слезы.

На секунду перед мысленным взором Хэммета встает видение: чернокожая женщина, одетая по моде шестидесятых годов. Он видит только ее лицо, очень крупно, — и по нему сбегают слезы. Женщина не рыдает, вообще не издает ни звука, лицо застыло неподвижной маской, — но слезы бегут и бегут.

Хэммет проводит рукой по лицу — видение исчезает. Он несколько секунд стоит, тяжело дыша, потом приступает к делу — медленно и осторожно пытается вскрыть камеру.

Наконец электронный замок уступает небольшому приборчику, извлеченному Хэмметом из водонепроницаемого футляра. Через секунду огромные двухстворчатые двери распахиваются. Одновременно внутри включается яркий свет. Он режет глаза, и единственное, что успевает увидеть Хэммет — огромная оскаленная пасть, прямо перед ним. Больше он не успевает ничего.

Шесть часов спустя

Утро. Палаточный лагерь неподалеку от берега — еще не до конца проснувшийся. К воде идет девушка в бикини и с полотенцем — ей лет пятнадцать, не больше. Лицо заспанное, движения медлительные — девушке явно хочется разогнать остатки сна утренним купанием. Наклоняется, пробует рукой воду — не остыла ли за ночь? Похоже, вода достаточно теплая, — девушка аккуратно кладет полотенце на песок, поправляет чашечки и бретельки бикини… Затем черпает воду ладонью, ополаскивает лицо, и только потом смотрит на озеро перед собой. Рот девушки раскрывается — беззвучно. В десяти шагах от нее видно тело в черном гидрокостюме. Топорщатся клочья рваной резины… и розоватой плоти. Через секунду девушка кричит — долго, пронзительно.

РАССЛЕДОВАНИЕ. ФАЗА 3.

Озеро Трэйклейн, 26 июля 2002 года, утро

Информационная бомба, взрыв которой всеми силами оттягивал Вайсгер-старший, в конце концов сработала. Собственно говоря, рванула она еще вчера — но ударная волна, как и предвидел Дэнфорд Вайсгер, сотрясла все без исключения устои империи его брата лишь к сегодняшнему утру. Найденный утром труп растерзанного аквалангиста подлил бензина в полыхающий костер репортерской истерии — местные каналы прервали передачи для срочного сообщения, в типографиях печатались экстренные выпуски газет. Правда, сведения о том, что покойный оказался детективом из полиции штата, пока не просочились.

Жара не спадала, ртутные столбики термометров к полудню стабильно уползали за сотню градусов, — но в воде и на воде людей не было. Ни одного.

Не плескались купающиеся, не рассекали озерную гладь всевозможные лодчонки, водяные велосипеды и виндсерфинги. Но берега были усыпаны людьми. Настороженные взгляды шарили по поверхности. Бинокли и подзорные трубы, видеокамеры и фотоаппараты целились в Трэйклейн сотнями объективов.

В утреннем выпуске «Норд-Ост-ньюс» появилась статья Луи Птикошона, в которой профессор почти дословно повторил рассказанные Хэммету примеры нападений акул в пресных водах — и привел несколько новых. В новостях местного канала также прозвучало интервью профессора, названного репортером не иначе как «всемирно известным ихтиологом».

В результате слово «акула» было у всех на устах. В слухах, гуляющих среди собравшихся на берегах людей, варьировались лишь размеры: пятнадцать футов! двадцать футов!! двадцать пять!!! К трем самым большим пляжам Трэйк-Бич подвезли рулоны проволочной сетки — но рабочие лезть в воду и устанавливать ограждение не торопились. Любопытствующие подходили к рулонам, оценивали толщину проволоки, с сомнением качали головами — на фоне слухов о двадцатипятифутовом чудовище сетки выглядели несерьезно.

Немногие — те, кто посмелее — готовили морские снасти, всеми правдами и неправдами раздобывали взрывчатку, запрещенную в штате Висконсин к свободной продаже, укрепляли лодки дополнительными шпангоутами и закачивали пеногерметик в свободные полости своих суденышек, добиваясь их непотопляемости. Но — выйти в озеро на охоту пока не рискнул ни один из них.

Другие — их было гораздо больше — складывали палатки в машины или вещи в трейлеры и отправлялись искать иное место для отдыха. Не столь разрекламированное, но более спокойное. В телерепортажах о всевозможных сенсационных происшествиях, что ни говори, лучше выступать в роли зрителя, чем непосредственного участника.

Большинство отдыхающих, тем не менее, выжидало — не очень даже осознавая, чего именно они ждут. В воду не лезли, но все рассказы о «монстре озера» воспринимали с изрядной долей скепсиса.

Средства массовой информации изощрялись в догадках и самых фантастических домыслах. Версия Птикошона (вернее, если соблюдать право первенства — версия Хэммета) оказалась не единственной. Высказывался полный спектр самых бредовых предположений — от реликтового звероящера, очнувшегося после миллионов лет анабиоза, до диверсантов-аквалангистов Фиделя Кастро.

Но о Дэвиде Корнелиусе и о найденном у него смертоносном инструменте никто ни единым словом не упомянул. Тому имелись причины, и вполне веские.

Трэйк-Бич, офис шерифа Кайзерманна

26 июля 2002 года, 11:46

— Не спорю, прикусы очень похожи, — говорила Элис. Бледная, с темными кругами под глазами, она выглядела смертельно уставшей. — Но есть и несовпадения. На проекторе, при наложении слайдов их видно лучше, но можно разглядеть и так. Посмотрите внимательно.

Она выложила на стол шерифа два изображения челюстей, нанесенных на один лист — картинки-близнецы казались позаимствованными из воскресного приложения к газете, не хватало только подписи: «Найди 10 отличий». Впрочем, отличия Элис уже отметила красным фломастером.

— По-моему, они одинаковы, агент Блэкмор, совершенно одинаковы, — протянул Вешбоу. — Вы зря усложняете дело. Все расхождения можно легко списать на ошибки в вашей программе сравнения…

— Нет, — отрезала Элис. — Любой эксперт скажет вам тоже самое и при визуальном изучении. Смотрите: этот вот клык на псевдо-челюстях Корнелиуса выглядит обломанным. Но только выглядит, причина — дефект литья. В челюстях, убивших Берковича и Косовски, тот же клык абсолютно цел. Затем, обратите внимание на эту обведенную группу из шести зубов — налицо небольшие, но явные различия во взаимном расположении. Наконец, челюсти, найденные у Корнелиуса, немного поуже, чем искомые…

— Далее чем до предварительного слушания это дело не продвинется, — покачал головой Кеннеди. — Любой грамотный адвокат предоставит заключение независимых экспертов, где всё это будет изложено черным по белому. Держать дома предмет, лишь похожий на орудие убийства, преступлением не является.

— Есть еще один момент, мистер Вешбоу, — сказал Кайзерманн нехотя. — Мои парни, конечно, не эксперты, но… Сегодня Хэмфри Батлер — а он по физическим кондициям никак не уступает Корнелиусу — попробовал «покусать» Нордуика этой игрушкой. Тот был одет в пожарную робу из толстого брезента — и что вы думаете? Зубы даже её не прокусили, и на теле не осталось ни малейших синяков… Ручки слишком коротки, нужен рычаг гораздо длиннее.

Но старого лиса мистера Вешбоу не могли сбить со следа такие мелочи. Он твердо решил добраться до глотки «милого Дэви».

— Тем более это доказывает вину Корнелиуса, коллеги, тем более, — удивил Вешбоу присутствующих неожиданным выводом. — Дело было так: он сделал или заказал эту игрушку. Опробовал и убедился — не подходит, слабовата. Заказал или изготовил другую, модернизированную — которой и совершил убийства. Теперь становится ясным, отчего он двинул в бега, оставив свою железяку в не слишком надежном месте. Понимал, что никакой уликой она не послужит. Надо колоть его по настоящему тайнику… Любые другие версии — бред слабоумных репортеришек, свихнувшихся на озерном монстре. Или вы будете утверждать, что Корнелиус его выудил, сделал слепок челюстей и отпустил рыбку дальше резвиться в родной стихии?

Кеннеди ответил, игнорируя сарказм в голосе Вешбоу:

— Утверждать такое я не стану. Но хочу задать один вопрос. Я расстался с Хэмметом за полтора часа до возвращения Корнелиуса в трейлервилль. Теоретически можно успеть обставить за этот срок убийство и вернуться, но на практике с трудом осуществимо… К тому же к воде Хэммет, когда мы расставались, не собирался.

— Вот Корнелиус и расскажет, как он успел, — парировал Вешбоу. — Парень он быстрый, вы в лесу могли убедиться, очень быстрый.

Повисла пауза. Присутствующие знали: арестованный молчит мертво — не открыл рот даже для того, чтобы сообщить свое имя. Не пытается выдвинуть никаких объяснений находки в трейлере, как-либо оправдаться, — просто молчит, и всё.

Очередное совещание подошло к концу — ничего нового не было сказано. Элис, едва державшаяся на ногах от недосыпа, тем не менее собиралась в госпиталь ВВС, куда доставили останки Хэммета. Шериф и Вешбоу планировали провести очередной допрос Корнелиуса — время, отведенное для предъявления обвинения, утекало, как вода сквозь пальцы, а выходить на предварительное слушание в суде лишь с наркотиками и незаконным владением оружием не хотелось. Кеннеди же хотел проверить кое-какие свои догадки, мелькнувшие после разговоров с братьями Вайсгерами и касавшиеся русского нефтяного барона Баймухаммедова.

Однако, прежде чем расстаться с коллегами, Кеннеди выложил на стол небольшой металлический предмет.

— Скажите, кто-нибудь из вас знаком с этой или похожей деталью? — спросил он.

Кайзерманн сразу узнал найденную под гидрокостюмом Хэммета железку.

— Это штуцер, дело ясное, — сказал шериф. — Здесь вот явно надевается шланг… Но от какого он агрегата, ума не приложу…

Элис и Вешбоу тоже не опознали загадочную деталь. След казался ведущим в тупик.

Озеро Трэйклейн, 26 июля 2002 года, день

После полудня из столицы штата приехала целая команда тамошних полицейских — спускать убийство одного из своих они не собирались никому, ни человеку, ни загадочному монстру. Часть прибывших взяла в плотный оборот обитателей палаточного городка, возле которого было обнаружено тело Хэммета. Другие что-то вынюхивали по берегам Трэйклейна — не решаясь, впрочем, выйти в озеро на имевшихся в наличии плавсредствах.

По слухам, возглавлявший полицейских штата Патрик О’Нил потребовал у местного штаба национальной гвардии предоставить в его распоряжение бронекатер с комплектом глубинных бомб. Национальные гвардейцы, понятно, повертели пальцем у виска и посоветовали обратиться к командованию ВМС США. Однако это могли быть лишь слухи.

Но одно было совершенно точно — к интересам мистера Вайсгера прибывшие относились с величайшим почтением. Если Хэммет действительно контактировал с конкурентами хозяина озера, то явно был одиночкой…

Об интересах мистера Вайсгера отчасти шла речь и в шифрограмме Кеннеди, отправленной Истерлингу накануне. Кеннеди не спрашивал разрешения, а просто ставил своего непосредственного начальника в известность о том, что в ходе расследования вполне могут всплыть (и уже всплывают) факты, способные повредить репутации и бизнесу его старого друга. Ответ заместителя директора ФБР после расшифровки оказался коротким и всеобъемлющим: «Действовать по обстановке». Кеннеди подумал, что подобную, дающую самое широкое поле для истолкований инструкцию можно было передать и открытым текстом…

Именно так — открытым текстом — отправилась трем адресатам другая, более пространная телеграмма, содержание которой надолго развеселило работников почтамта Трэйк-Бич. Её автор, мисс Клейтор, обокраденная сторонница однополой любви, жаловалась на самоуправство шерифа Кайзерманна прокурору штата, редакции журнала «Розовая мечта» и — вообще непонятно почему — комиссии по нравственности «Церкви истинных дочерей Христовых»…

Трэйк-Бич, 26 июля 2002 года, 15:31

Звонок Дэнфорда Вайсгера застал Кеннеди на выходе из бюро по регистрации недвижимости округа Трэйк — там, выполняя обещанное, он без особого интереса выяснил все подробности экспансии русского нефтяного барона.

— Сегодня вечером состоится экстренное заседание правления «Биг-Трэйк-фонда», — сказал Дэнфорд. — Могу сообщить вам информацию, которая пока держится в секрете: в устав фонда будут внесены важные изменения. Отныне для поимки Биг-Трэйка станут разрешены любые способы, а не только спортивные. Причем из новой редакции убрано утверждение, что Трэйк является именно гигантским лососем. Какая бы пожирающая людей тварь не таилась в озере — убивший или поймавший ее получит всю призовую сумму.

Кеннеди подумал, может ли считаться подобной тварью Корнелиус в акваланге и с челюстями-щипцами — и усомнился в том, что шериф и Вешбоу смогут претендовать на премию.

