4. Ночной гость.

Миша бросил в огонь сухую хворостину. Затрещав, она пыхнула, и тьма шарахнулась в сторону, но, отпрыгнув, стала еще чернее, гуще. Лёня порывисто вскочил, шагнул навстречу хрусту и, сжав кулаки, повторил:

— Кто, спрашиваю?

Миша тоже поднялся. Громадные глаза Димы застыли в настороженном взгляде.

Раздвигая рукой ветки и нагибаясь, из тьмы вышел высокий бородатый старик. Он был в сапогах и брезентовом плаще, на голове сидел низко надвинутый потрепанный картуз. Борода, широкая и пышная, была желтовато-серой: снежные нити в ней путались с волосами табачного цвета. Рыжие, прокуренные усы сплетались с бородой. Под картузом белела седина, а над носом, широким и крепким, как смоляной сучок, над темными глазами нависали по-стариковски лохматые, густые брови. В широкоплечей фигуре старика чувствовалась сила, от лица веяло таежной суровостью.

— Хлеб да соль, — сказал пришелец негромким, низким голосом. Повременив немного, он спросил: — Что, трошки пугнулись?

— Спасибо, — ответил Лёня сначала на приветствие, потом — задорно — на вопрос: — А что пугаться-то? Не из боязливых.

— Хо, ишь ты! — Старик тряхнул бородой. — Рисковые… А посидеть с вами можно?

— Садитесь.

Миша подвинулся. Старик огляделся, подтянул под себя жердину, опустился легко, как на стул. Все молчали. Он не спеша расстегнул свой брезентовый плащ, вынул кисет, кургузую трубочку-самоделку и большим заскорузлым пальцем стал набивать табак. Вытащив из костра уголек, старик взял его двумя пальцами, будто холодный камешек, приложил к трубке и стал пыхать дымом, спокойно и размеренно. Раскурив трубку и бросив уголек обратно в костер, он так же не спеша огляделся, посмотрел на небо, еще чуточку помолчал, пыхнул трубкой и неожиданно улыбнулся. Борода его подалась вперед, усы раздвинулись, а вокруг глаз сбежались морщины.

— Хорошо-о! — сказал он окая.

Все вдруг увидели, что глаза у него вовсе не темные, а светлые, стариковские, и от широкой улыбки стало как-то легче и теплее. Завозились, усаживаясь поудобнее. Дима спросил:

— Чаю, дедушка, хотите?

— Благодарствую. Не обижу, так выпью.

— Зачем обидите? У нас чаю много. Не покупной — лесной, брусничный. И сахар есть.

— Куда дорога-то? — спросил дед, принимая кружку.

— Что? — не понял Дима.

— Куда путь держите?

— Да вот идем…

— Туристы мы, — вмешался Лёня. — Путешествуем.

— Землетопы, значит, — понимающе кивнул старик.

— Почему землетопы? — обиделся Лёня. — Мы не просто ходим — мы свой край изучаем.

— Ишь ты! Скорые какие! Его, брат, край-то наш, сразу не изучишь. Это тебе не Голландия какая — плюнул да прошел. Россия! — Старик сурово и гордо взмахнул бородой, но сразу же и просветлел. — Ничего, милые, не обидьтесь. Годы молодые — ноги легкие. Хорошо делаете, ладно. Ходить по ней, матушке, полезно. Сам лаптей истаскал — не сочтешь. Только дело-то не в лаптях. Ходить глазом надо… Непонятно? Это, значит, чтобы примечать все. Ногой сто верст протопал — кость набил, а проку нет. Глазом эти версты пройдешь — разума прибавишь. Во-от… А вы, куричьи сыны, напугались ведь, когда затарахтел я, а? — И он весело рассмеялся.

— Нет, — сказал Вова, — мы думали: это не вы, а…

— Кто, думали? Поди, медведя ждали?

— Ну, медведей-то мы не боимся, — поспешил вступить в разговор Лёня, боясь, что Вова разболтается.

— Медведь не тронет, — согласился дед. — Он зверь с понятием… Может, чаишку-то еще нальёте? Имею до него слабость.

— А вы, дедушка, кто? — поинтересовался Миша.

— А дедушка и есть. Право слово. Внучат таких вот, как вы, да и поболе еще годами, восемь штук. Оно, конечно, людей штуками считать неприлично, но внуки не обижаются… А возраст мой — шестьдесят девять годов.

— У-у! — сказал Вова.

— По занятию я, стало быть, горщик, — продолжал старик, прихлебывая чай. — Сейчас, конечно, пенсию от государства имею, но все же на покой еще не перешел. Покой человека старит и к земле гнет, а труд да дело молодят. Камешки не бросаю, роюсь в землице-то.

