Цезарь Каскабель. Повести.

Цезарь Каскабель.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Глава I. КАПИТАЛ.

— У кого еще есть монеты? Ну-ка, ребята, пошарьте в карманах!

— На, папа, возьми! — Маленькая девочка протянула отцу помятый и засаленный квадратик зеленоватой бумаги. На нем с трудом различались слова «United States fractional Currency»[1] вокруг портрета солидного джентльмена в рединготе и шестикратно повторенное число 10. Бумажка стоила десять центов[2], что равнялось почти десяти французским су[3].

— Откуда она у тебя? — удивилась мать.

— Осталась от последней выручки, — ответила Наполеона.

— А у тебя, Сандр, ничего не осталось?

— Нет, папа.

— А у тебя, Жан?

— И у меня пусто.

— Сколько еще не хватает, Цезарь? — спросила мужа Корнелия.

— Всего двух центов. Тогда получится кругленькая сумма, — ответил господин Каскабель.

— Вот они, хозяин, — сказал Клу-де-Жирофль, подкидывая маленькую медную монетку, которую извлек из потайного кармашка.

— Браво, Клу! — зааплодировала маленькая девочка.

— Отлично… Есть! — радостно воскликнул господин Каскабель.

Да, действительно «есть», говоря языком нашего честного бродячего артиста, и это «есть» составило почти две тысячи долларов, или десять тысяч франков.

Десять тысяч — это ли не богатство, когда оно накоплено лишь собственным талантом добывать деньги от щедрот почтеннейшей публики?

Корнелия поцеловала мужа, дети дружно последовали ее примеру.

— Теперь, — сказал господин Каскабель, — нужно купить сейф, хороший сейф с секретом, в который мы спрячем наш капитал.

— Неужели без сейфа не обойтись? — робко промолвила госпожа Каскабель, которую несколько пугала такая трата.

— Нет, Корнелия, не обойтись!

— Может, достаточно шкатулки?

— Что с вас взять! — возмутился господин Каскабель. — Шкатулка — это для побрякушек! Сейф или по меньшей мере несгораемый шкаф — вот что подобает для денег, а так как нам предстоит долгое путешествие с десятью тысячами франков…

— Ладно, иди покупай свой несгораемый шкаф, но поторгуйся хорошенько! — ответила Корнелия.

Глава семьи открыл дверь «великолепного и пышного» ярмарочного фургона, который служил жилищем его семье, спустился с железной подножки, закрепленной на оглоблях, и немедля устремился к центру Сакраменто.

В феврале в Калифорнии довольно холодно, хотя этот штат и расположен на одной широте с Испанией[4]. Но господин Каскабель, в широкой накидке, подбитой фальшивым мехом куницы, и теплой шапке, натянутой на самые уши, весело шагал вперед, не обращая никакого внимания на погоду. Несгораемый шкаф, обладать несгораемым шкафом — мечта всей его жизни, и она наконец сбывается!

Это случилось в начале 1867 года.

За девятнадцать лет до описываемых здесь событий нынешняя территория города Сакраменто представляла собой обширную пустынную равнину. В центре ее возвышался небольшой форт, нечто вроде блокгауза[5], построенного сеттлерами — первыми переселенцами — для защиты своего лагеря от западноамериканских индейцев. Но с тех пор как янки[6] отобрали Калифорнию у мексиканцев[7], слишком слабых, чтобы отстоять ее, страна преобразилась. Форт уступил место городу, ставшему одним из самых значительных в Соединенных Штатах вопреки пожарам и наводнениям, которые неоднократно разрушали его.

В 1867 году господину Каскабелю уже не угрожали ни индейцы, ни бандиты без роду и племени, которые нахлынули в эти края в 1849 году, когда северо-восточнее Сакраменто, на плато Грасс-Валли[8] были открыты золотые залежи и знаменитое месторождение Эллисон-Роуч, где в каждом килограмме кварцевой руды содержалось на целый франк драгоценного металла.

Да! Миновали времена неслыханной наживы, страшных разорений и бесчисленных невзгод. Даже Карибу[9] — та часть Британской Колумбии, что севернее штата Вашингтон и куда тысячи золотоискателей перебрались в 1863 году, — была уже ими оставлена. Поэтому господин Каскабель мог не бояться грабителей и спокойно хранить свои небольшие, заработанные, можно сказать, собственным потом сбережения там, где обычно, — в кармане накидки. Несгораемый шкаф вряд ли был уж столь необходим, как утверждал наш герой, но он предпочитал перестраховаться, собираясь пересечь просторы Дальнего Запада, гораздо более опасные, чем калифорнийские: это путешествие должно было привести его в Европу.

Итак, господин Каскабель мирно вышагивал по широким и чистым городским улицам. Великолепные скверы, оттененные еще не зазеленевшими красивыми деревьями, гостиницы и частные дома, столь же элегантные, сколь и комфортные, общественные здания в англосаксонском стиле, множество монументальных храмов придавали столице Калифорнии внушительный вид. Повсюду деловито сновали люди: торговцы, судовладельцы, промышленники; одни ожидали прибытия кораблей, передвигавшихся вверх и вниз по реке, чьи воды медленно катили к Тихому океану, другие толпились на железнодорожном вокзале Фолсона, с которого отправлялись поезда во внутренние районы Федерации.

Насвистывая французский марш, господин Каскабель приближался к Хай-стрит. Именно здесь он приметил магазин, принадлежавший сопернику Фише и Юре — знаменитым парижским производителям сейфов. Здесь, у Уильяма Дж. Морлана, цены были относительно невысоки, несмотря на общую для Америки непомерную дороговизну.

На месте оказался сам хозяин, господин Каскабель представился ему:

— Господин Морлан, имею честь… Я хотел бы купить несгораемый шкаф.

Уильям Дж. Морлан узнал вошедшего, что нимало не должно удивлять читателя. Разве не Цезарь Каскабель вот уже три недели услаждал весь город? И достопочтенный бизнесмен ответил:

— Несгораемый шкаф, господин Каскабель? Окажите любезность, примите мои поздравления…

— Но с чем?

— Если кто-то покупает несгораемый шкаф, значит, у него есть несколько мешков, набитых долларами, которые необходимо хорошенько спрятать.

— Как вам будет угодно, господин Морлан.

— Хорошо, возьмите этот. — Торговец указал на огромный ящик, вполне достойный занять место в офисе братьев Ротшильдов или других банкиров, привыкших ни в чем себе не отказывать.

— О… Что вы, что вы! — опешил господин Каскабель. — Да здесь можно свободно расположить все мое семейство! Настоящее сокровище, я согласен, но в данный момент еще рано запирать его на ключ. Господин Морлан, а сколько поместится в этом необъятном шкафу?

— Несколько миллионов в золоте.

— Несколько миллионов? Ну тогда я зайду в другой раз… попозже, когда они у меня появятся! Нет! Мне нужен небольшой, но крепкий сейф, который можно унести под мышкой, а во время путешествия поставить на пол фургона, не боясь, что он вывалится на дорогу.

— Извольте, господин Каскабель.

Бизнесмен показал на другой сейф, весом не более двадцати фунтов[10], снабженный солидным замком. Он стоял немного в глубине, будто хранил кучу денег или ценных бумаг в здании банка.

— Он выдержит и огонь, — добавил господин Уильям Дж. Морлан. — Отменное качество!

— Прекрасно! Прекрасно! — воодушевился господин Каскабель. — Этот подойдет, если только, конечно, вы откроете мне секрет замка.

— Замок с шифром, — пояснил торговец. — Нужно набрать на четырех циферблатах четыре буквы или слово из четырех букв. Всего получается около четырехсот тысяч возможных комбинаций. За время, что грабитель потратит на их перебор, можно будет повесить его миллион раз!

— Миллион раз! Это замечательно, господин Морлан! Но какова цена? Понимаете, если она превысит стоимость содержимого, то сейф будет слишком дорогим удовольствием…

— Совершенно справедливо, господин Каскабель. Я уступлю его всего за шесть с половиной долларов…

— Шесть с половиной? — возмутился Каскабель. — Такая цена мне вовсе не по нутру! Бог с вами, господин Морлан, надо быть круглым дураком! Сойдемся на пяти?

— Хорошо, господин Каскабель, но только ради вас.

После оплаты покупки Уильям Дж. Морлан, не желая обременять покупателя таким грузом, предложил ему помочь донести сейф до фургона.

— Помилуйте, господин Морлан! Ваш покорный слуга жонглирует гирями по сорок фунтов каждая!

— Э-э! А сколько они весят на самом деле, эти ваши гири по сорок фунтов? — спросил, посмеиваясь, господин Морлан.

— Ровно пятнадцать. Только никому не говорите, — прошептал господин Каскабель.

На том они расстались, в высшей степени очарованные друг другом.

Полчаса спустя счастливый обладатель сейфа добрел до цирковой площади, где стоял его фургон. Довольный собственной персоной, он наконец донес «кассу дома Каскабелей» до пункта назначения.

Ах! Как будут обожать эту «кассу» в его маленьком мире! Каким гордым и счастливым станет все его семейство! Теперь нужно сейф открыть, потом опять закрыть. Юный Александр попытался даже ради забавы залезть внутрь. Но у него ничего не вышло — сейф оказался слишком тесен для ребенка.

Что касается Клу-де-Жирофля, то за всю свою жизнь он не видел ничего столь прекрасного, даже во сне.

— Его, должно быть, очень трудно открыть! — воскликнул он. — По меньшей мере не легче, чем закрыть.

— Ты никогда не говорил ничего более мудрого, — заметил господин Каскабель.

Затем приказным тоном, не терпевшим возражений, он отдал распоряжение, сопроводив его характерным жестом, исключавшим малейшее колебание:

— Дети, бегите как можно быстрее и купите что-нибудь на обед… королевский обед! Вот вам целый доллар… Я угощаю!

Славный человек! Будто не он кормил их каждый день! Но господин Каскабель любил шутки такого рода и сам же смеялся над ними добрым громким смехом.

В один миг Жан, Александр и Наполеона, захватив широкие соломенные корзины для продуктов, высыпали на улицу. Клу пошел вместе с детьми.

— Теперь, когда мы одни, нам нужно поговорить, — сказал господин Каскабель.

— О чем, Цезарь?

— Как о чем? О шифре для замка несгораемого шкафа. Это не значит, что я не доверяю детям! Великий Боже! Ангелочки! Или этому балбесу Клу-де-Жирофлю — олицетворению честности! Просто очень важно, чтобы шифр оставался тайной.

— Выбирай любое слово, какое сам пожелаешь, — сказала Корнелия. — Я полагаюсь на тебя.

— У тебя нет никаких предложений?

— Нет.

— Ладно. Мне хочется, чтобы это было имя собственное…

— О да! Правильно… Твое, например, Цезарь.

— Нельзя. Оно слишком длинное. Нужно только четыре буквы.

— Тогда сократи свое имя на две буквы! Ты вполне можешь написать «Цезарь» без «р» и мягкого знака! Думаю, мы вольны поступать гак, как нам заблагорассудится.

— Браво, Корнелия! Это идея… Одна из тех гениальных идей, что так часто посещают голову моей женушки! Но если уж мы решили лишить слово двух букв, то почему бы нам не отнять четыре… от твоего имени?

— От моего?

— Да! Возьмем окончание — ЕЛИЯ. Я нахожу это куда более изящным.

— Ах, Цезарь!

— Не правда ли, тебе нравится, что твое имя — ключ к нашей кассе?

— Да, но потому, что оно давно уже служит ключом к твоему сердцу! — величаво и нежно согласилась Корнелия.

Сияя от счастья, она крепко поцеловала своего славного муженька.

Итак, вследствие хитроумной операции, тому, кто не угадает слова «Елия», никогда не удастся открыть сейф семейства Каскабель!

Полчаса спустя дети вернулись с продуктами — ветчиной и солониной, нарезанной аппетитными ломтиками, а также удивительными овощами, которые производит калифорнийская земля: древовидной капустой, картошкой, огромной, как дыня, и морковью длиной в полметра. С ними могут равняться лишь те, удовлетворенно говаривал господин Каскабель, что растут без присмотра, сами по себе. Что касается напитков, то это всегда очень трудная задача — выбрать из всего разнообразия, которое доставляют американским глоткам природа и трудолюбие. В этот раз помимо кувшина пенистого пива каждый принес себе на десерт остроконечную бутылочку хереса.

В одно мгновение Корнелия и Клу — ее обычный помощник — приготовили обед. Стол накрыли в «гостиной» — том отсеке фургона, где температура поддерживалась на должном уровне с помощью кухонной плиты, стоявшей за перегородкой. И если отец, мать и дети ели с отменным аппетитом (впрочем, на отсутствие оного никто из них никогда не жаловался), то для этого имелся прекрасный повод.

Окончив трапезу, господин Каскабель тем торжественным тоном, каким обычно зазывал публику на представление, произнес следующую речь:

— Дети мои, завтра мы покидаем достойный город Сакраменто и его достойных жителей, которых мы таки заставили оценить нас, несмотря на цвет их кожи — красный, черный или белый. Но, к сожалению, Сакраменто находится в Калифорнии, Калифорния — в Америке, а Америка — это не Европа. Однако родина есть родина, а для нас вся Европа — Франция, и после многолетнего отсутствия нам пора наконец вернуться в ее пределы. Сколотили ли мы достаточный капитал? Собственно говоря, нет. Тем не менее мы располагаем неким количеством долларов, которые будут очень красиво смотреться в нашем сейфе, когда мы обратим их в золото или обменяем на французские франки. Часть этих денег поможет нам пересечь Атлантику на быстроходных кораблях с трехцветным флагом, под которым Наполеон некогда гулял по городам и весям… Твое здоровье, Корнелия!

Госпожа Каскабель склонила голову перед очередным свидетельством доброй дружбы, которую частенько демонстрировал ее супруг, как бы благодаря за то, что в лице детей она дала ему Алкиону[11] и Гераклов[12].

Затем он продолжил:

— Я хочу выпить также за наше путешествие! Попутного нам ветра!

Он прервал свою речь, чтобы налить каждому по последней чарке отличного хереса.

— Клу, ты, кажется, хочешь сказать, что, заплатив за плавание, мы опустошим наш сейф?

— Нет, хозяин… Правда, если сюда приплюсовать цену железнодорожных билетов…

— Железная дорога! Rail-road, как говорят янки! — воскликнул господин Каскабель. — Пусть это покажется наивным и безрассудным, но мы обойдемся без нее! Я рассчитываю сократить расходы на дорогу от Сакраменто до Нью-Йорка, путешествуя в нашем доме на колесах! Несколько сот лье не испугают, я думаю, славное семейство Каскабель, привычное к странствиям по свету!

— Еще бы! — солидно подтвердил Жан.

— Какое счастье, мы снова увидим Францию! — вздохнула госпожа Каскабель.

— Нашу Францию, где вы, дети, никогда не были, ибо родились в Америке, нашу прекрасную Францию, наконец вы узнаете ее! Ах, Корнелия, какая это будет радость для тебя, провансалки[13], и для меня, нормандца[14], после двадцати лет скитаний!

— Да, Цезарь, да!

— Знаешь, Корнелия, мне предлагают ангажемент[15] в театре Бэрнума, так я немедленно откажусь от него! Откладывать наш отъезд, ни за что!… Я отправлюсь в путь хоть ползком!… Мы больны тоской по родине, и эту болезнь можно вылечить, только вернувшись в родные края!… Я не знаю другого лекарства!

Цезарь Каскабель говорил сущую правду. Он и его жена одержимы только одной мечтой: возвратиться во Францию, и теперь, когда в деньгах не было недостатка, они могли ее осуществить!

— Итак, мы выезжаем завтра! — сказал господин Каскабель.

— Наверно, это будет наше последнее путешествие? — с надеждой промолвила Корнелия.

— Дорогая, — с чувством возразил господин Каскабель, — я знаю только одно последнее путешествие — то, на которое Господь Бог не выдает обратного билета!

— Хорошо, Цезарь, но, может, нам стоит отдохнуть теперь, когда у нас есть капитал?

— Отдохнуть, Корнелия? Никогда! Не нужно мне богатства, если оно приведет нас к праздности! Ты не имеешь права оставлять без употребления таланты, которыми так щедро одарила тебя природа! Или ты воображаешь, что я способен жить сложа руки и позволить ослабнуть моим суставам и мышцам? Думаешь, Жану удастся забросить свои занятия эквилибристикой, Наполеона не будет больше танцевать на проволоке с шестом или без него, Сандр перестанет забираться на вершину пирамиды из гимнастов, а Клу откажется от своей полдюжины пощечин в минуту и от восторгов публики? Нет, Корнелия! Скажи лучше, что дождь зальет солнце, рыбы выпьют море, но не говори, что однажды наступит час отдыха для семейства Каскабель!

Теперь осталось лишь завершить необходимые приготовления, чтобы отправиться в дорогу на следующий день, как только солнце взойдет над горизонтом Сакраменто.

Сборы закончились вскоре после обеда. Само собой разумеется, пресловутый сейф установили в самом надежном месте — в последнем отсеке фургона.

— Таким образом, мы сможем, — сказал господин Каскабель, — стеречь его днем и ночью!

— Решительно, Цезарь, то была отличная идея, — заметила Корнелия, — и я не жалею денег, потраченных на наш сейф.

— Может, он и маловат, дорогая, но мы купим другой, побольше, если наша кубышка вдруг располнеет!

Глава II. КАСКАБЕЛИ.

«Каскабель!… Имя, известное и даже знаменитое на всех пяти континентах и в «прочих краях», — с гордостью заявлял тот, кто с честью носил его.

Цезарь Каскабель, уроженец Понторсона, что расположен в самом сердце Нормандии, в полной мере унаследовал находчивость, смекалку и остроумие, присущие народу этой земли. Но, как бы ни был он хитер и изворотлив, не стоит равнять его с другими, часто очень подозрительными членами фиглярской гильдии[16]. Будучи отцом троих детей и главой семьи, он искупал личными добродетелями незавидность своего происхождения и беспорядочность своей профессии.

В данный момент господину Каскабелю исполнилось столько лет, на сколько он выглядел, а именно сорок пять, ни больше, ни меньше. Он был в прямом смысле дитя своего отца, ибо колыбелью ему служила заплечная сума, которую отец таскал по всем ярмаркам и рынкам нормандской провинции. Мать Цезаря умерла, едва ребенок успел увидеть свет, а когда через несколько лет за ней последовал и отец, то Цезарю посчастливилось: его приняли в труппу бродячих циркачей. Там и прошло его детство, в кульбитах, сальто и смертельных трюках, голова вниз, пятки наверх. Затем он постепенно перепробовал профессии клоуна, акробата, силача, и так до того момента, когда он возглавил маленькое семейство, которое он исполу создал с госпожой Каскабель, урожденной Корнелией Вадарасс, из Прованса.

Цезарь был умен и изобретателен, и при том, что имел силу недюжинную и ловкость исключительную, его душевные качества не уступали физическим. Как известно, катящийся булыжник не обрастает мхом, но трется о неровности дороги, полируется, углы его затупляются, камень становится круглым и блестящим. Так и господин Каскабель за время сорокапятилетних странствий настолько обтерся, отполировался и округлился, что знал о жизни все, что можно о ней знать, и ничему не удивлялся, ничем не обольщался. От ярмарки к ярмарке он проехал всю Европу, затем отлично приспособился сначала к голландским и испанским колониям, потом к Америке. Вследствие того он научился понимать почти любое наречие и объясняться более или менее прилично даже на тех языках, которых, по его собственному утверждению, он совсем не знал, так как не стеснялся прибегать к жестам тогда, когда ему не хватало слов.

Цезарь Каскабель был мужчиной довольно высокого роста, с мощным торсом и гибкими членами; немного выступающая вперед нижняя челюсть выдавала энергию хозяина; крупная голова поросла жесткой шевелюрой, выцветшей под жаром всех солнц и дубленной всеми ветрами, усы без завитков под большим нормандским носом, две полубакенбарды на красноватых щеках, голубые, очень живые, очень проницательные и в то же время добрые глаза, рот, в котором сияли бы все тридцать три зуба, если бы к его собственным добавить еще один. На публике он являл собой настоящего Фредерика Леметра[17], с широкими жестами, фантастическими позами и речью декламатора, а дома был очень простым, очень естественным и обожавшим свою семью человеком.

Цезарь Каскабель отличался безукоризненным здоровьем, и, хотя возраст уже не позволял ему выступать в качестве акробата, он до сих пор восторгал своими силовыми упражнениями, которые требовали «работы бицепсов». Кроме того, он владел необычайным даром в таком жанре ярмарочного искусства, как чревовещание, или энгастримизм, который восходит к древности, поскольку, по словам епископа Евстафия[18], ворожея из Эндора[19] тоже была всего-навсего чревовещательницей. Стоило ему захотеть, как его глотка спускалась из шеи в желудок. Мог ли он петь дуэтом сам с собой? Ах! В этом можно было не сомневаться!

И, чтобы закончить его портрет, отметим, что Цезарь Каскабель питал слабость к великим завоевателям, особенно к Наполеону. Да! Он любил героя Первой империи настолько, насколько ненавидел его палачей — отродий Гудсона Лоу[20], проклятых Джонов Буллей[21]. Наполеон — вот человек! Цезарь никогда не стал бы выступать перед английской королевой, «даже если бы она умоляла его через своего дворецкого». Он так охотно и часто говорил это, что в конце концов сам поверил в свои слова.

Не надо думать, что господин Каскабель был директором цирка — этаким Франкони, Ренси или Луайалем, которые возглавляли труппы наездниц и всадников, клоунов и жонглеров. Нет! Простой фигляр, он выступал на площадях под открытым небом, если стояла хорошая погода, и под шатром, если шел дождь. С помощью этой профессии, капризный характер которой он хорошо изучил за четверть века, ему удалось заработать (и нам это известно) кругленькую сумму, спрятанную теперь в сейфе под замком с шифром.

Сколько труда, сил, а порой и бед она стоила! Теперь самое трудное позади. Семья Каскабель готовилась вернуться в Европу. Они пересекут Соединенные Штаты и возьмут билеты на французский или американский (но только не английский!) пакетбот[22].

Говоря по правде, Цезаря Каскабеля ничто не смущало. Для него не существовало препятствий, а тем более трудностей. Для него извернуться, выпутаться — было обычным и привычным делом. Он мог смело повторить за герцогом Данцигским[23], одним из маршалов его кумира: «Нашлась бы лазейка, остальное — за мной!».

Действительно, Цезарь за свою жизнь пробрался через множество лазеек!

«Госпожа Каскабель, урожденная Корнелия Вадарасс, чистокровная провансалка, несравненная ясновидящая, обладающая всеми прелестями своего пола, увенчанная всеми добродетелями матери семейства, одержавшая славную победу в Чикаго на первенстве по женской борьбе и завоевавшая титул «первой атлетки мира!» — именно такими словами господин Каскабель представлял публике собственную супругу. Двадцать лет назад он женился на ней в Нью-Йорке. Советовался ли он со своим отцом перед свадьбой? Конечно нет! Во-первых, потому что отец «не спрашивал моего согласия по поводу собственной женитьбы», говорил он, а во-вторых, потому что славного папеньки давно уже не было на белом свете. И поверьте, свадьба свершилась очень просто, без предварительных переговоров и формальностей, которые в доброй старой Европе так досадно мешают союзу двух предназначенных друг другу созданий.

Однажды вечером в театре Бэрнума на Бродвее, куда Цезарь Каскабель пришел как зритель, его поразили изящество, ловкость и сила молоденькой акробатки-француженки Корнелии Вадарасс в упражнениях на перекладине. Объединить свои способности с талантами юной грации, создать одно целое из двух существ, вообразить будущий выводок маленьких Каскабелей, достойных отца и матери, — такая цель показалась честному акробату само собой разумеющейся. Броситься за кулисы во время антракта, познакомиться с Корнелией Вадарасс, сделать ей предложение, приличествующее женитьбе француза на француженке, заметить в зале почтенного пастора, увлечь его в артистическую, уговорить освятить союз столь прекрасной пары — все было возможно в счастливейшей стране — Соединенных Штатах Америки. И разве такие скоропалительные браки чем-то плохи? По крайней мере, женитьба Цезаря Каскабеля на Корнелии Вадарасс — одна из самых удачных среди тех, что когда-либо праздновались на этом свете.

В то время, с которого мы начали свой рассказ, госпоже Каскабель минуло сорок лет. Красивая талия, может быть, чуть-чуть располневшая, черные волосы, темные глаза, а улыбка, как и у мужа, открывала полный ряд зубов. Что касается ее необычайной силы, то те памятные соревнования по борьбе в Чикаго, где ей достался почетный приз, свидетельствовали об этом. Нужно упомянуть, что Корнелия любила мужа так же, как в первый день, безгранично доверяла ему и безусловно верила в гений этого необычного человека, одного из самых замечательных самородков Нормандии.

Первенцу Жану, происшедшему от союза цирковых артистов, теперь уже исполнилось девятнадцать. Он не унаследовал склонности к силовым упражнениям, к работе гимнаста, клоуна или акробата, зато обладал замечательной ловкостью рук и верностью глаза, что делало его грациозным и элегантным жонглером; впрочем, он нисколько не кичился своими успехами. То был хрупкий задумчивый юноша, брюнет с голубыми глазами, похожий на мать. Прилежный и замкнутый, он старался учиться, где и когда только мог. Жан не стеснялся профессии своих родителей, но понимал, что способен на большее, чем фокусы на площадях, и обещал себе оставить родительское ремесло, как только окажется во Франции. Испытывая искреннее уважение к отцу и матери, он тем не менее тщательно скрывал свои мысли, понимая, что без родительской поддержки вряд ли сумеет достичь иного положения в обществе.

Второй сын, да, да, тот самый гуттаперчевый мальчик, был поистине логическим продолжением супругов Каскабель. Двенадцати лет, проворный, как кот, ловкий, как обезьяна, живой, как угорь, маленький клоун ростом три фута шесть дюймов, появившийся на свет головокружительным прыжком (если верить его отцу). Настоящий сорванец, проказник и притворщик, скорый на ответ, но добрый по натуре, заслуживавший иногда подзатыльники и принимавший их со смехом, так как никто никогда не злился на него всерьез.

Как мы уже заметили, старшего Каскабеля звали Жаном. Почему именно Жаном? Потому что так захотела его мать в память о своем прадядюшке, Жане Вадарассе, моряке из Марселя, который был съеден караибами[24], чем она особенно гордилась. Конечно, отец, которому посчастливилось именоваться Цезарем и который питал тайную страсть к великим полководцам, предпочел бы дать сыну другое, более историческое имя. Но он не стал спорить с женой по поводу первенца и согласился назвать ребенка Жаном, решив про себя, что наверстает упущенное, если Бог наградит его еще одним отпрыском.

Бог не стал медлить, и второй сын получил имя Александр, после того как предложения назвать его Гамилькаром[25], Аттилой[26] или Ганнибалом[27] не имели успеха. В семье было принято ласковое уменьшительное — Сандр.

После двух мальчишек семья увеличилась на одну маленькую дочку, которую госпожа Каскабель хотела назвать Урсулой, но та получила гордое имя — Наполеона, в честь узника острова Святой Елены.

Наполеоне исполнилось восемь лет. Белокурая, с розовым, живым и выразительным личиком, очень грациозная и ловкая, она была благовоспитанной девочкой, обещавшей стать красавицей и сдерживавшей обещание. В упражнениях на канате для нее уже не существовало секретов: маленькие ножки скользили и играли на металлической проволоке, словно у легонькой девочки за спиной росли крылышки, удерживавшие ее от падения.

Само собой разумеется, Наполеона была общей любимицей. Все восхищались ею, и она того заслуживала. Мать охотно тешила себя мечтой о том, что в один прекрасный день дочь удачно выйдет замуж. Разве не случалось такого в кочевой жизни акробатов? Почему Наполеона, став прекрасной молодой девушкой, не может встретить принца, который влюбится в нее и возьмет в жены?

— Ну да, как в сказках, — выражал сомнение господин Каскабель, более рассудительный, чем жена.

— Нет, Цезарь, как в жизни.

— Увы! Корнелия, времена, когда короли женились на пастушках, давно миновали; впрочем, в наши дни и пастушка может отказаться выйти замуж за короля!

Такова была семья Каскабель — отец, мать и трое детей. Наверно, стоило бы обзавестись еще одним отпрыском, имея в виду цирковой номер построения человеческой пирамиды, в котором гимнасты нагромождаются друг на друга парами. Но четвертый ребенок никак не хотел появляться на свет.

Здесь как нельзя кстати, как будто специально для того, чтоб помочь создать нечто оригинальное, появился Клу-де-Жирофль.

В самом деле, Клу удачно дополнил семью Каскабель. Труппа стала его семьей, а он — ее полноправным членом, хотя по происхождению был американцем. Один из тех несчастных сирот-чертенят, рожденных бог знает где (они и сами вряд ли могли ответить на этот вопрос), воспитанных из милости, кормившихся от случая к случаю, рано созревавших, он имел от природы доброе сердце и душу, удерживавшую его от дурных соблазнов и плохих советов нищеты. Стоит лишь пожалеть его несчастных собратьев, которые чаще всего вовлекаются в темные дела и плохо кончают.

Но не таков был Нэд Харли, которому господин Каскабель дал шутливое прозвище Клу-де-Жирофль — Гвоздика. Почему именно гвоздика? Во-первых, потому, что тот был худющий, как стебель этого растения; во-вторых, его амплуа состояло в том, чтобы во время представлений получать больше оплеух, чем гвоздик на поле в самое урожайное лето!