— Завтра утром, — продолжал Дэнфорд, — до того, как о новых правилах игры станет широко известно, я собираюсь провести облавную охоту. Использую все рыболовные катера из принадлежащей мне компании по прокату — переоснащение их сейчас заканчивается. Для поддержки с воздуха прибудет вертолет. Шанс на успех очень большой. Не желаете принять участие, хотя бы в качестве зрителя? Доли призовых денег обещать не буду, но платиновая дисконтная карта «Интерфиш-Трейдинг» в качестве гонорара вам обеспечена. Двадцать процентов скидки на все рыболовные товары.

— Боюсь, что карта мне не понадобится, я не увлекаюсь рыбалкой, — сказал Кеннеди. — Но пропустить такую ловлю тысячелетия, конечно же, не могу. Кстати, ваше приглашение относится и к моей напарнице? Или вы разделяете старый предрассудок, что женщина на борту — к беде?

— К агентам ФБР сие не относится. Мой отец говорил, что люди в форме лишены первичных половых признаков, — хохотнул Дэнфорд.

Кеннеди подумал, что Элис на такую шутку обиделась бы. Форму — исключительно камуфляжную — она одевала лишь на тренировочной дистанции ФБР в Плейтоне, когда раз в год всем агентам приходилось сдавать зачет, стреляя по выскакивающим из-за углов улицы-тренажера мишеням, изображающим террористов и уголовников. Элис результатами в этих игрищах, надо сказать, никогда особо не блистала, несмотря на все ее старания и упорные тренировки. Она была не в ладах с длинномерным и тяжелым автоматическим оружием, к тому же второпях зачастую дырявила мишени, изображавшие законопослушных граждан, зацеплять которые никоим образом не полагалось. Поэтому не любившая позориться перед публикой агент Блэкмор под любыми предлогами старалась отвертеться от обязательного мероприятия — и частенько ей это удавалось.

— К тому же примета морская, а у нас озеро, — добавил Вайсгер-младший. — Естественно, я буду только рад, если мисс Блэкмор примет участие.

— Куда и когда нам прибыть? — спросил Кеннеди. Хотя куда более скептично, чем Дэнфорд, оценивал шансы на успех предстоящей охоты.

Шоссе неподалеку от госпиталя ВВС США

26 июля 2002 года, 17:49

Услышав по телефону сонный голос Элис, Кеннеди настоял, что сам приедет за ней в госпиталь и отвезет в гостиницу. В противном случае он мог просто лишиться напарницы, уснувшей за рулем.

— Корнелиус никак не мог убить Хэммета, — без всякого выражения говорила Элис. — Неважно, найдут ли шериф с Вешбоу у него подлинное орудие убийства, или же нет. Хэммет умер ночью, когда Корнелиус давно сидел под замком.

Кеннеди кивнул. К концу дня стали поступать ответы на его многочисленные запросы, подтверждая смутные догадки, — и результат вскрытия вполне укладывался в его собственную версию происходящего.

— Наружное обследование и вскрытие показали еще что-нибудь интересное? — спросил он. Тот факт, что Хэммета загрызли те же челюсти, что и Берковича с Косовски, интересным уже не казался.

Элис долго молчала, и Кеннеди искоса взглянул на нее — не уснула ли? Потом напарница ответила:

— На коже лица, вокруг носа и рта, — прижизненная гиперемия…

— Элис… — укоризненно протянул Кеннеди. Он терпеть не мог, когда его напарница демонстрировала медицинскую эрудицию. Она это знала, и старалась воздерживаться от мудреных терминов — но в нынешнем ее полусонном состоянии самоконтроль, похоже, ослаб.

— Проще говоря — покраснение, раздражение кожи. Конечно, у Хэммета могла быть легкая форма аллергии на резину маски и загубника, сейчас это уже не проверить… Но точно такая же картина будет наблюдаться, если к лицу прижать тряпку с ударной — достаточной для рауш-наркоза — дозой эфира или хлороформа.

— Так-так… А гидрокостюм и акваланг надели потом, на бессознательное тело…

— Едва ли… Ты ведь плавал с аквалангом? Вспомни, каково натягивать костюм «сухого» типа… А теперь представь, как получится провернуть эту операцию с лежащим бревном человеком. — И Элис старательно подавила зевок.

Кеннеди представил. Задача действительно представлялась нереальной.

— Но под водой пропитанная хлороформом тряпка бесполезна, — сказал он.

— Я подозреваю, что Хэммета застали врасплох — когда он готовился к погружению или только-только вышел из воды… Костюм уже — или еще — был на нем, а вот маска и акваланг… Знаешь, он, похоже, пользовался этим аквалангом многократно — на ремнях, крепящих баллоны, одни отверстия разношены больше других. Как раз под его размер. А теперь акваланг был закреплен иначе — верхний ремень на предыдущую дырочку, нижний на последующую. Словно ремни затягивала чужая рука…

— Да уж, трудно поверить, что Хэммет вдруг ни с того, ни с сего похудел в груди и раздался в бедрах…

Кеннеди помолчал, осмысливая новую информацию. Один вывод следовал со всей непреложностью, и он его озвучил:

— Ясно одно: от убийств первой степени Дэйв Корнелиус отвертелся…

Элис не ответила. Она спала.

Трэйк-Бич, 26 июля 2002 года, 19:57

До предъявления официального обвинения Корнелиуса поместили в камеру для задержанных, принадлежавшую муниципальной службе безопасности округа Трэйк — именно так официально именовалась вотчина Кайзерманна, неизвестно по какой прихоти Вайсгера-отца и подконтрольного ему муниципалитета.

Камеры — числом целых три — располагались в том же здании, что и офис шерифа, но в другом крыле с отдельным входом. Две из них пустовали — служба шерифа, увлеченная грандиозным расследованием, совсем перестала обращать внимание на обычных своих клиентов — пьяных, дебоширов и оскорбителей общественной нравственности. Последний из них вышел под залог два дня назад — преступление перебравшего пива студента состояло в том, что он на пари помочился среди бела дня с пожарной каланчи, украшавшей Трэйк-стрит, на фланирующих по тротуару курортников.

Миссис Беркович также вышла на свободу — по настоянию мистера Вешбоу. На относительную свободу — лисовидный сыщик почему-то был уверен, что она должна наведаться к тайнику с аквалангом и подлинным орудием убийства, и наблюдал за вдовой неусыпно.

Так что Дэйв Корнелиус сидел в гордом и молчаливом одиночестве в своей узкой, похожей на пенал, камере. Арестантское ложе, кстати, размещалось в торце пенала, упиралось концами в стены и было весьма коротким. Сон для рослого Корнелиуса превратился в весьма мучительное занятие… Иная обстановка в камере отсутствовала, за исключением раковины и ничем не отгороженного унитаза без крышки, грязного и расколотого, — лично принимавший участие в проектировании помещения Кайзерманн не был сторонником либерализма в отношении заключенных.

Охранял Дэйва один человек — Хэмфри Батлер. В принципе, это считалось достаточным. При любой нештатной ситуации подмога из другого крыла здания могла подоспеть за считанные минуты. Увы, сию систему шериф разработал лишь в расчете на студентов, мочащихся на головы прохожих. Некоторых физических и психических особенностей мистера Корнелиуса она, как выяснилось вскоре, явно не учитывала…

От приятных размышлений о грядущих выборах (почему бы, в самом деле, Нордуику не стать шерифом, а Хэмфри — его старшим помощником?) Батлера отвлекли звуки, донесшиеся из камеры Корнелиуса. Странные и неприятные звуки. Хэмфри показалось, что арестованного кто-то душит — что, по зрелому размышлению, было совершенно исключено.

«Воды-ы-ы!!!» — разобрал Хэмфри в этом хрипении. Первое слово, услышанное после ареста от узника, отнюдь не порадовало его стража.

— Может, еще кофе в постель, круассанов и Ширли Мейсон под бочок? Поищи себе другого дворецкого, — недружелюбно пробормотал Батлер, сохранивший самые мрачные воспоминания о купании в болотной топи по милости этого придурка. Впрочем, особо жесткосердным Хэмфри не был. Смерть от жажды Корнелиусу никак не грозила. Воды в кране хватало с избытком. Имелся и небьющийся стакан из толстой пластмассы.

Но хрипы продолжались. И постепенно к ним добавились иные звуки, не менее странные и неприятные.

Хэмфри поднялся из-за стола дежурного и отправился с инспекцией к месту заключения преступника. Выходящая в коридор стена камеры представляла собой одну сплошную решетку — и увиденное за ней потрясло Батлера. Арестованный корчился на полу. Голова его с регулярностью метронома — бам! бам! бам! — лупила в кафельную стену. Никаких слов в непрекращающемся хрипении разобрать было уже невозможно.

«Припадок!» — похолодел Хэмфри. Метнулся к решетчатой двери камеры — и остановился. Инструкция строжайше запрещала отпирать ее в одиночку.

Тело Корнелиуса изогнулось дугой — казалось, слышен хруст суставов и связок. На губах выступила густая пена.

«Сейчас проглотит язык и всё, конец!» — в панике подумал Хэмфри. Почему-то из всех сведений о припадках в памяти осталось только это.

Он опрометью бросился обратно к столу дежурного, торопливо нажал кнопку, запрашивающую подмогу из офиса шерифа. Докладывать о чрезвычайной ситуации по телефону было некогда…

Молодой человек снова поспешил к камере и, плюнув на инструкцию, заскрежетал ключом в замке. Палку, надо вставить в рот палку, — еще одно обрывочное сведение о припадках всплыло у Хэмфри, когда он шагнул в камеру. Машинально повел взглядом вокруг — хотя откуда тут взяться палке? — и не сразу осознал, что Корнелиус уже стоит на ногах. И рядом с ним.

От первого, направленного в голову удара Хэмфри сумел-таки увернуться. Отскочил, увеличив дистанцию. Эффект неожиданности был потерян. Шансы уравнялись. Ростом и силой Хэмфри не уступал противнику.

Но тут он допустил ошибку. Схватился за поясную кобуру. Подлая застежка никак не расстегивалась. Хэмфри на долю секунды отвлекся — и пропустил удар.

Кулак вломился ему в ребра. Батлер отлетел к распахнутой двери. Острый угол замка глубоко разодрал щеку, затылок с хрустом ударился о толстый прут решетки.

Корнелиус бросил короткий взгляд на неподвижного окровавленного противника — и рванул в коридор, на ходу выплюнув обмылок.

Как ни странно, сознание Хэмфри не потерял. Мир вокруг окрасился багровым, голова гудела похоронным колоколом и сквозь гудение пробивалась единственная мысль: шериф меня убьет!

Именно эта мысль подняла Батлера на ноги — медленно, в три приема. Гул в голове усилился, багровая картинка перед глазами мутнела. Кровь из раны на щеке заливала мундир. Ребра при каждом вздохе врезались в тело, как скальпели хирурга-садиста. Содержимое желудка рвалось наружу.

Пару шагов, ведущих в коридор, Хэмфри преодолевал несколько секунд. Но преодолел. Корнелиус в дальнем конце коридора возился с замком выходной двери.

«Стой!» — крикнул Хэмфри. Он посчитал, что крикнул. На деле раздался еле слышный хрип. Беглец не отреагировал.

Проклятая застежка кобуры расстегнулась на удивление легко. Но револьвер неимоверно отяжелел, словно налился ртутью. Хэмфри гнулся и шатался под его тяжестью, ствол выписывал замысловатые фигуры. И — неимоверно тугим стал спусковой крючок. Хэмфри даже не вспомнил, что можно взвести курок и облегчить себе задачу, долго — ему казалось, минуты и часы — он боролся с сопротивлением боевой пружины.

Тем временем Корнелиус тоже боролся с хитрым механизмом, запиравшим дверь. И ему тоже казалось, что эти мгновения растягиваются в вечность.

Оба они победили — одновременно.

Выстрел рявкнул, когда входная дверь широко распахнулась. Корнелиуса вышвырнуло наружу.

Револьвер грохнулся на пол. Вслед за ним грохнулся Хэмфри. Попробовал снова подняться — ничего не вышло. Попробовал поползти к выходу… Далеко не уполз — содержимое желудка прорвалось-таки наружу. Батлер ткнулся лицом в лужу собственной рвоты и заплакал от бессилия.

В это время Ширли Мейсон, в одиночестве сидевшая в офисе — и, естественно, не поспешившая по сигналу тревоги к камерам — пыталась срочно связаться с Кайзерманном.

ЭПИЗОД 4.

Озеро Трэйклейн, 27 июля 2002 года, 11:18

Длинный, глубоко вдающийся в озеро пирс неподалеку от Вайсгер-Холла. Флотилия готова к отплытию — двенадцать катеров. Это шестиметровые суденышки с рубкой и небольшой каютой, на носу палуба высокая и слегка покатая, на корме низкая и огражденная фальшбортом (именно отсюда любители, арендовавшие катера, пытались поймать своего чудо-лосося). На каждой рубке изображен дружелюбно улыбающийся Биг-Трэйк — но сейчас эти улыбки кажутся зловещими оскалами.