— Вы, значит, с камнями работаете, да? — обрадовался Лёня.

— С ними, — согласился дед.

— Вот хорошо! Вы нам скажете… — Звеньевой подтащил к огню рюкзак. — Мы насобирали тут всяких… — Он стал развертывать бумажки и раскладывать свои образцы.

Старик допил чай и повернулся к Лёне. Он брал каждый камешек бережно и легко, словно сыпучий комочек снега, ловко повертывал в пожелтелых заскорузлых пальцах и объяснял:

— Кварц это. Камень обыкновенный. Вот ежели бы прозрачный нашли — хрусталем называется, поди, слышали, — он поинтереснее… А это свинцовый блеск. Ишь, будто свежерезаный свинец, переливается! Руда это. Свинец с нее и плавят… А ну-ка, ну, покажи! — Он протянул руку к небольшому неровному камешку, по цвету похожему на светлый синеватый малахит. — Это где взял? В ложке этом?.. Ну-ну, встречал здесь. Лазурь это медная, еще азуритом называют. Тоже руда, медь из нее достают. Только медью она не шибко богатая. Встарину у нас больше поделки всяческие из нее мастерили. Добрый камень, не бросовый… А это, значит, сланец. Порода пустая, но примету дает хорошую. В ней немало добрых камешков найти можно… Что? А ну покажи…

Миша протянул деду кусок того загадочного камня, что вспучился нежданной горкой под их костром.

— Хм! — усмехнулся старик в усы. — На огне пытали?

— Вот-вот. Разбухает он. Почему, дедушка, а?

— Слюда это черная. По-ученому вермикулит называется. В ней, видишь, воды много. На огонь-то как бросишь, вода паром обертывается и пучит камень. Понял? В технике он применение имеет… А это колчедан, железный камень. Блеском, поди, понравился? Знаю ведь, у вас — что у сорок: глаз-то все блестящее норовит поймать. А вы мне лучше скажите: не сыскали ли вы где ненароком нефриту? Камешек-то не шибко приметный, не веселый, сам сзеленя и будто облаком дождевым прикрыт, сероватый такой, простенький. Очень нужен он мне, этот камень. Давно ищу, и приметы есть, а найти еще фарту не было. Люди сказывали, будто видели его в наших краях. Вам не встречался ли?

Ребята задумались, припоминая. Нефрит? Сероватый такой, с зеленью?..

Богатств земли русской не перечесть. Она — как гигантская сказочная кладовая, в которой, куда ни глянь, сокровища одно другого лучше. Чего только не сыщешь в наших краях! Подземные моря нефти и леса каменного угля. Толщи железных и медных руд. Алюминий и марганец. Золото и платина.

И бродит по миру гордая многовековая слава о драгоценных камнях-самоцветах. Никто не окрашивал этих камней, да и не смог бы окрасить так чудесно, а они играют, переливаются всеми цветами, какие есть под нашим солнцем, и потому народ назвал их самоцветами. А еще их зовут — самосветы.

Под лесным буреломом, под глыбой мшистого гранита, в размывах безымянных речушек можно найти эти камни, овеянные дымкой древних, как жизнь человечества, легенд и вечно молодые, вечно радующие глаз своей красотой — то искрящейся и буйной, то теплой и отрадной, то холодной и строгой.

Если бы собрать их вместе, бросить пестрой россыпью на скалистом угоре под солнечные лучи, засверкало бы, зарябило, ожгло бы острым сиянием глаза: столько лучезарной слепящей красоты в этих маленьких дивных «цветах земли».

Но когда горщик бродит по тайге, когда восхищенно трогает рукой сверкающие самоцветы, когда жадно припадает к земле, увидев прекрасный их блеск, он помнит и о других камнях, подчас совсем неприметных. Вот, например, тусклый камешек цвета грязного дождевого облака с листвяным зеленым отливом. Некрасив он с виду, а имя у него ласкающее, нежное: нефрит.

Он состоит из переплета тончайших нитей-волокон минерала актинолита, или лучистого камня. Он родной брат знаменитому асбесту, «горному льну», из которого ткут несгораемые ткани. Только асбест складывается из толстых волокон актинолита, а нефрит — из самых тонких, тоньше, наверное, паутины. Нефрит очень прочен. Это его свойство человек приметил многие тысячи лег назад, когда был еще полудиким. Человек не знал тогда ни железа, ни меди, одевался в звериные шкуры и жил в пещерах. Его оружием были каменные топоры, ножи и стрелы. Многие из них он вытачивал из нефрита.