Двумя годами раньше господин Каскабель во время своего турне по Соединенным Штатам встретил это жалкое создание на грани голодной смерти. Труппа акробатов, с которой он выступал, только что распалась из-за бегства ее директора. Нэд исполнял роль «менестреля»[28]. Невеселая работенка, даже если она не дает умереть с голоду связавшемуся с ней. Намазываться ваксой, как говорят, «перевоплощаться в негра», надевать черные панталоны и рубаху, белый жилет и белый галстук, петь в компании четырех или пяти изгоев вроде тебя идиотские песни, пиликая на смешной скрипке, — жалкая роль! Все это так изрядно надоело Нэду Харли, что он был счастлив повстречать на своем пути Провидение в лице господина Каскабеля.

Если точнее, последний только что уволил своего шута, который, как правило, исполнял роль Пьеро. Верите ли? Этот паяц представился американцем, тогда как на самом деле был самым настоящим англичанином! Джон Булль среди бродячих артистов! Соотечественник тех палачей, которые… Дальше вы уже знаете… Однажды случайно господин Каскабель проведал про национальность сего самозванца. «Господин Уолдартон, — заявил он, — поскольку вы англичанин, вы немедленно нас покинете, или же ваш зад познакомится с моим сапогом, Пьеро несчастный!».

И несчастный Пьеро — господин Уолдартон — наверняка получил бы пинок в означенное место, если б не поспешил испариться.

Именно тогда Клу заменил его. Экс-менестрель нанялся выполнять любую работу как в представлениях, так и на кухне, если требовалось помочь Корнелии. Кроме того, в его обязанности входил уход за животными. Само собой, он говорил по-французски, но с чудовищным акцентом.

В сущности, Клу остался ребенком, сохранившим наивность, несмотря на свои тридцать пять лет. Он был чрезвычайно весел и забавен, зазывая публику на спектакль, и столь же меланхоличен в обычной жизни. В каждой вещи он скорее видел ее темную сторону, но, откровенно говоря, не стоило этому удивляться, поскольку вряд ли он причислял себя к тем, кому везет. Его остроконечная голова, вытянутое лицо, желтоватые волосы, круглые и глупые глаза, несоразмерно длинный нос, на котором помещалось полдюжины очков — что всегда вызывало дикий хохот, — оттопыренные уши, шея цапли, тощий торс, болтавшийся на ногах скелета, делали из него престранное существо. К тому же он никогда не жаловался, хотя… (сию поправку он никогда не забывал в своих рассказах), хотя злая судьба давала ему много поводов для жалоб. Впрочем, с тех пор как он вошел в семью Каскабель, он сильно к ней привязался, а Каскабели уже и вообразить не могли, как можно обойтись без их дорогой Гвоздички.

Такова была, если можно так выразиться, человеческая часть труппы бродячих артистов.

Животные же были представлены двумя славными псами: спаниелем — ценным охотником и надежным защитником дома на колесах, а также ученейшей и мудрейшей пуделихой, достойной стать членом академии в тот же день, как будет учреждена собачья академия.

Кроме двух собак, следует познакомить публику с маленькой обезьянкой, которая в соревнованиях по гримасам не без успеха соперничала с самим Клу, и чаще всего зрители весьма затруднялись, кому из них отдать предпочтение. Еще был попугай Жако, уроженец острова Ява, который болтал, бормотал, пел и трещал по двадцать часов в сутки благодаря урокам своего лучшего друга Сандра. И наконец, два старых добрых коняги тащили ярмарочный фургон, и Бог знает, как, пройдя столько тысяч миль, они еще не протянули свои негнущиеся от старости ноги.

Хотите знать, как именовали этих выдающихся животных? Одного звали Вермут, как любимого коня господина Деламарра, другого — Гладиатор, как неизменного победителя скачек, принадлежащего графу Лагранжу. Да, они носили эти знаменитые на французских ипподромах имена, нисколько не думая об участии в парижском Гран-При.

Что касается двух собак, то спаниеля звали Ваграм[29], а пуделиху — Маренго[30], и можно не сомневаться в том, кто оказался их крестным отцом.

Обезьянку назвали Джоном Буллем по причине ее крайнего уродства.

Ничего не поделаешь, простим господину Каскабелю эту страсть, проистекавшую прежде всего из патриотизма, вполне понятного даже во времена, когда подобные чувства уже не имеют прав на существование.

— Как можно, — говорил он, — не преклоняться перед человеком, который воскликнул под градом пуль: «Следите за белым султаном на моем шлеме, вы всегда найдете его…» — и так далее!

Если же ему возражали и говорили, что фраза принадлежала Генриху Четвертому[31], он отвечал:

— Возможно, но Наполеон вполне бы мог так сказать!

Глава III. СЬЕРРА-НЕВАДА.

Сколько людей порой мечтают о путешествии в домике на колесах, подобно бродячим артистам! Не беспокоиться ни о гостинице, ни о постоялом дворе, ни о ночлеге, ни об обеде, особенно когда нужно пересечь страну с редкими поселениями и деревушками. Богатые судовладельцы путешествуют обычно на борту своих увеселительных яхт, пользуясь всеми преимуществами жилища, которое способно перемещаться, но мало кто прибегает к помощи специального фургона, хотя он ничуть не хуже яхты. И почему только артисты-кочевники познали радость «плавания по суше»?

В самом деле, фургон артистов — это настоящие апартаменты со спальнями и мебелью, это дом на колесах, и фургон Каскабелей вполне отвечал требованиям кочевой жизни.

«Прекрасная Колесница» — словно нормандскую шхуну прозвали они свой фургон, и будьте уверены, он оправдывал прозвище даже после стольких дальних странствий по Соединенным Штатам. Купленный с трудом три года назад благодаря жесткой экономии взамен старой колымаги, полностью лишенной рессор и покрытой брезентом, но очень долго служившей жилищем всей семье. Вот уже добрых двадцать лет господин Каскабель кочует по рынкам и ярмаркам Федерации, поэтому, само собой разумеется, его новый экипаж был произведен в Америке.

«Прекрасная Колесница» возлежала на четырех колесах. Снабженная крепкими стальными рессорами, она объединяла в своей конструкции легкость и надежность. Ее заботливо содержали, мыли, терли, драили, и она сияла бортовыми панно, раскрашенными в яркие цвета, где желтизна золота спокойно уживалась с красной кошенилью[32], выставляя на всеобщее обозрение название уже завоевавшей известность фирмы: «Труппа Цезаря Каскабеля». Своей длиной она могла соперничать с теми фурами, что курсируют еще по прериям Дальнего Запада там, где Великая Магистраль[33] — железная дорога от Нью-Йорка до Сан-Франциско — еще не протянула свои щупальца. Понятно, что две лошади могли тянуть такой тяжелый экипаж только шагом. И правда, груз был огромен. Не считая живших в ней хозяев, «Прекрасная Колесница» везла на своей крыше полотнища шатра с колышками и растяжками, а кроме того внизу, между передним и задним мостами, — подвесную сетку, нагруженную различными предметами — огромным барабаном, бубнами, корнет-а-пистоном, тромбоном и другими инструментами и аксессуарами, которые являются неизменными помощниками фигляра. Отметим также костюмы к нашумевшей пантомиме «Разбойники Черного леса», которую часто давала труппа Каскабелей.

Совершенный порядок и идеальная, фламандская[34], чистота царили внутри фургона конечно же благодаря Корнелии, не любившей шутить на сей счет.

Сзади фургон закрывался застекленной раздвижной дверцей, за ней находилось первое помещение, которое отапливалось кухонной печкой. Затем следовал салон, или столовая, в которой давались сеансы гадания; дальше — первая спальня, с расположенными друг над другом койками, как в корабельном кубрике[35]. Здесь разделенные шторкой спали: справа — два брата, слева — их младшая сестра. Наконец, в глубине фургона находилась комната четы Каскабель с кроватью, застеленной тонким матрацем и разноцветным стеганым одеялом; здесь же поставили небезызвестный сейф. Во всех уголках были прибиты дощечки, которые могли опускаться и подниматься, образуя полки или туалетные столики, и узкие шкафчики, где теснились костюмы, парики и другой реквизит для пантомим. Освещение составляли два керосиновых фонаря, настоящих морских фонаря, приспособленных к качке; они танцевали, когда экипаж следовал по ухабистым дорогам. Полдюжины маленьких окошек в свинцовых рамах пропускали дневной свет во все помещения через шторки из легкого муслина[36] с разноцветными шнурками; благодаря этому внутренние помещения «Прекрасной Колесницы» походили на каюту голландского галиота[37].

Клу-де-Жирофль, неприхотливый от природы, спал обычно у самых дверей фургона в гамаке, который он натягивал вечером между двумя внутренними стенками и сворачивал утром с первым лучом солнца.

Что касается собак, то ночные сторожа, Ваграм и Маренго, спали в сетке под фургоном, где им приходилось терпеть присутствие Джона Булля, несмотря на его непоседливость и любовь к проказам, а попугай Жако сидел в клетке, подвешенной снаружи у второго отсека.

Остается заметить, что обе лошади, Вермут и Гладиатор, ночами паслись вокруг «Прекрасной Колесницы», пользуясь полной свободой, так как их даже не стреноживали. И, общипав траву обширных прерий[38], где стол для них был всегда накрыт, а кровать, вернее ложе, всегда готова, они укладывались спать на той же земле, что кормила их.

Учитывая ружья и револьверы хозяев, а также двух собак, могу вас заверить, что ночью «Прекрасная Колесница» находилась в полной безопасности.

Таков был наш семейный экипаж. Сколько миль он прошел за три года через всю Федерацию от Нью-Йорка и Олбани[39] до Ниагары[40], Буффало, Сент-Луиса, Филадельфии, Бостона, Вашингтона, вдоль Миссисипи до Нового Орлеана, вдоль Великой Магистрали до Скалистых гор в стране мормонов[41], до самого сердца Калифорнии! Весьма полезные для здоровья путешествия, поскольку никто из труппы никогда не болел, за исключением Джона Булля, страдавшего несварением желудка настолько часто, насколько силен был его инстинкт удовлетворения собственного немыслимого чревоугодия.

Каким счастьем стало бы проехать на «Прекрасной Колеснице» через всю Европу по дорогам Старого континента! Сколько здорового любопытства она вызвала бы, пересекая Францию и Нормандию! Ах! Снова увидеть Францию, «снова увидеть Нормандию», как в знаменитой песне Бера[42], — вот к чему устремлялись все помыслы Цезаря Каскабеля!

По прибытии в Нью-Йорк путешественники намеревались разобрать, упаковать и погрузить свой фургон на борт пакетбота, идущего в Гавр, а в Гавре — снова поставить его на колеса — и в путь, к столице.

Господину Каскабелю, его жене и детям не терпелось поскорее отправиться в дорогу, наверное, столь же сильно, как их спутникам, иначе говоря, четвероногим друзьям! Вот почему они покинули большую площадь в Сакраменто уже пятнадцатого февраля, на рассвете, кто-то на собственных ногах, а кто-то сидя в экипаже, каждый по своему усмотрению.

Еще веяло прохладой, но день обещал быть погожим. Естественно, на борту «Прекрасной Колесницы» припасены и сухари, и различные мясные и овощные консервы, и можно будет пополнять запасы в городах и поселках. Кроме того, кругом достаточно дичи: бизонов, ланей, зайцев и куропаток. И разве Жан лишит себя возможности взять ружье и обеспечить его хорошей работенкой, тем более что охота ни запрещена, ни разрешена на бескрайних просторах Дальнего Запада? Жан давно уже стал необыкновенно метким стрелком, а спаниель Ваграм отличался от пуделихи Маренго первостатейными охотничьими качествами.

Покинув Сакраменто, «Прекрасная Колесница» взяла курс на юго-восток. Каскабели намеревались достичь границы Калифорнии самым коротким путем и перебраться через Сьерра-Неваду[43] по Сонорскому перевалу, что составляло около двухсот километров, после чего открывался путь к бесконечным равнинам Дальнего Запада. Здесь на бескрайних прериях изредка встречались мелкие селения и индейцы-кочевники, которых цивилизация мало-помалу вытесняла в безлюдные пространства севера.

Уже на выезде из Сакраменто дорога пошла в гору. Чувствовались отроги Сьерры, красиво обрамлявшей старую Калифорнию склонами, покрытыми черной сосной и торчавшими там и тут пиками высотой в пять тысяч метров[44]. Этим зеленым барьером природа обозначила границы края, который она некогда щедро одарила золотом и который ныне уже опустошен человеческой алчностью.

На пути «Прекрасной Колесницы» попадались довольно значительные города: Джексон, Мокелен, Пласервилл — известные аванпосты Эльдорадо[45] и Калавераса[46]. Но господин Каскабель останавливался там только для того, чтобы сделать необходимые покупки или провести ночь в большей безопасности. Он спешил пересечь горы Невады, земли, окружавшей Большое Соленое озеро, и огромный крепостной вал Скалистых гор, где его упряжке придется здорово потрудиться. Далее, вплоть до озер Эри и Онтарио, экипаж продолжит путешествие через прерию уже по торным дорогам, проложенным копытами лошадей и дилижансами[47].

Но как бы ни торопился господин Каскабель, ехать по горной местности весьма нелегко. Дорога неизбежно следовала извивам горных отрогов. К тому же, хотя эти края пересекались тридцать восьмой параллелью, то есть лежали на широте Сицилии и Испании, еще давали о себе знать последние холода. Эта разница в климате возникает из-за удаленности от Гольфстрима — теплого течения, которое рождается в Мексиканском заливе и, пересекая Атлантику, направляется к Европе;[48] поэтому в этих широтах Северной Америки гораздо холоднее, чем в Старом Свете. Но еще через несколько недель Калифорния вновь станет той плодовитой матерью, той плодородной землей, где одно зернышко злака превращается в сотню, где соседствует самая разнообразная продукция тропического и умеренного пояса: сахарный тростник, рис, табак, апельсины, оливки, лимоны, ананасы, бананы. Вовсе не золото составляет богатство калифорнийской земли, а необыкновенная растительность, произрастающая из ее недр.

— Мы будем скучать по этой стране! — говорила Корнелия, вовсе не равнодушная к лакомствам.

— Чревоугодница! — отвечал ей господин Каскабель.

— Э, не обо мне речь — о детях!

Несколько дней прошли в путешествии вдоль края лесов, по зеленеющим лугам. Бесчисленные пасущиеся травоядные не могли вытоптать и выесть полностью зеленый ковер, снова и снова возрождавшийся природой. Не нужно никого убеждать в урожайности калифорнийской земли, не сравнимой ни с какой другой. Это житница Тихого океана, и даже торговые флотилии, вывозящие ее плоды, не могут ее опустошить.

«Прекрасная Колесница» двигалась обычным шагом, по шесть-семь лье в день, не больше. С этой скоростью она уже провезла своих хозяев по всем Соединенным Штатам, где Цезарь Каскабель пользовался столь великой славой от истоков Миссисипи до Новой Англии[49]. Правда, раньше они останавливались в каждом городе Федерации, чтобы что-нибудь заработать. Теперь им незачем больше изумлять публику. Их путешествие с запада на восток было уже не артистическими гастролями, а возвращением в старушку-Европу с ее нормандскими фермами от горизонта до горизонта.

Поездка проходила весело, и скольким неподвижно стоящим домам лишь мечтать оставалось о таком счастье, как в доме на колесах. Путешественники пели, смеялись, шутили; иногда звуки корнет-а-пистона, на котором упражнялся юный Сандр, спугивали птиц, щебетавших не меньше, чем наше счастливое семейство.

Все шло замечательно, но без особых причин дни странствия не должны походить на сплошные каникулы.

— Ребята, — частенько повторял господин Каскабель, — как бы вам не заржаветь!

И во время остановок, пока упряжка отдыхала, семья работала. Не раз на этих репетициях собирались индейцы; Жан испытывал новые жонглерские приемы, Наполеона — грациозные балетные па. Сандр выворачивался чуть ли не наизнанку, как существо из каучука, госпожа Каскабель предавалась силовым упражнениям, а ее супруг чревовещал; нужно не забыть упомянуть также Жако, болтавшего без умолку в своей клетке, собак, работавших в паре, и Джона Булля, усердствовавшего в гримасах.

Заметим, однако, что Жан вовсе не пренебрегал своим учением Он читал и перечитывал несколько книг, составлявших маленькую библиотеку «Прекрасной Колесницы»: две-три книги по географии и арифметике и большие тома о различных путешествиях; он вел также «бортовой журнал», куда заносил в шутливой манере все перипетии «плавания».

— Ты станешь большим ученым! — говаривал иногда отец. — Ну, если уж тебе так хочется…

Господин Каскабель не сильно противился увлечениям своего первенца. В глубине души он так же, как и его жена, очень бы желал иметь в семье собственного «ученого».

После полудня двадцать седьмого февраля «Прекрасная Колесница» приблизилась к самому подножию Сьерра-Невады. Теперь их ожидал сопряженный с большими трудностями четырех- или пятидневный переход через горы. Как людям, так и животным предстояло преодолеть тяжелый подъем. Лошади могли не справиться с грузом на узких извилистых тропах, которые обрамляли склоны каменной громады. Хотя весна уже близилась, кое-где надвигалось ненастье. Нет ничего более страшного, чем проливные дожди, метели, сорвавшиеся с гор, шквалы в каменных ущельях, куда ветер обрушивается, как в воронку. К тому же часть маршрута проходила над вечными снегами, нужно было подняться на высоту более двух тысяч метров над уровнем моря, прежде чем открывался путь в страну мормонов.

Впрочем, господин Каскабель рассчитывал на средство, многократно испытанное в подобных ситуациях, а именно: взять в поселке на два-три дня еще пару лошадей и проводников, индейцев или американцев. Конечно, расходы значительно возрастут, но без этого не обойтись, если семья не желает переутомить свою упряжку.

Вечером двадцать седьмого февраля они достигли подножия перевала Сонора. Долины перед этим не имели крутых подъемов. Вермут и Гладиатор преодолели их без особых усилий. Но лошади не могли двигаться дальше даже с помощью всего экипажа «Прекрасной Колесницы».

Путешественники остановились недалеко от поселка, затерянного в ущельях Сьерры. Всего несколько домов, и на расстоянии двух ружейных выстрелов — ферма, куда господин Каскабель решил нанести визит тем же вечером. Он хотел найти там лошадей, которых с удовольствием примут в свою компанию Вермут и Гладиатор. Но прежде чем заночевать в незнакомом месте, нужно принять обычные меры предосторожности.

Разбив лагерь, они связались с жителями поселка, и те охотно согласились продать свежую провизию для людей и фураж для животных.

В тот вечер вопрос о «репетициях» был снят, силы путников иссякли. Позади остался трудный день, так как большую часть дороги пришлось идти пешком, чтобы облегчить работу лошадям. Господин Каскабель разрешил детям отдыхать после дневных переходов, пока они не переберутся через Сьерру.

Господин Каскабель окинул хозяйским взглядом лагерь и, оставив его под присмотром жены и детей, вместе с Клу отправился на ферму, ориентируясь по дыму из ее труб поверх деревьев.

Ферма принадлежала калифорнийцу, проживавшему здесь с семьей; он радушно принял бродячего артиста. Хозяин не замедлил предоставить трех лошадей и двух проводников. Они будут сопровождать «Прекрасную Колесницу» до развилки дорог, спускающихся на восток; оттуда они вернутся вместе со своей упряжкой. Только обойдется все это недешево. Господин Каскабель не любил бросать деньги на ветер, он слегка поторговался, и в конце концов они сошлись на сумме, не превышавшей запланированную на эту часть пути.

В шесть часов утра, как и договаривались, к лагерю Каскабелей подошли два человека с тремя лошадьми, которых впрягли перед Вермутом и Гладиатором. «Прекрасная Колесница» начала подниматься по узкому ущелью с лесистыми склонами. К восьми часам на одном из поворотов за массивом Сьерры полностью скрылись чудесные просторы Калифорнии, покидаемой труппой не без некоторого сожаления.

На крепких лошадей фермера вполне можно было положиться. Что касается проводников, то они вызывали некоторые опасения.

Два здоровенных парня, метисы, наполовину индейцы, наполовину англичане. О! Если бы господин Каскабель знал об этом, то живо спровадил бы их восвояси!

В общем, Корнелии их лица казались недобрыми. Жан наравне с Клу разделял мнение своей матушки. Но господин Каскабель не падал духом. В конце концов, их только двое, и если они вздумают выкинуть какой-нибудь номер, то встретят достойное сопротивление.

Никаких неприятных встреч в Сьерре не предвиделось. Дороги в ту пору уже стали безопасными. Прошли времена, когда калифорнийские золотоискатели — те, которых называли «бродягами» и «буянами», объединялись со злодеями разных мастей, чтобы облегчить кошельки честных людей. Суд Линча[50] заставил их образумиться.

Тем не менее господин Каскабель, как человек осторожный, решил быть начеку.

Люди, нанятые на ферме, оказались искусными кучерами. День прошел без происшествий, и уже с одним этим стоило себя поздравить. Разбитое колесо, сломанная ось — и хозяева «Прекрасной Колесницы», без необходимых для ремонта инструментов, вдали от обитаемых мест, очутились бы в чрезвычайно затруднительном положении.

Первозданный пейзаж ущелья завораживал. Никакой растительности, кроме черных сосен и мха, покрывавшего ковром землю. Нагромождения гигантских скал высились по берегам бурлившего на дне пропасти притока реки Уолкер, впадавшего в озеро с тем же названием, особенно на поворотах. Вдалеке в облаках вырисовывался Касл-Пик, самая высокая из вершин, живописно очерчивавших хребет Сьерра-Невада[51].

В пять часов вечера, когда из глубин узкого ущелья начали подниматься тени, путникам предстояло преодолеть трудный перевал. Из-за невероятной крутизны подъема пришлось частично разгрузить повозку и временно оставить на дороге нижнюю корзину и большую часть предметов с крыши.

Все принялись за дело, и нужно признать, оба проводника выказали необыкновенное рвение. Господин Каскабель и его домочадцы несколько изменили свое первоначальное мнение о них. К тому же еще два дня — и будет достигнута вершина, впереди останется только спуск, и дополнительную упряжку можно вернуть на ферму.

Выбрав место ночлега, пока возчики возились с лошадьми, господин Каскабель с сыновьями и Клу вернулись за вещами и перетащили их к фургону.

День завершился обильным ужином, и мечталось только об отдыхе.

Господин Каскабель предложил проводникам ночевать в одном из отсеков «Прекрасной Колесницы»; но они отказались, уверяя, что им удобнее под деревьями, что они привыкли спать на свежем воздухе, завернувшись в толстые попоны. К тому же так легче сторожить лошадей хозяина.

Через несколько минут лагерь погрузился в глубокий сон.

С рассветом путники уже были на ногах.

Господин Каскабель, Жан и Клу первыми покинули «Прекрасную Колесницу» и направились туда, где накануне паслись Вермут и Гладиатор.

Оба оказались на месте; но три лошади фермера исчезли.

Вряд ли они могли уйти далеко. Жан кинулся к проводникам; но и людей уже не оказалось в лагере.

— Где же они? — удивился он.

— Наверняка, — ответил господин Каскабель, — ищут своих лошадей.

— Ay! Ау! — позвал Клу пронзительным голосом, который эхом отозвался высоко в горах.

Никакого ответа.

Господин Каскабель и Жан, пройдя немного по своим вчерашним следам, тоже закричали во всю мощь своих легких.

— Неужели нам не напрасно не понравились эти рожи? — воскликнул господин Каскабель.

— Почему они нас покинули? — спросил Жан.

— Должно быть, провернули какое-то нехорошее дельце!

— Но какое?

— Какое?… Стойте! Сейчас узнаем!

И он бегом припустил к «Прекрасной Колеснице». Жан и Клу поспешили за ним.

Вскочить на подножку, толкнуть дверь, пересечь отсеки, устремиться к задней комнате, где стоял драгоценный сейф, — дело одной минуты; и господин Каскабель завопил что есть мочи:

— Украли!

— Сейф? — ужаснулась Корнелия.

— Да! Канальи стащили его!

Глава IV. ВЕЛИКОЕ РЕШЕНИЕ.

Канальи!

Слово как нельзя более точно подходило гнусным прощелыгам. Но труппа не становилась от этого богаче.

Каждый вечер господин Каскабель обязательно проверял, на месте ли сейф. Однако, как он вспомнил, накануне, крайне устав после тяжких трудов, он не удостоверился, как обычно, в сохранности сейфа. Видимо, пока Жан, Сандр и Клу ходили вместе с ним к подножию за вещами, проводники, незаметно проникнув в последний отсек, завладели сейфом и спрятали его где-нибудь в кустах неподалеку. Вот почему они отказались ночевать внутри «Прекрасной Колесницы». Затем, дождавшись, пока вся семья уснула, удрали, прихватив лошадей фермера.

От всех сбережений маленькой труппы не осталось ничего, кроме нескольких долларов в кармане господина Каскабеля. К счастью, мерзавцы не увели с собой Вермута и Гладиатора.

Собаки, успев за сутки привыкнуть к чужим людям, не подняли тревогу, и злодейству ничего не помешало.

Где теперь искать воров, устремившихся через Сьерру? Где искать деньги? Как без денег пересечь Атлантику?

Отчаяние семьи выражалось слезами одних и яростью других. Поначалу господина Каскабеля обуял настоящий приступ бешенства; жене и детям с большим трудом удалось его успокоить. Но после этой вспышки ярости он снова стал самим собой, человеком, не тратившим времени на пустые причитания.

— Проклятый ящик! — не удержалась плачущая Корнелия.

— Конечно, — сказал Жан, — если б не сейф, то наши деньги…

— Да! Прекрасная идея посетила меня тогда — купить эту чертову железяку! — воскликнул господин Каскабель. — Решительно, покупая сейф, самое осмотрительное — ничего в него не класть! Не боится огня, говорил торговец. Прекрасное предостережение! Если б он еще не боялся воров!

Надо признать, это жестокий удар для семьи. Неудивительно, что все были удручены. Лишиться двух тысяч долларов, заработанных ценой стольких усилий!

— Что делать? — спросил Жан.

— Что делать? — повторил господин Каскабель, который, казалось, кромсал слова сжатыми зубами. — Очень просто! Необыкновенно просто! Без пары дополнительных лошадей мы не поднимемся на перевал… Что ж! Я предлагаю вернуться к ферме… Вдруг эти подонки там…

— Они могли там хотя бы появиться! — заметил Клу-де-Жирофль.

Вполне вероятно. Во всяком случае, как сказал господин Каскабель, у них нет другого пути, кроме обратного, так как вперед идти невозможно!

Запрягли Вермута и Гладиатора, и экипаж начал спуск по ущелью Сьерры.

Увы, это было слишком легко! Можно спускаться вниз быстро и весело. Но они шли понурив головы, в тишине, прерываемой время от времени только градом ругательств господина Каскабеля.

В полдень «Прекрасная Колесница» остановилась у фермы. Воры здесь не появлялись. Узнав о происшествии, фермер пришел в великую ярость, не беспокоясь, впрочем, о Каскабелях. Если у них украли деньги, то у него украли трех лошадей! У него! Но раз негодяи ушли в горы, то должны оказаться по ту сторону перевала. Скачите, догоняйте же их! Разгневанный фермер был недалек от мысли, что именно господин Каскабель — зачинщик кражи его животных.

— Вот тупица! — возмутился «зачинщик». — Почему же вы держите подобных мерзавцев у себя на службе и предлагаете их внаем честным людям?

— Откуда я знал? — ответил фермер. — Они мне никогда не нравились! Они пришли из Британской Колумбии…

— Так они англичане?

— Ну конечно.

— В таком случае все ясно, все — с самого начала! — крикнул господин Каскабель.

Кем бы ни были воры, кража свершилась, и положение сложилось отчаянное.

Но если госпожа Каскабель не могла справиться с собой, то ее муж, с его ярмарочной закалкой, обрел наконец обычное хладнокровие.

И когда все члены семьи собрались в «кают-компании» «Прекрасной Колесницы», состоялся очень важный разговор, в результате которого должно было «р-родиться великое р-решение», как резюмировал господин Каскабель, раскатисто произнося звук «р».

— Дети, бывают в жизни обстоятельства, когда волевой человек обязан на что-то решиться… Замечу, что обстоятельства эти, как правило, весьма неблагоприятны… Таков и наш случай… Спасибо этим злодеям! Англичане, инглишмены! Что ж, речь не о том, чтобы выбрать одну из четырех дорог, тем более что у нас их нет… Есть только один путь, тот, по которому мы пойдем, и немедленно!

— Какой же? — удивился Сандр.

— Я изложу вам сейчас, что пришло мне в голову, — ответил господин Каскабель. — Но, чтобы оценить, насколько выполнима идея, нужен талмуд с картами Жана…

— Мой атлас, — уточнил Жан.

— Да, атлас. Ты, я полагаю, силен в географии! Сходи за ним.

— Сейчас, папа.

Атлас разложили на столе, и господин Каскабель продолжил свою речь:

— Само собой разумеется, дети, что, хотя эти мерзкие англичане (как я сразу не догадался, что они англичане!) и украли наш сейф (зачем только мне в голову пришла идея купить его!), само собой разумеется, мы не отказываемся от намерения вернуться во Францию…

— Отказаться?… Никогда! — воскликнула госпожа Каскабель.