На корме одного суденышка стоят Кеннеди и Элис — в оранжевых спасательных жилетах. В этом снаряжении невыносимо жарко, но Дэнфорд Вайсгер, командующий операцией, запретил его снимать под страхом списания на берег. Сам он обретается на соседнем, флагманском судне, стоящем борт о борт — и, что характерно, без жилета. Вместо него к куртке Дэнфорда крепится небольшой, не более пинты объемом, ярко-красный баллончик с коротким шлангом и загубником. Это аварийное приспособление позволяет аквалангистам в случае отказа акваланга избегать экстренного всплытия с большой глубины и неизбежной кессонной болезни.

На поясе Вайсгера-младшего висит устрашающих размеров тесак. Другого оружия Кеннеди и Элис не видят — за исключением непонятного, но явно смертоносного устройства на носу флагманского судна. Впрочем, объемистые красные цилиндры на корме каждого катера вполне могут оказаться глубинными бомбами.

И все же Кеннеди интересуют подробности предстоящей охоты — хотя в успех ее он не верит.

— Что вы собираетесь делать, когда обнаружите Биг-Трэйка? — спрашивает он. Легенда о гигантском лососе рассыпалась в прах, но именно этим именем все до сих пор зовут затаившийся в глубинах ужас.

Дэнфорд Вайсгер смеется:

— Обвяжусь динамитом и прыгну за борт с воплем «Джеронимо-о-о!!!»[20].

Потом добавляет серьезно, кивнув на загадочное орудие на носу своего катера:

— Это китобойная пушка. Но гарпун слегка изменен — вместо относительно слабого заряда, задача которого ранить кита и раскрыть лапы-зазубрины в его теле, туда поставлен кумулятивный пластидовый.[21] Китобои не хотят, чтобы убитый кит тонул слишком быстро — а мне с этой тварью, кем бы она не оказалась, миндальничать незачем. Взрыватель тоже изменен — сработает даже от удара о воду. Я надеюсь оглушить гадину взрывом в случае промаха.

Кеннеди уважительно смотрит на полуторафутовые лапы-зазубрины, сейчас прижатые к корпусу гарпуна. И понимает, отчего пушка только одна: честь последнего выстрела (и семимиллионную премию) Дэнфорд оставляет себе.

Агент ФБР спрашивает:

— Но, как я понимаю, эта штука сработает лишь по цели, поднявшейся на поверхность? А если тварь предпочтет остаться на глубине?

— Как только мы ее засечем, сбросим на дно генераторы ультразвука. — Дэнфорд кивает на красные цилиндрические предметы. — На глубине сразу станет весьма неуютно. Ручаюсь, она выскочит на поверхность как ошпаренная. И я ее пристрелю. Кстати, можете попросить у капитана сачок. Лосося, окуней и форелей тоже поднимется предостаточно.

Капитан (на судне такого размера его звание звучит слишком претенциозно) с ухмылкой слушает эти речи, но выдать сачок не спешит.

— Кстати, а где ваш «мистер Трэйк»? — вспоминает вдруг Кеннеди. — Не захотел участвовать в облаве на тезку?

— Морис умудрился подцепить вчера кессонку, — мрачнеет Дэнфорд. — Несколько дней проведет безвылазно в барокамере… Все, отплываем. — И он повторяет команду в микрофон.

Катера по очереди отваливают от пирса и выстраиваются в походную кильватерную колонну. Воздушная поддержка — небольшой двухместный вертолет — уже кружит над головами. Охота начинается.

Полтора часа спустя.

Облава движется от траверза Пфуллэнда к восточной оконечности Трэйклейна — имевшие место нападения обозначили район дислокации твари достаточно четко. Теперь катера идут сильно растянутой цепочкой, перекрывая все озеро.

Эхолоты выставлены на максимальный сектор охвата — но Кеннеди опасается, что тварь все же отыщет щель в невидимом неводе — и ускользнет незамеченной. Он совершенно забыл, что полтора часа назад не верил в возможность успеха. Азарт ловли захлестнул его с головой. Он натянут как струна, каждую секунду ожидая, что по экрану эхолота скользнет огромная размытая тень.

Элис спокойна и скептична. Вымершие миллионы лет назад тримаглодоны плавать в курортных озерах никак не могут — в этом она уверена. Значит, кто-то вполне реальный и современный сделал слепок с окаменевших челюстей — и искать его надо не в глубинах, а на суше. Всё очень просто. Азарт Кеннеди и Дэнфорда кажется ей проявлением мальчишества, до глубоких седин таящегося в каждом мужчине…

— Проскочит, точно проскочит, — нервно говорит Кеннеди капитану. — Плотнее надо идти… Неужели не могли найти еще катеров?

Капитан спокоен. Он знает, что установленная на борту вертолета аппаратура позволяет охватить огромную зону — почти от берега до берега. Тварь не уйдет. Объяснить это Кеннеди он не успевает.

— Есть! Засекли! — Голос Дэнфорда в наушниках звенит от возбуждения — именно с его катером держит связь вертолет.

Кеннеди сообщает Элис (наушников для нее не хватило) радостную весть. Она удивлена. Уверена: какая-то ошибка. В таком возбужденном состоянии легко принять желаемое за действительное.

Дэнфорд торопливо отдает команды, эфир наполняется номерами катеров, цифрами курса и дистанции. Цепочка суденышек изгибается дугой. За борт летят красные цилиндры, выстраивая на дне непреодолимый для твари барьер.

Критическая фаза — петля сжимается. Тень уже мечется на всех экранах. Нервы у ловцов звенят, как клинки из дамасской стали. Бешено стучащие сердца гонят по жилам перенасыщенную адреналином кровь. Даже Элис против воли захвачена азартом схватки.

— Готово! — Вопль Дэнфорда чуть не оглушает Кеннеди. — Вот она, моя хорошая!!!

Кеннеди смотрит на озеро — и видит на поверхности быстро движущийся след — две расходящихся волны. Саму тварь отсюда не видно. Но ясно, что она жмется к берегу, пытается ускользнуть.

Флагманский катер вырывается вперед из цепи загонщиков — несется следом за дичью.

Та, словно почуяв смертельную угрозу, ныряет — и Кеннеди кажется, что в последнюю секунду тварь резко изменила курс.

Дружный вздох разочарования. Элис раздосадовано бьет кулаком по фальшборту. Капитан хмурится.

— Ерунда! — Голос Дэнфорда полон прежнего ликования. — Поздно! Дольше нескольких секунд на глубине не выдержит!

На поверхности и в самом деле мечутся ошалевшие рыбы, некоторые способны удивить размерами даже бывалых рыбаков — но никто не обращает на них внимания. Все жаждут заполучить голову другой дичи.

Кеннеди видит, как фигура в штормовке, балансируя и хватаясь за леер, торопливо огибает надстройку флагманского катера по узенькому покатому уступу верхней палубы — Дэнфорд спешит к своему орудию. И тут…

Удар.

Флагманский катер резко подпрыгивает, кренится.

Дэнфорд, раскинув руки, летит за борт.

Флагман несется дальше.

Строй катеров мгновенно ломается. Охотники спешат к флагману — он тоже поворачивает, закладывает дугу, направляясь к месту падения Дэнфорда. А там…

Там на воде расплывается и густеет красная клякса…

Кто-то на флагмане отчаянно бежит к пушке, — и разворачивает ее в направлении кровавого пятна, торопливо и неприцельно. Грохот выстрела. Почти сразу — еще один, это взрывается гарпун — гораздо слабее, чем представлял Кеннеди по словам Дэнфорда. Два катера в суматохе сталкиваются. На других за борт швыряют оставшиеся генераторы — лихорадочно, без какого-либо плана. Случайный канонир на носу флагмана пытается вновь зарядить орудие — ничего не получается. Все напряженно всматриваются в поверхность воды, в ожидании результатов первого выстрела…

Но там ничего. Лишь медленно ширится, становясь все более бледным, кровавое пятно.

Охота закончена.

РАССЛЕДОВАНИЕ. ФАЗА 4.

Кафе на Трэйк-стрит

27 июля 2002 года, 15:42

Сверху раздался грохот винта, серое брюхо вертолета промелькнуло над головой. Винтокрылая машина пронеслась над городком и опустилась вниз. За крышами домов места посадки видно не было, но, похоже, приземлилась она в районе гостиницы «Олд Саймон» — Кеннеди знал, что там неподалеку есть вертолетная площадка.

— Вайсгер, — неприязненно сказал Кайзерманн и осушил стакан с «Кровавой Мэри», уже третий сегодня. — Носится как угорелый со своей свитой…

Кайзерманн был мрачнее тучи. Его в пресловутую свиту не включили. Означать это могло лишь одно — он полностью сброшен со счетов. По крайней мере, в качестве шерифа округа Трэйк.

— Держу пари, — желчно продолжил Кайзерманн, — что он закусил удила, и плевать ему сейчас на бизнес и на озеро. Поднимет на ноги всех и вся, армию, национальную гвардию… Забросает озеро бомбами с плотностью пять-шесть тонн на гектар. Или сольет несколько миллионов баррелей концентрированной кислоты. Серной. Разъяренный Вайсгер— это, знаете ли… Ни перед чем не остановится. Весь в папашу.

Кеннеди не ответил. Джон Вайсгер при их первой встрече произвел впечатление человека, на редкость умеющего держать себя в руках. И даже при второй, когда пришлось рассказывать подробности столь трагично завершившейся охоты, — казалось, что обуревавшие старика эмоции бушуют за несокрушимой броневой стеной воли миллионера.

Говорить о трагедии на озере Кеннеди больше не хотелось, и он спросил:

— Каково состояние пострадавших при вчерашней попытке побега?

За всей сегодняшней свистопляской расспросить об этом Кайзерманна он не успел.

— У Хэмфри сотрясение, перелом двух ребер, рана на щеке — но жить будет, опасности никакой, — понуро сказал шериф. — Корнелиус лежит в коме, с шансами пятьдесят на пятьдесят. Но если выкарабкается, то бегать из-под стражи больше не сможет. И за чужими женами — тоже. Пуля попала в позвоночник, ниже пояса все парализовано.

— Интересно, зачем он пошел на эту авантюру, если не чувствовал за собой вины в двух убийствах? — недоуменно спросил Кеннеди.

— А хрен его знает, — выказал поразительное равнодушие шериф. И неожиданно добавил: — Уеду к черту. Куда-нибудь в эмираты…

— Шериф…

Кайзерманн опрокинул четвертую «Мэри».

— Ну что: шериф, шериф… Могу я раз в году расслабиться? Сам знаю, что никуда не уеду. Род Кайзерманнов живет в этих краях полторы сотни лет, и какому-то надутому говнюку меня с места не согнать. — И он опять неожиданно повернул тему: — Жениться надо. А то, глядишь, останусь последним в роду… Да не смотрите вы так на меня, Кеннеди. Завтра займусь плотно этим Корнелиусом, прослежу каждый его шаг, каждый вздох и каждый пук за последние месяцы. С чего вы взяли, что алиби в последнем убийстве снимает подозрение в первых двух? Он, конечно, по натуре волк-одиночка, но мог все-таки иметь сообщника…

— Я думал, что сегодняшняя облава…

— А вы не думайте! — взорвался вдруг Кайзерманн. — Где труп Дэнфорда? Нету! Мало ли что вы там на волнах углядели. Нету тела — нет и дела.

Кеннеди задумчиво смотрел на него. За словами Кайзерманна явно стояло нечто большее, чем он произнес вслух… У агента мелькнуло подозрение, что они с шерифом с разных концов подошли к одним и тем же выводам — вот только захочет ли Кайзерманн признать их истинными хотя бы наедине с собой? Сомнительно. Хотя в нынешнем его состоянии можно ждать всего…

Над головой снова загрохотало. Вертолет Вайсгера опять поднялся в воздух.

Опустив взгляд с небес, Кеннеди увидел молодую женщину — симпатичную, черноволосую, зашедшую на террасу и тут же покинувшую ее. Ему показалось, что женщина направлялась к Кайзерманну — но, заметив, что шериф не один, изменила свои намерения.

Шериф же, погруженный в мрачные мысли, приход и уход мисс Сароян попросту не видел.

Трэйк-Бич, гостиница «Олд Саймон»

27 июля 2002 года, 15:58

Головоломка складывалась. Не хватало нескольких фрагментов, но Кеннеди был уверен, что общую картину он представляет правильно.

В сделанные выводы он не посвятил никого. Даже Элис. И не потому, что Истерлинг недвусмысленно намекнул: расследование желательно провести в интересах мистера Вайсгера. Нет. В крайнем случае Кеннеди не впервой было бы действовать вопреки воле начальства. Но он и сам испытывал чувство симпатии к Вайсгеру, потерявшему сегодня брата, который был ему по сути сыном…

— Мистер Кеннеди? — портье поднялся ему навстречу. — Вам небольшая посылка. Человек, оставивший ее, попросил отдать только сегодня после полудня, если он сам не вернется и не заберет. Но вы после полудня не появлялись…

Кеннеди нетерпеливым жестом оборвал его оправдания.