Позднее из него стали выделывать посуду для богачей, чаши и табакерки, вазы и абажуры. И попрежнему он удивлял своей прочностью. Ученые заинтересовались им, стали исследовать и открыли замечательное свойство: его можно резать стальным ножом, но очень трудно сломать молотком. Так же, как пробку. Только нефрит, конечно, много тверже. Сделали такой опыт: на громадную наковальню положили глыбу нефрита и ударили тяжелым-тяжелым молотом. Разлетелась… наковальня.

Вот какой прочный этот камень — древний знакомец человека. Теперь его научились применять в технике на строительстве ответственных сооружений. Там, где нужны крупные и особенно прочные детали, используют нефрит.

Об этом вот замечательном камне и спросил у пареньков старик.

Ребята долго молчали. Мало ли попадалось им на пути всяких камней, больших и малых. Ведь все не заберешь с собой. Вот если бы знать наперед, они, конечно, обязательно постарались бы отыскать. А так…

— За блеском гонитесь, — дед укоризненно качнул головой, — за красотой. Красота-то и обманная бывает. Не все то золото, что блестит… Ну ладно. Спасибо за чай да привет. Мне дальше поспевать пора.

— Это вам, дедушка, спасибо. А может, переночуете с нами?

— Нет, милые, пойду. Мне тут недалече осталось. Верст семь. Сын у меня лесником в этих местах.

— Подождите, дедушка. У меня вот есть еще камешек… Он совсем не блестящий. Правда, на нефрит не походит, но я не знаю, вы посмотрите. — Лёня протянул старику небольшой шероховатый кристалл грязного серобурого цвета.

— Поди, опять пустышка какая, — сказал старик, но камешек взял, склонился к свету. — Стой-ка! Да ведь это… Это поценней нефриту будет. Касситерит это. А проще, по-нашему, — оловянный камень. Очень редкая руда. Олово с нее плавят. Давно в наших краях ищут, потому как олово — нужный для страны металл. Молодцы! Ей-богу, молодцы ребята! Добрая находка. Где сыскали-то?.. Ну? Чего молчишь? В каком месте, спрашиваю, нашли? Да ты не бойся, прав ваших я не отыму…

Лёня виновато моргал: он забыл, где нашел этот камешек. Хоть молотком по голове бей — не вспомнить.

— Не помню я… Где-то вот взял, попался он мне на глаза, а где — не знаю.

— И, эх! И не записал?

— Не записал.

— Сротозейничал, значит. Я, скажем, не пишу, так я помню: каждый куст, не то что ложок, в лесу знаю. А ваш брат, землетопы, обязательно писать должен. Я, чай, знаю, как ученые-то делают. Пишут они. Всё пишут: где нашел, когда, сколько и прочее. А вот ты проморгал.

— Так откуда же я знал, дедушка! — в отчаянии воскликнул Лёня.

— Хм! Откуда знал! Не знал — тем боле. А теперь что? Хоть выбрось, хоть просто кинь — всё едино.

Но, увидев, что обидные его слова совсем расстроили молодых лесовиков, дед смягчился:

— Ладно уж. Головы-то не весьте низко. Еще, может, пофартит. А наперед — наука.

— Теперь я обязательно буду записывать, — горячо заверил Лёня.

— Вот-вот. Ну ладно. Счастливо ночевать. Теплынь сегодня. Только, чую, не к добру эта жара. Ну, здоровы будьте. — Он приподнял картуз и неторопливым шагом двинулся в таёжную темень.

Скоро замер в лесу хруст, и ребята остались одни.

— Шляпа я! — сказал Лёня. — Вот мог ведь… Эх!

— Ничего, Лёнь, ты не сильно огорчайся. Ведь даже у настоящих ученых бывают неудачи, — сказал Дима.

— Таких никогда не бывает! Это все потому, что я ничего не знаю.

— Ну, зато уж мы не провороним то, что найдем в пещере, — сказал Миша. — Там, наверно, что-нибудь почище оловянного камня.

— Вот если бы знать — что! А?

Глаза Димы загорелись:

— А вдруг, ребята, мы верно найдем там клад какой-нибудь?

— Или золото. Приходим в пещеру, и… Но вот как там найти? Где? В каком ходу?.. Хотя мы найдем. Обязательно, не будь я Лёнькой! В каком-нибудь самом дальнем гроте… Темно-темно. И тишина. А у стены привален камень. Большой такой. И на нем непонятная надпись. Или нет — надписи нет, а вырублен какой-нибудь знак. Мы этот камень отваливаем, а под ним…

— …дохлая крыса, — невозмутимо закончил Миша.

— Слушай, Дуб! Я всерьез, а ты… Зачем тогда пошел?