— Хорошо сказано, Корнелия! Мы желаем вернуться в Европу, и мы туда вернемся! Мы желаем снова увидеть Францию, и мы ее увидим! И вовсе не потому, что два мерзавца нас обобрали, а… Мне, прежде всего мне, нужен воздух родины, или я умру…

— Мы не хотим, чтобы ты умер, Цезарь! Мы отправились в Европу… и, несмотря ни на что, мы будем в Европе!

— Но каким образом? — спросил Жан с горячностью. — Да, каким образом?

— В самом деле, каким образом? — переспросил господин Каскабель, потирая лоб. — Конечно, давая представления по дороге, мы сможем день за днем зарабатывать и привести «Прекрасную Колесницу» в Нью-Йорк. Но у нас не хватит денег, чтобы оплатить проезд на пакетботе! А без пакетбота мы не сможем пересечь море! Разве что вплавь… Однако, кажется, это довольно трудно…

— Крайне трудно, господин хозяин, — ответил Клу, — вот если бы плавники…

— У тебя они есть?

— Кажется, нет…

— Тогда молчи и слушай!

И господин Каскабель обратился к старшему сыну:

— Жан, открой атлас и покажи на карте, где мы находимся!

Жан отыскал карту Северной Америки и положил ее перед отцом. Когда он ткнул пальцем в Сьерра-Неваду, чуть правее Сакраменто, все внимательно склонились к атласу.

— Вот здесь, — сказал он.

— Хорошо, — промолвил господин Каскабель. — Итак, оказавшись по другую сторону гор, нам придется пройти через всю территорию Соединенных Штатов до Нью-Йорка?

— Да, отец.

— И сколько же это лье?[52].

— Примерно тысяча триста.

— Хорошо! А затем нужно будет пересечь океан?

— Конечно.

— И сколько лье нужно проплыть по океану?

— Почти девятьсот до Европы.

— А Европа — это, можно сказать, уже Нормандия?

— Да, можно сказать!

— И сколько лье составит все это вместе?

— Две тысячи двести! — воскликнула малышка Наполеона, считавшая на пальцах.

— Видали! Она уже и арифметику знает! — восхитился господин Каскабель. — Итак, две тысячи двести лье?

— Примерно, папа, — ответил Жан, — думаю, что я правильно подсчитал расстояния.

— Что ж, дети, хвостик в две тысячи с небольшим лье — ничто для нашей «Прекрасной Колесницы», если бы Америку и Европу не разделяло море. А его нам не переплыть без денег, то есть без пакетбота…

— Или без плавников! — повторил Клу.

— Ты все о своем! — пожал плечами господин Каскабель.

— Итак, совершенно очевидно, — сказал Жан, — что на восток идти бессмысленно!

— Бессмысленно, сынок, совершенно бессмысленно! Но… Может, пойдем на запад?

— На запад? — Жан вопросительно посмотрел на отца.

— Да! Покажи по атласу, какой дорогой надо идти, чтобы попасть в Европу?

— Сначала нужно будет пересечь Калифорнию, Орегон и территорию штата Вашингтон до северной границы Соединенных Штатов.

— А дальше?

— Дальше будет Британская Колумбия…

— Тьфу! — возмутился господин Каскабель. — А ее никак нельзя обойти?

— Нет, отец!

— Ладно, пройдем! А потом?

— Потом мы дойдем до границы Колумбии с Аляской…

— Она принадлежит Англии?

— Нет, России; по крайней мере, принадлежала, так как давно поговаривают о ее присоединении…

— К Англии?

— Нет, к Соединенным Штатам[53].

— Чудесно! А что за Аляской?

— Берингов пролив, разделяющий два континента, Америку и Азию.

— И сколько лье отсюда до этого пролива?

— Тысяча сто.

— Запоминай хорошенько, Наполеона, ты сосчитаешь нам после.

— А я? — спросил Сандр.

— Ты тоже.

— Теперь, Жан, этот пролив, какой он ширины?

— Около двадцати лье[54], папа.

— О! Целых двадцать лье! — воскликнула госпожа Каскабель.

— Ручеек, Корнелия, можно считать, всего-навсего ручеек.

— Ручеек?

— Да! Впрочем, Жан, разве твой пролив не замерзает зимой?

— Да, отец! В течение четырех или пяти месяцев в году он покрыт льдом…

— Браво! И можно пересечь его по льду?

— Можно. Так и делают.

— Ах! Чудесный пролив!

— А дальше, — спросила Корнелия, — разве нет морей?

— Нет! Дальше — Азиатский континент, который простирается вплоть до европейской части России.

— Покажи-ка, Жан.

Жан разыскал в атласе общую карту Азии, и господин Каскабель начал ее пристально изучать.

— Устраивает, — сказал он, — если только в этой твоей Азии не слишком много диких стран.

— Не слишком, папа.

— А где начинается Европа?

— Здесь. — Жан указал пальцем на Уральский хребет.

— И какое расстояние от этого пролива… от Берингова ручейка до Европейской России?

— Тысяча шестьсот лье.

— А до Франции?

— Еще около шестисот.

— Так сколько всего, если считать от Сакраменто?

— Три тысячи триста двадцать лье! — одновременно выкрикнули Сандр и Наполеона.

— Молодцы! — похвалил господин Каскабель. — Итак, на восток — две тысячи двести лье?

— Да, папа.

— А на запад — примерно три триста?

— Да, то есть тысяча сто лье разницы…

— Разница не в пользу западного пути, — заметил господин Каскабель, — но по этой дороге нет моря! Итак, дети мои, если нельзя идти в одну сторону, нужно идти в другую — вот вам мое дурацкое предложение!

— Здорово! Путешествие задним ходом! — закричал Сандр.

— Нет, Сандр, не задним ходом, а в противоположном направлении.

— Прекрасно, отец, — согласился Жан. — Однако пойми: мы никак не сможем в этом году попасть во Францию, если пойдем на запад.

— Почему?

— Потому что лишних одиннадцать сотен лье — это весьма существенно для нашей «Прекрасной Колесницы» и для ее упряжки.

— Что ж, дети мои, не будем во Франции в этом году, значит, будем в следующем! И я думаю, раз уж нам придется пересечь Россию, с ее ярмарками в Перми, Казани и Нижнем Новгороде, о которых я весьма наслышан, то там мы и задержимся; и обещаю вам, что знаменитая труппа Каскабелей не ударит в грязь лицом и прилично заработает!

Что можно возразить человеку, у которого есть ответы на все вопросы?

Бывают души словно выкованные из стали. Под новыми ударами они сжимаются, закаляются, становятся более упругими. Именно это происходило со славными циркачами. За время своего трудного, полного приключений бродячего существования они вынесли множество испытаний, но никогда еще не находились в столь серьезном положении — сбережения пропали, обычные пути возвращения на родину отрезаны. Однако последний удар судьбы-злодейки оказался столь жестоким, что, почувствовав в себе новые силы, они смело смотрели в будущее.

Госпожа Каскабель, ее сыновья и дочь откликнулись на предложение отца дружными аплодисментами. И тем не менее оно было поистине безумным, и только страстное желание вернуться домой, в Европу, подвигало их решиться на подобный проект. Каково — пересечь северо-запад Америки и Сибирь, направляясь во Францию?

— Браво! Браво! — крикнула Наполеона.

— И бис! Бис! — Сандр не находил слов, чтобы выразить свой энтузиазм.

— Пап, скажи, — спросила Наполеона, — а мы увидим императора России?

— Конечно, если его императорское величество имеет обыкновение развлекаться на ярмарке в Нижнем!

— И он будет на нашем представлении?

— Да! Уж оно доставит ему удовольствие!

— Ах! Как бы я хотела расцеловать его в обе щеки!

— Может, хватит с тебя и одной августейшей щечки, дочурка? — ответил господин Каскабель. — Смотри, будешь его целовать, не испорти корону!

Что касается Клу, то он пребывал в полном восхищении от гения своего хозяина.

Итак, они остановились на следующем маршруте: «Прекрасная Колесница» пройдет через Калифорнию, Орегон и штат Вашингтон до англо-американской границы. У них оставалось около пятнадцати долларов — карманные деньги, не спрятанные, к счастью, в несгораемый шкаф. Понятно, что такой небольшой суммы не хватит на все дорожные расходы, поэтому им придется давать представления в городах и поселках. Впрочем, не стоило сильно огорчаться из-за этих задержек. Все равно надо ждать, пока пролив целиком замерзнет, образовав дорогу для экипажа. А это произойдет не раньше, чем через семь-восемь месяцев.

— И черт меня побери, — заключил господин Каскабель, — если мы не положим в карман несколько хороших гонораров до того, как окажемся на краю Америки!

И правда, «делать деньги» в северных районах Аляски, среди кочевых индейских племен, — сомнительное предприятие. Но не было никаких сомнений, что вплоть до северо-западной границы Соединенных Штатов, в той части нового континента, которую Каскабели еще не посещали, публика будет рваться на представления труппы хотя бы из-за ее доброй репутации и принимать по заслугам.

А дальше… Дальше, в Британской Колумбии, пусть там и достаточно городов, — ни одного концерта, ни за какие деньги! Господин Каскабель не опустится до того, чтобы выпрашивать шиллинги и пенсы! Хватит с них, что экипаж «Прекрасной Колесницы» вынужден пылить более двухсот лье по земле английской колонии!

Что касается сибирской бесконечной пустынной тундры, где редко встречаются даже самоеды[55] или чукчи, не покидающие прибрежные районы, то там, конечно, нельзя рассчитывать на какую-либо выручку. Впрочем, поживем — увидим.

Условившись обо всем, господин Каскабель постановил отправляться в путь на следующее утро.

Пока же Корнелия принялась, как всегда проворно, хлопотать по хозяйству и готовить ужин с помощью Клу.

— Какая удивительная идея, — произнесла она, — пришла в голову господину Каскабелю!

— Да, хозяйка, замечательная идея, как и все, впрочем, что варятся в его котелке… То есть, я хочу сказать, вертятся у него в мозгах…

— К тому же, Клу, в этом направлении нет моря, а значит, нет морской болезни…

— Разве что в проливе есть бортовая качка льда!

— Да ну тебя, Клу, с твоими шуточками!

В это время Сандр выполнил несколько головокружительных, восхитивших его отца прыжков. Наполеона грациозно танцевала, а собаки резвились рядом. Надо восстанавливать форму, ведь скоро — новые представления.

Вдруг Сандр вспомнил:

— А наши животные? Мы не посоветовались с ними насчет предстоящего великого путешествия!

Он тут же подбежал к Вермуту:

— Ну, старина, как тебе понравится добрый перегон в три тысячи лье?

Затем обратился к Гладиатору:

— А твои бедные старые ноги ничего не хотят высказать?

Кони дружно заржали, словно желая выразить свое согласие на дальнюю дорогу.

Тогда он обернулся к собакам:

— Ты, Ваграм, и ты, Маренго, станете вы зарабатывать своими номерами?

Ответом послужил радостный лай, сопровождавшийся многозначительными прыжками. Не стоило даже сомневаться, что собаки обегут вокруг света по одному знаку своего хозяина.

Теперь настал черед обезьянки высказать свое мнение.

— Что с тобой, Джон Булль? — удивился Сандр. — К чему этот озадаченный вид? Ты увидишь родину, малыш! Если будет слишком холодно, тебе сошьют теплую курточку! Ты не забыл свои гримасы и ужимки?

О нет! Джон Булль никак не мог их забыть и в доказательство состроил такую уморительную рожицу, что вызвал всеобщий взрыв смеха.

Оставался попугай. Сандр выпустил его из клетки, и тот прошелся, покачиваясь на лапках и подергивая головой.

— Эй, Жако, — спросил Сандр, — почему ты молчишь? Что, дар речи потерял? Мы начинаем сказочное путешествие! Ты с нами, Жако?

Жако извлек из глубины своей гортани целую сюиту членораздельных звуков, раскатывая «р» так, словно оно исходило из луженой глотки господина Каскабеля.

— Браво! — закричал Сандр. — Жако согласен! Жако с удовольствием сказал «да»!

И мальчишка, сделав стойку на руках, приступил к серии сальто и кульбитов под родительское «браво».

В этот момент появилась Корнелия:

— За стол!

В тот же миг все собрались в столовой и в два счета уничтожили еду, всю до последней крошки.

Казалось, теперь все стало на свои места, как вдруг Клу опять перевел разговор на несчастный сейф:

— Я думаю, господин хозяин, что эти два мерзавца здорово влипли!

— Почему? — спросил Жан.

— Потому что они не знают секретного слова и никогда не смогут открыть сейф!

— Не сомневаюсь, они принесут его обратно! — разразился смехом господин Каскабель.

Необыкновенный человек! Увлекшись новой идеей, он уже забыл про кражу и воров!

Глава V. В ПУТЬ!

Да! В путь, в Европу, и на этот раз малоисследованным маршрутом, который не стоит рекомендовать тем, у кого мало времени.

«Времени у нас больше, чем нужно, — думал господин Каскабель, — зато нам здорово недостает денег!».

Отъезд состоялся утром второго марта. На рассвете Вермута и Гладиатора впрягли в «Прекрасную Колесницу». Госпожа Каскабель с Наполеоной заняли место внутри фургона, ее муж и сыновья шли пешком, Клу управлял лошадьми, Джон Булль взгромоздился на крышу, а собаки бежали уже далеко впереди.

Погода стояла прекрасная. На кустах наливались соком первые почки. Весна исполняла свою великолепную прелюдию, характерную только для калифорнийских просторов. Птицы распевали в вечнозеленой листве каменных деревьев и белых дубов. Тонкие стволы сосен покачивались над зарослями вереска. Повсюду виднелись купы невысоких каштанов и яблонь, плодоносящих мансанильями[56], весьма недурными для производства индейского сидра.

Отслеживая по карте условленный маршрут, Жан не забывал и о другом — о свежей дичи. Впрочем, Маренго не позволил бы ему пренебречь долгом. Настоящий охотник и добросовестный пес созданы друг для друга. Нигде они не достигают такого взаимопонимания, как в землях, где дичь водится в изобилии. Калифорния именно такое место. Редко случалось, чтобы госпожа Каскабель не готовила к обеду зайца, куропатку, верескового петуха или парочку горных перепелов с элегантными хохолками и необыкновенно душистым и вкусным мясом. Если по мере продвижения к Берингову проливу охота на просторах Аляски будет столь же успешной, семье не придется сильно тратиться на ежедневное пропитание. Может быть, дальше, на Азиатском континенте положение изменится? Увидим, когда «Прекрасная Колесница» доберется до бескрайней страны чукчей.

Итак, все шло как нельзя лучше. Господин Каскабель не пренебрегал благоприятной погодой и стремился использовать ее на полную катушку. Они шли так быстро, как позволяла упряжка, по дорогам, которые через несколько месяцев из-за летних дождей станут непроходимыми. Получалось в среднем от семи до восьми лье в сутки, с привалом на обед в полдень и с шестичасовым ночлегом. Местность была не такой пустынной, как думалось путешественникам поначалу. На полях уже трудились земледельцы, которым эта богатая и плодородная земля обеспечивала зажиточность, столь желанную в любой другой части света. Кроме того, частенько попадались фермы, поселения, деревни, городки и даже города, особенно по левому берегу реки Сакраменто, в местах, преимущественно золотоносных, в силу чего за ними и закрепилось многозначительное название Эльдорадо.

Труппа, согласно плану ее хозяина, дала несколько представлений там, где выдался случай продемонстрировать свои таланты. В этой части Калифорнии никто не знал Каскабелей, но разве мало на свете добрых людей, желающих развлечься? В Пласервилле, Оберне, Мэрисвилле, Чаме и других более или менее значительных местечках, где публика несколько пресытилась «вечным американским цирком», который время от времени посещал их, Каскабели собрали добрый урожай «браво» и центов; общая сумма выручки составила несколько дюжин долларов. Изящество и бесстрашие мадемуазель Наполеоны, необычайная гибкость господина Сандра, чудесная ловкость господина Жана в жонглировании, дурацкие штучки господина Гвоздики знатоки оценили по достоинству. Не забывайте о двух собаках, творивших чудеса в компании Джона Булля. Ну а господин и госпожа Каскабель показали себя достойными своего доброго имени, первый — в силовых упражнениях, а вторая одолела всех пожелавших помериться с нею силой рук.

Двенадцатого марта «Прекрасная Колесница» прибыла в небольшой городок Шаста, над которым возвышалась гора с тем же названием высотой в четырнадцать тысяч футов[57]. На запад от него вырисовывался массив Береговых хребтов, который, по счастью, не было необходимости пересекать, чтобы достичь границы Орегона. Но местность оказалась сильно пересеченной; приходилось огибать горные отроги, тянувшиеся к востоку, по едва заметным дорогам, которые значились только на карте, поэтому фургон двигался довольно медленно. Города встречались все реже. Конечно, легче путешествовать вдоль побережья, где меньше препятствий; но для этого пришлось бы сначала перебраться через практически непроходимые перевалы Береговых хребтов. Поэтому мудрее, пожалуй, продолжать движение на север, чтобы обогнуть последние горы у границы с Орегоном.

Так посоветовал Жан — штурман «Прекрасной Колесницы», и команда с ним согласилась.

Девятнадцатого марта, миновав форт Джонс, «Прекрасная Колесница» остановилась в городке Уайрика. Теплый прием позволил им подкопить еще несколько долларов. Французская труппа дебютировала в этих краях. И что вы думаете? Здесь, в этой американской глубинке, полюбили детей Франции! Раз за разом их принимали с распростертыми объятиями повсюду, что не всегда случалось даже в некоторых соседних с Францией странах!

В этом городке они за умеренную плату наняли несколько лошадей для подмоги Вермуту и Гладиатору. Таким образом «Прекрасная Колесница» перебралась за хребет у подножия его самой северной вершины, и без всяких осложнений с проводниками.

— Черт возьми! — не преминул заметить господин Каскабель. — Это же не англичане! Я знал, что так будет!

Хотя путники не избежали трудностей и некоторых задержек, в целом странствие протекало без неприятностей, благодаря принятым мерам предосторожности.

Наконец двадцать седьмого марта, после четырехсоткилометрового перегона по Сьерра-Неваде, «Прекрасная Колесница» пересекла границу штата Орегон. С востока однообразие равнины нарушала гора Питт, возвышавшаяся как указатель солнечных часов.

И люди и животные, утомленные тяжелой работой, немного отдохнули в Джексонвилле. Затем, после переправы через реку Рог, продолжили путь по ее извилистому берегу, тянувшемуся на север насколько хватало глаз.

Взорам путников открылась горная страна, богатая и благодатная, похожая на Калифорнию. Повсюду простирались луга и леса. То и дело встречались индейцы шаста, или умпакас, объезжавшие поля. Но их опасаться не стоило.

В нескольких лье к северу от Джексонвилла, среди бескрайних лесов, местность находилась под защитой форта Лейн, построенного на холме высотой в две тысячи футов. Жан, усердно читавший книги из своей маленькой библиотеки, решил с пользой применить почерпнутые знания и нашел весьма своевременным сделать одно ценное замечание.

— Будьте внимательными, — заявил он, — эти места кишат змеями.

— Змеи?! — испуганно завопила Наполеона. — Змеи?! Быстрее поедем отсюда, папа!

— Успокойся, детка! — произнес господин Каскабель. — Мы примем кое-какие меры, чтобы избежать опасности.

— Эти гнусные твари опасны? — забеспокоилась Корнелия.

— Очень, мама, — ответил Жан. — Здесь водятся гремучие змеи, самые ядовитые на свете. Если их не трогать, они не нападают, но стоит только коснуться или нечаянно задеть их, как они вздымаются, бросаются и кусают; укусы почти всегда смертельны.

— А где они прячутся? — спросил Сандр.

— Под сухими листьями, — пояснил Жан. — Их нелегко заметить, но гремучие змеи шумят своими трещотками на хвосте, поэтому, как правило, есть время убежать от них.

— Что ж! — заключил господин Каскабель. — Внимательно смотрите под ноги и хорошенько слушайте!

Жан был совершенно прав, предупредив всех: в северо-западных районах Америки водилось не только очень много гремучих змей, но хватало и не менее ядовитых тарантулов.

Само собой разумеется, все стали крайне мнительны и осторожны. Кроме того, пришлось следить за лошадьми и другими животными, которые так же, как и хозяева, могли подвергнуться атакам насекомых и рептилий.

Жан счел необходимым добавить, что проклятые змеи и тарантулы имеют гнусную привычку проникать в дома, без сомнения, они не сделают исключения и для фургона. Нужно остерегаться их непрошеного визита в «Прекрасную Колесницу».

Вот почему каждый вечер с особой тщательностью все шарили под кроватями и шкафами, по углам и сусекам! Наполеона пронзительно кричала, то и дело принимая за гремучую змею свернутую веревку, хотя у той и не было треугольной головы. А как она испугалась, когда однажды, едва задремав, ей послышался шум трещотки в глубине отсека! Корнелия, впрочем, боялась не меньше, чем ее дочь.

— К черту! — закричал однажды ее муж, выйдя из себя. — К черту змей, которые пугают женщин, и женщин, которые боятся змей! Наша прародительница Ева была куда смелее и охотно болтала с ними!

— Ну… Так она же находилась в раю! — возразила девочка.

— И то было не лучшее из ее дел… — добавила госпожа Каскабель.

Понятно, что Клу нашел себе занятие на время ночных привалов. Сначала у него появилась идея разжигать большие костры, благо в лесу оказалось полно хвороста; но Жан заметил, что если свет и отпугнет змей, то может привлечь тарантулов.

Короче, труппа чувствовала себя гораздо спокойнее в поселках, где «Прекрасная Колесница» иногда останавливалась на ночь; здесь опасность казалась наименьшей.

Поселения располагались неподалеку друг от друга: Канонвилл на Коу-Крик, Розберг, Рочестер и Юкалла. Здесь господин Каскабель положил в карман немало: труппа зарабатывала больше, чем тратила; кроме того, луга кормили лошадей, лес поставлял дичь, а реки — великолепную рыбу, поэтому путешествие почти ничего не стоило. И небольшие сбережения понемногу увеличивались. Но увы! Как еще было далеко до двух тысяч долларов, украденных в ущельях Сьерра-Невады!

В конце концов членам маленькой труппы удалось избежать укусов змей и тарантулов, но спустя некоторое время их сильно взволновала другая напасть. Изобретательная природа придумала столько способов терзать бедных смертных в нашем бренном мире!

Экипаж, продвигаясь по территории штата Орегон, миновал Юджин-Сити. Очень приятное название явно французского происхождения[58]. Господин Каскабель хотел бы познакомиться с соотечественником, без сомнения, одним из основателей вышеупомянутого города. Он, наверное, был славным человеком, и хотя его имя не значилось среди правителей Франции — Карлов, Людовиков, Францисков, Генрихов, Филиппов… и Наполеонов, оно не становилось от этого менее французским.

Третьего апреля после остановок в Гаррисберге, Олбани[59] и Джефферсоне «Прекрасная Колесница» «бросила якорь» в Сейлеме — довольно крупном городе, столице Орегона, на одном из берегов Уилламетта.

Здесь господин Каскабель разрешил всей команде отдохнуть один день от путешествия, но не от работы, и городская площадь послужила им ареной, а хороший сбор компенсировал усталость.

Между делом Жан и Сандр, прознав, что река славилась обилием рыбы, предались утехам рыбной ловли.

Следующей ночью и родители и дети проснулись от нестерпимого зуда по всему телу. Сначала они решили, что над ними кто-то подшутил, как бывало еще принято на деревенских гуляниях.

Утром, посмотрев друг на друга, они застыли от изумления.

— Я стала красной, как индианка Дальнего Запада!

— А я раздулась, как воздушный шар! — воскликнула Наполеона.

— А я покрылся сыпью с головы до ног! — крикнул Клу-де-Жирофль.

— Что бы это значило? — возмутился господин Каскабель. — В стране чума?

— Мне кажется, я знаю, что это такое, — ответил Жан, изучая свои руки, покрывшиеся узорами красноватых пятен.

— Что же, что?

— Мы заразились йедром[60], как говорят американцы.

— Черт бы его побрал, твой йедр! Ну и ну! Можешь объяснить, что это еще за гадость?

— Йедр, отец, это растение: достаточно понюхать его, коснуться или, похоже, даже поглядеть на него, чтобы начались неприятности. Оно отравляет на расстоянии…

— Как, мы отравлены?! — закричала госпожа Каскабель. — Отравлены?!

— О мама, не бойся ничего, — поспешил успокоить Жан. — Мы отделаемся некоторым зудом и, возможно, легкой горячкой.

Объяснение абсолютно точное. Йедр действительно вредное для здоровья, крайне ядовитое растение. Ветер переносит почти неосязаемые семена этого кустарника, они слегка задевают кожу, и кожа краснеет, покрывается волдырями, украшается сыпью. Видимо, во время перехода через леса на подступах к Сейлему господин Каскабель и его домочадцы попали в поток семян йедра. Впрочем, всеобщее страдание от сыпи продолжалось не более суток, правда, в это время каждый чесался и расчесывался на зависть Джону Буллю, посвящавшему этому естественному для обезьян занятию большую часть жизни.

Пятого апреля «Прекрасная Колесница» покинула Сейлем, увозя с собой жгучее воспоминание о часах, проведенных в лесах у реки Уилламетт — милейшее название, несмотря ни на что, красиво звучавшее в ушах французов[61].

К седьмому апреля, преодолев расстояние в сто пятнадцать лье по штату Орегон и миновав Фейрфилд, Кейнмах, Орегон-Сити и Портленд, уже в ту пору довольно значительные города, труппа без новых приключений достигла берегов реки Колумбии.

К северу простиралась территория штата Вашингтон, покрытая горами восточнее маршрута «Прекрасной Колесницы» к Берингову проливу. Здесь начинаются ответвления Каскадных гор, известных вершинами Сент-Хеленс, высотой в девять тысяч семьсот футов[62], и Бейкер[63], высотой в одиннадцать тысяч футов. Казалось, природа, не растратив свои силы на бесконечных равнинах от побережья Атлантического океана до Каскадных гор, собрала всю свою созидательную мощь, чтобы воздвигнуть барьер на западной границе нового континента. Если вообразить, что земли Вашингтона — море, то справедливо заметить, что, с одной стороны, оно спокойное, тихое, словно заснувшее, с другой — взволнованное и бурное, а горные хребты — его пенные гребни.

Сравнение Жана очень понравилось господину Каскабелю.

— Да, это так! — подтвердил он. — После хорошей погоды — буря! Но наша «Прекрасная Колесница» — крепкое судно! Она не потерпит крушения! По местам, дети, и полный вперед!

Команда «занимала свои места», и корабль продолжал плавание по бурным горным хребтам. По правде говоря, продолжая сравнение, море начинало успокаиваться, и благодаря усилиям экипажа Каскабелев ковчег миновал самые губительные проливы. Если иногда он и сбавлял скорость, то только чтобы обойти подводные камни.

К тому же их тепло принимали в поселках и фортах, которые скорее походили на военные бивуаки. Окружавшую их изгородь никак нельзя было назвать стеной; однако размещенных за ней маленьких гарнизонов вполне хватало, чтобы сдерживать натиск кочевавших по стране индейцев.

Когда «Прекрасная Колесница» рискнула углубиться в страну Валла-Валла, ей также повстречались индейцы племен шинук[64] и нескуолли. Вечерами они окружали стоянку, но не выказывали враждебности. Больше всего индейцев интересовал Джон Булль, чьи гримасы вызывали у них приступы смеха. Прежде они никогда не видели обезьян и, без сомнения, принимали его за члена семьи.

— О да! Это мой младший братишка! — говорил им Сандр, несмотря на бурный протест госпожи Каскабель.

Наконец они прибыли в Олимпию, столицу штата Вашингтон, где по «всеобщей и единодушной просьбе» состоялось последнее представление французской труппы на территории Соединенных Штатов. Отсюда было уже рукой подать до северо-западной границы Федерации.

Дальнейший маршрут «Прекрасной Колесницы» пролегал по берегам Тихого океана, точнее, вдоль многочисленных заливов и капризных проливов между побережьем и островами Ванкувер и Королевы Шарлотты.

Путешественники миновали городок Стейлакум, затем обогнули залив Паггет и направились в форт Беллингем на берегу пролива, отделявшего острова от материка.

Затем они останавливались в Воткоме[65], у подножия вонзившейся в облака горы Бейкер, и в Скримиахму на берегу пролива Джорджия.

Наконец двадцать седьмого апреля «Прекрасная Колесница», пройдя триста пятьдесят лье от Сакраменто, достигла границы, установленной договором 1847 года и отделявшей Соединенные Штаты от Британской Колумбии.

Глава VI. ПУТЕШЕСТВИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ.

Впервые в жизни господин Каскабель, непримиримый и кровный враг Англии, ступал на ее территорию! Впервые в жизни его ноги топтали британскую землю, оскверняясь англосаксонской грязью! Да простит нам читатель некоторую высокопарность выражений; несомненно, именно так думал бродячий артист, столь упрямый в своей патриотической ненависти, кажущейся теперь неразумной и несколько забавной.

Хотя Колумбия находилась далеко от Европы и не принадлежала к британскому союзу Англии, Шотландии и Ирландии, она от этого не становилась менее английской, чем Индия, Австралия или Новая Зеландия, и потому внушала непреодолимое отвращение Цезарю Каскабелю.