— Кто это был? Или, по крайней мере, как выглядел?

К неожиданным посылкам Кеннеди относился с большим подозрением. После взрыва одной, по счастью вовремя сброшенной со стола коробки, слух у него восстанавливался полгода — зарастали барабанные перепонки.

Портье колебался. Кеннеди резким жестом вынул удостоверение ФБР.

— Это был мистер Хэммет, снимающий у нас 214-й номер, — с облегчением поведал портье.

В свертке лежала аудиокассета. Голос Хэммета — голос мертвеца — показался Кеннеди более глухим и мрачным, чем при жизни. Но, может, это только казалось.

«Извините, Кеннеди, что многого не рассказал вам сразу, — без долгих предисловий начал Хэммет. — Но некоторыми дорожками надо шагать самому — пока есть силы. Я — если вы слушаете эту запись — похоже, споткнулся…».

Когда двадцатиминутная запись отзвучала, Кеннеди промотал ее обратно и прослушал снова.

…Головоломка сложилась полностью. Недостающие кусочки идеально встали на место. Никакой радости от этого Кеннеди не испытал.

Он вновь попробовал связаться с Вайсгером — в третий раз за сегодня. Предыдущие попытки успеха не принесли — а при утреннем разговоре потрясенного старика с не менее потрясенными ловцами Кеннеди отнюдь не был уверен в безошибочности мелькнувших у него догадок. Подтверждение он получил два часа назад — издалека, из Европы.

Прямой номер хозяина озера не отвечал. Секретарь сказал то же, что и раньше: ни разговаривать по телефону, ни встречаться мистер Вайсгер сейчас ни с кем не желает; в равной степени бессмысленно оставлять для него сообщения — мистер Вайсгер ими не интересуется.

Но Кеннеди все-таки сообщение оставил. Короткое. Всего два слова и подпись.

Потом вытянулся на кровати, терпеливо ожидая ответа.

Через несколько минут ожидания эмоциональная сторона натуры Кеннеди взяла верх — в душе зашевелились самые черные сомнения. Справился с ними Кеннеди просто, не изобретая велосипедов, — взял уже послуживший сегодня магнитофон и надиктовал, сразу после рассказа Хэммета, получасовое послание для Элис. Затем он совершил короткую прогулку к портье.

Теперь все было сделано правильно.

Оставалось лишь ждать.

ВЕРСИЯ 3. КЕННЕДИ.

Трэйк-Бич, гостиница «Олд Саймон»

27 июля 2002 года, 20:58

Ожидание затянулось. Похоже, секретарь Вайсгера не солгал. И Кеннеди, уверенный, что не сумеет сомкнуть глаз после сегодняшних потрясений, неожиданно для себя задремал.

Разбудил его резкий стук в дверь. Агент вскочил. За окном уже стемнело. Он бросил взгляд на часы. Однако… Почти четыре часа пролетели как одна минута — а чудилось, что только-только прикрыл глаза…

…Вайсгер вошел один. Прямой, напряженный, казалось: тронь — и зазвенит камертонно-чистым звуком. Несколько секунд молча смотрел на Кеннеди, потом сделал характерный жест в районе уха.

— Все чисто, — успокоил Кеннеди. — Проверяю несколько раз в день.

Старик убедился, что дверь плотно притворена. И заговорил, не присаживаясь, сухим безжизненным тоном:

— Что это значит? Что за дикое послание: «Дэнфорд жив?» Играть так на моих чувствах не просто глупо, Кеннеди. Но и опасно.

— Это значит именно то, что значит, — холодно сказал Кеннеди. — Никакой тайнописи. Возможно, мне следовало добавить еще два слова: «скорее всего». Скорее всего, Дэнфорд Вайсгер жив — если в разыгранном им спектакле не произошла вдруг какая-то техническая накладка. Я имею в виду не только сегодняшний, очередной акт — но всю пьесу под названием «Монстр озера».

Вайсгер тяжело опустился на стул. Так же тяжело сказал:

— Объясняйте. И клянусь памятью отца, если ваши объяснения меня не удовлетворят, то…

Он не договорил.

— Хорошо, — кивнул Морлдер. — Но сначала подтвердите несколько моих догадок. Во-первых, кто отвечает в вашем бизнесе за, если так можно выразиться, внешнюю разведку? За сбор информации о конкурентах? Дэнфорд, не так ли?

— Да, но какое это имеет отношение…

— Имеет. Информация о коварных замыслах русского олигарха Баймухаммедова шла к вам через Дэнфорда и какие-то подконтрольные ему структуры, не так ли? Так вот, ваш младший брат вас, мягко говоря, дезинформировал. Мне еще тогда показалось это странным, при первом нашем разговоре: русский скупил земли пять лет назад и так долго медлил с ударом… Можно было гораздо раньше — даже в незнакомой стране — вычислить слабые места соперника, найти и переманить на свою сторону нужных людей. И немедленно нанести удар — не оставляя времени для подготовки контрмер. Думаю, впрочем, что дезинформация Дэнфорда строилась не на пустом месте. Допускаю, что приписываемые планы у Баймухаммедова действительно существовали — пять лет назад. Но я навел справки по нашим служебным каналам. И выяснил: после смены верхушки в Кремле положение Баймухаммедова весьма пошатнулось. Ушли многие люди, лоббировавшие на самом верху его нефтяную империю. В этой ситуации для него происходящее в России неизмеримо важнее схватки за какой-то заокеанский курорт. Уверяю вас, Баймухаммедов просто позабыл сейчас о Трэйклейне — до лучших времен. По крайней мере никакой его деловой активности в Америке не отмечается.

— Тайная скупка акций моих предприятий идет, — упрямо сказал Вайсгер. — Я знаю об этом из независимых источников, никак не связанных с Дэнфордом.

— Идет, — легко согласился Кеннеди. — Но кто за этим стоит? Скажите, одалживал ли у вас Дэнфорд в последнее время деньги? Якобы для развития своих личных предприятий…

Старик не ответил. Но выражение лица позволяло сделать однозначный вывод.

— Одалживал, — констатировал Кеннеди. — И не только у вас. Многие охотно предоставляли предприятиям Дэнфорда товарные кредиты под имя Вайсгера. Проще говоря, в этом году он не заплатил своим поставщикам ни цента. Большая часть выручки, надо думать, откладывалась в ожидании обвала ваших акций. Плюс, я полагаю, ожидаемая премия за «поимку Биг-Трэйка»… Сколько вы ему ссудили, если не секрет? И как сильно расцвели после этого предприятия Дэнфорда?

Вайсгер долго молчал. Потом заговорил. Голос звучал мертво.

— Возможно, я действительно постарел, сам не заметив, когда. Возможно, вожжи действительно выпали у меня из рук… Но из этого никак не следует, что Дэнфорд, что мой Дэнфорд…

Договорил он после длинной паузы:

— Что Дэнфорд — хладнокровный убийца…

— Это следует из многого другого. Например, в разговоре со мной Дэнфорд допустил одну ошибку. Крохотную. Сказал всего два лишних слова. А именно: «Ныряющее блюдце»…

Шоссе Мэдисон — Трэйк-Бич

27 июля 2002 года, 21:35

Элис выехала из Мэдисона в самом мрачном расположении духа.

Весь день ее не покидали сомнения. Казалось, что множество заданий, порученных ей на сегодня Кеннеди, служат лишь для отвода глаз. Она моталась по столице штата, выясняя какие-то на ее взгляд совершенно ненужные подробности прошлых дел Хэммета и финансовых операций Баймухаммедова — а внутри росло и крепло убеждение: все это дымовая завеса. Но что она скрывает? И, главное, от кого?

В конце дня появилось подозрение, самое неприятное: от нее самой.

Но зачем?

Что он затеял, услав ее из Трэйк-Бич сразу по завершении злополучной охоты?

Элис давила на газ, игнорируя знаки ограничения скорости.

Трэйк-Бич, гостиница «Олд Саймон»

27 июля 2002 года, 21:38

— «Ныряющие блюдца» последней модификации строила для экспедиции Жак-Ива Кусто французская «Корпорасьон Белль-Вояж-сюр-Мер». Она же пятнадцать лет назад построила для вас скутер в виде гигантского лосося. Правильно?

Вайсгер молча кивнул.

— Я послал запрос в «Корпорасьон»: не поступали в последнее время схожие заказы из Штатов? Выяснилось: год назад некое шоу «Морские гладиаторы» заказало скутер-акулу. Заказ был выполнен. Скутер получился и быстрее, и мощнее лососеобразного — техника за эти годы не стояла на месте. И мягкое покрытие гораздо совершеннее имитировало живое существо, и хвост извивался совсем как натуральный… Что любопытно, шоу с названием «Морские гладиаторы» в США никогда не существовало. Однако фальшивый заказ был полностью оплачен и отгружен. Как вы думаете, если мы попробуем проследить, откуда пришли деньги, то кто окажется в конце цепочки? Баймухаммедов или Дэнфорд Вайсгер?

Старик подавленно молчал. Сгорбился на стуле, плечи опустились. Сейчас он ничем не напоминал подтянутого человека, встречавшего Кеннеди и Элис у крыльца Вайсгер-Холла.

— Но главное даже не в этом. Взгляните. — На стол со стуком опустилась деталь, опознанная Кайзерманном как штуцер от неизвестной конструкции. — Сей предмет нашли у покойного Хэммета — очень близко, кстати, подошедшего к разгадке. Я послал во Францию по факсу фотографию детали, совместно с точными размерами. Ответ «Корпорасьон» был однозначен — это штуцер балластного бака скутера-акулы. Деталь уникальная, вытачивалась специально для этого заказа. Среди запасных частей для скутера имелось несколько таких штуцеров. Один, надо думать, выпал.

Вайсгер поднял голову, посмотрел на деталь. Кеннеди встретился с ним глазами и понял: старик поверил ! Может быть, пока не отдает себе в том отчета, но поверил…

Разговор пошел легче. Теперь Вайсгер сам задавал вопросы. Точные, емкие, обдуманные. Казалось, он пытается найти брешь в выкладках Кеннеди. Бреши не было.

— Как он мог технически осуществить убийства? Ведь Кайзерманн нашел у какого-то парня железные челюсти?

— Кайзерманн нашел то, что ему подсунули. Подсунул Дэнфорд. Ведь шериф сообщал вам и ему, что вышел на подозреваемого? Выяснить, о ком речь, не так уж сложно, — если носишь фамилию Вайсгер. Отреагировал на информацию Дэнфорд мгновенно — подложил в трейлер модель челюстей. Старую, не оправдавшую надежд: мускульной силы для имитации укуса не хватало. Ваш брат пытался сбить следствие с пути, получить несколько дней форы… Потом, с его влиянием, он просто замял бы историю. Но Дэнфорд просчитался — Кайзерманн не сообщил ему вовремя об аресте парня. Хотел выложить подозреваемого на блюдечке, с полным признанием. И списать убийство Хэммета на Корнелиуса не получилось. Да еще вмешалась Элис с уникальной методикой идентификации прикуса…

— Стоп. Если мускульной силы не хватало — где он взял соответствующий аппарат? Уж такой-то заказ в любом случае вызвал бы подозрения.

— Дэнфорд собрал его собственноручно, из двух частей. Судя по оригинальной конструкции «прыгунчиков», у него неплохие инженерные способности. При посещении вашего «семейного музея» произошел характерный эпизод: Дэнфорд буквально вырвал у меня из рук электроледоруб, крикнув, что я могу пораниться. Это была ложь. Конструкция ледоруба вполне продуманная и безопасная — удержать его в руках, нажать кнопку и одновременно коснуться рабочей части просто невозможно. Что он хотел скрыть? Следы крови? Тренировался на суше, на каких либо животных? Или переделку для закрепления не предусмотренной инструкцией насадки? Стальных зубов? Не знаю. Но что-то скрыть явно хотел. Думаю, такой ледоруб у Дэнфорда не один. Два, по меньшей мере. И второй сейчас укреплен на скутере — вместе со смертельной насадкой. В заказе специально оговаривался зажим в носовой части.

Наконец, старик спросил о главном.

— Он сам пилотировал скутер?.. Сам… убивал?.. Эти его утренние прогулки…

Кеннеди помедлил с ответом. Подумал: Вайсгер уже не называет брата по имени… «Он, он, он…» И Кеннеди решил немного смягчить удар.

— Не думаю. По крайней мере, не каждый раз. Сегодня, в любом случае, скутером управлял другой человек.

— Кто?

Кеннеди не ответил. Догадаться было не сложно.

— Морис? Но ведь он в барокамере, досрочная разгерметизация смертельно опасна…

— А кто вам сказал, что у него действительно кессонная болезнь? Дэнфорд? И вы поверили, что Морис, такой опытный подводник…

— Поехали. Остальное доскажите по дороге. — Вайсгер неожиданно поднялся со стула. Раздавленный старик с опущенными плечами вновь исчез. Появился пожилой человек — прямой и жесткий, как клинок.