— Да я шучу, Лёнька. Сразу вскипел. Там, конечно, не крыса…

— …а две, — придя в веселое настроение, решил пошутить и Вова.

Но результат оказался плачевным: быстрая и твердая, как бамбук, рука звеньевого огрела его по затылку.

Вова вскочил и свирепо крикнул:

— Тогда не две, а десять, сто, тысяча! Вот! Назло тебе!

Лёне сразу стало смешно. И все рассмеялись.

Дима подбросил в костер веток.

— Поздно уже, надо бы спать, — сказал он. — Вы как думаете?

— Да, — подтвердил Лёня. — Завтра мы должны встать как можно раньше.

— А дежурство сегодня устроим?

— Надо. Сначала, Димус, будешь ты, потом разбудишь меня, а я — Мишу. Вовку мы освободим.

Дубов-младший дипломатично промолчал.

Товарищи заснули быстро. Дима остался бодрствовать один. Его обняла тишина. Лишь изредка трещали сучья в огне да ветки деревьев поскрипывали негромко и однообразно. Облака укутали луну. Лохматые колеблющиеся тени от ближних деревьев неровно дрожали и покачивались на полуосвещенных стволах гигантских сосен, а дальше, за густым переплетом чащи, ничего не было видно в черной мгле. Вдали пронзительно закричал козодой. Резко и надсадно, как озлобившаяся кошка, мяукнул филин, потом, чуть помедлив, ухнул раскатисто, гулко. Диме стало жутко. Он оглянулся на друзей и подбросил в костер веток.

Пламя охватило теплом и нежило тело Дима прилег. Держать глаза открытыми было неприятно, словно под веками перекатывались крошечные колющие песчинки. Голова клонилась к земле. Незаметно для себя Дима задремал — не заснул, а просто так, немножко забылся.

Очнулся он от негромкого хруста сучка. Открыл глаза и замер, вслушиваясь. Было тихо. Костер догорал. Жаркие угли таяли под слоем серого пепла. Деревья кругом стояли громадные, растопырив мохнатые лапы.

Хруст повторился. Дима взглянул в сторону звука, и ему показалось, что у ели, совсем близко, притаилась чья-то темная фигура. У него невольно остановилось дыхание. «Вскочить? Закричать? Или потихоньку разбудить ребят?.. А как бы сделал Лёнька?..» Диме втайне всегда хотелось походить на Лёню — храброго, решительного, задорного, и часто в минуты затруднений он думал: «А как бы сделал на моем месте Лёнька Тикин?» Вот так подумал он и сейчас, но не успел додумать, как рука сама потянулась в сторону приятелей, дернула за чью-то штанину, и Дима хриплым полушопотом сказал:

— Ребята…

В этот момент фигура у ели пошевелилась. «Сейчас убежит», мелькнуло у Димы, и он, сам удивляясь тому, что получилось так громко и властно, крикнул:

— Стой!

В тот же момент он вскочил. Фигура метнулась. Дима бросился за ней. Человек споткнулся, и Димус с размаху полетел через него, но успел уцепиться за руку. Рука была сильной, и неизвестный, резко выдернув ее, оттолкнул Диму ногой.

— Стой! — снова закричал Димус.

Ребята бросились на помощь, но было уже поздно. Ломая валежник, треща сучками, незнакомец убегал в таёжную мглу.

— Кто там?

— Что с тобой, Димус?

— Кто это был?

А Дима и сам ничего не знал и не понимал и очень сбивчиво рассказал о происшедшем.

— Что ж, ты даже разглядеть его не мог?

— Разглядишь тут! Темно же…

— Ну все-таки… Ростом он какой? Высокий?

— Должно быть, высокий.

— Но ведь тот на машине был. А почему мы мотора не слышали? Димус, ты мотор слышал? — спросил Миша.

— Нет. Но автомобиль он мог где-нибудь в стороне оставить.

— А все-таки он нас боится: убежал, — важно сказал Вова.

— Ничего он не боится, — пробормотал Лёня. — Это он нас хочет запугать. Ему нужно, чтобы в пещере не было свидетелей.

Встревоженно вслушиваясь в каждый шорох, ребята всю ночь просидели у костра, спалив громадную кучу хвороста, и поспали лишь под утро.

А когда взошло солнце, в том месте, где схватились было Дима и таинственный ночной гость, друзья нашли записную книжку. Все листы были чистые, нескольких нехватало. На каждом листе вверху была двойная зеленая черта, ниже — обычная сеть клеток. Лёня вытащил из сумки вчерашнюю записку с перекрещенными стрелами. То был листок из этой записной книжки.