Британская Колумбия представляла собой часть Новой Британии, одной из самых значительных заморских территорий Соединенного Королевства, которая включала в себя Новую Шотландию, Доминион, образованный Нижней и Верхней Канадой, а также обширные земли, предоставленные в концессию Компании Гудзонова залива. Новая Британия простиралась от берегов Тихого океана до Атлантики. На юге она соседствовала с Соединенными Штатами, граница которых тянулась от штата Вашингтон до побережья штата Мэн.

И все же эта земля принадлежала Англии, а избранный труппой маршрут не позволял ее обойти. В общей сложности, чтобы пересечь Колумбию и достичь южной точки Аляски — российских владений на северо-западе Америки, придется пройти примерно двести лье. Для «Прекрасной Колесницы», привычной к долгим скитаниям, такое расстояние нипочем, тем не менее даже «двести лье по этой презренной земле — это двести раз чересчур», и господин Каскабель намеревался миновать их как можно скорее.

Отныне — никаких остановок, кроме привалов на ночлег. Никакой эквилибристики и гимнастики, танцев и борьбы. Англосаксонская публика вполне без них проживет! Труппа Каскабелей презирает монеты с профилем королевы! Бумажный доллар куда дороже серебряных крон и золотых соверенов!

Понятно, теперь «Прекрасная Колесница» старалась держаться подальше от городов и селений. Удачная охота по пути удовлетворяла аппетиты экипажа, что избавляло от необходимости закупать продукты у жителей проклятой страны.

Не подумайте, что подобное поведение всего лишь поза для господина Каскабеля. Нет, оно диктовалось самим его естеством. Наш философ, стойко перенесший последнюю неудачу и сумевший восстановить доброе расположение духа после кражи в Сьерра-Неваде, стал угрюмым и мрачным с того момента, как пересек границу Новой Британии. Он шагал с опущенной головой и унылой физиономией, надвинув шляпу на глаза и злобно косясь на безобидных встречных. Ему было явно не до смеха, в чем все и убедились, когда Сандр чуть не получил взбучку в ответ на несвоевременную шалость.

Судите сами: сорванец осмелился пятиться задом перед фургоном целую четверть мили, корчась и гримасничая изо всех сил!

Отец поинтересовался причиной такого утомительного по меньшей мере шествия, Сандр, подмигнув, ответил:

— Но мы же путешествуем задом!

Реплика вызвала всеобщий смех, даже у Клу, который нашел ответ довольно остроумным… во всяком случае, не совсем дурацким.

— Сандр, — произнес господин Каскабель ледяным тоном, грозно насупив брови, — если ты еще раз позволишь себе что-нибудь в этом роде, в то время когда мы не имеем права на шутки, я натяну тебе уши на пятки!

— Но почему, папа…

— Молчание в строю! В стране англичашек смеяться запрещено!

Больше никто не помышлял об улыбке в присутствии грозного шефа, хотя семья и не разделяла его антисаксонских взглядов.

Часть Британской Колумбии у побережья Тихого океана сильно пересечена. На востоке, вплоть до подступов к Арктике, ее обрамляет хребет Скалистых гор, а на западе — Берег Бьюта[66] — берег с живописными вершинами, изрезанный многочисленными фьордами, похожими на норвежские. Здесь вздымаются пики, подобных которым нет даже в европейских Альпах, и ледники, превосходящие толщиной и протяженностью самые значительные ледники Швейцарии. Например, пик Хукер высотой в пять тысяч восемьсот метров на тысячу метров превышает Монблан, и гора Броун также превосходит этот альпийский гигант[67].

«Прекрасной Колеснице» предстояло пройти между восточным и западным хребтами по широкой и плодородной долине, где открытые равнины перемежались с обширными лесами. По дну долины протекал мощный поток — река Фрейзер. Пробежав с севера на юг сотню лье, Фрейзер впадал в узкий морской пролив между побережьем материка, островом Ванкувер и архипелагом из маленьких островков.

Остров Ванкувер в двести пятьдесят географических миль в длину, в семьдесят три в ширину[68], сначала был куплен португальцами[69], а в 1789 году им завладели испанцы[70]. Когда он еще назывался Нуткой, его трижды обследовал Ванкувер[71], поэтому он долго носил двойное имя в честь английского мореплавателя и капитана Квадры[72]. К концу восемнадцатого века остров окончательно отошел к Великобритании[73].

Столицей Ванкувера являлась Виктория; другой крупный город назывался Нанаимо. Богатые месторождения каменного угля, которые поначалу разрабатывались Компанией Гудзонова залива, составляли основу одной из самых оживленных на острове отраслей торговли.

Чуть дальше на север за островом Ванкувер располагается остров Королевы Шарлотты — самый значительный в одноименном архипелаге[74], дополняющем английские владения в прибрежных водах Тихого океана.

Нетрудно догадаться, что господин Каскабель и не думал посещать столицы так же, как никогда не помышлял попасть в Аделаиду или Мельбурн в Австралии, Мадрас или Калькутту в Индии. Он прилагал все усилия, чтобы подняться по долине Фрейзера как можно быстрее, и общался только с представителями индейской расы.

Впрочем, в этой долине маленькая труппа легко разживалась дичью для пропитания. «По меньшей мере, — рассуждал господин Каскабель, — дичь эта, сраженная быстрым и верным ружьем моего старшего сына, служит пищей честным людям! В венах зайцев, оленей и куропаток не течет англосаксонская кровь, и французы могут употреблять их без угрызений совести!».

Миновав форт Ленгли, экипаж углубился в долину Фрейзера. Было бы бесполезно искать проезжую дорогу на этой почти не тронутой земле. По правому берегу реки вплоть до лесов на западе простирались широкие травяные луга, за лесом в дымке горизонта виднелись пики высоких гор.

Нужно заметить, что возле Нью-Уэстминстера — одного из главных городов побережья, неподалеку от устья Фрейзера, Жан предложил переправиться через водный поток на курсирующем между берегами пароме. Решение безошибочное: поднимаясь вдоль левого берега к истокам реки, «Прекрасной Колеснице» оставалось только следовать ее изгибам до поворота Фрейзера на восток… Оказалось, это самая короткая и известная дорога к тому району Аляски, который вдается в колумбийскую территорию.

Кроме того, господин Каскабель по счастливой случайности повстречал индейца, который согласился сопровождать их до русских владений; и глава труппы не раскаивался, что доверился честному аборигену. Конечно, он не рассчитывал на непредвиденные расходы, но господин Каскабель предпочел потратить несколько долларов на безопасность и скорость путешествия.

Проводник по имени Ро-Но принадлежал к тем племенам, вожди которых, «тихи», часто вступают в контакты с европейцами. Эти индейцы коренным образом отличаются от первобытных чиликоттов[75] — коварного, лживого и жестокого племени, которого на северо-западе Америки все стараются избегать. Несколькими годами ранее, в 1864 году, банда чиликоттов вырезала весь персонал строителей дороги на Берегу Бьюта. От их рук пал инженер Уодингтон, о котором скорбела вся колония. И наконец, ходили слухи, что именно чиликотты вырывали и пожирали сердца своих жертв, как австралийские каннибалы.

Поэтому Жан, прочитав рассказ об ужасной резне в книге о путешествии Фредерика Вимпера[76] по Северной Америке, счел должным предупредить отца остерегаться встреч с чиликоттами; но само собой разумеется, не посвящая в это остальных, дабы не пугать их. Впрочем, после тех зловещих событий, краснокожие, устрашенные казнью непосредственных участников преступления, старались держаться на расстоянии. Это подтвердил и проводник Ро-Но, заверив путешественников, что им теперь нечего бояться.

Погода оставалась благоприятной. После полудня бывало даже довольно жарко. На ветках под напором соков лопались почки; листья и цветы своевременно расцвечивались весенними красками.

Местность постепенно принимала свойственный северным странам вид. Долину Фрейзера окружали леса из кедра, тсуги и дугласовой пихты; некоторые экземпляры их у основания достигали пятнадцати метров в диаметре и возвышались над землей более чем на сотню футов. В лесах и на равнине в изобилии водилась дичь, и Жан почти рядом с фургоном обеспечивал ежедневные потребности в пище.

Этот район вовсе не напоминал пустыню. То и дело попадались поселения индейцев, где они, казалось, жили в полном согласии с представителями британской администрации. На реке иногда появлялись флотилии деревянных лодок из кедра, плывшие вниз по течению или вверх с помощью весел и паруса.

Нередко встречались двигавшиеся на юг отряды краснокожих. Закутанные в плащи из белой шерсти, они перекидывались парой слов с господином Каскабелем, понимавшим их с грехом пополам, так как индейцы пользовались странным местным наречием — шинук[77], смесью французских, английских и индейских слов.

— Вот это да! — радовался он. — Теперь я знаю шинук! Еще один язык, на котором я говорю, хотя никогда его не изучал!

Как сказал Ро-Но, шинук — язык Западной Америки, язык самых различных народностей вплоть до самой Аляски.

Благодаря раннему приходу тепла снег полностью растаял, хотя порой он держится до конца апреля. Таким образом путешествие протекало вполне благополучно. Стараясь не переутомлять упряжку, господин Каскабель все же предусмотрительно подстегивал лошадей, уж очень ему не терпелось быстрее оказаться за пределами Колумбии. Температура понемногу повышалась, что стало заметно по появившимся комарам, вскоре просто невыносимым. Очень трудно оказалось защитить от них «Прекрасную Колесницу», даже если по вечерам в ней не зажигали света.

— Проклятое зверье! — не выдержал как-то господин Каскабель после бесполезной борьбы с надоедливыми насекомыми.

— Хотелось бы знать, для чего создан этот мерзкий гнус? — поинтересовался Сандр.

— Он создан… чтобы пить нашу кровь… — изрек Клу.

— А также кровь англичан! — добавил господин Каскабель. — Итак, ребята, я категорически запрещаю их убивать! Для господ англичашек комаров никогда не будет слишком много, вот что меня утешает!

На протяжении этой части пути охота чрезвычайно удалась. Дикие животные показывались чаще обычного, особенно олени из горных лесов, спускавшиеся напиться чистой воды Фрейзера. Жан стрелял, не удаляясь от фургона, но мать все равно беспокоилась, считая сына весьма неосторожным. Трудно сказать, кто оказался расторопнее и ловчее — юный охотник или его спаниель Ваграм, ни на минуту не оставлявший хозяина. Несколько раз Сандр ходил с ними на охоту и был счастлив получить боевое крещение под руководством старшего брата.

Жан на своем счету имел всего несколько оленей, когда ему улыбнулось счастье и он подстрелил бизона. В то утро он избежал реальной опасности, так как подраненный первым выстрелом зверь бросился на него, но вторая пуля, посланная точно в голову, остановила животное в тот самый миг, когда казалось, что Жан вот-вот будет опрокинут, раздавлен и растоптан. Конечно, он не стал вдаваться в подробности. Все произошло в нескольких сотнях шагов от берега Фрейзера, поэтому пришлось распрягать лошадей, чтобы притащить огромную тушу, походившую из-за густой гривы на льва.

Известна польза этого жвачного животного для индейцев прерий, без колебаний идущих на него с копьем и стрелами. Шкура бизона — это стены вигвама, постель и одежда для всей семьи. Среди «платьев от бизона» есть и такие, что продаются за двадцать пиастров[78]. Мясо, разрезая на длинные ломтики, индейцы высушивают на солнце и получают таким образом великолепный запас на случай голода.

Если европейцы, как правило, употребляют в пищу только язык бизона — а это и в самом деле деликатес, — то труппа Каскабеля оказалась не столь разборчива. Ничто не могло смутить желудки юных обжор. Впрочем, Корнелия так искусно жарила, варила и тушила, что мясо бизона нашли просто превосходным и посвятили ему не одну трапезу. К сожалению, получились довольно скромные порции языка, но, по общему мнению, никто никогда не пробовал ничего более вкусного.

В течение первых двух недель путешествия по Колумбии не произошло ничего достойного упоминания. Однако погода стала портиться, и уже не за горами был сезон проливных дождей, которые могут помешать продвижению на север или по меньшей мере замедлить его.

Кроме того, Фрейзер грозил выйти из берегов вследствие сильного паводка, а разлив поставил бы «Прекрасную Колесницу» в крайне трудное, если не сказать опасное, положение.

По счастью, когда начались дожди и уровень воды быстро поднялся, река все-таки осталась в русле. Равнина, таким образом, избежала наводнения, которое обычно заливало ее до границы леса на склонах долины. Фургон, конечно, продвигался с большим трудом, поскольку колеса увязали в размытой почве; но под его водонепроницаемой и крепкой крышей семья Каскабель нашла надежное убежище, уже не раз спасавшее ее от бурь и непогоды.

Глава VII. СКВОЗЬ КАРИБУ.

Почтенный Каскабель, почему вы не посетили эти края Британской Колумбии на несколько лет раньше! Почему дороги вашей бродячей жизни не привели вас сюда тогда, когда золото буквально валялось под ногами, и нужно было только наклониться, чтобы завладеть им! Почему Жан рассказывал отцу об этом необыкновенном периоде в прошедшем времени, а не в настоящем!

— Вот Карибу, отец, — сказал Жан в тот день, — а знаешь ли ты, что такое Карибу?

— Даже не догадываюсь, — ответил господин Каскабель. — Может, зверь? На двух лапах или четырех?

— Зверь? — крикнула Наполеона. — Большой? Злой? Кусается?

— Вовсе это не животное[79], — возразил Жан. — Так называется страна, страна золота, колумбийское Эльдорадо. Сколько в ней таилось богатств, и сколько людей она обогатила!

— И сколько разорила, представляю себе! — заметил господин Каскабель.

— Да, папа, я думаю даже, гораздо больше. И все же здесь были артели золотоискателей, получавшие до двух тысяч золотых марок в день. В одной из долин Карибу, в долине Уильям-Крик, золото черпали горстями![80].

Однако, как ни замечательно богата была золотоносная долина, слишком много людей нагрянуло сюда поживиться. И вследствие необыкновенного наплыва искателей счастья и всякого сброда, который тянется за ними, жизнь стала крайне тяжелой, не говоря уж о чрезмерной дороговизне всего и вся. Продукты вздорожали так, что за фунт хлеба просили доллар. В нездоровой среде распространились заразные болезни. Большую часть людей в Карибу ожидала нужда, а затем смерть. Разве не то же самое произошло несколькими годами ранее в Австралии и Калифорнии?

— Папа, — заключила Наполеона, — было бы очень мило найти на дороге большой кусок золота!

— Ну и что ты с ним сделаешь, малышка?

— Что сделает? — ответила за дочку Корнелия. — Конечно, отдаст своей мамочке, которая знает, как быстро обменять его на звонкую монету!

— Хорошо, поищем, — согласился Клу, — и, конечно, найдем, если только…

— Если только не найдем, это ты хотел сказать? — продолжил Жан. — А ведь именно так и случится, бедняжка Клу, и наша кубышка пуста… совсем пуста!

— Ну, хорошо! — крикнул Сандр. — Поживем — увидим!

Стоп, ребята! — повысил голос господин Каскабель. — Запрещаю обогащаться таким способом! Золото, найденное на английской территории… Тьфу! Пойдем, пойдем быстрее, не останавливаясь и не нагибаясь ни за чем, вплоть до самородка, будь он величиной даже с башку Клу! А добравшись до границы, пусть там и не будет таблички со словами: «Вытирайте ноги, пожалуйста», — тщательно вытрем их, дети, чтобы не унести с земли Колумбии и пылинки!

Он все тот же, Цезарь Каскабель! Но напрасно он так беспокоится! Скорее всего, никому из домочадцев не удастся подобрать даже крохотный самородок!

И все-таки, несмотря на запрет господина Каскабеля, во время движения пытливые глаза постоянно ощупывали поверхность земли. Бог знает, какие булыжники принимали Наполеона, а особенно Сандр за самородки. Впрочем, почему бы и нет? Среди золотоносных стран Северная Америка на первом месте. Австралия, Россия, Венесуэла и Китай — далеко позади!

Тем временем сезон дождей продолжался. Каждый день сильные ливни размывали дорогу, и путешествие становилось все труднее.

Проводник-индеец подстегивал упряжку. Он опасался, что речки и ручьи — до сих пор сухие притоки Фрейзера — внезапно раздуются. Как же их тогда переходить без брода? «Прекрасная Колесница» рисковала застрять в отчаянном положении на несколько недель, пока дожди не прекратятся. Нужно поторапливаться покинуть долину Фрейзера.

Как уже говорилось, не стоило бояться местных аборигенов с тех пор, как чиликотты ушли на восток.

Да, это, конечно, чистая правда, но зато здесь водились хищные животные, в том числе медведи, встреча с которыми по-настоящему опасна.

Случилось так, что Сандр, приобретя соответствующий опыт, чуть было не поплатился слишком дорого за грех непослушания своему отцу.

Семнадцатого мая, после полудня, семья остановилась на привал в пятидесяти шагах от ручья, который упряжка пересекла посуху. Ручей, стиснутый крутыми берегами, стал бы абсолютно непроходимым, если бы паводок превратил его в бурный поток.

Привал объявили часа на два; Жан ушел вперед, на охоту, в то время как Сандр, несмотря на приказ не удаляться, незаметно перешел назад через ручей, имея с собой только веревку длиной в дюжину футов вокруг пояса.

При виде яркой птицы с разноцветными и блестящими перьями у сорванца появилась идея проследить ее до гнезда и с помощью веревки вскарабкаться на дерево, чтобы завладеть добычей.

Удаляясь таким образом, Сандр по неосторожности совершал ошибку, тем более серьезную, что погода ухудшалась. Огромная туча быстро поднималась к зениту. Но попробуйте растолковать это пацану, увлеченному погоней!

И Сандр оказался вскоре на опушке густого леса на левом берегу ручья. Птица, порхая с ветки на ветку, казалось, не без удовольствия заманивала его.

Сандр впопыхах забыл, что «Прекрасная Колесница» через два часа отправится в путь, и спустя двадцать минут он уже находился в доброй половине лье от лагеря в чаще леса. Здесь не наблюдалось никаких дорог, только узкие тропинки в густом кустарнике у подножия кедров и пихт.

Птица с радостными криками перепархивала с одного дерева на другое, а Сандр бежал за ней, подпрыгивая, как молодой дикий кот. Тем не менее все его усилия оказались напрасны, и птица исчезла в густых зарослях.

Сандр чертыхнулся и остановился, раздосадованный неудачей.

Только тут сквозь листву он заметил, что грозные тучи заволокли небо, уже сверкали яркие проблески.

То были первые молнии, за которыми последовали продолжительные раскаты грома.

«Пора возвращаться, — подумал мальчик. — Что скажет папа?».

В этот момент его внимание привлек необычный предмет — булыжник с металлическими вкраплениями странной формы и величиной с сосновую шишку.

Естественно, наш сорванец вообразил, что это самородок, затерявшийся в глухой части Карибу! Он вскрикнул от восторга, подобрал камень, взвесил в руке и сунул в карман, дав себе слово никому ничего не рассказывать.

— Посмотрим, что все скажут потом, — пробормотал он, — когда я обменяю его на кучу звонких золотых!

Едва Сандр положил в карман драгоценную находку, как вслед за сильнейшим ударом грома начался настоящий ливень. И не успели отгреметь последние раскаты, как послышался рев.

В двадцати шагах от него над кустарником возвышался огромный медведь гризли.

Как ни отважен был Сандр, но он тут же рванул во все лопатки, а медведь припустил за ним.

Если Сандру удастся достичь русла ручья, пересечь его и укрыться в лагере, он будет спасен. Тогда гризли задержат на левом берегу или даже убьют, и он станет ковриком на полу «Прекрасной Колесницы».

Но дождь уже лил сплошным потоком, молнии сверкали все сильнее, небо полнилось громовыми раскатами. Сандр промок до нитки; к тому же ему мешала ставшая тяжеленной одежда; он бежал, рискуя упасть на каждом шагу, за что зверь сказал бы только спасибо. И все-таки ему удавалось сохранять дистанцию, и меньше чем через четверть часа он очутился на берегу ручья.

Но здесь — неожиданное и непреодолимое препятствие. Ручей, превратившийся в бурный поток, перекатывал камни, нес стволы и комли деревьев, вырванных из земли. Вода поднялась до уровня берегов. Броситься в эти водовороты — значит погибнуть, не имея шансов на спасение.

Сандр не осмеливался обернуться. Он чувствовал, что медведь уже рядом и готов крепко обнять его. Не было никакой возможности известить о себе обитателей «Прекрасной Колесницы», с трудом различимой за деревьями.

И тогда инстинктивно Сандр выбрал единственный путь к спасению.

В пяти шагах от мальчика стоял кедр, нижние ветви которого нависали над водой.

Броситься к стволу, обхватить его руками, цепляясь за неровности коры, подтянуться до первого разветвления и влезть на нижний сук — все это он проделал ловко и молниеносно. Даже обезьяна не смогла бы сейчас сравниться с ним в проворности и гибкости, что, впрочем, неудивительно для маленького гимнаста, который тут же облегченно вздохнул.

К сожалению, передышка оказалась кратковременной: медведь, остановившись под деревом, также намеревался залезть на него, и, даже если Сандру удастся забраться на самую верхушку, будет сложно ускользнуть от преследователя.

Но Сандр и тут не потерял голову. Разве не был он достойным сыном знаменитого Каскабеля, выходившего целым и невредимым из самых затруднительных положений?

Теперь надо покинуть дерево; но как? И как затем преодолеть поток? Из-за паводка, вызванного проливным дождем, ручей уже стал выходить из берегов и заливать правый берег, где находился бивуак.

Позвать на помощь? Маловероятно, что его крики услышат сквозь неистовые порывы ветра. К тому же если господин Каскабель, Жан и Клу-де-Жирофль отправились на поиски, то наверняка они пошли вперед по курсу «Прекрасной Колесницы». Вряд ли они предположили, что Сандр отправился обратно и пересек ручей.

Тем временем медведь медленно, но уверенно взбирался по стволу и уже показался у развилки, а Сандр все раздумывал, что делать.

И тут у мальчишки возникла идея. Он заметил, что некоторые ветви вытянулись над ручьем на дюжину футов, вспомнил о веревке на поясе, сделал из нее петлю и накинул на один из сучьев; потом согнул сук, подтянув веревку к себе, и схватился за его конец, удерживая в вертикальном положении.

Сандр проделал все быстро, ловко и с большим самообладанием.

Нельзя было терять ни секунды, так как косолапый уже влез на развилку и протянул лапу к мальчишке.

Вцепившись в конец согнутой ветки, Сандр позволил ей распрямиться, подобно пружине, и его перебросило через ручей, как камень, выпущенный из катапульты[81]. Затем, сделав сальто, он приземлился на правом берегу ручья, а гризли озадаченно смотрел на воздушные упражнения своей добычи.

— Вот он, проказник!

Так приветствовал господин Каскабель возвращение блудного сына. Сам он только что вернулся вместе с Жаном и Клу на берег ручья после тщетных поисков мальчишки вокруг лагеря.

— Шалопай! Ну и нагнал ты на нас страху!

— Папа! Надери мне уши, — ответил Сандр — я это заслужил!

Но вместо этого господин Каскабель не устоял перед желанием расцеловать его в обе щеки со словами:

— Не вздумай сделать так еще раз, или я тебя…

— Или ты меня еще раз расцелуешь! — продолжил Сандр, обнимая отца.

И тут он вспомнил:

— Э! А где мой мишка? Убежал? Тоже мне, охотник плюшевый! Ну и дурацкая же морда у него была!

Жан собирался подстрелить зверя, но тот успел отбежать на безопасное расстояние, а о преследовании его и речи быть не могло. Вода прибывала, и приходилось поторапливаться, чтобы уйти от наводнения; все четверо вернулись к «Прекрасной Колеснице».

Глава VIII. ДЕРЕВНЯ НЕГОДЯЕВ.

Восемь дней спустя, двадцать шестого мая, экипаж почти достиг поворота Фрейзера на восток. Дождь не прекращался ни днем, ни ночью, но, если верить прогнозам проводника, непогода скоро кончится.

«Прекрасная Колесница» обогнула приток Фрейзера и взяла курс прямо на запад.

Еще несколько дней — и господин Каскабель увидит наконец границу Аляски.

За всю последнюю неделю пути, предложенного Ро-Но, путешественникам не попалось ни одного городка, ни одной деревни. Впрочем, их устраивали услуги индейца, так как он великолепно знал местность.

В одно прекрасное утро проводник предупредил господина Каскабеля, что неподалеку находится деревня, где при желании можно остановиться и дать отдых утомленным лошадям.

— Что за деревня? — спросил по-прежнему недоверчивый господин Каскабель, так как они все еще пребывали на колумбийской территории.

— Деревня Негодяев, — ответил проводник.

— Негодяев?! — воскликнул господин Каскабель.

— Да, — сказал Жан, — именно так значится на карте; но это, должно быть, из-за названия индейского племени ни-годи…[82].

— Понятно! Не надо лишних объяснений, — прервал его господин Каскабель. — Если в ней живет хотя бы полдюжины англичан, то это весьма подходящее название!

В вечерних сумерках «Прекрасная Колесница» сделала привал у околицы. Оставалось от силы три дня пути до границы Аляски и Колумбии, а там господин Каскабель вновь обретет присущее ему веселое и добродушное настроение, столь испортившееся на земле ее величества королевы.

Деревню Негодяев населяли индейцы; но жили здесь и англичане: охотники-профессионалы и просто любители, прибывавшие сюда на время охотничьего сезона.

Среди них было несколько офицеров гарнизона и некий баронет[83] — сэр Эдуард Тернер, надменный, грубый и заносчивый человек, кичившийся своей национальной принадлежностью, один из тех джентльменов, кто считает, что им все позволено только потому, что они родились англичанами. Само собой разумеется, он ненавидел французов не меньше, чем господин Каскабель презирал его соотечественников. Поистине, они были созданы друг для друга!

В тот же вечер, когда Жан, Сандр и Клу отправились за продуктами, собаки баронета неподалеку от «Прекрасной Колесницы» столкнулись с Ваграмом и Маренго, несомненно, разделявшими пристрастия своего господина.

Понятно, что спаниель и пуделиха, с одной стороны, и пойнтеры — с другой, сначала поссорились, а затем устроили шумную свалку и славную битву, потребовавшую вмешательства хозяев.

На гомон из дома на окраине поселка выскочил сэр Эдуард Тернер и начал угрожать хлыстом собакам господина Каскабеля.

Последний не замедлил предстать перед баронетом и заступиться за своих псов.

Сэр Эдуард Тернер — а он в совершенстве владел французским — сразу же сообразил, с кем имеет дело, и решил не церемониться; англичанин не постеснялся выразить «по-британски» все, что думает об артисте и его соотечественниках.

Легко представить чувства господина Каскабеля, услышавшего такие речи.

Однако, чтобы не нажить неприятности на английской территории и не попасть в трудное положение, которое могло бы помешать его путешествию, господин Каскабель взял себя в руки и ответил тоном, в котором не было ничего оскорбительного:

— Ваши псы, мистер, начали первыми и спровоцировали моих собак!

— Ваших собак? — заржал баронет. — Ха! Видали — собаки фигляра! Хорошая взбучка им только на пользу!

— Осмелюсь заметить, — возразил господин Каскабель, который, вопреки собственной решимости сохранять спокойствие, начал понемногу распаляться, — ваши слова не подобают джентльмену!

— Тем не менее это единственный ответ, достойный человека вашего сорта.

— Мистер, я стараюсь быть вежливым… А вы, вы — невежа…

— Эй! Полегче! Вы имеете дело с баронетом Эдуардом Тернером!

Гнев охватил побледневшего господина Каскабеля; глаза его загорелись, кулаки сжались, и он угрожающе двинулся к баронету, как вдруг раздался крик Наполеоны:

— Папа! Иди быстрее! Мама зовет!

Корнелия специально подослала дочку, чтобы отозвать мужа.

— Сейчас! — ответил господин Каскабель. — Скажи матери, Наполеона, пусть подождет, пока я разделаюсь с этим джентльменом!

Услышав имя девочки, англичанин взорвался самым презрительным хохотом:

— Наполеона! — повторял он. — Эта девица — Наполеона! Имя этого чудовища, этого монстра…

Тут терпение господина Каскабеля лопнуло. Он шагнул вперед и, протянув руку, почти дотронулся до баронета:

— Вы оскорбили меня, сэр!

— Кого оскорбил? Вас?

— Да, меня, а также великого человека, который одним духом проглотил бы весь ваш остров, если бы только высадился на него!

— Неужели?

— Он раздавил бы его, как клопа!

— Жалкий шут! — закричал сэр Тернер.

Баронет немного отступил и встал в стойку боксера, приготовившись к защите.

— Да! Вы меня оскорбили, господин баронет, и я требую сатисфакции![84].

— Что? Сатисфакции? Фигляру?

— Оскорбив его, вы стали мне равным! И мы будем драться на шпагах или саблях, стреляться из пистолетов, как хотите! Хоть на кулаках!

— А почему бы нам не обменяться ударами воздушных шаров, как паяцы в балагане?

— Защищайтесь, сэр!

— Разве дерутся с ярмарочными гуляками?

— Да! — Господин Каскабель дошел в своей ярости до предела. — Да, дерутся… или заставляют драться!

И, не думая, что противник, очевидно, превосходит его в боксе, поскольку английские джентльмены большие мастера этого дела, Цезарь Каскабель уже готов был наброситься на баронета, когда в перепалку вмешалась Корнелия.