— Куда? — удивился Кеннеди. Не только словам Вайсгера, но и произошедшей с ним перемене.

— В Вайсгер-Холл. Если все обстоит именно так — Морис сидит сейчас в барокамере и делает вид, что никуда не отлучался. Наконец кто-то сможет подтвердить ваши бредовые теории.

— Думаете, подтвердит? — усомнился Кеннеди.

— Подтвердит, — отрезал Вайсгер. И Кеннеди стало не по себе. С таким же лицом, наверное, Вайсгер-отец отдавал приказ убрать с пляжа черных ублюдков… Убрать раз и навсегда.

— Поедем на моей машине, — скомандовал Вайсгер твердо. — Ваша может спугнуть дичь. Вдвоем, я и вы.

— Вы не хотите никого взять с собой? Эти люди могут быть опасны.

— Нет. Это семейное дело, Кеннеди. Считайте, что вас временно усыновили. Пистолет у вас с собой? В нашей семье непослушных детей принято наказывать.

Трэйк-Бич, офис шерифа Кайзерманна

27 июля 2002 года, 22:07

Шериф сидел в своем офисе один. Сидел и медленно пил виски — без собутыльников и тостов. Даже без закуски. Хотел опьянеть — не получалось. Огромный организм Кайзерманна обладал счастливой (или несчастной?) особенностью — быстро пережигал алкоголь без особых последствий для мозга.

Позвонившую в дверь посетительницу шериф поначалу не узнал. Лишь когда она прошла в приемную, вспомнил: мисс Сароян, подружка той самой агрессивно-напористой лесбиянки. Вернее, супруга … Кайзерманн мысленно сплюнул.

— Вы ходите узнать, как продвигается ваше дело? — мрачно спросил он. — Следствие в полном разгаре. Выявлены кандидатуры двоих подозреваемых, объявления на розыск разосланы, и…

— Я хотела попросить о другом, — неожиданно перебила мисс Сароян. Неожиданно — поскольку при первом знакомстве мисс произвела впечатление женщины достаточно робкой. Впрочем, гостья тут же подтвердила то самое впечатление:

— Я… понимаете… как вам сказать… в общем… в общем, вы можете не торопиться! — выпалила она вдруг.

Губы мисс Сароян дрожали, на глаза навернулись слезы.

— Это почему же? — искренне удивился шериф. Он поднялся с кресла и искоса бросил взгляд на сифон, красовавшийся на подносе в окружении стаканов. Кайзерманн заподозрил, что сейчас у гостьи начнется истерика.

— Потому что… потому что моя… моя… — Казалось, слово «супруга» застряло на губах мисс Сароян. — В общем, мисс Клейтор… эта ее коллекция…

И тут опасения шерифа сбылись в полной мере. Гостья как-то очень быстро оказалась рядом с ним. Весьма рядом. Можно сказать, вплотную. И стала жаловаться шерифскому пиджаку, обильно орошая его слезами. Жалобы перемежались горькими всхлипываниями.

— Я не могу… Я больше просто не могу… этот её подвал… эти ее «игрушки»… она не спрашивает!.. она не спрашивает, хочу ли я… она просто берет меня за руку и ведет… и… и… Я больше не могу!.. Я просто благословляла этих воров, понимаете?.. А если вы вернете ей… её… и всё опять…

Сбивчивая исповедь продолжалось довольно долго. И нельзя сказать, что оставила Кайзерманна равнодушным.

— А вы не задумывались, что можно решить вопрос проще? — спросил шериф. — Взять и развестись?

— Как? — Всхлипывания смолкли. Заплаканное личико мисс отлипло наконец от промокшего пиджака. Судя по всему, столь простой и действенный способ решения проблем ей действительно не приходил в голову.

— Очень просто. Любой суд штата Висконсин аннулирует вашу калифорнийскую бумажку в пять минут. По вашему заявлению, без долгих слушаний. А если озаботитесь каким-никаким адвокатом, то можете отсудить неплохие алименты — судя по всему, у Клейтор денег хватает… Слава Богу, в этой стране остались места, где нормальные люди составляют большинство.

Мисс Сароян смотрела ему в рот в самом буквальном смысле слова — так верующий фанатик смотрит на изрекающего новое откровение пророка. Смотрела снизу вверх, с весьма близкого расстояния — несмотря на прекращение рыданий, дистанция между мисс и шерифом не увеличилось.

Кайзерманн, видевший по долгу службы немало истерик, отметил странный факт. Несмотря на потоки слез, размывших косметику, личико мисс Сароян отнюдь не подурнело. Лишь помолодело.

— Как у вас все легко… — вдохнула мисс. — А она просто подойдет… просто посмотрит в глаза… возьмет за руку… и… и…

Кажется, назревала вторая серия рыданий.

— Не возьмет! — отрезал шериф. — Вам достаточно написать десять строк под диктовку юриста — и закон так ударит ей по руке, что застегнуть бюстгальтер она самостоятельно не сможет очень долго! Это я вам обещаю!

От грубоватой шутки шерифа мисс Сароян просто расцвела. И — вновь прижалась к пиджаку. Ладно хоть орошать его вроде больше не собиралась.

— Вы такой большой, шериф, такой сильный… Я восхищалась вами, когда вы вышвырнули отсюда мою… мою… — Она снова запнулась на непроизносимом слове. — По-моему, с ней никто и никогда так не обходился. Я так надеялась, что ее хватит удар от бешенства… Вы действительно защитите меня от моей… моей… — Мисс Сароян набрала полную грудь воздуха и выпалила: — От моей бывшей супруги ?

— Слово Рудольфа Кайзерманна! — Шериф гордо распрямил плечи. Более надежной клятвы он не знал.

Мисс снова посмотрела на него сверху вниз, прижавшись еще сильнее, и шериф почувствовал…

Впрочем, то, что он почувствовал, не имеет к истории озерного монстра никакого отношения.

Трэйк-Бич, офис шерифа Кайзерманн

27 июля 2002 года, 22:45

Спустя какое-то время мисс Сароян сказала:

— Я хотела предупредить вас, Руди… Вы знаете, что человек, с которым вы сегодня обедали, — сотрудник мистера Вайсгера? Причем весьма близкий?

— Кеннеди? — изумился шериф.

— Я не знаю его фамилии. Но когда я шла сюда, то увидела их. Они ехали в «кадиллаке» Вайсгера. Причем Кеннеди сидел за рулем, а Вайсгер, вопреки обыкновению, — рядом, на переднем сидении. И весьма оживленно с ним беседовал. По-моему, больше никого в машине не было.

Вот оно что, подумал Кайзерманн. Кеннеди решил пожалеть старика… Зря, зря… С такими людьми можно делать многое, но только жалеть их смертельно опасно. Уж лучше подобрать замерзшую гремучую змею, пожалеть ее и положить отогреваться на грудь…

— Куда они ехали? — Вопрос прозвучал резче, чем того хотел Кайзерманн.

Шоссе Мэдисон — Трэйк-Бич

27 июля 2002 года, 22:17

Телефонный звонок раздался, когда Элис оставалось полтора десятка миль до Трэйк-Бич. Она законопослушно съехала на обочину и лишь затем ответила на вызов.

— Элис? — Кеннеди говорил быстро, не давая ей вставить ни слова. — Ты все сделала, возвращаешься? Когда ты приедешь, меня в гостинице не будет. Отъеду по небольшому делу. Так что не волнуйся…

— Куда, Кеннеди?! Зачем?!

— …Приеду — все расскажу. Так надо, Рейчел. Всё, до связи.

В трубке запиликал отбой.

Подозрения Элис переросли в леденящий холодок уверенности. Кеннеди называл ее по второму имени — Рейчел — исключительно редко. Причем обычно в моменты крайнего душевного напряжения. И обычно сам не замечал смену обращения…

Во что же он умудрился влипнуть?

Она попробовала немедленно перезвонить Кеннеди. Его телефон оказался отключен. Элис резко газанула с места.

Вайсгер-Холл, 27 июля 2002 года, 22:27

В барокамере Мориса не было. Причем, по всему судя, достаточно давно. И электроледоруб в «музее» не обнаружился.

Оба факта лишь косвенно подтверждали версию Кеннеди. Но Вайсгер не стал искать иных доказательств. Сидел напротив Кеннеди в своем кабинете — и спрашивал, спрашивал, спрашивал…

— Я не понимаю одного. Вы сказали, что он собирался получить премию. Каким образом? Не мог же он предоставить в правление фонда Мориса верхом на скутере?

— Помните белую акулу? Которая сдохла, не доехав? Вы не поинтересовались, куда девалась ее туша?

— Судьба всякой падали не входит в круг моих интересов. Зарыли или сожгли, я полагаю.

— Не думаю. Ставлю десять к одному — эта тварь лежит сейчас в морозилке, на заводе вашего брата. Целенькая и свеженькая, словно вчера сдохшая. Очевидно, сейчас акула размораживается. Немного погодя ей суждено всплыть на поверхность озера — уже немного разложившейся. С глоткой, перерезанной тесаком вашего брата, разумеется. А может, со вспоротым брюхом. Или акул полагается бить в жабры? Неважно, Дэнфорд после своего чудесного воскрешения живописует все подробности этой схватки титанов. А заодно расскажет, как потерял сознание, но чудом не выпустил загубник, а потом очнулся на дальнем берегу… Или что-то другое. Я небольшой специалист в подводных делах, но уверен — история спасения удовлетворит самого недоверчивого профессионала.

— Нет, — отрезал Вайсгер. — Никаких чудесных спасений. Утонул так утонул. И Морис утонет . Вы поняли меня, Кеннеди? Именно так, и упаси Господь вам поведать кому-либо еще свои бредни… Где они сейчас? На заводе?

— Возможно. Но не обязательно. У них может быть еще какое-нибудь тайное логово…

— Все равно поехали. Я хочу увидеть тварь. Как Фома неверующий — вложу персты в пасть…

— Опять одни?

— Это семейное дело.

Спорить было бесполезно. «В конце концов, двое застигнутых врасплох дилетантов не так страшны», — подумал Кеннеди. И спросил:

— А что вы сделаете с тушей? Продолжите начатое? В конце концов, не вы это затеяли, и на ваших руках крови нет…

Он ничуть не удивился бы положительному ответу.

— Возьмите падаль себе, — брезгливо сказал старик. — Набейте чучело, или предоставьте в фонд — после басен купленного с потрохами французишки они как миленькие проглотят историю акулы-убийцы… Мне все равно. Пальцем не притронусь к этим кровавым деньгам… Не Бог весть какая сумма — семь миллионов…

Кеннеди мысленно поперхнулся.

Трэйк-Бич, гостиница «Олд Саймон».

27 июля 2002 года, 22:27

Она ворвалась в холл «Олд Саймона» и подскочила к стойке портье:

— Мистер Кеннеди… из двести первого…

Портье с явным любопытством пялился на запыхавшуюся Элис и медлил с ответом, не подозревая, как ей хочется пристукнуть его на месте.

— Уехал, мисс…

— Куда?!

Портье задумался и изрек:

— Не сказал, мисс…

— Он ничего мне не передавал?

В сонных глазках портье что-то дрогнуло. В другое время Элис могла не заметить — но сейчас она превратилась в один огромный натянутый нерв. И замечала всё .

— Нет, мисс, — солгал портье. Элис почувствовала себя живым детектором лжи.

Трах! — маленький, но твердый кулак грохнул по стойке. По прикрывавшему ее стеклу зазмеились трещины. Стакан с ручками опрокинулся. Пачка бланков разлетелась по полу.

Портье, выпучив глаза, с ужасом наблюдал за превращением приличной женщины в строгом деловом костюме в разъяренную фурию.

— Что он мне передал??!! — прорычала Элис голосом потерявшей детеныша тигрицы.

Рука ее скользнула за отворот пиджака. И портье понял, что у нее отнюдь не зачесалось под мышкой. Что сейчас он увидит черный зрачок пистолетного дула, а потом не увидит никогда и ничего.

Рука медленно ползла обратно — сжав рубчатую рукоять…

— Но он сказал… ни в коем случае не раньше… — Губы еще лепетали что-то, а руки уже протягивали Элис сверток.

Она торопливо схватила его, и тут…

Тут произошло невообразимое. Трясущийся портье протянул сложенную лодочкой ладонь — на чистой воды рефлексе. На этом невообразимое не закончилось. Элис выудила из кармана и бросила на ладонь пятидолларовую купюру — тоже рефлекс. Только потом разорвала упаковочную бумагу.

— Вы сумасшедшая… я звоню в полицию… — просипел портье, сообразив, что стрельба откладывается.

— Лучше сразу в ФБР, — бросила на ходу Элис, развернув бумажник с удостоверением.

Она взлетела на третий этаж, напрочь забыв о существовании лифта.

Портье только через несколько минут, попробовав встать и заметив, что сиденье стула как-то неохотно расстается с брюками, понял, что понесенный ущерб треснувшим стеклом не ограничился…

Озеро Трэйклейн, рыбзавод

27 июля 2002 года, 23:01

Тварь лежала на составленном из нескольких столов постаменте во всей своей красе, распахнутой пастью к дверям морозилки.

Кеннеди угадал — электричество было отключено, двери настежь распахнуты. Морозильная камера медленно оттаивала вместе со своей кошмарной обитательницей. В свете фонарей та казалась еще отвратительней. Вайсгер подошел к акуле, сунул, как и обещал, руку в пасть… Спросил:

— Что вы там плели Кайзерманну про тримигло… в общем, про что-то ископаемое? Вполне современный экземпляр.

— Агент Блэкмор, я думаю, поспешила. Да и уверена она была лишь на девяносто процентов… Дело в том, что эволюция акул застыла много миллионов лет назад. Ископаемые и нынешние почти не отличаются… Я потом все расскажу Элис — думаю, она со мной согласится…

Кеннеди говорил машинально, поглядывая по сторонам и держа в руке оружие. Никаких признаков присутствия Дэнфорда и Мориса не наблюдалось. Хотя подъехали Кеннеди со стариком скрытно, с погашенными фарами. И попали сюда без лишнего шума, отперев малозаметную калитку в ограде и рефрижераторный цех запасным комплектом ключей, прихваченным в Вайсгер-Холле.

— А надо? — спросил Вайсгер. — Все рассказывать?

Кеннеди ждал повторения слов про призовую сумму — и опять ошибся. Может, и не надо, подумалось ему. Может, стоит забрать у портье кассету, стереть запись и оставить старика наедине с его семейными тайнами…

— Интересно, сколько она весит? — задумчиво спросил Вайсгер, ткнув акулу в жесткое, еще не оттаявшее брюхо.

Кеннеди, честно говоря, было наплевать, сколько в мертвой хищнице футов и центнеров. Его больше интересовало местонахождение двух других хищников. Живых.

Старик словно прочитал его мысли:

— Пошли.

— Куда?

— Есть тут при заводоуправлении нечто вроде квартиры, для сильно припозднившихся менеджеров… Две спальни, кухня с электроплитой, санузел… Самое подходящее место, чтобы скрытно и с удобствами просидеть два-три дня.

Кеннеди кивнул. И снял пистолет с предохранителя.

Трэйк-стрит, 27 июля 2002 года, 23:17

Прослушав обе записи, Элис пулей пронеслась через холл, не заметив сползшего под стойку портье (брюки и белье тот успел сменить). Бегом пересекла автостоянку, и только тронув машину с места, задумалась: а что дальше?

К кому обратиться?

К шерифу, ставленнику братьев Вайсгеров? Исключено. К полиции штата, наводнившей Трэйк-Бич? Она видела, как те полицейские лебезили перед Вайсгером…

Выходить на связь со Истерлингом или даже с региональной штаб-квартирой ФБР — бессмысленно. Любая помощь запоздает…

Элис медленно катила по Трэйк-стрит, с тоской осознав, что рассчитывать может лишь на свои силы…

И резко ударила по тормозам. Вышла. Вывеска на полуподвальном магазинчике гласила: «ОРУЖИЕ И СНАРЯЖЕНИЕ». И снизу, буквами поменьше: «Товары для крутых мужчин».

Продавец не удивился, увидев вместо крутого мужчины всего лишь Элис. Судя по пустому зальчику, крутые мужчины среди мирных курортников не преобладали, и дела у «ОРУЖИЯ И СНАРЯЖЕНИЯ» шли не блестяще.

— Желаете поохотиться? — приветствовал Элис торговец. — Попугать ворон? Есть очень миленькое дамское ружьецо 410-го калибра, совсем не дорого. Или хотите что-то подарить своему другу? Найдутся штучки и посерьезнее. Или вас интересует самооборона?

Элис быстро огляделась и ткнула пальцем в одну из витрин.

— Это. И побыстрее. Плюс четыре… нет, восемь запасных обойм. Не патроны в пачках — именно снаряженные обоймы.

Продавец поскучнел.

— Значит, дружку… — констатировал он. — Эта штучка так просто не продается. Сначала вашему другу придется заполнить кучу бумажек, а потом ФБР будет добрый месяц проверять, не случалось ли ему сидеть на соседних толчках с Бен Ладеном…

— ФБР уже все проверило. — Элис вновь достала удостоверение.

Но продавец оказался не чета портье, и от недержания мочи явно никогда не страдал.

— Ну что, тогда, думаю, вам удастся вместо месяца управиться за пять дней, — утешил он.

— Я имею право временно изъять это оружие под расписку. По подозрению в совершении им преступления, — медленно проговорила Элис. — Такое подозрение у меня только что возникло…

— Имеете… — не стал упрямиться продавец. — Приходите завтра с бумажкой от прокурора и изымайте на здоровье. Поправка Венцеля, пункт восьмой…

Законовед чертов… Элис чувствовала, как медленно закипает. Хотелось стукнуть по витрине и повторить трюк с портье… Удерживал от такого желания вид торговца — бугрящиеся мышцами руки и литые кулаки. На месте законодателей Элис требовала бы получать лицензию на обладание подобными кулаками — как на оружие самообороны повышенной мощности.

— Вы хорошо знаете законы, мистер… — процедила Элис. И зачастила, как из пулемета: — Расстояние от этой витрины до входной двери менее десяти футов, нарушена статья двенадцать федерального закона об оружии, — раз; в зале магазинов подобного типа должно находиться не менее двух продавцов одновременно — статья двадцать третья, пункт два того же закона, — два; витрины у вас не из триплекса, а из обычного стекла — параграф восемь приложения к тому же закону, — три. Согласно одноименному закону штата, оружейные магазины обязаны закрываться, ставиться на сигнализацию и сдаваться под ответственность охранных служб не позднее 23:00 — четыре. Образцы оружия, согласно тому же закону, должны выставляться с отстыкованными обоймами — пять. По совокупности тянет на лишение торговой лицензии и тысяч пятьдесят штрафа. Что скажете, мистер законник?

— Я скажу, что у вас честное лицо, мисс, и я вам верю. К чему разводить бюрократию? Напишите расписку, оставьте залог — и забирайте машинку. Вернете, когда ваши подозрения рассеются… Недели на это хватит?

— Хватит двух дней. Я не страдаю маниакальной подозрительностью. Кстати, над вашей дверью что-то написано про снаряжение?

…Через несколько минут Элис грузила увесистый сверток в багажник.

Контора рыбзавода

27 июля 2002 года, 23:20

Квартира при конторе пустовала очень давно — судя по запустению и вековому слою пыли.

— Значит, у крысы есть где-то запасная нора, — уверенно сказал Вайсгер. — Мой братец, даже став утопленником, ночевать на холодном полу разделочного цеха не станет, не в его это привычках. Да и скутер здесь явно лишь собрали — а держали где-то поближе к Пфуллэнду. Не плавали же они к району акций через всё озеро — долго и опасно.

Неожиданно старик предложил:

— Давайте выпьем, Кеннеди. За упокой души моего утонувшего брата.

Лунный свет падал в окно и придавал его профилю самый хищный вид. Кеннеди — в который раз — внутренне содрогнулся. Конечно, Дэнфорд Вайсгер был безжалостным и хладнокровным убийцей, но…

— Выпьем, — решительно согласился он и положил на стол пистолет. От всей этой мерзости необходимо было как-то разрядиться.

Старик извлек из кармана плоскую флягу. Долго рылся в стенном шкафчике — и отыскал наконец два одноразовых стаканчика. Налил оба дополна, во фляжке оказалось выдержанное бренди.

Выпили без тостов. Кеннеди опрокинул свой стаканчик залпом, старик чуть обмакнул в своем губы. Но тут же наполнил опустевшую тару Макса.

— Надеюсь, мы никогда больше не встретимся, агент Кеннеди. Я даже не беру с вас обещаний хранить тайну. — Вайсгер внимательно всмотрелся в лицо собеседника, скупо освещенное луной. — Очень скоро никаких улик не останется, выставляйте себя на посмешище, если угодно…

«Не так-то просто это будет сделать, — подумал Кеннеди, машинально осушив второй стаканчик. — Выцарапать из госпиталя ВВС изуродованные трупы — придется попотеть даже Вайсгеру…».

Он с удивлением понял, что благородный напиток почти мгновенно подействовал на измотанный тяжелым днем организм. Мысли в голове потекли лениво и плавно, мышцы наливались блаженной истомой.

— А что будет с у-убийцами? — спросил Кеннеди. Язык запнулся на простой фразе. Только сейчас спецагент стал понимать, что дело нечисто…

— Ими займутся другие люди. Есть у меня такие.

Кеннеди говорил медленно, тихо, запинаясь (но внутри себя вопил в полный голос ):

— К-как… К-как у в-ва… (я идиот!!!) у в-в-вашего отца? (он же волк! вылитый волк-убийца!! как я не понял!!!) Т-там… н-на… пляже … (пистолет!!! на столе должен лежать пистолет!!!).

— И это раскопали? Ладно, теперь неважно…

Кеннеди не ответил. Комната — и все что в ней было — качалась перед глазами, как каюта в восьмибалльный шторм. Он попытался ухватить пистолет с мотающегося туда-обратно стола — и промахнулся. И во второй раз — промахнулся.

— Ч-т-о-о-о-о-о с ва-а-а-а-м-и-и-и-и, Ке-э-э-э-н-э-э-э-д-и-и-и-и? — спросил старик с волчьей усмешкой. Он неимоверно растягивал звуки, а голос гремел в ушах иерихонской трубой.

Кеннеди сделал последнюю попытку зацепить свое оружие. И не смог. Комната окончательно встала дыбом, затем перевернулась. Пол оказался вдруг потолком — и рухнул сверху на Кеннеди. Не стало ничего.

Непонятно где, непонятно когда, часы стоят.

— Хватит, Кеннеди, хватит. Здоровенный мужчина, а растянулся на полу с двух маленьких рюмочек… Просыпайтесь.

Голос вкручивался в ухо, как ржавый шуруп. Одновременно — как два ржавых штопора — в ноздри вкручивался мерзкий, обжигающе-острый запах. Кеннеди чихнул. И тут же голова его взорвалась, как рождественская петарда.

— Вижу признаки активной жизнедеятельности, — констатировал Вайсгер. — Продолжим беседу?

Кеннеди ждал, когда осколки головы-петарды соберутся во что-нибудь относительно компактное и безболезненное. И продолжать беседу не стал.

— Хватит придуриваться! — В голосе старика мелькнули знакомые стальные нотки. — Я могу и рассердиться!

Кеннеди открыл глаза, ожидая нового взрыва боли. Обошлось. Но способность к оптическому познанию окружающего мира не сдвинулась с мертвой точки. Перед глазами была прежняя тьма — чем-то омерзительно воняющая.

— Ах, совсем забыл, — глумливо сказал Вайсгер. — Вам, очевидно, мешает эта штука?

И он поднял с лица Кеннеди большую тряпку, пропитанную не иначе как зловонной эссенцией, над которой лучшие парфюмеры мира бились добрый десяток лет.

Дышать стало легче. Перед глазами оставалась тьма — но превратилась в обычную, ночную, едва-едва разбавленную откуда-то сочащимися лучиками света. Даже, пожалуй, не света — а чуть менее густой тьмы. Луна исчезла. Судя по легкому движению воздуха, дело происходило на улице.

Кеннеди приходил в себя. «Быстродействующий дурман быстро и выветривается», — подумал он. Мысль утешила слабо. Тело обрело чувствительность, но не свободу — руки и ноги были чем-то надежно стянуты. Причем попытка шевельнуть руками отозвалась болезненным нажимом на горло — туда от рук тянулась петля-удавка.

При таких условиях, пожалуй, единственным доступным способом воздействия на оппонента оставался диалог.

— Вы дурак, Вайсгер, — попытался было начать его Кеннеди.

Вместо запланированных звуков из глотки вылетел невнятный хрип.

Через минуту, прокашлявшись и сплюнув отвратительную слизь, Кеннеди попробовал снова:

— Вы дурак, Вайсгер! Зачем вы это затеяли? Никому бы я не стал говорить про подвиги вашего брата… А так — меня обязательно хватятся. И выйдут на вас. Подкупить всё ФБР денег у вас не хватит, и вам стоило бы сейчас, немедленно, попробовать…

— Дурак — вы, Кеннеди! — оборвал его старик. — Умный, образованный, талантливый ДУ-РАК. Вы ведь почти правильно решили сложнейшее, запутанное уравнение — но в финале зачем-то подставили «игрек» вместо «икса», Дэнфорда вместо Джона. И оказались по уши в дерьме. Можете, пока мы ждем Мориса, провести работу над ошибками.

— Но ЗАЧЕМ??? — возопил Кеннеди. — Зачем ВАМ всё это?

— Зачем… Вы и это угадали правильно. Деньги. Открою маленькую тайну — несколько последних лет у моего баланса отрицательное сальдо. Мне позарез нужны деньги «Биг-Трэйк-фонда»…

— Семь миллионов??!! Разве семь миллионов могут спасти вас, при ваших-то оборотах???!!!