В то же время подбежали офицеры полка сэра Тернера — его товарищи по охоте и, твердо решив не допустить, чтобы баронет скомпрометировал себя дракой с человеком низкого сорта, принялись осыпать бранью семью Каскабель. Впрочем, ругательства не могли вывести из себя почтенную госпожу Каскабель — по меньшей мере с виду. Она едва удостоила сэра Тернера отнюдь не лестным взглядом.

Жан, Клу и Сандр также прибыли на поле брани, и ссора уже грозила перерасти в битву, когда Корнелия скомандовала:

— Так, Цезарь, и вы, дети, тоже, все назад! Пошли! Все в «Колесницу», и немедленно!

Приказ прозвучал столь повелительно, что никто не посмел ослушаться.

Ну и вечер ожидал господина Каскабеля! Он кипел от ярости. Задели его честь, оскорбили его кумира. И кто — англичашка! Каскабель рвался в бой с ним, со всеми его дружками, со всеми негодяями деревни Негодяев, сколько бы их ни было. Дети горели желанием помочь отцу, а Клу только и говорил о том, с каким удовольствием он откусил бы надменному британцу нос… если только ухо не окажется вкуснее.

Корнелии стоило больших трудов успокоить разбушевавшихся вояк. В глубине души она признавала, что вся вина лежит на сэре Эдуарде Тернере, и не могла отрицать, что ее мужа, а затем и всю семью унизили и оскорбили недостойным даже для базарных торговцев образом.

Вопреки своим чувствам госпожа Каскабель не желала обострять ситуацию и не уступала, несмотря на всеобщий натиск, и, в очередной раз услышав торжественную клятву мужа задать хорошую взбучку баронету, который надолго ее запомнит, она не выдержала:

— Я запрещаю тебе, Цезарь!

И господин Каскабель скрепя сердце вынужден был подчиниться своей жене.

С каким нетерпением Корнелия ожидала рассвета, чтобы покинуть проклятое место! Она успокоится только тогда, когда труппа окажется в нескольких милях к северу. А чтобы не сомневаться в том, что ночью никто не покинет «Прекрасную Колесницу», она не только тщательно заперла двери, но и осталась сторожить снаружи.

В три часа утра двадцать седьмого мая Корнелия объявила подъем. Для пущей безопасности она стремилась отправиться в путь до рассвета, пока жители деревни, будь то индейцы или англичане, еще спят. То был самый верный способ помешать ссоре разгореться с новой силой. И, заметьте, даже в такой ранний час она чрезвычайно торопилась разбудить лагерь. Взволнованная и беспокойная, она смотрела по сторонам воспаленными глазами, ругала, шпыняла, изводила сонных детей, мужа и Клу, не разделявших ее чувств.

— Сколько еще до границы? — спросила она у проводника.

— Три дня, — ответил Ро-Но, — если не будет никаких задержек в пути.

— В пути! — вздохнула Корнелия. — Только бы никто не заметил нашего отъезда!

Господин Каскабель вовсе не забыл вчерашних оскорблений. Покинуть деревню, не воздав этому баронету по заслугам, для нормандца как француза и патриота просто невыносимо.

— Вот что значит, — повторял он, — забрести в страну Джонов Буллей.

Господину Каскабелю очень хотелось покружить возле деревни и дождаться встречи с сэром Тернером, он то и дело поглядывал на закрытые ставни дома сего джентльмена, но так и не осмелился отойти от грозной Корнелии. Она не отставала от мужа ни на шаг.

— Ты куда, Цезарь? Стой здесь, Цезарь! Назад, Цезарь!

Господин Каскабель только это и слышал. Никогда еще он не ощущал с такой силой, какую власть над ним имеет его милейшая подруга жизни.

К счастью, благодаря непрерывным окрикам сборы вскоре закончились и упряжка заняла положенное место между оглоблями. В четыре часа утра собаки, обезьяна, попугай, муж, сыновья и дочь были водворены в отсеки «Прекрасной Колесницы», на передок которой водрузилась Корнелия. Затем, как только Клу и проводник взяли лошадей под уздцы, отдала приказ трогаться.

Четверть часа спустя деревня Негодяев исчезла за окружавшими ее большими деревьями. Едва-едва начинался рассвет. Кругом — тишина, и ни одного живого существа на обширной равнине, протянувшейся к северу.

Наконец, поверив, что никто в деревне не обратил внимания на исчезновение «Прекрасной Колесницы», и окончательно убедившись, что ни индейцы, ни англичане не преграждают им дорогу, Корнелия испустила долгий вздох облегчения, весьма тронувший ее мужа.

— Ты здорово испугалась этих людишек? — спросил он жену.

— Да, очень, — только и ответила она.

Три следующих дня прошли без всяких инцидентов, и наконец проводник объявил, что они прибыли на границу Колумбии.

Только теперь, очутившись на территории Аляски, «Прекрасная Колесница» остановилась.

Настала пора рассчитаться с усердным и верным индейцем и поблагодарить его за службу. Ро-Но простился с труппой, указав, какого направления надо придерживаться, чтобы как можно скорее добраться до Ситки[85] — столицы русских владений.

Когда английские земли остались позади, господин Каскабель, казалось, должен был воспрянуть духом. Ан нет! Даже по прошествии трех дней он еще не отошел от грязной сцены в деревне Негодяев, тоска снедала ему душу. И он не удержался, чтобы не сказать Корнелии:

— Ты должна позволить мне вернуться свести счеты с этим милордом…

— Все уже сделано, Цезарь! — невинно ответила госпожа Каскабель.

Да! Сделано, и еще как!

Ночью, пока все спали в лагере у деревни, Корнелия следила за домом баронета и, заметив, как тот вышел и направился к «Прекрасной Колеснице», последовала за ним. Когда баронет углубился на несколько сотен шагов в лес, «первый призер кубка Чикаго» продемонстрировала ему один из тех приемов, что укладывают на лопатки даже опытных борцов. Сильно помятый сэр Тернер опамятовался только к утру и еще долго, должно быть, ходил в синяках, напоминавших ему об этой любезнейшей женщине.

— О Корнелия! Корнелия! — крепко обнял ее муж. — Ты отстояла, ты спасла мою честь… Ты всегда была достойна носить имя Каскабелей!

Глава IX. НЕ ПОЛОЖЕНО !

Аляска — северо-западная часть Американского континента между пятьдесят второй и семьдесят второй параллелью. Сам полуостров и прилегающий к нему Берингов пролив разделяются Северным Полярным кругом.

Посмотрите внимательнее на карту, и вы отчетливо увидите, что побережье Аляски напоминает профиль израильтянина. Лоб — это пространство между Лисбернским мысом и косой Барроу; глазная впадина — залив Коцебу; нос — мыс Принца Уэльского; рот — залив Нортон, а традиционная бородка — собственно полуостров Аляска, выдающийся далеко в Тихий океан и продолженный сыпью Алеутских островов. Что касается головы, то ее затылок упирается в северную оконечность хребтов Кордильер, последние отроги которых исчезают в Ледовитом океане.

Так выглядит на карте страна, по которой «Прекрасной Колеснице» предстояло пройти шестьсот лье.

Само собой разумеется, Жан тщательно изучил предстоявший маршрут — горы, водные преграды и рисунок океанского побережья. Он даже собрал небольшое совещание по данному поводу, семья с живейшим интересом выслушала его.

Благодаря ему все (даже Клу) теперь знали, что землю крайнего северо-запада Американского континента открыли русские; затем ее обследовали француз Лаперуз[86], англичанин Ванкувер и, наконец, американец Мак-Клюр во время поисков сэра Джона Франклина[87].

Частично эти края были изучены также благодаря путешествиям Фредерика Вимпера и полковника Баксли в 1865 году, когда встал вопрос о прокладке телеграфного кабеля между Старым и Новым Светом через Берингов пролив. Но во внутренние области Аляски до сих пор попадали лишь торговцы мехами и пушниной.

Именно в то время в международной политике вновь всплыла знаменитая доктрина Монро[88], согласно которой Америка полностью должна принадлежать американцам. Поскольку колонии Великобритании, Колумбия и Доминион могли присоединиться к Штатам только в более или менее отдаленном будущем, то, может быть, Россия уступит Аляску, то есть территорию в сорок пять тысяч квадратных лье?[89] Соответствующие предложения были высказаны московскому правительству[90].

Поначалу в Соединенных Штатах слегка посмеивались над государственным секретарем[91] господином Стюартом, когда тот поднял вопрос о присоединении владений моржей и тюленей, польза от которых казалась весьма сомнительной. Тем не менее господин Стюарт продолжал настаивать с упорством истинного янки, и в 1867 году в переговорах наметился определенный сдвиг. Можно было сказать, что подписание договора между Америкой и Россией являлось уже делом решенным.

Вечером тридцать первого мая семья Каскабель остановилась на границе, в роще больших деревьев. Теперь «Прекрасная Колесница» находилась на российской земле, а не на британской. Господин Каскабель мог вздохнуть спокойно.

К нему вернулось его доброе настроение, и столь заразительное, что все домочадцы разделили его. Теперь до самых границ Европейской России их маршрут пройдет только по московским землям, ведь обширные просторы Аляски и азиатской Сибири — все подвластно русскому царю.

Состоялся праздничный ужин. Жан подстрелил большого жирного зайца, которого Ваграм спугнул в густых зарослях. Извольте, настоящий русский заяц!

— По этому поводу мы откроем хорошеньку-ую бутылочку! — объявил господин Каскабель. — Боже правый! Кажется, по эту сторону границы даже дышится легче! Американский воздух, смешанный с русским! Дышите глубже, ребятишки, не стесняйтесь! Этого коктейля всем хватит, даже Клу, хотя у него нос величиной с локоть! Уф! Целых пять недель я задыхался в этой вонючей Колумбии!

Завершив торжественный ужин и поглотив последнюю каплю доброго вина, все разошлись по своим отсекам. Ночь прошла в полнейшем спокойствии. Оно не нарушалось ни приближением хищных животных, ни появлением диких индейцев. К утру лошади и собаки были готовы к выполнению своих обязанностей.

Подъем — на рассвете, и гости приветливой России — «родной сестры Франции», как говорил господин Каскабель, быстро свернули лагерь. Не было еще и шести утра, когда «Прекрасная Колесница» уже двинулась на северо-запад к Симпсон-Ривер, которую путешественники собирались без труда преодолеть на пароме.

Южная оконечность Аляски — узкая полоска земли, в целом носящая имя индейского племени тлинкитов. К ней прилегает множество островов и архипелагов, таких как Принца Уэльского, Крузова, Кую, Баранова и другие. На острове Баранова находилась столица Русской Америки, именуемая также Ново-Архангельском. По прибытии в Ситку господин Каскабель рассчитывал сделать остановку на несколько дней — прежде всего для отдыха, а также для подготовки к завершению первой части путешествия, которое оканчивалось Беринговым проливом.

Такой план вынуждал их идти узкими тропами, капризно извивавшимися вдоль прибрежных гор.

Они тронулись в путь, но не успели сделать и шагу по земле Аляски, как столкнулись с неожиданным и серьезным препятствием.

Гостеприимная Россия, сестра Франции, казалось, вовсе не расположена радушно приветствовать своих родных французских братьев в лице Каскабелей.

Россия предстала перед ними в виде трех похожих на калмыков, большеголовых и курносых пограничников крепкого сложения, с окладистыми бородами, в темных мундирах и плоских фуражках, которые внушают благолепное почтение стольким миллионам людей.

По приказу старшего из пограничников «Прекрасная Колесница» замедлила ход, и Клу, державший лошадей под уздцы, кликнул хозяина.

Господин Каскабель появился на пороге фургона; из-за спины выглядывали его сыновья и жена. Затем все сошли на землю и остановились в некотором трепете перед людьми в мундирах.

— Ваши паспорта? — спросил пограничник на русском языке; но господин Каскабель в этих обстоятельствах прекрасно его понял.

— Паспорта? — удивился он.

— Да! Во владениях его императорского величества не положено появляться без паспортов!

— Но у нас их нет и никогда не было, господин пристав, — как можно вежливее ответил господин Каскабель.

— В таком случае поворачивай оглобли!

Слова прозвучали столь ясно и однозначно, что непрошеным гостям послышалось, что перед их носом захлопнулась дверь.

Господин Каскабель скривился. Он понял, насколько строги правила российской бюрократии и сколь сомнительна вероятность соглашения. Какая непредвиденная неудача — встретить жандармов прямо на границе!

Корнелия и Жан с беспокойством ожидали окончания беседы, от которой зависела судьба их путешествия.

— Уважаемые московиты, — сценическим голосом сказал господин Каскабель, усиливая жестикуляцию, чтобы придать большую выразительность своей и так достаточно выразительной речи, — мы французы; мы путешествуем не только для собственного удовольствия, но, надеюсь, и для удовольствия других людей, в частности, благородных бояр, если только они пожелают почтить своим присутствием наши представления! Мы считали, что можем обойтись без документов на землях его царского величества, императора всей России…

— Никогда еще не бывало, чтобы кто-нибудь проходил на его территорию без особого на то разрешения… никогда!

— А может, получится один раз… один маленький разочек? — особенно вкрадчивым голосом произнес господин Каскабель.

— Нет! — сухо и жестко отрезал урядник. — Назад, и все! Без пререканий!

— Но тогда, — взмолился господин Каскабель, — где же выписать паспорта?

— Это ваше дело!

— Пропустите нас в Ситку, и там с помощью французского консула…

— В Ситке нет никакого французского консула! А кстати, откуда вы сейчас идете?

— Из Сакраменто.

— Ну вот и надо было доставать паспорта в Сакраменто! В общем, хватит упорствовать…

— Нет, не хватит, — стоял на своем господин Каскабель, — поскольку мы возвращаемся в Европу…

— В Европу… Этой дорогой?!

Господин Каскабель сообразил, что его слова показались уряднику крайне неубедительными, так как пробираться в Европу таким необычным образом — весьма и весьма подозрительно.

— Да… — добавил он — некоторые обстоятельства вынудили нас совершить такой крюк…

— Не имеет значения! — снова рыкнул жандарм. — Вам ясно сказано: без паспорта не положено!

— Может, мы заплатим пошлину… — не сдавался господин Каскабель, — и сумеем как-то договориться…

При этих словах он многозначительно подмигнул.

Но было похоже, что и на таких условиях не удастся достигнуть соглашения.

— Уважаемые московиты! — От отчаяния господин Каскабель предпринял еще одну попытку. — Возможно ли, чтобы вы никогда не слышали о семье Каскабель?

Он произнес свое имя так, словно династия Каскабелей была по меньшей мере равной династии Романовых.

Ничто не проняло бдительных стражей. Пришлось разворачиваться и возвращаться назад. Суровые и неумолимые жандармы даже отконвоировали «Прекрасную Колесницу» до границы со строгим предупреждением не пытаться перейти ее вновь. В результате господин Каскабель несолоно хлебавши вновь очутился на ненавистной земле Британской Колумбии.

Представьте себе, в каком неприятном и в то же время тревожном положении оказалась труппа. Гениальный план провалился. Обстоятельства вынуждали отказаться от путешествия, начатого с таким энтузиазмом. Западный путь в Европу через Сибирь стал несбыточной мечтой из-за каких-то бумажек! Дойти до Нью-Йорка через Дальний Запад, конечно, не составит труда. Но как пересечь Атлантический океан, если нет денег, чтобы купить билеты на пакетбот?

Надежда раздобыть по дороге нужную сумму была явно несбыточной. К тому же сколько времени понадобилось бы, чтобы ее накопить? Труппа Каскабелей, надо признать, уже несколько приелась в Соединенных Штатах. В течение двадцати лет она выступала практически во всех городах и селениях вдоль Великой Магистрали. Теперь ей вряд ли удастся выручить столько центов, сколько раньше иной раз доводилось собирать долларов. Нет! Идти на восток — это бесконечные задержки, может быть, пройдут годы, прежде чем они погрузятся на корабль. Необходимо любой ценой придумать какую-нибудь хитроумную уловку и попасть в Ситку. Вот о чем думали и совещались члены замечательной семьи, брошенные русскими жандармами на произвол судьбы.

— В хорошенькое положеньице мы попали! — грустно склонила голову Корнелия.

— Скорее безвыходное, — вздохнул господин Каскабель, — тупик!

Ну что ж, старый боец, герой площадей, неужели ты исчерпал все средства борьбы против судьбы-злодейки и готов сдаться ей на милость? Неужели ярмарочный шут, закаленный в переделках, переживший самые зловредные фокусы фортуны, не вывернется, несмотря ни на что? Иль пуста твоя пороховница, иль твой изворотливый ум, столь скорый на выдумку, не найдет способ выйти из тупика?

— Цезарь, — предложила Корнелия, — раз уж эти мерзкие жандармы никак не хотят пропустить нас через границу, давай попробуем обратиться к их начальнику…

— К начальнику?! Но их начальник — губернатор Аляски, какой-нибудь русский полковник, такой же непробиваемый, как его подчиненные! Он пошлет нас к самому черту!

— К тому же резиденция губернатора, наверное, в Ситке, — заметил Жан, — а именно туда нас и не пускают.

— Может, — глубокомысленно изрек Клу, — русские фараоны не откажутся проводить к губернатору одного из нас…

— Э! А ведь Клу прав! — воскликнул господин Каскабель. — Отличная мысль!

— Если только не глупая, — вставил, как обычно, Клу.

— Во всяком случае, это лучше, чем возвращаться назад, — сказал Жан, — и если хочешь, отец, я попробую…

— Нет, будет лучше, если пойду я, — ответил господин Каскабель. — Далеко ли отсюда до Ситки?

— Сотня лье, — сказал Жан.

— Что ж, за дюжину дней я обернусь туда и обратно. Завтра мы пустимся в новую авантюру!

Наутро, с первыми лучами солнца, господин Каскабель отправился на поиски пограничников. Дело оказалось нетрудным и недолгим, так как стражи были начеку.

— Опять вы? — окликнули его угрожающим тоном.

— Опять я! — как ни в чем не бывало, очаровательно улыбнулся Цезарь Каскабель.

И со всевозможной лестью по адресу мудрой русской администрации господин Каскабель выразил желание быть принятым его высокопревосходительством губернатором Аляски. Он предлагал также оплатить дорожные расходы «уважаемому господину исправнику», который согласится препроводить его в Ситку, и вполне допускал возможность «кругленькой благодарности наличными» этому великодушному и достойному человеку… и т. д. и т. п.

Новое предложение, как и предыдущие, не возымело успеха. Не подействовала и перспектива «кругленькой благодарности». Возможно, излишне усердные таможенники и тупоголовые пограничники нашли крайне подозрительным столь настойчивое стремление попасть в пределы Аляски. Урядник[92] приказал господину Каскабелю немедленно возвращаться, пригрозив:

— Ежели ты еще раз сунешься на священную русскую землю, мы проводим тебя не в Ситку, а в ближайшее не столь отдаленное место. А всяк, кто туда попадет, не знает, когда и как он оттуда выйдет!

И несчастного артиста не без пинков и тумаков вынудили немедля вернуться к «Прекрасной Колеснице», где по его кислой физиономии всем стало ясно, что миссия не увенчалась успехом.

Неужели семейному дому на колесах суждено превратиться в неподвижное жилище на сваях? Неужели бригантина[93] бродячего артиста сядет на мель канадско-аляскинской границы, словно судно, выброшенное отливом на голые рифы? По правде говоря, такая перспектива казалась уже вполне реальной.

Какими грустными и безысходными стали несколько следующих дней, пока труппа не отважилась принять хоть какое-нибудь решение!

К счастью, у них не ощущалось недостатка в съестных припасах; еще оставался небольшой запас консервов, который они, правда, рассчитывали пополнить в Ситке. К тому же окрестности изобиловали дикими животными. Главное — не пересекать границу, чтобы не подвергнуться штрафу в пользу царской казны и конфискации ружья.

Тем не менее тоска всерьез одолела господина Каскабеля и его домочадцев. Их настроение разделяли, казалось, даже животные. Жако болтал меньше обычного. Собаки, поджав хвосты, подолгу беспокойно скулили и беспричинно выли. Джон Булль особо не утруждал себя гримасами и ужимками. Только Вермута и Гладиатора как будто устраивал новый образ жизни, при котором ничего не оставалось, кроме как толстеть на сочной траве окрестных пастбищ.

— Нужно все-таки куда-нибудь подаваться! — повторял время от времени господин Каскабель, скрестив руки на груди.

Конечно, но куда? Куда? Вот что приводило в смущение почтенного артиста, так как, похоже, у него не осталось выбора: российская граница на замке, придется возвращаться. Конец столь решительно начатому западному пути! Неужели опять тащиться сквозь ненавистную Британскую Колумбию, затем через необозримые прерии Дальнего Запада, чтобы добраться до побережья Атлантики?! Ну а потом, что делать в Нью-Йорке? Рассчитывать на какие-нибудь милосердные души, которые помогут труппе вернуться на родину? Опуститься до подаяний — какое неслыханное унижение для славных артистов, всегда живших только своим собственным трудом, а не подачками! Ах! Если б не те мерзавцы, что ограбили честных артистов в ущельях Сьерра-Невады! Их повесят в Америке, удавят в Испании, гильотинируют во Франции или посадят на кол в Турции, то и дело повторял господин Каскабель, иначе нет в этом мире справедливости!

Наконец он принял решение.

— Завтра мы отправляемся в путь! — объявил он вечером четвертого июня. — Мы вернемся в Сакраменто, а затем…

Он не закончил фразу. В Сакраменто будет видно, что делать. Впрочем, все уже готовы к отъезду. Оставалось только запрячь лошадей и направить их на юг.

Последний вечер на границе вожделенной Аляски стал особенно грустным. Стихла обычная веселая болтовня, каждый замкнулся в себе. Наступила непроницаемо темная ночь. Жирные тучи застилали небо, словно нагромождение ледяных торосов, гонимое ветром к востоку. Взгляд не мог зацепиться ни за одну звезду, а месяц прятался позади высоких гор на горизонте.

Уже в девять часов вечера господин Каскабель дал отбой. На рассвете предстояло тронуться в путь по той же дороге, что «Прекрасная Колесница» уже прошла от Сакраменто, и теперь, пожалуй, нетрудно обойтись без проводников. Нужно дойти до Фрейзера, а там лишь спуститься по его долине до границ штата Вашингтон.

Клу хотел уже запереть наружную дверь фургона, не преминув пожелать спокойной ночи собачкам и лошадкам, как вдруг неподалеку раздался выстрел.

— Кажется, стреляют! — подскочил господин Каскабель.

— Да, кто-то выстрелил…— подтвердил Жан.

— Наверно, какой-нибудь охотник! — сказала Корнелия.

— Какой, к черту, охотник посреди ночи? — справедливо заметил Жан. — Это невозможно!

В этот момент прозвучал второй выстрел и послышались крики.

Глава X. КАЙЕТТА.

Господин Каскабель, Жан, Сандр и Клу мгновенно выскочили из фургона.

— Это оттуда. — Жан указывал на опушку леса вдоль границы.

— Тише, послушаем еще! — предложил господин Каскабель. Бесполезно. Ни звука, ни крика, ни выстрела.

— Кто-то случайно пальнул, что ли? — спросил Сандр.

— Нет, не случайно, — возразил Жан, — несомненно, то были крики отчаяния, там кто-то в опасности…

— Надо идти на помощь! — отозвалась добродетельная Корнелия.

— Да! Вперед, ребятишки, — приказал господин Каскабель. — Только вооружимся как следует!

Вряд ли это несчастный случай. Видимо, какой-то путешественник стал жертвой разбойного нападения. А потому стоило принять меры не только для помощи, но и для самозащиты.

В одно мгновение господин Каскабель и Жан подхватили ружья, а Сандр и Клу — револьверы, и все двинулись прочь от «Прекрасной Колесницы», оставив ее под охраной Корнелии и собак.

В течение пяти или шести минут они шли по опушке леса и время от времени останавливались, настороженно прислушиваясь; но ничто не нарушало более лесной тишины. Тем не менее никто не сомневался, что крик раздался отсюда, где-то совсем недалеко.

— Может быть, мы стали жертвами коллективной галлюцинации? — подумал вслух господин Каскабель.

— Нет, отец, — ответил Жан, — это невозможно… Вот! Слышишь?

Они четко различили вопль, но теперь уже не мужской голос, как в первый раз, а зов женщины или ребенка.

Сумерки сгустились как никогда, и в лесу уже в трех-четырех метрах не было видно ни зги. Клу хотел сбегать к фургону за фонарем; но господин Каскабель остановил его, сославшись на то, что тогда они превратятся в прекрасную мишень.

Крик повторился достаточно ясно, чтобы придерживаться нужного направления. Скорее всего он доносился не из глубины леса.

В самом деле, пять минут спустя господин Каскабель, Жан, Сандр и Клу подошли к опушке небольшой поляны… Двое мужчин лежали на земле. Женщина, стоявшая на коленях, поддерживала руками голову одного из них.

Именно ее вопли разносились по округе. Господин Каскабель, уже несколько поднаторевший в шинукском наречии, разобрал наконец, что она кричала:

— Сюда! Сюда! Уби-или!

Жан подошел к растерянной женщине, обагренной кровью из пробитой груди несчастного. Она судорожно пыталась вернуть его к жизни.

— Этот еще дышит! — сказал Жан.

— А другой? — поинтересовался господин Каскабель.

— Другой… Не знаю… — ответил Сандр.

Господин Каскабель приложил ухо к груди и руку к губам второго бедняги, но сердце не билось, а легкие уже покинул последний вздох.

— Он явно мертв!

Да, несчастный был сражен наповал пулей в висок.

Но кто же эта незнакомка, говорившая на индейском наречии? В темноте и под капюшоном, ниспадавшим на лоб, невозможно разглядеть, какого она возраста. Позднее они все узнают; она расскажет, как попала сюда, а также как произошло двойное убийство. А сейчас необходимо немедля отнести раненого на стоянку «Прекрасной Колесницы» и оказать возможную помощь. Что касается тела второго несчастного, то назавтра они вернутся и похоронят его.

Господин Каскабель и Жан взяли раненого под руки, а Сандр и Клу — под ноги.

— Идите за нами! — обернулись они к женщине.

Она без возражений пошла рядом, прикладывая какую-то тряпицу к кровоточившей груди раненого.

Пришлось двигаться медленно и осторожно. Бедняга весил немало, и следовало оберегать его от толчков. Господин Каскабель хотел принести раненого в свой лагерь живым, а не мертвым.

Наконец через двадцать минут все благополучно прибыли на место, никого больше не повстречав.

Корнелия и малышка Наполеона, беспокоясь, что тоже могут стать жертвами нападения, ожидали их в великом нетерпении.

— Быстрей, Корнелия, — крикнул господин Каскабель, — воду, чистое белье и все, что нужно, чтобы остановить кровотечение, не то этот бедолага отдаст концы!

— Хорошо, хорошо! — ответила Корнелия. — Ты же знаешь, я все сумею, Цезарь! Поменьше разговоров, я займусь больным!

В самом деле она кое-что смыслила в медицине, ибо выходила не одного раненого за годы странствий в стране ковбоев и индейцев.

Клу расстелил матрас для пострадавшего в первом отсеке, слегка приподнял голову подушкой. Теперь при свете лампы они разглядели лицо, побледневшее в предсмертной тоске, а также индианку, вставшую на колени у его изголовья.

Девушка оказалась совсем юной, на вид ей не больше пятнадцати — шестнадцати лет.

— Откуда ты, дитя? — спросила Корнелия.

— Это ее крики мы слышали, — пояснил Жан, — она находилась рядом с раненым.

Последний был человеком примерно сорока пяти лет, с поседевшей бородой и шевелюрой, крепко сложенный, роста выше среднего, с симпатичным лицом, волевой характер которого обнаруживался, несмотря на мертвенную бледность и прикрытые веками глаза. Время от времени с его уст срывался стон; но он не мог, конечно, произнести и слова, что позволило бы определить его национальность.

Когда незнакомца раздели до пояса, Корнелия увидела, что его грудь пробита ударом кинжала между третьим и четвертым ребрами. Смертельна ли такая рана? Это мог определить только врач. Но, без сомнений, положение очень серьезно.

Поскольку в данный момент консультации врача не предвиделось, приходилось надеяться на опыт Корнелии и на лекарства из походной аптечки.

Необходимо срочно остановить кровотечение, которое грозило повлечь скорую смерть. Время покажет, можно ли перевезти раненого в ближайшее селение. И на этот раз господину Каскабелю абсолютно безразлично, англосаксонским оно окажется или нет.

Тщательно промыв рану чистой водой, Корнелия приложила компресс, пропитанный арникой[94]. Она надеялась такой перевязкой остановить кровь, раненый и так слишком много ее потерял.

— Ну что, Корнелия, — спросил господин Каскабель, — чем еще ему помочь?

— Надо положить горемыку на нашу кровать, а я буду присматривать за ним и менять компрессы по мере надобности.

— Мы будем дежурить по очереди! — предложил Жан. — К тому же надо быть настороже! Разве можно спать спокойно, если где-то рядом бродят убийцы?

Господин Каскабель, Жан и Клу перенесли человека в последний отсек.

Корнелия осталась у изголовья, тщетно пытаясь уловить хоть слово, а господин Каскабель переводил с шинукского языка историю, рассказанную индианкой.