— Я и говорю, что вы дурак, Кеннеди. Могли бы попробовать разнюхать, сколько приносит фонду — реально, не на бумаге — хотя бы аренда земли под одну-единственную бензоколонку на 89-й трассе. Около полумиллиона чистыми в год! А этих бензоколонок — и не только их — там немало. Семь миллионов — вторая завеса, для глупцов, мнящих себя причастными к тайне… В том числе для правления фонда, кстати. Двойная бухгалтерия, знаете ли… Но от вас у меня секретов нет. Как я ни старался уводить деньги из фонда, в нем сейчас больше двухсот миллионов. ДВУХСОТ МИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ, ЧЕРТ ВАС ДЕРИ!!!

Кеннеди цифра оставила равнодушным. Гораздо больше взволновали слова об отсутствии секретов. Действительно, какие уж тайны от покойников?

Тянуть, тянуть время… Пусть поболтает, пусть покрасуется своим умом и железной хваткой…

— Значит, Дэнфорд…

— Дэнфорд мертв. Лежит на дне со вспоротым брюхом. Гаденыш что-то явно разнюхал обо всей истории. И, как вы правильно заметили, что-то сообразил про ледоруб. Боюсь, что он сегодня — верней, вчера — охотился не на Биг-Трэйка. На Мориса и скутер. Но он недооценил возможности этой новой машинки… И возможности Мориса, я думаю. А Биг-Трэйка уничтожу я . Из святой мести, разумеется.

— Но… скупка акций…

— Не смешите. Их скупал я. Когда сидишь на пороховой бочке и ждешь банкротства, неплохо иметь оформленный на чужое имя капиталец. Дэнфорд, кстати, делал тоже самое — не ведая о прочих моих планах… Деньги я ему не ссужал — соврал, каюсь. Но выкупил у него этот самый заводик — не афишируя сделку. Бедняга был рад… Знал бы он, чем для него обернется выгодная продажа… А ловко я изобразил убитого горем брата, не правда ли?

Кеннеди все было ясно. Но требовалось задавать вопросы, тянуть время…

— Косовски вы устранили, потому что он слишком много знал — Дэнфорд делился с ним кое-какой конфиденциальной информацией. С вашим братом и Хэмметом тоже все понятно… Но Беркович? Зачем вы убили его? Просто так, случайно подвернулся под руку? Вернее, под челюсти?

— Ваша любознательность немного утомляет, Кеннеди. Я развлекал вас беседой лишь в ожидании Мориса, но он куда-то запропастился. По понятным причинам я не смог сегодня с ним встретиться и дать точные инструкции… Попробуем обойтись без него. Но на вопрос о Берковиче я отвечу, тут случай курьезный… Этот идиот умудрился действительно подцепить Биг-Трэйка! Крючок блесны воткнулся Морису в ногу — случайно. А целью в тот день был Косовски…

— Скажите, а…

— Хватит, Кеннеди! Не надо изображать Шахерезаду. Звезда гарема из вас всё равно не получится… К делу.

Кеннеди скорее почувствовал, чем увидел, что старик нагибается к нему и что-то делает. Вскоре ноги ощутили свободу.

— Пошевелите, пошевелите ножками… Восстановите кровообращение. Предстоит прогулка к рыборазводному цеху. Скутер, кстати, там — вы тоже недооценили его скорость и дальность хода.

— Никуда я не пойду, — возмутился Кеннеди. — Снесите меня на руках, если есть желание…

— Пойдете, пойдете… Жизнь я вам обещать не буду, но заработать легкую смерть сумеете. Биг-Трэйк ведь может начать трапезу, когда вы будете без чувств, как покойный Хэммет. А может сожрать вас, находящегося в полном сознании. Причем неторопливо, с перерывали. И начнет, например, с половых органов…

Кеннеди постарался представить — ярко, зримо — как стальные челюсти вгрызаются в его пах. Очень постарался. И преуспел — во рту пересохло, тело стало покрываться потом.

— Так вы идете?

— Иду, иду… — сказал Кеннеди дрожащим голосом, стараясь удержать в мозгу кошмарную картинку.

— Тогда аккуратно вставайте! И без глупостей! Вы уже почувствовали удавку на шее? Я привязал к ней длинную палку. Бросившись на меня — или от меня — вы себя просто удушите. А я прослежу, чтобы не до смерти…

Кеннеди встал — и с наслаждением почувствовал, как струйки холодного пота побежали к запястьям. Искусственно вызванный испуг сделал свое дело, пот — отличная смазка. Теперь Кеннеди сделает свое дело — неторопливо, аккуратно. Едва ли старик знаком с этими фокусами современных последователей Гудини… Итак, приступаем… Коронный трюк: сбрасывание оков и чудесное спасение из пасти акулы! На арене Макс Кеннеди!! Музыка, туш!!!

Самое удивительное, что оставленный на столе пистолет вернулся на свое законное место, в подплечную кобуру. Очевидно, агенту Кеннеди суждено было погибнуть от клыков в полном боевом снаряжении. Это давало дополнительные шансы…

…Старик вел его, как опасную собаку на жестком поводке, — уверенно, наверняка пользуясь прибором ночного видения («Поднимите повыше ножку, Кеннеди, здесь столько всего набросано…» ) — и вдруг замер.

— О, к нам прибыло подкрепление… — прислушался старик. — Сюда, Морис! Мы здесь!

«Понимает ли этот Морис, что жить ему осталось несколько дней? — подумал Кеннеди, старательно, по микрону, работая свой коронный трюк. — Если не понимает, можно…».

Он не закончил мысль. Внезапно вспыхнул свет — безумно яркий, как показалось Кеннеди. Он крепко зажмурился, но на сетчатке продолжала полыхать убийственная вспышка.

Вайсгер взвыл. Его ночная оптика при таком перепаде освещения наверняка вышла из строя. Кеннеди повезло меньше — из строя вышли глаза.

— Идиот!!! Выключи немедленно!!! Ты слышишь, Морис??!!

— Идиот тут один, и это не я, — ответил знакомый голос. — А Морис тебя не слышит. На дне Трэйклейна плохая слышимость. Послушав вашу беседу, господа, вынужден внести коррективы — это не я недооценил Мориса, но он меня… Финал был, впрочем, тот же — вспоротое брюхо… Но скутер у тебя действительно хорош, братец… По дороге сюда я оценил это в полной мере.

«Стреляй, Дэнфорд! — подумал Кеннеди, пытаясь медленно поднять веки. — Стреляй же, нельзя заговаривать с этой змеей… Нет оружия — швырни камень, черт возьми!!!».

Голос Дэнфорда изменился мгновенно:

— Брось его! Ты не сделаешь этого, брат!

— Сделаю!

Щелкнул выстрел — судя по звуку, калибр был небольшой. Кеннеди приоткрыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как падает Дэнфорд Вайсгер…

Вокруг — внутренний двор завода, действительно усыпанный старыми кабелями, досками, еще какой-то дрянью… Оценив обстановку, Кеннеди мгновенно метнулся в сторону — до угла ближайшего здания было несколько метров.

Удивительно, но старик успел среагировать. Подхватил свою палку, чуть не удавив Кеннеди — и тут же направил ствол пистолета на младшего брата. Тот громко стонал, вцепившись двумя руками в колено. Из-под пальцев бежала кровь.

Первым делом Вайсгер уложил Кеннеди на землю — без слов, просто резким движением палки вниз. Дышал Вайсгер-старший как загнанная лошадь — только что минувшие передряги не прошли даром.

— Отдохните немного, друзья… — просипел он. — Мне надо подумать над новым раскладом…

Пока старик думал, Кеннеди лихорадочно воевал с путами. Осталось чуть-чуть — минута, может чуть больше, кропотливой работы.

— Ты разнес мне колено, поганый ублюдок! — прокричал Дэнфорд. Похоже, болевой шок немного отпустил его.

— Это не я. Это Трэйк откусил тебе ногу. Точнее, откусит… Пулевые отметины на утопленниках мне ни к чему… — сказал Вайсгер рассеянно. — Полежи там, брат…

И он повернулся к Кеннеди, благоразумно держась за конец палки и не обращая больше внимания на покалеченного Дэнфорда.

«Дьявол! Не человек — дьявол! — мысленно застонал Кеннеди. — Еще полминуты — и я пристрелилил бы его, не вставая с земли… Сам Сатана ему ворожит…».

— Кеннеди, — начал дьявол, и добавил что-то еще… Но Кеннеди не расслышал ничего. Он смотрел за спину Вайсгера — аккуратно, краем глаза, стараясь не выдать сосредоточенного взгляда…

Это было похоже на чудо. Дэнфорд оказался на ногах и приближался к брату легкой, крадущейся походкой — совершенно невозможной для человека с раздробленным коленом…

Только не обернись… Только не обернись… — твердил Кеннеди как заклинание. Дьявол не обернулся. Вместо этого упал Вайсгер-младший.

Его брат мгновенно развернулся, не выпустив палку. Дэнфорд вновь лежал на земле, споткнувшись о кабель. Четверть минуты, сказал себе Кеннеди, решив надеяться лишь на себя.

— Чертов сукин сын… — сказал дьявол со смесью ненависти и восхищения. — Что значит — родная кровь. Отставить инсценировки. Я пристрелю тебя немедленно.

И он стал тщательно целиться в голову брата.

«Ты труп», — мысленно сказал ему Кеннеди, вынув из пут левую руку. Чтобы добраться до пистолета, нужна была правая. Еще несколько секунд…

«Патроны… — похолодел вдруг Кеннеди. — Старый дьявол точно вынул патроны. Или забил ствол грязью, или придумал что-то еще, но пистолет не выстрелит… Невозможно убить дьявола…».

— А тепе-е-ерь брось свою пушку-у-у, старый долбанный козе-е-ел… — лениво произнес откуда-то сверху тягучий голос, заставляющий предположить, что рот его обладателя капитально набит жевательным табаком. Ликующая же интонация заставляла предположить, что шериф Кайзерманн много лет втайне мечтал произнести именно эти слова в адрес Джона Вайсгера…

Дьявол не бросил пушку. Вскинул ее и выстрелил — туда, откуда донесся голос.

В то же мгновение Кеннеди оказался на коленях, выхватывая «зауэр» и удивляясь, отчего выстрел дьявола прозвучал так громко.

И кончилось всё.

Дьявол лежал на спине, с большой кровавой дырой на левой стороне груди. Пистолет был зажат в руке.

«Он жив, сейчас встанет и рассмеется», — подумал Кеннеди. И прицелился в голову дьявола.

— Не надо-о-о, сыно-о-ок… — протянул голос свыше. — Эта штука бьет наповал. Даже на расстоянии в три четверти мили…

С гигантской кучи шлака на землю снисходил шериф Кайзерманн. Левый его рукав медленно намокал красным. А в правой он держал действительно штуку — огромный «Спрингфилд» старого образца с оптическим прицелом. Винтовка оказалась нестандартная — увеличенного калибра, никак не меньше девяти миллиметров.

Только спустя полминуты Кеннеди понял, что сказал ему шериф…

Чуть позже

Луна снова вышла из-за туч — полная, яркая. И осветила одиноко лежащий труп. Живых рядом не было.

Они медленно шли по территории к выходу — трое, убившие дьявола.

— Именно поэтому, Макс, я оказался здесь — и выстрелил в того, в кого выстрелил. Отец всегда почему-то запрещал мне разбирать тот дряхлый флигель. Говорил: после моей смерти делай что хочешь… Оказалось — там под стропилами лежала винтовка, эта самая. Завернутая в промасленные тряпки. И пакетик с фотоснимком— старый Вайсгер в охотничьем костюме, с нею в руках. А пушка-то нестандартного калибра, для охоты на крупного зверя, штучная работа… При желании не составило бы труда выяснить происхождение уникального «Спрингфилда» и то, что он был подарен в свое время Вайсгеру-старшему. На обороте надпись, почерком отца, четыре слова: «Это сделал я, сынок…» Вы всё поняли, ребята? И я тоже тогда всё понял — отчего я, ничем не примечательный паренек, вернувшийся из Вьетнама, стал неожиданно шерифом и остаюсь им четыре срока подряд… Я-то, дурак, по молодости и глупости думал, что это у старика ностальгия из-за Вьетнама и сына… Как же… Скорей понос прохватит Статую Свободы. Мой отец поступил мудро. Сохранил страховой полис на мое имя за старыми стропилами… А сегодня я понял другое — проклятая винтовка должна выстрелить еще раз — но в другую сторону. Чтобы отдать долги. Чтобы круг замкнулся. Простите, что так долго ждал, но надо было, чтобы вы прониклись… Во избежание попреков в убийстве.

— Повезло, что мой братец с детства не блистал в стрельбе, да и в прочих военных науках. Он и во Вьетнаме-то сдался в первом бою, — сказал Дэнфорд. — А то бы мы с тобой прониклись, Руди. Насквозь бы прониклись, навылет. А так — ерунда, две царапины по мякоти. Но здорово я изобразил калеку, не правда ли?