Она была коренной жительницей Аляски. В этой стране к северу и югу от великой реки Юкон, прорезающей Аляску с запада на восток, живет множество кочевых и оседлых племен: коюколи, основная и, наверное, самая дикая народность, затем ньюикаргуты, танана, каучадины, а также, ближе к устью реки, пастодики, хейваки, примски, меломуты и индгелеты[95].

К последнему народу и принадлежала юная индианка, которую звали Кайетта.

Кайетта лишилась отца, матери и вообще всех родственников. Индейские племена, к сожалению, часто вымирают не просто семьями, а практически целиком, так, что от них не остается и следа на земле Аляски.

Это произошло, например, и со срединным народом, обитавшим ранее к северу от Юкона.

Кайетта, оставшись круглой сиротой, решила податься на юг, в хорошо знакомые края, где ей много раз приходилось кочевать с родным племенем. В Ситке она рассчитывала поступить на службу к русскому чиновнику. По всей видимости, план вполне мог осуществиться благодаря ее честному, наивному лицу и располагающей внешности. Она была очень красива: чуть-чуть смуглая кожа, черные глаза с длинными ресницами и густые черные волосы под меховым капюшоном, обтягивающим голову.

Среднего роста, Кайетта казалась грациозной и гибкой, несмотря на неуклюжие тяжелые одежды.

Как известно, дети индейцев Северной Америки обладают легким и отважным нравом и быстро взрослеют. Мальчишки десяти лет от роду ловко управляются с ружьем и томагавком. Девушек в пятнадцать лет отдают замуж, и даже в столь юном возрасте они становятся превосходными хозяйками. У Кайетты выработался не по годам суровый и волевой характер, и долгое путешествие в одиночку свидетельствовало о ее достоинствах. Уже в течение месяца она находилась в дороге, направляясь на юго-запад Аляски, и почти достигла побережья, когда на опушке леса всего в нескольких сотнях шагов услышала два выстрела, а затем крики боли и отчаяния.

Именно эти звуки долетели и до обитателей «Прекрасной Колесницы».

Не раздумывая, Кайетта бесстрашно бросилась к месту событий.

Без всякого сомнения, именно ее приближение спугнуло злодеев, так как девушка различила в темноте силуэты двоих удиравших сквозь заросли. Но, по всей видимости, грабители скоро поняли, что имеют дело с беззащитным ребенком; они скорее всего уже собирались вернуться на поляну и хорошенько обыскать свои жертвы, но появление господина Каскабеля с домочадцами спугнуло их окончательно.

Увидев двух человек, распростертых на земле, из которых один еще подавал признаки жизни, Кайетта начала звать на помощь. Таким образом, первые крики, услышанные господином Каскабелем, принадлежали жертвам ограбления, остальные — юной индианке.

Ночь прошла спокойно. Злоумышленники не решились, конечно, напасть на «Прекрасную Колесницу», а поторопились уйти подальше от места преступления.

Наутро Корнелия не обнаружила никаких изменений в состоянии раненого, оно оставалось весьма тревожным.

В этих обстоятельствах Кайетта оказалась очень кстати, она насобирала каких-то трав, обладавших, на ее взгляд, обеззараживающими свойствами.

Девушка заварила их по особым индейским рецептам, и к ране приложили новый компресс, смоченный этим настоем; после этого не просочилось ни единой капли крови.

С наступлением дня раненый стал дышать свободнее; но из его рта по-прежнему вырывалось только дыхание; он не произнес даже обрывка сколько-нибудь внятного слова.

Поэтому узнать, кто он такой, откуда и куда шел, что делал на границе Аляски, почему он и его спутник подверглись нападению, пока было невозможно.

Во всяком случае, коль скоро это дорожное ограбление, то злоумышленники, удравшие при приближении индианки, должно быть, кусали теперь локти от злости, поскольку упустили редкий шанс в такой нечасто посещаемой путешественниками стране.

Все сомнения рассеялись, когда господин Каскабель, сняв одежду с раненого, обнаружил в кожаном поясе на талии пострадавшего приличное количество золотых монет американского и русского происхождения. Сумма огромная — примерно пятнадцать тысяч франков. Господин Каскабель припрятал деньги, чтобы возвратить их владельцу, когда тот придет в себя. Документов же не имелось никаких, не считая записной книжки с несколькими пометками на русском и на французском языках. Ни одна из них не помогла установить личность неизвестного.

Утром, около девяти, Жан предложил:

— Отец, нужно исполнить последний долг перед убитым.

— Ты прав, Жан, пора. К тому же мы, возможно, найдем какой-нибудь документ. Пойдешь с нами, — обратился он к Клу, — возьми кирку и лопату.

Вооруженные еще и ружьями и револьверами, они направились вдоль опушки вчерашним маршрутом.

Через несколько минут все оказались на месте преступления.

Видимо, путешественники устроились здесь на ночлег. Об этом свидетельствовали многочисленные следы и остатки костра, угли которого еще теплились. Вокруг огромной сосны в две кучи была собрана трава, чтобы на ней могли растянуться двое, и вполне возможно, что путники в момент нападения спали.

Убитый уже окоченел.

По его одежде, лицу и натруженным рукам пришедшие догадались, что этот человек, которому едва ли перевалило за тридцать, скорее всего прежде прислуживал раненому.

Жан осмотрел его карманы. Никаких документов и тем более денег. На поясе только револьвер американского производства с шестью патронами; бедняга так и не успел воспользоваться оружием.

Скорее всего в результате внезапной и непредвиденной атаки оба путника пали один за другим.

В тот ранний час окрестности поляны были пустынны. После непродолжительной разведки Жан вернулся ни с чем. Ясно, что бандиты больше не возвращались, иначе они по меньшей мере забрали бы револьвер с пояса жертвы.

Тем временем Клу уже вырыл могилу, достаточно глубокую, чтобы ее не раскопали хищники. Когда земля закрыла тело покойного, Жан прочитал молитву.

Затем господин Каскабель, Жан и Клу вернулись в лагерь. Пока Кайетта дежурила у изголовья пострадавшего, Жан и его родители собрались на совет.

— Если мы пойдем обратно в Калифорнию, — рассуждал господин Каскабель, — раненый не выживет, придется преодолеть сотни и сотни лье. И для него, и для нас лучше бы доставить его в Ситку, куда можно добраться за три-четыре дня, если бы не запрет этих вонючих русских шпиков даже одной ногой ступить на их «священную землю»!

— И все-таки надо идти в Ситку, — решительно заявила Корнелия, — и именно туда мы сейчас и направимся!

— Но как? Мы не успеем пройти и одного лье, как нас остановят…

— Не важно, Цезарь! Мы пойдем, и пойдем немедленно! А встретив фараонов, мы расскажем им все, что произошло, и возможно, они не откажут этому несчастному в том, в чем отказали нам…

Господин Каскабель в сомнении покачал головой.

— Мама права, — сказал Жан. — Попробуем проникнуть в Ситку, не спрашивая у жандармов разрешения, которого они все равно не дадут. Мы только зря потеряем время. Скорее всего они решили, что мы отправились обратно в Сакраменто, и ушли. Уже двадцать четыре часа нет ни малейших признаков их присутствия. Они обратили бы внимание на вчерашние выстрелы…

— И правда, — задумался господин Каскабель. — Похоже, ушли…

— Если только… — Клу решил принять участие в разговоре.

— Да! Если только… По крайней мере… Короче, решено! — закрыл совещание господин Каскабель.

Замечание Жана было совершенно справедливым, и, вероятно, не оставалось ничего лучшего, как возобновить поход на Ситку.

Уже через четверть часа Вермут и Гладиатор в нетерпении рыли копытами землю. Вынужденный отдых на границе позволил им набраться сил, и теперь они за день способны преодолеть значительное расстояние. «Прекрасная Колесница» вновь покидала колумбийскую территорию, и господин Каскабель не скрывал своего удовольствия.

— Ребята, — предупредил он, — будьте бдительны, смотрите в оба! Жан, пусть твое ружье отдохнет! Вовсе не обязательно подавать сигнал о нашем отправлении… А кухня пусть бросит курить!

Местность к северу от Британской Колумбии, хотя и пересеченная, довольно легко проходима, даже если принять во внимание многочисленные водные преграды между соседними с материком островами. Никаких гор до самого горизонта. Изредка попадаются отдельные фермы, от которых труппа твердо решила держаться подальше. Хорошо изучив карту, Жан легко ориентировался и надеялся добраться до Ситки без проводников.

Но самое важное — не наткнуться на полицейских: ни на тех, что стояли на границе, ни на каких-либо других. Однако, к полной неожиданности господина Каскабеля, не знавшего, удивляться ему или радоваться, в свой первый день на земле Аляски «Прекрасная Колесница», казалось, могла направляться куда ей заблагорассудится.

Корнелия приписывала удачу Провидению, и ее муж склонялся к тому же мнению. Жан же объяснял изменения образа действий российской администрации скорее какими-то внешними обстоятельствами.

Шестого и седьмого июня все оставалось по-прежнему. Ситка была уже не за горами. «Прекрасная Колесница» двигалась бы быстрее, если бы не опасения госпожи Каскабель за раненого вследствие сильных толчков на неровной дороге. Корнелия и Кайетта продолжали выхаживать его, одна — как мать, другая — как дочь. Опасность, что больной умрет в дороге, еще не миновала. Его состояние не ухудшилось, но, к сожалению, и не улучшилось. Небогатые ресурсы походной аптечки и заботливый уход — вот и вся помощь, но достаточно ли этого при столь серьезном ранении, требующем вмешательства хирурга? К несчастью, самоотверженность не заменяет знаний, но никогда сестры милосердия не были столь преданны и усердны, а ум и трудолюбие юной индианки поразили всех без исключения. Казалось, она стала членом семьи Каскабель. Будто небо подарило Корнелии вторую дочь.

Седьмого числа «Прекрасная Колесница» всего в нескольких лье от Ситки перешла вброд Стикин-Ривер, небольшой водный поток, впадавший в один из узких проливов между материком и островом Баранова.

Тем же вечером раненый пробормотал:

— Мой отец… там… Увидеть его…

Он говорил по-русски, но господин Каскабель хорошо его понял.

Затем больной повторил несколько раз:

— Иван… Иван…

Не вызывало сомнений, что он звал беднягу слугу, убитого подле хозяина.

Похоже, оба были русского происхождения.

Поскольку раненый заговорил, то, возможно, вскоре к нему вернется память, и Каскабели наконец узнают его историю.

Теперь, чтобы попасть на остров Баранова и преодолеть пролив, предстояло обратиться к паромщикам, обслуживавшим местные многочисленные проливы.

Однако господин Каскабель не надеялся скрыть свою национальность во время переговоров с перевозчиками. Вполне вероятно, что вновь возникнет пресловутый вопрос: «Где ваши паспорта?».

— Что ж, — сказал он, — наш московит так или иначе доставлен в Ситку! Если полицейские и заставят нас вернуться, то по меньшей мере они должны будут сами позаботиться о своем соотечественнике, и уж если мы начали его спасать, то сам черт не помешает поставить его на ноги!

Разумное рассуждение, но беспокойство о том, как их примут, никого не отпускало. Теперь, когда они уже почти добрались до Ситки, было бы очень жестоко вновь развернуть их на Нью-Йорк.

Пока «Прекрасная Колесница» ожидала на берегу, Жан отправился к паромщикам, как раз занятым погрузкой.

В этот момент Кайетта сказала господину Каскабелю, что жена зовет его к постели раненого.

— Наш подопечный пришел в себя, — сообщила Корнелия. — Он заговорил. Цезарь, попытайся понять, чего он хочет!

В самом деле, русский открыл глаза и вопросительно смотрел на людей, которых видел впервые в жизни. Несколько бессвязных слов сорвалось с его сухих губ.

Затем слабым голосом, почти неслышно, он стал звать своего слугу Ивана.

— Господин, — обратился к нему по-французски глава семьи, — Ивана здесь нет, но мы к вашим услугам…

Услыхав это, раненый ответил на том же языке:

— Где я?

— У людей, которые позаботились о вас…

— Но в какой стране?

— В стране, где вы в безопасности, если вы русский…

— Да, конечно, русский…

— Так вот, мы находимся на земле Аляски, в нескольких лье от ее столицы…

— Аляска! — пробормотал раненый, и на минуту показалось, что в его глазах промелькнул ужас.

— Я на русской территории! — повторил он.

— Нет! — раздался голос только что вошедшего Жана. — На американской!

И через приоткрытое окошко «Прекрасной Колесницы» он показал на звездно-полосатый флаг, взвившийся над паромом.

Действительно, вот уже целых трое суток, как Аляска не принадлежала России. Три дня назад был подписан договор, по которому Аляска полностью отходила к Соединенным Штатам. А потому Каскабелям не стоило больше бояться русских жандармов… Они находились на американской земле!

Глава XI. СИТКА.

Городок Ситка, или Ново-Архангельск, на острове Баранова посреди целого архипелага островов у западного берега Аляски являлся столицей не только этого острова, но столицей всей провинции, находившейся под началом федерального правительства. Во всем регионе больше не встречалось ни одного хоть сколь-нибудь значительного населенного пункта; здесь на большом расстоянии друг от друга изредка встречались лишь деревни. Точнее, не деревни, а просто посты или фактории. Большей частью они принадлежали американским компаниям, и всего несколько — английской Компании Гудзонова залива. Понятно, что сообщение между постами осуществлялось крайне затруднительно, особенно суровой зимой, когда разыгрывались аляскинские метели.

Всего несколько лет назад Ситка представляла собой редко посещаемую торговую точку, где Российско-Американская компания[96] хранила запасы мехов и пушнины. Но Аляска простирается далеко за Полярный круг, и благодаря этому открытию Ситка начала бурно развиваться и под новым управлением скоро превратилась в богатейший город — достойную столицу штата Федерации[97].

Уже тогда Ситка обладала всем набором зданий, необходимых для города. Здесь располагались лютеранская церковь, очень простая по стилю, но не лишенная величия; православная церковь с одним характерным куполом, столь неподходящим пасмурному небу, так непохожему на ярко-синее небо Востока; салун Клаб-Гарден, что-то вроде Тиволи[98], где местные жители и путешественники могли найти рестораны, кафе, бар и игры всякого рода; Клаб-Хаус, двери которого открывались только для холостяков; школа, больница и, наконец, дома, виллы, коттеджи, живописно разбросанные по окрестным холмам. Обширные леса с хвойными деревьями, похожие на вечнозеленую рамку, из-за которой выглядывала цепочка высоких гор с вершинами в дымке, окружали ансамбль строений. Самая высокая, гора Эджкем, находилась на острове Крузова, к северу от острова Баранова[99], ее пик вздымался на восемь тысяч футов над уровнем моря[100].

В целом, хотя климат острова Баранова, расположенного на пятьдесят шестой параллели, не очень суров и температура не опускается здесь ниже семи-восьми градусов мороза по Цельсию, Ситка вполне заслуживает названия «водного города». В самом деле, дождь здесь не идет только тогда, когда идет снег. Поэтому неудивительно, что после переправы через пролив «Прекрасная Колесница» въехала в Ситку под проливным дождем. Тем не менее господин Каскабель и не думал жаловаться, поскольку попал сюда как раз в тот день, когда не требовалось никаких паспортов.

— В жизни мне так не везло! — то и дело повторял он. — Мы стояли перед наглухо задраенной дверью, и вдруг она распахнулась настежь!

Да, это факт: передача Аляски состоялась весьма кстати, и «Прекрасная Колесница» без страха пересекла границу. И на земле, ставшей американской, не существовало больше ни несговорчивых чиновников, ни многочисленных формальностей, которыми славилась российская бюрократия!

Теперь следовало или отвезти раненого в городскую больницу, чтобы обеспечить соответствующий уход, или поместить его в гостиницу и пригласить туда врача. Но когда господин Каскабель высказал свои предложения, русский возразил:

— Я чувствую себя хорошо, мой друг, и, если я вас не стесняю…

— Нас? — воскликнула Корнелия. — С чего вы взяли?

— Можете считать, что вы у себя дома, — добавил ее муж, — но если вы думаете…

— Я думаю, что для меня лучше было бы не покидать тех, кому я обязан жизнью…

— Хорошо, месье, пойдет! И все-таки необходимо, чтобы вас осмотрел врач…

— Разве он не может прийти прямо сюда?

— Нет ничего проще; я сам отправлюсь на поиски лучшего из лучших.

«Прекрасная Колесница» остановилась на окраине Ситки, в конце бульвара, засаженного деревьями вплоть до самого леса. Сюда и привел господин Каскабель доктора Гарри.

Внимательно изучив рану, доктор объявил, что она не очень опасна — кинжал скользнул по ребру. Жизненно важные органы не задеты, и благодаря компрессам с чистой водой и соком трав, приготовленным юной индианкой, рана начала затягиваться, и скоро больной поднимется на ноги. Он чувствовал себя намного лучше и мог уже принимать пищу. Но, конечно, если бы ему не встретилась Кайетта, а госпожа Каскабель своими стараниями не остановила кровотечение, русский умер бы через несколько часов после нападения.

Доктор Гарри добавил, что, по его мнению, убийство совершено бандитами из шайки Карнова, а то и самим Карновым, чье присутствие уже не раз отмечали на востоке провинции. Карнов был злодеем русского или, точнее, сибирского происхождения; под его предводительством промышляла шайка беглых каторжников, каких много в русских владениях в Азии и Америке. Обещание награды за поимку шайки ни к чему не привело: злодеи, столь же опасные, сколь и осторожные, до сих пор ускользали от правосудия. Частые преступления, грабежи и убийства наводили ужас на всю южную часть Аляски. Никто не мог гарантировать безопасность путешественников, торговцев и служащих пушной компании, видимо, и это преступление следовало приписать сообщникам Карнова.

Доктор Гарри ушел, успокоив семью в отношении здоровья их гостя.

В Ситке господин Каскабель намеревался сначала всей труппой несколько дней отдохнуть после семисот лье пути от Сьерра-Невады. Затем он рассчитывал на два-три представления в городе, чтобы пополнить отощавшую кубышку.

— Дети, это не Англия, — объявил он, — это Америка, а для американцев можно и нужно поработать!

При этом господин Каскабель не сомневался, что слава его труппы достигла ушей жителей Аляски, и вся Ситка радуется: «К нам приехали Каскабели!».

Однако двумя днями позже между русским и господином Каскабелем состоялся разговор, после которого планы несколько изменились, за исключением отдыха после дорожных тягот. Русский, а Корнелия про себя считала, что он не иначе как княжеского рода, знал теперь, что славные люди, спасшие его, — бедные цирковые артисты, гастролировавшие по Америке. Все Каскабели, а также юная индианка, которой он был обязан жизнью, представились ему.

Как-то вечером, когда вся семья собралась в «гостиной», раненый поведал о себе. Он легко и правильно говорил по-французски, словно на родном языке. Исключение составляло раскатистое «р», придающее речи русских одновременно мягкий и энергичный акцент, имеющий особенное очарование для французского слуха.

Впрочем, его история оказалась крайне проста. Никаких приключений и тем более никакой романтики.

Его звали Сергей Васильевич, и отныне с его разрешения в семье Каскабель к нему обращались «господин Серж». Из всей родни у него остался только отец, живший в собственном поместье под Пермью. Господин Серж, в своем увлечении путешествиями и географическими открытиями, покинул Россию три года назад. Он посетил земли Гудзонова залива и хотел спуститься вниз по течению Юкона до Ледовитого океана, как вдруг подвергся нападению при следующих обстоятельствах.

Вечером четвертого июня Сергей Васильевич и его слуга встали на ночлег в приграничном лесу. Не успели они уснуть, как на них набросились двое. Они проснулись, стремясь подняться, чтобы защитить себя… Но поздно, и бедный Иван упал с простреленной головой.

— Мой верный, честный слуга! — вздохнул господин Серж. — Вот уже десять лет, как мы вместе. Крайне преданный мне человек, и я сожалею о нем как о друге!

Сергей Васильевич не скрывал своих чувств; каждый раз при воспоминании об Иване на его глаза наворачивались слезы, столь безмерна была его боль.

Раненый добавил, что, сраженный ударом кинжала, он потерял сознание и не ведал, что происходило вокруг до тех пор, пока, возвратившись к жизни, не понял, что находится у добрых людей, но не имел сил отблагодарить их за заботу.

Когда господин Каскабель сообщил, что разбойное нападение приписывают Карнову или его сообщникам, господин Серж ничуть не удивился; до него доходили слухи, что банда «опекала» границу.

— Как видите, — закончил он свой рассказ, — в моей истории нет ровно ничего любопытного; ваша, конечно, куда интереснее. Путешествие мое завершалось исследованием Аляски. Отсюда я рассчитывал вернуться на родину, повидать отца и больше никогда не покидать родительского дома. Теперь мне хотелось бы выслушать вас и прежде всего узнать, как и почему французы оказались в Америке, столь далеко от своей страны?

— Господин Серж, разве не повсюду встречаются бродячие артисты? — спросил господин Каскабель.

— Повсюду, но я крайне удивлен, что встретил вас на таком расстоянии от Франции!

— Жан, — обратился господин Каскабель к старшему сыну, — расскажи господину Сержу, почему мы здесь и каким образом хотим вернуться в Европу.

Жан поведал об испытаниях, которым подверглась труппа от самого Сакраменто, но, так как ему хотелось, чтобы и Кайетта все поняла, он говорил по-английски, а господин Серж пояснял его рассказ словечками из шинукского наречия. Юная индианка слушала с живейшим интересом. Таким образом она узнала, кто такие Каскабели, к которым она так крепко привязалась, как их ограбили при переходе через ущелья Сьерра-Невады, как из-за недостатка денег они изменили свои планы и, вместо того чтобы идти на восток, пошли на запад. Жан поведал, как они развернули тогда свой дом на колесах в сторону заходящего солнца, пересекли Калифорнию, Орегон, штат Вашингтон и Колумбию и добрались до границы Аляски. Здесь они встали как вкопанные из-за строгости русской администрации; но, в сущности, то был счастливый случай, поскольку благодаря этому препятствию они оказали помощь господину Сержу. В конце концов французские бродячие артисты (вернее даже нормандские — по главе труппы) все-таки оказались в Ситке, ибо присоединение Аляски к Соединенным Штатам распахнуло перед ними двери новых американских владений.

Сергей Васильевич слушал Жана с большим вниманием. Когда он понял, что господин Каскабель предполагает попасть в Европу через Сибирь, по его лицу пробежало искреннее изумление, значение которого, впрочем, тогда никто не понял.

— Итак, друзья, — спросил он, когда Жан завершил свою речь, — вы намереваетесь, покинув Ситку, направиться к Берингову проливу?

— Да, господин Серж, — ответил Жан, — а также пересечь пролив, как только он замерзнет.

— Путешествие, задуманное вами, господин Каскабель, будет очень продолжительным и трудным!

— Продолжительным? О да, господин Серж! И наверное, трудным. Но что делать? У нас нет выбора. К тому же бродячим артистам не привыкать к тяготам, мы умеем кочевать по земному шару!

— Насколько я понимаю, вы не рассчитываете дойти до России в этом году?

— Нет, — подтвердил Жан, — так как пролив покроется льдом не раньше первых дней октября.

— В любом случае это очень рискованный и смелый план…

— Возможно, — согласился господин Каскабель, — но так как у нас нет другого способа… Господин Серж, если бы вы знали, как мы скучаем по родине! Мы хотим вернуться во Францию, и мы вернемся туда! И поскольку мы пройдем через Пермь и Нижний в сезон ярмарок… Что ж, труппа Каскабелей не ударит в грязь лицом!

— Хорошо, а какими средствами вы располагаете?

— Выручка от нескольких сборов по дороге, а кроме того, мы дадим два или три представления в Ситке… Город как раз празднует присоединение к Америке, я надеюсь, публика валом повалит на представление труппы Каскабелей.

— Друзья, — удрученно произнес господин Серж, — я с великим удовольствием разделил бы с вами мой кошелек, если бы меня не обворовали…

— Что вы, что вы, господин Серж! — рассмеялась Корнелия.

— У вас не украли и полкопейки! — добавил Цезарь.

И он принес пояс с деньгами Сергея Васильевича.

— Тогда, друзья, вы согласитесь принять…

— Ни в коем случае, господин Серж! — возмутился господин Каскабель. — Не дело, желая вытянуть нас из затруднительного положения, самому угодить в него…

— Вы отказываетесь взять у меня деньги?

— Решительно!

— Ох уж эти французы! — И господин Серж протянул артисту руку.

— Да здравствует Россия! — крикнул Сандр.

— Да здравствует Франция! — подхватил господин Серж.

Несомненно, впервые такое двойное приветствие раздалось в этих дальних пределах Америки!

— А теперь хватит разговоров, господин Серж, — заключила Корнелия. — Доктор рекомендовал вам покой и отдых, а больные должны подчиняться своим докторам.

— Слушаюсь, госпожа Каскабель, — подчинился Сергей Васильевич. — Только есть у меня еще один вопрос или скорее просьба…

— К вашим услугам, господин Серж.

— Да, вы, я надеюсь, окажете мне услугу…

— Мы?

— Поскольку вы направляетесь к Берингову проливу, то позвольте мне составить вам компанию.

— Нам?

— Да! Это путешествие продолжит мои исследования западной Аляски.

— Наш ответ таков: с превеликой радостью, господин Серж! — воскликнул господин Каскабель.

— При одном условии, — добавила Корнелия.

— Каком же?

— Вы будете делать все необходимое для выздоровления… и без возражений!

— Хорошо, но тогда примите и мое условие. Раз я буду вас сопровождать, то приму участие в дорожных расходах!

— Как вам будет угодно, господин Серж! — согласился господин Каскабель.

Так они поладили к взаимному удовольствию. Тем не менее глава семьи вовсе не помышлял изменить свои намерения дать несколько представлений на главной площади Ситки, хотя бы ради славы и почестей. Вся провинция праздновала присоединение, и «Прекрасная Колесница» пришлась как нельзя кстати для увеселения публики.

Само собой разумеется, господин Каскабель заявил властям о нападении на Сергея Васильевича, и те отдали приказ усилить поиски банды Карнова в приграничном районе.

Семнадцатого июня в первый раз господин Серж смог выйти из фургона. Он чувствовал себя гораздо лучше, и благодаря лечению доктора Гарри рана его почти зарубцевалась.

Сергей Васильевич засвидетельствовал почтение всем остальным артистам — собакам, вежливо потершимся о ноги гостя, Жако, который приветствовал его словами: «Как дела, господин Сер-рж?» — и, конечно, Джону Буллю, выдавшему серию самых умилительных гримас. Старые коняги, Вермут и Гладиатор, радостно заржали от угощения — кусочка сахара каждому. Отныне господин Серж являлся членом семьи Каскабель так же, как и юная Кайетта. Он уже заметил серьезный характер, усердие и способности старшего сына. Сандр и Наполеона очаровали его живостью и гибкостью. Клу забавлял милыми дурачествами. Что касается господина и госпожи Каскабель, то он не мог не оценить их добропорядочность и житейскую мудрость. Поистине, судьба свела Сергея Васильевича с душевными людьми.

Все занимались активными приготовлениями к дальнейшему походу. Ничего нельзя забывать и учесть нужно решительно все для успеха путешествия на протяжении пятисот лье от Ситки до Берингова пролива. Эти почти не исследованные края, правда, не сулили больших опасностей ни со стороны хищников, ни со стороны кочевых и северных индейцев; вероятно, труппа сможет останавливаться и отдыхать в факториях, основанных служащими пушных компаний. Важно позаботиться обо всех мелочах, которые могут понадобиться в стране с весьма ограниченными ресурсами.

Все это семья обсудила с господином Сержем.

— Первым делом, — сказал господин Каскабель, — придется посчитаться с тем обстоятельством, что зимой мы передвигаться не сможем.

— Правильно, — согласился господин Серж, — так как зимы Аляски в районе Полярного круга очень и очень жестоки!

— Но теперь мы идем не вслепую, — заметил Жан. — Господин Серж, наверное, знаток географии…

— Ах! — ответил Сергей Васильевич. — В нехоженых краях ни один географ не отыщет правильный путь! Жан, друг мой, вы с вашими замечательными картами благополучно дошли до этих мест, теперь вдвоем нам будет значительно легче. Впрочем, у меня есть идея, которую я вам выскажу позже…

Раз у господина Сержа родилась идея, то она могла быть только прекрасной, и ему позволили вынашивать ее дальше, чтобы она полностью созрела.

Денег хватало, и господин Каскабель обновил запасы муки, сала, риса, табака и особенно чая, который на Аляске усиленно употребляется. Кроме того, он позаботился об окороках, солонине, галетах; не забыл приобрести и консервы из белой куропатки на складах Российско-Американской компании. По пути вдоль истоков Юкона в воде не будет недостатка; но еще лучше добавить в нее немного сахара и коньяка, а уж совсем превосходно — водки, почитаемой русскими за «живую воду». Потому господин Каскабель закупил достаточное количество и сахара и водки. Что касается топлива, то, хотя леса вполне способны обеспечить потребности экипажа «Прекрасной Колесницы», ее хозяин тем не менее приобрел еще великолепный ванкуверский уголь, около тонны, поскольку нельзя перегружать фургон сверх меры.

Тем временем второй отсек переоборудовали в дополнительную комнатушку для господина Сержа и туда поставили еще одну койку. Закупили также покрывала из заячьего меха, которыми так любят пользоваться индейцы во время холодов. Затем, на случай если понадобится что-то по дороге, господин Серж запасся дешевыми бусами, хлопчатобумажными тканями, ножами и ножницами в качестве разменной монеты между торговцами и аборигенами[101].

Поскольку малая дичь — зайцы, тетерева, гуси и куропатки, а также крупные дикие животные — лоси и северные олени — изобиловали в этих краях, то в надежде на хорошую охоту в подобающем количестве закупили также порох и свинец. Господин Серж приобрел еще два ружья и карабин и тем самым пополнил арсенал «Прекрасной Колесницы». Он прекрасно стрелял и с удовольствием составил бы компанию своему новому другу Жану на охоте.

Не стоило забывать к тому же, что банда Карнова по-прежнему кружила неподалеку от Ситки, и в случае нападения надо принять разбойников как подобает.

— Если, — заметил господин Каскабель, — эти невежи нас о чем-ни6удь попросят, то я не знаю лучшего ответа, чем заряд свинца прямо в грудь…

— Если только не в голову! — на этот раз совершенно справедливо рассудил Клу-де-Жирофль.

В общем, благодаря торговым связям между столицей Аляски, тихоокеанскими портами и различными городами Колумбии, господин Серж и его спутники смогли приобрести по сходной цене все необходимое для долгого перехода через безлюдную страну.

Приготовления закончились только в предпоследнюю неделю июня, и отправление в итоге назначили на двадцать шестое число. Так как нечего было и помышлять о переправе через Берингов пролив, прежде чем он полностью покроется льдом, путешественники располагали изрядным запасом времени, чтобы дойти до его берегов. Тем не менее приходилось учитывать возможные задержки и непредвиденные препятствия, и вообще лучше прийти на место раньше, чем позже. В Порт-Кларенсе[102], непосредственно на берегу пролива, можно будет сколько угодно отдыхать в ожидании благоприятного момента для перехода на азиатский берег.

Что делала все это время юная индианка? Ответ на этот вопрос угадать несложно. Она ловко помогала госпоже Каскабель во всех приготовлениях к путешествию. Добрая женщина прониклась к ней материнскими чувствами; она полюбила ее так же, как Наполеону, день ото дня все больше привязываясь к новой дочери. Впрочем, каждый в семье со своей стороны испытывал глубокое уважение к Кайетте, и бедную девочку распирало от счастья, которое ей не приходилось прежде испытывать. Когда-нибудь настанет очень грустный день, и судьба разлучит Кайетту и труппу. Но неужели именно сейчас ей надо поступать в служанки и остаться одной-одинешеньке в Ситке? Зарабатывать на жизнь и, вполне возможно, едва-едва сводить концы с концами?

— Так вот, — говаривал иной раз господин Каскабель, — если наша милочка Кайетта или, вернее, наша маленькая перепелочка, как я предпочитаю называть ее, так вот, если маленькая перепелочка любит танцевать, то, может, стоит ей попробовать себя в этом деле? Ах! Какой она будет прелестной танцовщицей! А какой очаровательной наездницей! Если, конечно, она захочет дебютировать в цирке… Уверен, она прыгнет на коня, словно настоящий кентавр![103].

Господин Каскабель был всерьез убежден, что кентавры являлись превосходными всадниками, и не стоило спорить с ним на этот счет.

Сергей Васильевич замечал, как Жан, слушая отца, качал головой, и понимал, что серьезный и сдержанный юноша разделяет далеко не все родительские идеи в отношении акробатики и других цирковых упражнений.

Все сильно беспокоились и грустили о том, что станет с Кайеттой, о ее будущей жизни в Ситке; но накануне отъезда господин Серж взял девушку за руку и сказал:

— Друзья! У меня никогда не было детей. И вот теперь есть приемная дочь. Кайетта согласна принять меня в качестве отца, а я прошу для нее места в «Прекрасной Колеснице»!

Какая неуемная радость стала ответом господину Сержу, какими щедрыми ласками наделили «маленькую перепелочку»! Господин Каскабель не удержался, чтобы с некоторой дрожью в голосе не сказать своему новому другу:

— Вы очень добрый человек!

— Почему? — удивился Сергей Васильевич. — Или вы забыли, что сделала для меня Кайетта? Разве не естественно, что теперь она мне как родная, ведь я обязан ей жизнью!

— Что ж! В путь! — воскликнул господин Каскабель. — Но раз вы стали ей отцом, то я буду дядей!

Глава XII. ОТ СИТКИ ДО ФОРТ-ЮКОНА.

На рассвете двадцать шестого июня «яхта Каскабелей снялась с якоря», по образному выражению ее капитана. Для полноты сравнения остается лишь вспомнить известную фразу бессмертного Прюдома[104] о том, что не стоит пускаться в плавание по вулкану. Фраза вполне уместна, во-первых, в переносном смысле, ибо в дороге «яхту» ожидали всяческие трудности, и, во-вторых, в прямом, так как на восточном берегу Берингова моря достаточно вулканов, потухших и действующих.

«Прекрасная Колесница» покидала столицу Аляски под шумные пожелания счастливого пути. Ее провожали многочисленные новые друзья и поклонники. За несколько дней своего пребывания у ворот Ситки труппа собрала добрый урожай «браво» и изрядное количество рублей.

Слово «ворота» употреблено здесь абсолютно точно. Дело в том, что город окружал сильно укрепленный забор, оставлявший только несколько узких проходов, проникнуть за которые без разрешения было очень нелегко.

Российские власти, наверное, остерегались наплыва индейцев калушей из междуречья Стикина и Чилкута, в окрестностях Ново-Архангельска. Здесь повсюду виднелись их вигвамы весьма первобытной конструкции. Низкий вход вел внутрь вигвама, в круглое помещение, иногда разделенное на две части; свет проникал только через отверстие в потолке, которое одновременно являлось и дымоходом. Эти вигвамы образовывали как бы пригород или предместье Ситки. После захода солнца ни один индеец не имел права оставаться в городе. Справедливый запрет, оправданием которому служили напряженные отношения между краснокожими и бледнолицыми.

Покинув пределы Ситки, «Прекрасная Колесница» сначала преодолела на специальных паромах несколько узких проливов и достигла оконечности извилистого залива под названием Линн-канал. Затем путь продолжался уже по суше.

Господин Серж и Жан тщательно изучили маршрут по крупномасштабной карте, приобретенной в Клаб-Гардене. Кайетту, хорошо знавшую местность, тоже пригласили на совет. Живой ум и сообразительность позволили девушке быстро понять обозначения на карте. Она объяснялась на наречии, состоявшем наполовину из индейских, наполовину из русских слов, и ее замечания оказались весьма полезны. Хотелось выбрать самую короткую, а вернее, самую легкую дорогу до Порт-Кларенса, расположенного на восточном берегу Берингова пролива. Совет пришел к выводу, что «Прекрасной Колеснице» нужно сначала двигаться прямо к реке Юкон, к одноименному форту. Это сто пятьдесят лье от Ситки, то есть примерно половина всего пути до пролива. Такой маршрут позволит избежать трудностей следования по прибрежной полосе, большая часть которой покрыта горами, тогда как долина Юкона проложена между лабиринтом хребтов на западе и Скалистыми горами, отделяющими Аляску от долины Маккензи и территорий Новой Британии.

Неудивительно, что несколько дней спустя семья Каскабель обнаружила, что неровный профиль прибрежных гор и даже самые высокие вершины — Фэруэтер и Святого Ильи исчезли за горизонтом.

Заметим, что тщательно составленный распорядок передвижения соблюдался неукоснительно. Необходимости спешить к проливу не было, поэтому путешественники следовали принципу «тише едешь — дальше будешь». Главное — беречь лошадей, ибо, если, не дай Бог, случится их потерять, их смогут заменить только северные олени. Итак, каждое утро в шесть часов — отъезд, в полдень — привал на два часа, затем опять в путь до шести вечера и наконец — отдых на всю ночь. В среднем наши герои проходили в таком темпе от пяти до шести лье в день.

Впрочем, было бы легче легкого передвигаться и по ночам, так как, по замечанию господина Каскабеля, летнее солнце Аляски никак нельзя назвать лежебокой.

— Не успеет сесть, как опять встает! — удивлялся он. — Светит двадцать три часа в сутки, и без дополнительной оплаты!

В самом деле, в июне на высоких широтах солнце заходит в одиннадцать часов семнадцать минут вечера, а восходит уже в одиннадцать сорок девять — то есть «отдыхает» всего тридцать две минуты, а вечерние сумерки без перерыва переходят в предрассветные.

Погода стояла жаркая, порой душная. В таких условиях более чем неосторожно не делать привал в полуденные обжигающие часы. Люди и животные ощутимо страдали от чрезмерной жары и духоты. Кто бы поверил, что у Полярного круга температура иной раз поднималась до тридцати градусов выше нуля по Цельсию? Тем не менее дело обстояло именно так.

Поэтому, хотя путешествие протекало в безопасности и без больших тягот, измученная невыносимой погодой Корнелия часто сетовала на нее.

— Скоро вы пожалеете о том, что сейчас ругаете! — заметил как-то господин Серж.

— Об этой жуткой жаре? Никогда! — воскликнула хозяйка.

— В самом деле, мама, — присоединился Жан, — ты будешь страдать, но уже от холода, там, за проливом, в сибирской тундре!

— Я с вами согласен, господин Серж, — вступил в разговор господин Каскабель. — Но если от жары нет защиты, то с холодом можно бороться хотя бы с помощью огня.

— Да, конечно, мой друг, — ответил Сергей Васильевич, — и именно такой борьбой вы займетесь через несколько месяцев, так как морозы будут ужасными, запомните мои слова!

«Прекрасная Колесница» прокатила через «каньоны» — узкие ущелья, причудливо прорезавшие гряду невысоких холмов, и к третьему июля перед ней открылись обширные равнины с характерными для этих мест редкими лесами.

В этот день следовало пройти по берегу маленького озера Диз, откуда брала свое начало река Левис[105], один из основных притоков Верхнего Юкона.

Кайетта знала эти места и подтвердила:

— Да, именно здесь начинается Каргут, который впадает затем в Большую Реку!

И объяснила Жану, что слово «каргут» на языке индейцев Аляски означает «маленькая река».

Неужели во время такого спокойного и безмятежного путешествия артисты труппы Каскабелей пренебрегали репетициями и упражнениями, забыв о силе своих мускулов, гибкости членов, ловкости рук? Конечно нет, и, насколько позволяла жара, каждая стоянка превращалась вечером в арену, а единственные зрители — господин Серж и Кайетта — преклонялись перед искусством мужественных артистов: девушка не без некоторого изумления, а господин Серж — с восхищением.

Господин и госпожа Каскабель друг за другом поднимали штанги на вытянутых руках и жонглировали гирями; Сандр, большой специалист в акробатике, без устали повторял трюки. Наполеона блистала изяществом в танцах на проволоке, протянутой между подставками, а Клу пародировал их всех перед воображаемой публикой.

Разумеется, Жан не забросил свои книги, но, кроме того, он черпал много нового из бесед с господином Сержем и давал уроки французского Кайетте, которая благодаря ему продвигалась весьма успешно; в то же время господин Каскабель беспокоился, чтобы Жан ни в коем случае не утратил своей необыкновенной ловкости жонглера, и послушный сын не переставая подкидывал стаканы, шары, ножи и палочки, хотя мыслями уносился очень далеко. Бедный юноша!

Впрочем, одно соображение доставляло ему настоящую радость: ясно, что господин Каскабель вынужден отказаться от идеи сделать из Кайетты цирковую артистку. Так как девушку удочерил господин Серж — человек состоятельный, ученый, принадлежавший к высшему обществу, то ее будущее обеспечено. Да, это согревало душу доброго Жана, хотя, с другой стороны, при мысли о том, что Кайетта покинет их у Берингова пролива, его разбирала такая тоска, что казалось, лучше бы девушка стала танцовщицей и связала свою судьбу с труппой.

Но Жан слишком сильно сочувствовал ей, чтобы не радоваться появлению у нее отца, господина Сержа. Разве он сам не желал изменить свою судьбу? Жизнь фигляра претила его чуткой благородной натуре. И сколько раз на площадях он стыдился криков «браво», которых удостаивался за свою необыкновенную ловкость!

Однажды вечером, прогуливаясь с господином Сержем, Жан без утайки раскрыл ему свои стремления и сомнения. Он рассказал о том, кем хотел бы стать, к чему ощущал призвание. Бродить по белому свету, выступать в балаганах, совершенствоваться в профессии гимнаста и жонглера, жить среди акробатов и клоунов — таким трудом, может быть, его родители и обеспечат себе какой-то достаток или он сам наживет состояние! Но тогда будет слишком поздно получать настоящее образование и начинать приличную карьеру.

— Я не краснею за отца и мать, господин Серж, — добавил он. — Нет! Это было бы неблагодарностью с моей стороны! Они ничего не упустили, сделали все, что в их силах! И они всегда добры к детям! И все-таки мне кажется, я мог бы стать человеком, а не жалким балаганным шутом!

— Друг мой! — отвечал ему господин Серж. — Я тебя понимаю. Но позволь заметить, что не важно, каким делом заниматься, главное — делать его честно. Знаешь ли ты более порядочных людей, чем твои родители?

— Нет, господин Серж!

— Что ж, уважай и цени их, как я. Но твое желание лучшей участи вполне достойно. Кто знает, что ждет тебя в будущем? Не унывай, дитя мое, ты можешь рассчитывать на мою поддержку. Я никогда не забуду, что сделала для меня твоя семья, никогда! И однажды, если только смогу…

Когда он произнес эти слова, Жан заметил, что его лицо помрачнело, а голос стал менее уверенным. Казалось, он с беспокойством смотрел в собственное будущее. Наступила пауза, прерванная Жаном:

— Когда мы будем в Порт-Кларенсе, господин Серж, почему бы вам не продолжить путешествие с нами? Раз вы намереваетесь вернуться в Россию к своему отцу…

— Это невозможно, Жан, — ответил Сергей Васильевич. — Я не закончил предпринятое мной исследование земель в Северо-Западной Америке…

— А Кайетта останется с вами? — пробормотал Жан.

Он произнес эти слова с такой грустью, что от господина Сержа не скрылись его глубокие переживания.

— Теперь, — продолжал он, — когда я взял на себя ответственность за нее, разве не должна она всегда быть со мной?

— Она не покинет вас и в вашей стране…

— Дитя мое, мои планы еще не полностью определились… Это все, что я могу тебе сейчас сказать. В Порт-Кларенсе посмотрим… Может быть, я сделаю твоему отцу одно предложение, и от его ответа будет зависеть…

Жан вновь почувствовал колебания и ранее присутствовавшие в голосе господина Сержа. На этот раз он не настаивал, сознавая необходимость сдерживаться. Но после этой беседы дружба между ними стала еще теснее. Господин Серж оценил доброту, верность и воспитанность этого открытого, прямодушного мальчика. Итак, он будет опекать и направлять Жана в учебе. Что касается четы Каскабель, то они не могли нарадоваться такому наставнику сына.

Несмотря ни на что, Жан не забывал о своей прямой обязанности — охоте. Чаще всего составлял ему компанию господин Серж, рьяный добытчик, а сколько можно обговорить между двумя выстрелами! Равнины кишели дичью. Только зайцев хватило бы накормить целый караван. Но они представляли ценность не только с точки зрения пищи.

— Здесь бегают не только рагу и шашлыки из крольчатины, но и шубы, воротники, унты и одеяла! — заметил однажды господин Каскабель.

— Вы правы, друг мой, — ответил господин Серж, — и раз они преуспели в выполнении своего долга по кухонной части, то еще больше преуспеют по гардеробной. Невозможно переборщить, защищаясь от лютых сибирских морозов!

Вот почему они запасались шкурками, одновременно экономя консервы до времени, когда полярная зима обратит в бегство диких животных.

Остается добавить, что, когда охотники возвращались ни с чем, Корнелия не брезговала на индейский манер бросить в котел ворона или ворону, и суп не становился от этого менее съедобным.

Случалось также, что господин Серж и Жан, возвратясь к «Прекрасной Колеснице», вынимали из охотничьей сумки величественного тетерева, и достаточно небогатого воображения, чтобы представить, как шикарно смотрелось жаркое на столе.

В общем, голод путешественникам не грозил. Правда, пока они находились на самом легком участке своего сумасшедшего предприятия.

Зато сильно досаждали и порой причиняли невыносимые страдания назойливые комары. Теперь, находясь не на английской земле, господин Каскабель уже не называл их милыми и приятными. Кишащие рои, конечно, превысили бы все мыслимые пределы, если бы не ласточки, для которых мошкара являлась прекрасным блюдом. Но скоро ласточки улетят на юг, их пребывание за Полярным кругом довольно непродолжительно.

Девятого июля «Прекрасная Колесница» дошла до места слияния Левиса и Юкона. Как рассказала Кайетта, Юкон в верховьях также называется Пелли[106]. От места впадения Левиса он течет точно на северо-запад, а затем поворачивает на запад, чтобы низвергнуться широким потоком в Берингово море.

В устье Левиса возвышается Форт-Селкерк, менее значительный, чем Форт-Юкон, расположенный сотней лье ниже по реке на правом берегу.

Начиная с Ситки Кайетта стала незаменима в качестве проводника, указывая путь с большой точностью. Ей не раз приходилось бывать на равнинах, орошаемых великой рекой Аляски. На расспросы господина Сержа, как ей жилось в детстве, она поведала о своей суровой жизни, о тех временах, когда племя индгелетов кочевало по всем изгибам долины Юкона, затем о вымирании народа и гибели семьи. Оставшись одна, она была вынуждена податься в Ситку наниматься на работу к какому-нибудь чиновнику или служащему. Жан не раз просил повторить историю заново и каждый раз глубоко переживал за девушку.

В окрестностях Форт-Селкерка им встретились несколько индейцев, кочующих по берегам Юкона, из племени бёрчей;[107] это название Кайетта перевела как «березовые люди». Действительно, в этих местах северная разновидность березы соседствует с соснами, дугласовыми пихтами и кленами, широко распространенными в центральной части Аляски.

Форт-Селкерк, где проживали несколько служащих Российско-Американской компании, на самом деле представлял собой склад мехов и пушнины, куда время от времени заглядывали негоцианты с побережья, чтобы сделать закупки.

Жители обрадовались неожиданному визиту, прервавшему их монотонное существование, и приветливо приняли экипаж «Прекрасной Колесницы». Посему господин Каскабель разрешил команде отдыхать целые сутки.

Он решил, что фургон переправится через Юкон именно здесь, так как ниже перейти его гораздо труднее. В самом деле, русло реки расширялось, а скорость течения увеличивалась по мере продвижения к западу.

Так посоветовал господин Серж после изучения по карте трассы Юкона на протяжении двухсот лье до Порт-Кларенса.

И вот с помощью служащих и индейцев, обитавших в окрестностях форта и живших за счет чрезвычайно богатой рыбой реки, паром перевез «Прекрасную Колесницу» на правый берег.

Проезд труппы оказался небесполезным для индейцев; в обмен на их услуги им оказали одну, весьма и весьма ценную.

Вождь племени серьезно болел — по крайней мере имелись основания так думать. Все средства его излечения находились в бубне шамана, а лекарствами служили заклинания. И потому много дней назад вождь возлег на площади посреди стойбища, где днем и ночью горел огонь. Вокруг него индейцы распевали хором молитвенное обращение к великому Маниту[108], а шаман использовал самые сильнодействующие чары с целью изгнать нечистый дух, поселившийся в теле больного. Чтобы преуспеть в этом, он пробовал переселить вышеупомянутый дух в свое собственное тело; но упрямый дух никак не соглашался на перевоплощение.

По счастью, господин Серж, имевший некоторый опыт во врачевании, дал вождю индейцев несколько советов в отношении его здоровья.

Сергей Васильевич обследовал августейшего больного и легко поставил диагноз. Воспользовавшись походной аптечкой, он дал ему сильное рвотное. Никакое шаманское колдовство не могло заменить этого простого лекарства.

Болезнь вождя заключалась в сильнейшем несварении желудка которое не могли перебороть даже пинты чая, поглощаемые больным.

В результате, к великому ликованию племени, больной выжил, что лишило семью Каскабель зрелища церемонии погребения вождя. Впрочем, слово «погребение» неточно отражает то, что называется индейскими похоронами: гроб с телом покойного подвешивают на высоте нескольких футов над землей, а на дно гроба кладут трубку усопшего, его лук, стрелы, ледоступы и одежды из мехов различной ценности, словно для того, чтобы усопший пользовался ими на том свете и не мерз зимой. И как ребенка в колыбели, ветерок укачивает покойного во время его вечного сна.

Каскабели провели всего двадцать четыре часа в Форт-Селкерке, сердечно распрощались со служащими и индейцами, унося самые лучшие воспоминания о первой остановке на берегах Юкона. Впереди путь вдоль Пелли-Ривер[109] по ухабистым обрывам, преодолевать которые упряжке приходилось с огромным трудом. Наконец двадцать седьмого июля, через семнадцать дней после выхода из Селкерка, «Прекрасная Колесница» прибыла в Форт-Юкон.

Глава XIII. ИДЕЯ КОРНЕЛИИ КАСКАБЕЛЬ.

Между фортами Селкерк и Юкон «Прекрасная Колесница» двигалась по правому берегу Юкона, причем на некотором расстоянии от реки, чтобы не повторять бесконечных извивов водного потока, с его многочисленными рукавами, подступы к которым перекрывали непроходимые старицы. На другом берегу, обрамляя долину, тянулась к северо-западу гряда невысоких холмов. Паромов в этой части Аляски не было и в помине, поэтому переправа через небольшие притоки Юкона, вроде Стьюарта[110], становилась серьезным препятствием. Но в жаркое время года глубина этих речек едва доходила до колена, что позволяло преодолевать их вброд. Заметим, что без помощи Кайетты Каскабелям пришлось бы туговато, — хорошо зная долину, она указывала самые мелкие места.

Такой проводник — необыкновенная удача, впрочем, девушка просто светилась от счастья: она приносила пользу своим новым друзьям, обрела вторую семью и нежные материнские ласки, которых, казалось, лишилась навеки!

В этих краях кое-где еще попадались небольшие островки лесов; но местность имела уже совсем другой характер, нежели окрестности Ситки. Дело в том, что восемь месяцев суровой арктической зимы не позволяли растительности развиваться в полную силу. Потому деревья, приспособившиеся к таким условиям, принадлежали, за исключением немногочисленных тополей с загнутыми дугой верхушками, в основном к семейству сосновых и березовых. Изредка попадались также редкие вкрапления грустных плакучих ив, хилых и бесцветных, как бы обожженных пронзительным дыханием Ледовитого океана.

На протяжении всего перегона от Селкерка до Форт-Юкона охота приносила ощутимые результаты, а потому запасы оставались нетронутыми. Зайцев попадалось больше чем требовалось, и мысленно члены семьи уже начали их проклинать. Правда, повседневный стол обычно разнообразился жарким из диких гусей или уток, не говоря уже о блюдах из яиц, за добычу которых отвечали Сандр и Наполеона, ловко разорявшие птичьи гнезда. А Корнелия знала столько секретов приготовления яиц, что даже прихвастнула этим, и каждый день гурманов-путешественников ожидал новый сюрприз.

— Вот страна, которую Бог снабдил хорошей пищей! — воскликнул как-то Клу-де-Жирофль, обгладывая косточки огромного гуся. — Жаль, что она не расположена в центре Европы или Америки!

— Если бы Аляска находилась посреди населенных стран, — возразил господин Серж, — то, вероятно, дичи стало бы куда меньше…

— Если только… — начал было Клу, но взгляд хозяина заставил его замолчать и сэкономить очередную глупость.

Равнина поставляла дичь, тогда как ручьи, рукава и притоки Юкона снабжали путников отменной рыбой. Особенно великолепны оказались щуки, которых Сандр и Клу ловили на удочку, рыбалка стоила небольшого труда, но доставляла огромное удовольствие, притом бесплатное.

Впрочем, юного Сандра расходы не волновали ни в коей мере, разве благодаря ему будущее Каскабелей не было теперь обеспечено? Разве он не обладал настоящим самородком? Разве не спрятал в тайном, одному ему известном уголке фургона драгоценный булыжник, найденный в долине Карибу? Да! И до сих пор мальчишка никому ничего не сказал, терпеливо ожидая того дня, когда он сможет обратить самородок в звонкую монету! И тогда с каким наслаждением он сможет щегольнуть своим богатством! Но, видит Бог, у него и мысли не закралось владеть им единолично! Отцу, матери — вот кому оно предназначалось; это капитал, который значительно перекроет убыток от грабежа в Сьерра-Неваде!

После нескольких очень жарких дней «Прекрасная Колесница» с крайне утомленным экипажем прибыла в Форт-Юкон, и капитан решил сделать привал на целую неделю.

— Тем более, — заметил господин Серж, — что от Форт-Юкона до Порт-Кларенса не более двухсот лье. Сегодня же всего-навсего двадцать седьмое июля, а перейти залив по льду вам удастся не ранее чем через два, а то и три месяца.

— Отлично! — сказал господин Каскабель. — Раз у нас столько времени, останавливаемся!

Приказ с энтузиазмом восприняли как двуногие, так и четвероногие путешественники.

Форт-Юкон основали в 1847 году. Это самый удаленный на запад и самый северный населенный пункт из тех, что принадлежат Компании Гудзонова залива. Но так как Юкон находится на территории Аляски, то она вынуждена ежегодно выплачивать компенсацию своей конкурентке — Российско-Американской компании.

Только в 1864 году заложили и обнесли забором современные постройки, их строительство едва закончилось, когда семейство Каскабель прибыло в Форт-Юкон с намерением провести здесь несколько дней.

Служащие компании радушно предложили гостям расположиться внутри ограды. Места хватало и во дворах, и под навесами. Господин Каскабель самым любезным образом поблагодарил хозяев, но отказался, предпочитая никогда не покидать уютной «Прекрасной Колесницы».

Население форта в основном состояло из белых американцев и в общем и целом едва насчитывало двадцать человек, кроме того там проживали несколько слуг-индейцев. Зато на подступах к форту обитали сотни коренных жителей.

Дело в том, что именно здесь, в самом центре Аляски, находился наиболее посещаемый рынок мехов и пушнины. Сюда стекались все окрестные племена — каучадины, анкучины, татаншоки, танана, а особенно ко-юконы — самая многочисленная народность краев, прилегающих к великой реке.

Располагался форт в очень выгодном для обмена товарами месте слияния Юкона и Поркьюпайна. Отсюда по рекам лодки отплывали в пяти направлениях, что позволяло купцам легко проникать в самые отдаленные уголки Аляски и торговать даже с эскимосами в долине Маккензи.

Эту сеть водных дорог бороздят вверх и вниз небольшие лодки, в основном — «байдары», что-то вроде пирог из шкур, швы между которыми смазываются жиром, чтобы они не пропускали воду. На борту этих хрупких челноков индейцы отваживаются делать значительные переходы, не стесняясь, впрочем, взваливать их на плечи, обходя какой-нибудь порог или завал.

Однако эти замечательные лодки используются всего три месяца в году. В остальное время воды рек скованы толстым ледяным панцирем. И тогда байдара меняет свое название и превращается в сани. Корпус, острый нос которого загнут, как у пироги, ставится на полозья из лосиных шкур, впрягаются олени или собаки, благодаря чему он движется с большой скоростью. Путники же становятся на длинные лыжи, что позволяет им передвигаться еще быстрее.

Цезарю Каскабелю, как всегда, повезло! Он прибыл в Форт-Юкон очень вовремя: пушной рынок в самом разгаре. Несколько сотен индейцев встали лагерем в окрестностях фактории.

— Какого черта мы тут делаем, — воскликнул он, — если не воспользуемся удачей! Это самая настоящая ярмарка! Не надо забывать, что мы — ярмарочные артисты! Чем не случай показать наше искусство? Вы не будете возражать, господин Серж?

— Нисколько, друг мой, — ответил Сергей Васильевич, — но я сомневаюсь, что вы сделаете здесь хороший сбор!

— Подумаешь! Все равно он перекроет наши расходы, поскольку у нас их нет!

— Совершенно справедливо, — согласился господин Серж. — И все-таки, интересно, каким образом эти славные аборигены оплатят билеты, если у них нет ни русских, ни американских монет…

— Что ж! Пусть платят бобровыми или ондатровыми шкурами или еще чем-нибудь, чем смогут! В любом случае эти представления нужны нам самим, чтобы поупражнять немного мускулы, а то я боюсь, как бы суставы наши не закостенели. Нашей репутации предстоит испытание в Нижнем и Перми, нельзя потерпеть фиаско на вашей родине… Я этого не переживу, господин Серж! Не переживу!

Форт-Юкон — самое значительное поселение во всей провинции — занимает довольно обширное пространство на правом берегу реки. По форме он напоминает вытянутый четырехугольник с квадратными башнями по углам, вроде мельниц на опорах, что встречаются на севере Европы. За стенами форта возвышаются дома, где живут служащие компании и их семьи, и кроме того — просторные амбары, где в больших количествах хранятся шкурки и меха куниц, бобров, чернобурых и серых лисиц, не считая менее ценных товаров.

Какая однообразная и в то же время нелегкая жизнь у обитателей форта! Изредка они едят оленину, но, как правило, печеную, вареную или жареную лосятину — вот и все их меню. Что касается остального продовольствия, то его приходится завозить из Йорк-Фактори[111], который находится на берегу Гудзонова залива, то есть в шести-семи сотнях лье; понятно, что это случается довольно редко.