Кеннеди послышались в вопросе до дрожи знакомые нотки. Он спросил:

— Скажи, Руди… Если старый дьявол бросил бы пистолет — ты бы все равно выстрелил?

— Выстрелил бы. Не раздумывая ни секунды, Макс. Ты не в обиде, Дэн?

— На что обижаться — так или иначе это законная самооборона…

— Нет, ребята, поверьте спецу из ФБР, и запомните — это самое натуральное самоубийство. Пустил себе человек пулю в сердце, с любым может случиться. А что касается порохового ожога… Тихо!

Все замолчали.

— Ребенок… Плачет… — изумился Кайзерманн.

— Точно, похоже в разделочном цеху… — подхватил Дэнфорд.

Они свернули и перешли на бег.

— Сол?! Соломон Беркович?! — заорал Кеннеди спустя пару минут, наваливаясь на дверь с зарешеченным окошечком.

Дэнфорд включил тусклое аварийное освещение — из темноты выступил протянувшийся через цех конвейер, еще какие-то агрегаты…

— Я-а-а-а-а… — вопил мальчишка, прижавшись к окошечку с другой стороны. — Выньте меня отсюда-а-а-а!!! Злой лысый дядька уже три дня не носит мне есть и пи-и-и-ить!!!

— И не принесет, — улыбнулся Дэнфорд знакомой улыбкой. До боли, до жуткой боли знакомой. — Не мучай дверь, Макс. Здесь была цеховая касса, только плечи отобьешь…

Шериф попытался подобрать ключ из связки, которую снял с пояса Джона Вайсгера.

— Не то… не то… Но почему уцелел мальчишка? Выкуп? Так четверть миллиона страховки Берковичей для старика — капля воды в Сахаре… Опять не то… Нет тут нужного.

— Кажется, я понимаю… — протянул Дэнфорд. — Братец просто не знал про мальчика, иначе бы мы его живым не нашли. А Морис… У Мориса когда-то было трое детей, двое умерли совсем маленькими, а третий подрос, пошел уже в школу — и погиб под колесами автомобиля… Может, Сол чем-то напомнил Морису погибшего сына…

Мальчик никак не комментировал его догадки. Кричать он перестал, лишь тихонько всхлипывал, прижавшись к решетке.

Кайзерманн вытащил револьвер и прицелился в замок.

— Отойдите-ка, парни, — скомандовал он. — Рикошет — очень опасная штука. А ты, Соломон Беркович, забейся в самый дальний от двери угол.

— Нет, я ходил туда по-большому, я лучше лягу на пол…

— Ложись. Я начинаю, парни!

Кеннеди и Дэнфорд прижались к стенам. Револьвер рявкнул три раза. Кайзерманн задумчиво рассматривал результаты. Они не впечатляли — три вмятины на металлической накладке замка.

— Брось, Руди, — проворчал Вайсгер-младший. — Таким способом разбивают замки лишь в Голливуде. Поищи-ка лучше лом, где-то здесь должен быть пожарный щит.

— Действительно, хватит стрельбы, — согласился Кайзерманн. — Всё уже закончилось…

И пошел разыскивать лом.

Но, как выяснилось, не закончилось ничего. Верхняя часть огромного — от пола до потолка — окна цеха словно взорвалась. Обрушилась внутрь грудой звенящих осколков. Долей секунды позже на пол приземлилась фигура, с ног до головы затянутая в черный ночной камуфляж.

— Всем лежать!!! — Ударил по ушам вопль. — Руки за голову!!!

И, для подтверждения своих слов, пришелец выпустил длинную неприцельную очередь.

Грохот, визг рикошетящих пуль, уцелевшие стекла разлетались, кафель стен с треском крошился. Падая, Кеннеди почувствовал, что правую щеку что-то обожгло — рикошет? осколок стекла? — разбираться было некогда, он упал, перекатился за станину какого-то агрегата, поймал в прорезь прицела черную фигуру…

И едва успел удержаться от выстрела, увидев выбившиеся из-под капюшона знакомые рыжие волосы.

— Не надо стрелять! — крикнул Кеннеди. — Все уже закончилось!

Но не стал покидать укрытие. Его спутники тоже попрятались кто куда, спасаясь от прогулявшегося по цеху свинцового смерча.

Фигура, постояв секунду в раздумье, стянула с головы маску-капюшон, — и оказалась агентом ФБР Элизабет Рейчел Блэкмор, личный номер JYS-0659123.

— Всё действительно в порядке? — в голосе Элис чувствовалось легкое разочарование.

— В полном! — откликнулся Кеннеди, подумав про себя: если не считать одного трупа и двоих раненых. — А теперь я очень прошу: поставь, пожалуйста, свою трещотку на предохранитель.

— Ну, если так… — Элис неуверенно возилась со штурмовой винтовкой. «Стой!!!» — хотел крикнуть Кеннеди и не успел.

Оглушительно грохнуло. Сверху посыпались обломки. Над головой Элис в крыше цеха образовалась рваная дыра.

— Элис… — укоризненно протянул Кеннеди. — Предохранитель на М16-А2 находится слева, а то, что ты сейчас нажала — спусковой крючок подствольного гранатомета. Тебе стоит чаше бывать на полигоне в Плейтоне…

Откуда-то сзади, из-за навеки замершего конвейера, донеслись странные похрюкивающие звуки. Лишь через несколько секунд Кеннеди понял, что так смеется шериф Кайзерманн.

ЭПИЗОД 5.

Побережье озера Трэйклейн у Вайсгер-Холла, 30 июля 2002 года, 11:09

Длинный плавучий пирс вдается в озеро — доски слегка покачиваются под ногами. Трое медленно идут по нему — от берега к дальнему концу.

— Вещество, остатки которого вы нашли на клыках акулы, — говорит Элис, — называется ортопринтом. Это слепочный альгинатный материал, применяемый зубопротезистами. Весьма дешевый и не слишком качественный. Поэтому используется нечасто, в основном в бесплатных клиниках для малоимущих. В принципе, это след. Можно отыскать тех, кто делал слепки и отливал челюсти.

— Не стоит, — качает головой Дэнфорд. — Уверен, изготовители и понятия не имели об истинной цели своей работы. — И тут же меняет тему: — Я слышал, Дэвиду Корнелиусу предъявлено обвинение?

— Да. Руди действительно перевернул все вверх дном, — говорит Кеннеди, — но нашел причину бегства Корнелиуса. Пожилая чета из Канзаса не вернулась в родные края с отдыха на Трэйклейне… Они лежали в старом гравийном карьере, застреленные из «кольта» сорок пятого калибра. Не слишком даже глубоко засыпанные. У Конелиуса земля горела под ногами — пули выпущены из его пушки. Шериф клянется, что остаток дней Дэвид проведет в федеральной тюрьме для инвалидов.

— Он молодец, наш Руди, — отвечает Дэнфорд с непонятным выражением. — Как вовремя он отдал долги со своей отцовской винтовкой. А ведь обнаружил ее десять лет назад… Ты не знал, Макс?

— Почему же… Почему именно сейчас?.

— Почему? Потому что на днях он узнал из самого надежного источника — Джон не желает видеть его больше шерифом. А старина Руди как-то привык к своему креслу…

— Кто же был этот источник? — спрашивает Кеннеди.

— Я. — Дэнфорд знакомо улыбается.

У Кеннеди сжимается сердце… Дьявол не умирает, тоскливо думает он, дьявол лишь меняет оболочку…

Через секунду наваждение проходит.

— Кстати, он скоро женится… — добавляет Дэнфорд.

— Руди? — изумляется Кеннеди.

— Шериф Кайзерманн? — изумляется Элис.

— На ком??? — спрашивают они в один голос.

— Какая-то армянка, весьма симпатичная. Мало того, у него сразу появится дочь-подросток. Мулаточка, кстати. Счастливый парень этот Руди. Ни ползунков, ни пеленок…

«Что-то изменилось в этом мире… — думает Кеннеди. — Надо чаще убивать дьяволов…».

— В общем, он просил передать вам приглашение на помолвку.

— Когда?

— Через неделю. Сразу после выборов его шерифом . — Дэнфорд снова улыбается.

— Увы, — говорит Элис. — Завтра мы улетаем. Служба.

— Значит, на похороны моего безвременно усопшего брата вы тоже не успеваете, — констатирует Дэнфорд.

Кеннеди кивает. Он уже был на одних похоронах — когда в огне корчилась огромная зубастая тварь… «Биг-Трэйк-фонд» еще немного подождет достойного претендента.

Они доходят до конца пирса. Вокруг, со всех сторон, расстилается гладь озера.

— Именно здесь Джоулс видел громадного лосося, — говорит Дэнфорд задумчиво.

Элис удивлена:

— Как? Ведь Джон сказал…

— Соврал, как и во многом другом. Джоулс писал именно про Трэйклейн — другого столь причудливо изогнутого озера нет на сотни миль в округе. Кстати, «Кандопосуиган» в переводе значит именно…

Он не договаривает. Вода — совсем рядом — раздается. Огромная рыбина вертикально взлетает в воздух — и с шумным плеском рушится обратно. Конечно, она поменьше проклятой акулы, но все равно небывало велика. И — красива. Все трое с головы до ног облиты — и лишь это не дает заподозрить коллективную галлюцинацию…

— Биг-Трэйк, — шепчет Кеннеди.

— Футов пятнадцать, — шепчет Дэнфорд.

Элис ничего не шепчет, а просто думает: не бывает!!!

Потом они говорят — одновременно и громко, перебивая друг друга.

Дэнфорд:

— Ну, теперь-то я развернусь…

Элис:

— Фонду независимых исследователей не помешали бы эти двести…

Кеннеди:

— Кажется, я начинаю любить рыбалку…

Потом одновременно смолкают.

После паузы Кеннеди говорит:

— Завтра же пошлю телеграмму Истерлингу. Два года не был в отпуске. Надоело. Да и на помолвки не каждый день приглашают… Кстати, Дэн: ты что-то, помнится, говорил о двадцатипроцентной скидке на рыболовные снасти?

Примечания.

1.

В США сутки делят на на две части по 12 часов каждая — пополудни и пополуночи. Но армия, полиция, ФБР, другие спецслужбы используют международное, двадцатичетырехчасовое исчисление времени суток.

2.

Кошачье дерьмо (нем.).

3.

Дуайт Эйзенхауэр, президент США в 1953–1961 годах.

4.

Ого-лого и Поуник — звероящеры, якобы обитающие в канадских озерах.

5.

По шкале Фаренгейта. Чуть меньше 40° по Цельсию.

6.

Капитан Джеймс Кеннеди, якобы водивший через Арктику в СССР конвои судов союзников — персонаж флотского фольклора времен Второй мировой войны.

7.

«Белой рванью» южане-плантаторы именовали бедноту Южных штатов с белым цветом кожи.

8.

«Скрудрайвер» — коктейль, смесь водки или виски с апельсиновым соком.

9.

По шкале Фаренгейта. Около 18° по Цельсию.

10.

Широко распространенная в водоемах США рыба. В Европе не водится.

11.

Имеется в виду пришедшийся на конец 60-х годов пик движения по борьбе с ограничениями прав черного населения Америки.

12.

Птикошон (petit cochon) — поросенок (фр.).

13.

Рыба, напоминающая щуку, широко распространенная в водоемах США и Канады. В Европе не водится.

14.

Все факты, приводимые профессором Птикошоном — подлинные.

15.

Porte batarde (дословно — «незаконнорожденная дверь») — калитка, обходной, неявный путь (франц.).

16.

В 70-х — 80х годах ХХ века случайно завезенная в США европейская минога стала причиной экологической катастрофы на Великих Озерах и прилегающих водоемах. Не имеющая естественных врагов, минога размножилась в невероятных количествах. Говорили, что в Онтарио стало меньше воды, чем миног. Правительство США затратило огромные деньги на решение проблемы — которое осложнял тот факт, что американцы миног в пищу не употребляют.

17.

Имеется в виду отличавшийся большой жестокостью поход армии генерала северян-юнионистов Шермана по тылам южан-конфедератов в ходе Гражданской войны в США.

18.

В штате Калифорния несколько лет регистрировались однополые браки. До того американские лесбийские и голубые пары ездили за свидетельствами о браке в скандинавские страны. Потом губернатором стал Арнольд Шварцнеггер и традиционные взгляды на семью вновь восторжествовали.

19.

Почему сотрудники правоохранительных органов США предпочитают называть барабаны своих револьверов — «цилиндрами», а патроны в них — «пулями», неизвестно. Очевидно, профессиональный жаргон.

20.

Джеронимо (Херонимо) — индейский вождь, долго и успешно воевавший с армией США. Как ни странно, именно его имя стало боевым кличем американских десантников.

21.

Вообще-то бризантные взрывчатые вещества, маркируемые в США С-3, С-4, С-5 правильно называть пластитом, а не пластидом (так, по крайней мере, они именуются в наставлениях по взрывному делу). Однако и в устной речи, и даже в сообщениях СМИ обычно говорят «пластид».