После полудня, освоившись на новом месте, семейство Каскабель решило нанести визит индейцам, обосновавшимся между Юконом и Поркьюпайном.

Временные жилища индейцев сильно различаются в зависимости от племени, которому принадлежат: одни живут в вигвамах на сваях, покрытых листвой, корой деревьев и шкурами, другие — в юртах из домотканого хлопка; третьи — в сборных дощатых домиках, которые при необходимости легко разбираются.

А как забавны и пестры костюмы индейцев! Кто одет в одежды из шкур, кто — из хлопка, и все носят на голове пышные венки из листьев для защиты от гнуса. Женщины наряжаются в юбки с геометрическим узором по подолу и украшают себя ракушками. Мужчины с помощью булавок в холодную погоду скрепляют свои длинные одеяния из лосиных шкур, повернутых мехом внутрь. И те и другие щеголяют бусами из фальшивого жемчуга, единственное достоинство которых — это их величина. Из разнообразных племен особенно выделяется народ танана: лицами, раскрашенными в яркие цвета, перьями на голове, султанами, унизанными шариками глубоководного красного ила, кожаными куртками, штанами из оленьих шкур, длиннющими кремниевыми ружьями и изящными грушевидными пороховницами.

В качестве разменной монеты индейцы используют ракушки Dentalium[112], которые имеют хождение даже на острове Ванкувер; они подвешивают их к носу и снимают, когда нужно расплатиться за покупку.

— Очень практичный кошелек, — сказала Корнелия. — Можно не бояться, что потеряешь его…

— Если только не потеряешь его вместе с носом, — справедливо заметил Клу-де-Жирофль.

— Что вполне может случиться во время сильных зимних морозов! — добавил господин Каскабель.

В общем и целом скопление индейцев представляло интереснейшее зрелище.

Понятно, что господин Каскабель завязал знакомство с несколькими индейцами, используя шинук. Господин Серж беседовал с ними по-русски.

В течение нескольких дней между охотниками и представителями компании шла оживленная торговля; но господин Каскабель еще не использовал таланты своей труппы в публичном представлении.

Тем не менее индейцы прознали, что семья родом из Франции и что ее члены славятся своим искусством в силовых упражнениях и фокусах.

Каждый вечер они собирались большой толпой и любовались «Прекрасной Колесницей». Никогда раньше они не видели столь ярко раскрашенного фургона. Особенно их поразило то, с какой легкостью он передвигался, заинтересовав этим кочевников в первую очередь. И может быть, в будущем не стоит удивляться, услышав об индейских вигвамах на колесах, а от домов на колесах недалеко и до передвижных поселков!

Поскольку необыкновенный концерт предлагался вниманию неискушенных зрителей, то было объявлено, что представление будет дано «по общей просьбе индейцев Форт-Юкона».

Один из индейцев, с которым познакомился господин Каскабель, считался «тихи», то есть вождем племени. Красавец мужчина пятидесяти лет казался очень умным и очень хитрым. Он несколько раз посещал «Прекрасную Колесницу» и дал понять, что индейцы были бы счастливы присутствовать на репетициях труппы.

«Тихи» чаще всего сопровождал индеец тридцати лет по имени Фи-Фу, человек изящной и тонкой наружности, шаман племени и замечательный жонглер, хорошо известный во всей провинции Юкон.

— А, коллега! — приветствовал его господин Каскабель, когда «тихи» представил шамана.

Распив на троих определенное количество местной настойки, они раскурили трубку мира[113].

В результате этих переговоров, во время которых вождь настойчиво просил господина Каскабеля устроить спектакль, представление назначили на третье августа. Условились также, что индейцы, желавшие показать, что они не уступают европейцам в силе, ловкости и проворстве, также продемонстрируют свое умение.

Это не должно удивлять; на Дальнем Западе, как и на Аляске, индейцы очень любят развлекаться гимнастикой и акробатикой, перемежая их фарсами и маскарадами, в которых они большие мастера.

Итак, в назначенный день явилось полдюжины индейцев с лицами в жутких уродливых масках из дерева. Рот и глаза этих масок приводились в движение с помощью веревочек; таким образом эти безобразные рожи, в большинстве своем с огромными птичьими клювами, как бы оживали. Нетрудно вообразить, какого совершенства они достигли в искусстве гримас, и даже Джону Буллю стоило у них поучиться.

По такому случаю господин и госпожа Каскабель, Жан, Сандр, Наполеона и Клу-де-Жирофль также надели свои театральные костюмы.

У края просторной лужайки, окруженной деревьями, как бы служа декорацией, стояла «Прекрасная Колесница». В первых рядах расположились служащие Форт-Юкона с женами и детьми. Позади них несколько сотен индейцев и индианок образовали полукруг и курили в ожидании начала действа.

Индейцы в масках, которые должны участвовать в упражнениях, держались немного в стороне.

Час настал, и на крыше фургона Клу начал свои зазывания:

— Господа индейцы и индейские дамы, вы увидите сейчас то, что увидите… и т. д. и т. п.

Но, так как он не говорил на шинукском наречии, весьма вероятно, что зрители не оценили по достоинству его импровизированную тираду.

Зато весьма благосклонно публика отреагировала на традиционные оплеухи, отпущенные Клу в изобилии его патроном, а также на знатные пинки в соответствующее место, которые он получил в обычном количестве и воспринял с невозмутимостью, приличествующей его клоунскому амплуа.

Когда пролог закончился, господин Каскабель поприветствовал зрителей и объявил:

— А теперь очередь наших зверюшек!

На подмостки выскочили Ваграм и Маренго. Собаки совершенно очаровали зрителей, не привыкших к номерам, которые демонстрируют ум и сообразительность животных. Затем выступил Джон Булль. Он так ловко кувыркался на спинах спаниеля и пуделихи и принимал такие потешные позы, что индейцы лишились своей обычной степенности.

Выступления четвероногих артистов сопровождались оркестром в составе Сандра, дувшего в корнет изо всех сил своих маленьких легких, Клу, что было мочи колотившего в барабан, и Корнелии, игравшей на бубнах. Если после этого жители Аляски не получили представление о мощном эффекте, производимом европейским оркестром, значит, у них начисто отсутствовало чувство прекрасного.

До сих пор группа в масках оставалась недвижима, рассудив, видимо, что момент их выхода на сцену еще не настал. Они выжидали.

— Мадемуазель Наполеона, танцовщица на канате! — объявил Клу в рупор.

Девочку вывел к публике сам господин Каскабель.

Сначала Наполеона танцевала с изяществом, вызвавшим одобрение индейцев, выражаемое отнюдь не криками и аплодисментами, а простым наклоном головы, что, впрочем, не менее показательно. Еще более она преуспела на канате, натянутом между двумя штангами; она не ходила по нему, а порхала с легкостью, особенно восхитившей индейцев.

— А теперь — мой черед! — воскликнул Сандр.

И вот он уже кланяется публике, коснувшись затылком земли, извивается, шатается, кривляется, крутится колесом и притворно падает, встает на руки, изображает то ящерицу, то лягушку и заканчивает номер головокружительным двойным сальто-мортале[114].

Он выступил, как всегда, успешно. Но как только он поклонился, поблагодарив публику за внимание, на подмостках, приподняв маску, появился индеец его возраста.

И он повторил все, что проделывал Сандр, так уверенно и легко, будто у него отсутствовал позвоночник, и не оставил желать ничего лучшего в искусстве акробатики. Не столь изящный, как младший Каскабель, он тем не менее поразил аборигенов и заслужил самые горячие кивки.

Конечно, экипаж «Прекрасной Колесницы» тактично присоединил свои аплодисменты к аплодисментам публики. Но, не желая уступать, господин Каскабель подал знак Жану начинать свои жонглерские штучки, в которых, как он думал, его старшему сыну нет равных.

Жан понял, что отстаивает честь семьи. Ободренный жестом господина Сержа и улыбкой Кайетты, он принялся последовательно подкидывать бутылки, тарелочки, шары, диски, палочки, и на этот раз превзошел, можно сказать, самого себя.

Господин Каскабель не удержался от торжествующего и в какой-то мере вызывающего взгляда. Казалось, он спрашивал: «Ну, каково? Слабо сделать такое?».

Индейцы прекрасно поняли вызов, и по жесту вождя один из них, сняв маску, отделился от группы.

Шаман Фи-Фу стремился поддержать репутацию и не уронить честь индейской расы. Ощупав один за другим атрибуты Жана, он, представьте себе, повторил одно за другим упражнения своего соперника, перемежая ножи и бутылки, диски и кольца, шары и палочки. Причем самым элегантным образом и не менее ловко, чем Жан Каскабель.

Клу, привыкший восхищаться только своим хозяином и его семьей, остолбенел от изумления; его глаза стали круглыми как пятаки, а уши оттопырились, как поля у шляпы.

На сей раз господин Каскабель только из вежливости похлопал самыми кончиками пальцев.

— Вот так штука! — пробормотал он. — Неплохо для краснокожих! Казалось бы, люди без образования… Ну да ладно! Сейчас мы им покажем!

В глубине души господин Каскабель крайне огорчился, обнаружив конкурентов там, где рассчитывал найти только обожателей. И каких конкурентов? Простых американских аборигенов, можно сказать — дикарей! Самолюбие его было уязвлено до предела. Какого черта! Артисты мы или нет?

— Ко мне, ребята! — скомандовал он громовым голосом. — Пирамида!

Все бросились к нему, как на приступ. Господин Каскабель словно врос расставленными ногами в землю, выпрямил спину и расправил плечи. Жан ловко забрался на его правое плечо и протянул руку Клу, вставшему на левое. Сандр вскочил прямо на голову отца, а Наполеона завершила постройку, посылая воздушные поцелуи зрителям.

Едва выросла французская пирамида, как перед ней возникла другая — индейская. Ее составили, не снимая масок, не пять, а семь участников, и потому она превосходила на целый этаж пирамиду Каскабелей. Пирамида против пирамиды!

На этот раз индейцы не удержались от криков восторга в честь своих соплеменников. Старушку-Европу победила юная Америка, и какая Америка! Америка ко-юконов, танана и татанчуков!

От смущения и стыда господин Каскабель пошатнулся, и его семейное сооружение полетело на землю.

— Ну и дела! — выдохнул он, освободившись от ноши.

— Успокойтесь, друг мой! — сказал ему господин Серж. — Не стоит расстраиваться…

— Не стоит? Сразу видно, что вы не артист, господин Серж!

Затем Цезарь обернулся к жене:

— Ну что ж, Корнелия, твоя очередь! Посмотрим, кто из этих дикарей осмелится померяться с тобой силой!

Госпожа Каскабель не двинулась с места.

— Ну, Корнелия?

— Нет, Цезарь!

— Ты не хочешь сразиться с этими обезьянами за честь нашей семьи?

— Наша честь никуда не денется! — только и ответила Корнелия. — Предоставь это мне. У меня есть идея…

Когда у этой удивительной женщины появлялась идея, не стоило ей противоречить, надо просто предоставить свободу действий. Успех индейцев раздосадовал ее не меньше, чем Цезаря, и, по-видимому, она припасла для них какой-нибудь особый трюк.

Корнелия зашла в «Прекрасную Колесницу», а ее муж, несмотря на всю его веру в ум и воображение супруги, остался в полном недоумении и тревоге.

Две минуты спустя госпожа Каскабель появилась вновь и остановилась напротив группы индейцев.

Затем, обратившись к старшему служащему форта, она попросила его перевести аборигенам то, что собиралась сказать.

Вот что слово в слово было переведено на чистый язык индейцев Аляски:

— Господа индейцы, вы продемонстрировали необыкновенную силу и ловкость, заслуживающую награды, и вот как я хочу вас наградить…

Установилась тишина; аудитория внимательно ждала продолжения.

— Вот мои руки! — воскликнула Корнелия. — Их не раз пожимали августейшие персоны Старого Света! Вот мои щеки! Их целовали самые могущественные государи Европы! Что ж! Теперь эти руки и щеки принадлежат вам! Американские индейцы, целуйте, жмите их!

Право слово, индейцы не заставили просить себя второй раз. Никогда еще им не представлялось случая дотронуться до такой могучей женщины.

Один из них, красавец танана, приблизился и дотронулся до протянутой ему руки Корнелии…

Какой крик он испустил после удара, забившись в судорогах!

— Ах, Корнелия! — воскликнул господин Каскабель. — Я все понял! Я обожаю тебя!

В тот же момент господин Серж, Жан, Сандр, Наполеона и Клу покатились со смеху, поняв, какой фокус изобрела необыкновенная женщина.

— Ну, кто еще? Кто смелый? — сказала Корнелия, протягивая руки к присутствующим. — Следующий!

Но индейцы колебались, считая, что столкнулись со сверхъестественной силой.

Вождь все-таки решился, медленно подошел к Корнелии, остановился в двух шагах от внушительной фигуры и окинул ее не потерявшим уверенности взглядом.

— Вперед, старина! — крикнул ему господин Каскабель. — Смелее! Поцелуй госпожу! Это не так уж трудно, зато как приятно!

Тихи, протянув руку, ограничился тем, что едва дотронулся до кончика пальца величественной европейки.

И снова удар и вопль вождя, опрокинутого навзничь. Толпа обомлела. Если такая неприятность ожидает каждого, кто дотронется до руки госпожи Каскабель, то что будет с тем, кто отважится поцеловать эту необыкновенную женщину, которую «целовали самые могущественные государи Европы»!

Что ж! Нашелся смельчак, захотевший рискнуть, — шаман Фи-Фу. Он считал, что хорошо разбирается во всякого рода колдовстве. Встав перед Корнелией, он затем обернулся и, осмелев от ободряющих криков индейцев, обнял ее и смачно поцеловал прямо в губы.

На этот раз он пролетел кубарем несколько метров. В одно мгновение жонглер превратился в акробата! После двух невольных головокружительных сальто он врезался в группу своих оторопевших соплеменников.

Для того чтобы произвести такой эффект на индейцев, Корнелия нажимала на кнопку маленькой батарейки, спрятанной в кармане. Да! Всего-навсего карманная батарейка, но она помогала ей превращаться в «электрическую женщину»!

— Ах, женушка! — воскликнул господин Каскабель, безнаказанно сжимая Корнелию в объятиях на глазах у озадаченных индейцев. — Умница ты моя…

— Электрическая умница! — уточнил господин Серж.

И правда, что оставалось думать индейцам, кроме того, что сверхъестественная женщина управляла молнией по своему желанию! Дерзнувшего коснуться ее руки тут же поражает разрядом! Определенно это супруга Великого Духа, снизошедшая на землю, чтобы выйти второй раз замуж за господина Каскабеля!

Глава XIV. ОТ ФОРТ-ЮКОНА ДО ПОРТ-КЛАРЕНСА.

Вечером после памятного представления на совещании в присутствии всех членов семьи решили на следующий день отправиться в путь.

Конечно, как здраво рассуждал господин Каскабель, если уж пополнять труппу новыми артистами, то единственной проблемой оказался бы выбор лучших среди индейцев Аляски. Наперекор своему самолюбию ему пришлось признать, что индейцы — прирожденные акробаты. Как гимнасты, клоуны, эквилибристы, жонглеры, они имели бы огромный успех в любой стране. Конечно, их искусство достигалось в большой степени благодаря упорным тренировкам; но и природа не поскупилась, создавая их сильными, гибкими и ловкими. Было бы несправедливо отрицать, что они показали себя по меньшей мере равными Каскабелям. К счастью, последнее слово осталось за семейством французов благодаря находчивости «королевы электрических женщин»!

Нужно сказать, что служащие форта, большей частью простые, необразованные люди, удивлялись не меньше аборигенов тому, что произошло у них на глазах. Как бы то ни было, им тоже не раскрыли секрет феномена, дабы сохранить за Корнелией ее ореол. Когда наутро индейцы, как всегда, пришли навестить «Прекрасную Колесницу», то старались держаться подальше от Низвергающей Молнии, приветствовавшей их самой обворожительной улыбкой. Не без видимых сомнений они решились пожать ей руку. Вождь племени и шаман дорого бы дали за тайну, из которой они извлекли бы большую выгоду и приумножили свой престиж среди индейских племен.

Приготовления к отъезду закончились; утром шестого августа семейство Каскабель распрощалось с обитателями форта и хорошо отдохнувшая упряжка взяла курс на запад.

Господин Серж и Жан тщательно изучили карту и учли ценные указания юной индианки. Кайетта знала большинство деревень, через которые им предстояло пройти; по ее словам, ни один водный поток не представляет собой серьезного препятствия на пути «Прекрасной Колесницы».

Впрочем, вопрос о прощании с долиной Юкона еще не стоял. Сначала по правому берегу реки, минуя пост Нелу и деревню Нюклакайетт, предстояло добираться еще двадцать пять лье до форта Нулато. И лишь тогда экипаж покинет берега Юкона, срезав путь прямо на запад.

Погода стояла благоприятная: днем жарко, ночью температура ощутимо падала. Господин Каскабель хранил уверенность, что без непредвиденных задержек они достигнут Порт-Кларенса прежде, чем зима воздвигнет непреодолимые препятствия на дороге.

Может быть, кто-то удивится, что подобное путешествие протекало в относительно легких условиях. Но разве это не естественно для равнинной страны, когда дни теплы и длинны, а мягкий климат благоприятствует путешественникам? Совсем иное ожидало их по другую сторону Берингова пролива, где сибирская тундра простирается от горизонта до горизонта, где снега покрывают землю насколько хватает глаз, а по поверхности бушуют метели. Однажды вечером во время разговора о будущих опасностях легковерный господин Каскабель воскликнул:

— Ну, мы, кажется, выпутались!

— Будем надеяться, — вздохнул господин Серж. — Но я бы попросил вас на побережье Сибири немедленно взять курс на юго-запад, чтобы достичь более умеренных широт, где морозы не так суровы.

— Именно так мы и собираемся поступить, господин Серж, — ответил Жан.

— И будете более чем правы, поскольку сибиряков вам нечего бояться, кроме как… как сказал бы Клу… некоторых племен северного побережья. На самом деле вашим злейшим врагом будет стужа.

— Спасибо за предостережение, — поблагодарил господин Каскабель. — В дороге мы будем сожалеть только об одном, господин Серж, о том, что вы не продолжаете путешествие вместе с нами!

— Да, — добавил Жан, — глубоко сожалеть!

Господин Серж испытывал самые теплые чувства к семье и знал, как Каскабели привязались к нему. По мере того как дни таяли, их отношения становились все более душевными. Расставание будет болезненным, и кто знает, сведет ли их когда-нибудь судьба? К тому же господин Серж заберет с собой Кайетту, а он уже заметил расположение Жана к юной индианке. Почувствовал ли господин Каскабель, что творится в сердце сына? Сергей Васильевич не мог сказать ничего определенного на сей счет. Что касается Корнелии, то, даже понимая, в чем дело, добрейшая женщина предпочла бы помалкивать. К чему слова? Совсем иное будущее ожидало приемную дочь господина Сержа, и бедный Жан предавался несбыточным надеждам.

На пути не встречалось серьезных препятствий и больших трудностей. В Порт-Кларенс они прибудут раньше, чем застынет Берингов пролив, и там им придется провести какое-то время. А потому ни к чему гнать людей и лошадей.

К тому же они все время находились во власти случая. Раненая или заболевшая лошадь, разбитое колесо — и «Прекрасная Колесница» окажется в крайне неприятном положении. Учитывая это, следовало соблюдать строжайшие меры предосторожности.

В течение первых трех дней маршрут пролегал на запад вдоль русла реки; но когда Юкон стал отклоняться к югу, то лучшим вариантом казалось держаться шестьдесят пятой параллели[115].

В этом месте река становилась очень извилистой, а долина резко сужалась сопками средней высоты, обозначенными на карте как «земляные валы» из-за их схожести с бастионами.

Лабиринт оказался очень сложным; путники предприняли все возможное, чтобы избежать аварии. На чересчур крутых склонах «Прекрасную Колесницу» частично разгружали, и люди толкали упряжку, чтобы помочь лошадям; это было тем более разумно, что, как заметил господин Каскабель, «почему-то в этих краях каретные мастера встречаются очень редко!».

Пришлось также переправиться через несколько рек, в частности через Ноколокаргут, Шетехо и Клакенкот. По счастью, в это время года они неглубоки, и путники относительно легко находили удобный брод.

Из индейцев в этой части провинции обретались только «срединные люди» — племя, почти исчезнувшее в наши дни. Иногда путешественники сталкивались с их немногочисленными семьями, направлявшимися на юго-западное побережье, чтобы заняться осенней рыбной ловлей.

Изредка встречались также промышленники, идущие в противоположном направлении, от устья Юкона к различным постам Российско-Американской компании. С огромным удивлением они рассматривали яркий фургон и его необыкновенных хозяев. Затем, пожелав наилучшего, они продолжали свой путь на восток.

Тринадцатого августа «Прекрасная Колесница» остановилась рядом с деревушкой Нюклакайетт, в ста двадцати лье от Форт-Юкона. Здесь занимались торговлей мехами русские купцы. Они приходили в эту факторию из разных точек азиатской части России и побережья Аляски, чтобы составить конкуренцию закупщикам Компании Гудзонова залива.

Таким образом Нюклакайетт превратился в довольно людное место, куда индейцы свозили пушнину, накопленную за зиму.

Удалившись от реки, стремясь избежать ее бесчисленных изгибов, господин Каскабель вернулся к ней в очень живописном месте, где среди невысоких холмов, оживленных зеленью деревьев, расположилась фактория. Несколько шалашей соседствовали с забором вокруг форта. По богатой травами равнине журчали ручейки. Две или три лодки лежали на берегу Юкона. Мирный пейзаж радовал глаз и как бы приглашал к отдыху. Индейцы, населявшие округу, относились к племени танана, как уже говорилось, самому красивому типу индейской расы в северной Аляске.

Каким бы привлекательным ни казалось это место, «Прекрасная Колесница» задержалась здесь всего на сутки. Хотя с лошадьми и обращались очень бережно, их хозяева решили, что такого отдыха им вполне достаточно. Господин Каскабель намеревался сделать продолжительную остановку в Нулато, довольно значительном и куда лучше снабжаемом форте, где он рассчитывал запастись всем необходимым для путешествия через Сибирь.

Можно, конечно, и не упоминать, что господин Серж и Жан, иногда бравшие за компанию Сандра, не отлынивали от охоты. Как и прежде, им попадались крупные дикие животные — лоси и олени, выбегавшие на равнину и возвращавшиеся под сень лесов, а вернее, в купы деревьев, довольно немногочисленных в этих краях. В болотистых местах гуси, шилохвостки, кулики, дикие утки так и напрашивались на хороший выстрел, и охотники сразили даже несколько пар цапель, которые, как правило, не ценятся с точки зрения пригодности в пищу.

Однако, по словам Кайетты, индейцы очень любят блюда из цапли, особенно если нельзя поживиться чем-нибудь другим. За завтраком тринадцатого августа поставили эксперимент. Несмотря на все старания Корнелии — а она славилась своими кулинарными талантами, — мясо цапли оказалось жестким и грубым. Зато его безоговорочно одобрили Ваграм и Маренго, не оставившие от него ни косточки.

Действительно, в голодные времена туземцы едят сов, соколов и даже куниц; но, надо признать, только ввиду крайней необходимости.

Четырнадцатого августа «Прекрасная Колесница» преодолевала извилистое узкое ущелье между крутыми сопками, нависавшими над рекой. На этот раз проход оказался чересчур трудным и ухабистым и походил на размытое ложе водного потока, так что, несмотря на все предосторожности, случилась авария. К счастью, колеса экипажа остались в целости и сохранности, пострадала только одна из оглоблей. Поэтому ремонт не занял много времени, и нескольких метров веревки хватило, чтобы исправить поломку.

Позади остались деревушки Суконгилла и Ньюикаргут, и странствие продолжалось без происшествий. Возвышенности кончились. Обширная равнина простиралась насколько хватало глаз. От трех или четырех ручьев остались только русла, почти полностью обмелевшие этим засушливым летом. Наверное, в период бурь и метелей невозможно придерживаться этого маршрута.

Перейдя через один из этих ручьев — Милокаргут, едва ли в один фут глубиной, господин Каскабель заметил перегородившую его дамбу.

— Э! — возмутился он. — Раз уж наша трасса проходит через сей поток, не разумнее ли построить мост?! Я бы даже сказал, гораздо разумнее, если учесть весенние паводки…

— Несомненно, папа, — ответил Жан, — но инженеры, спроектировавшие эту дамбу, навряд ли способны построить мост!

— Почему?

— Потому что они с четырьмя лапами, иначе говоря — бобры.

Жан не заблуждался; работа изобретательных животных, возводящих свои плотины с учетом мощности течения и наименьшего уровня воды, вызывала неподдельное восхищение. В их плотине все, вплоть до углов наклона стенок, как бы рассчитывалось на надежное сопротивление напору воды.

— А между прочим, — воскликнул Сандр, — бобров никто не заставлял ходить в школу учиться…

— Просто нет необходимости, — пояснил господин Серж. — К чему им наука, которая частенько заблуждается, когда у них всегда верный инстинкт! Эта плотина, мой мальчик, построена бобрами так же, как муравьи строят муравейники, пауки ткут паутину, пчелы располагают соты в улье, а деревья и кустарники производи плоды и цветы. Никаких опытов, изысканий с их стороны, но и никакого прогресса. Впрочем, их работа и не нуждается в улучшении. Современные бобры создают свои плотины так же, как самый первый бобр на свете. Животные не способны к совершенствованию своих творений, только человек умеет шаг за шагом продвигаться в искусстве, промышленности и науке. Да, нас безоговорочно восхищает удивительный инстинкт животных, позволяющий им творить чудеса. Но чудеса эти — творения природы!

— Да, господин Серж, — согласился Жан, — понимаю, вы имеете в виду различие между инстинктом и разумом. В общем и целом разум превосходит инстинкт, хотя он и подвержен заблуждениям…

— Бесспорно, друг мой, — подтвердил Сергей Васильевич, — но ошибки, вовремя распознанные и успешно исправленные, есть только этапы на пути прогресса.

— В любом случае, — заключил Сандр, — я прав! Животным нет нужды ходить в школу…

— Да, но люди не отличались бы от животных, если бы перестали учиться! — заметил господин Серж.

— Что ж, все это хорошо, — подвела итог Корнелия, очень практичная во всем, что касалось хозяйственных дел. — А эти бобры — они съедобны?

— Разумеется, — ответила Кайетта.

— Я даже где-то читал, — вспомнил Жан, — что их хвосты просто великолепны!

Данное утверждение не удалось проверить, так как в ручье не плескался ни один бобр, все они куда-то попрятались.

После ручья Милокаргут «Прекрасная Колесница» прошла через деревню Сашертелутен, в самом сердце страны ко-юконов. По совету Кайетты экипаж принял некоторые предосторожности, поскольку за ко-юконами закрепилась дурная слава нечистых на руку. Когда они приближались к фургону, приходилось следить, чтобы они не проникли внутрь. Впрочем, симпатичные стеклянные бусы, щедро поднесенные вождям племени, произвели благотворное впечатление, и обошлось без неприятностей.

Тем временем путь по узкому основанию сопок значительно усложнился, но избежать его возможно, только углубившись в еще более горный район.

Путники уже сильно утомились, но все-таки не стоило слишком задерживаться на стоянке. Становилось холоднее, особенно по ночам, что вполне нормально для этого времени года, если вспомнить, что маршрут пролегал всего несколькими градусами южнее Полярного круга.

Семейство Каскабель дошло до резкого поворота реки на север. Предстояло спуститься по ней дальше до слияния с двумя извилистыми рукавами Коюкука. Почти целый день ушел на поиски брода, Кайетта нашла его не без труда, так как уровень воды уже повысился.

Переправившись через этот приток, «Прекрасная Колесница» снова взяла курс на юг по довольно пересеченной местности до форта Нулато.

Нулато имел огромное торговое значение и принадлежал Российско-Американской компании. Это самая северная фактория, основанная на западе Америки, так как, по данным Фредерика Вимпера, она расположена на широте в 64 градуса и 42 минуты и на долготе — 155 градусов 36 минут.

Трудно поверить, что эта часть Аляски находится в столь высоких широтах. Почва здесь, бесспорно, гораздо плодороднее, чем в окрестностях Форт-Юкона. Повсюду стройные деревья, луга, покрытые ковром зеленеющей травы, не говоря об обширных равнинах, которые весьма благоприятны для возделывания, поскольку их глинистая почва удобрена толстым слоем перегноя. К тому же река Нулато, устремляясь на юго-запад, широко разливается густой сетью ручьев и речек на северо-восток. Однако местная растительность ограничена дикими ягодами, созревающими на кустах, предоставленных воле природы.

Здания Форт-Нулато окружены деревянными стенами, усиленными двумя башнями, ночью индейцам запрещалось проходить в форт, а днем позволялось входить только небольшими группами. За оградой располагались деревянные избы, склады и магазины с окнами, в которых вместо стекол вставлялись тюленьи мочевые пузыри. Трудно представить себе что-либо более примитивное, чем эти населенные пункты на дальнем севере Америки.

Семейство Каскабель здесь приняли весьма предупредительно. В отдаленных от регулярных путей сообщения местечках Нового Света прибытие гостей с новостями из самых разных краев всегда желанно — это настоящее развлечение, настоящий источник радости.

В Форт-Нулато жили два десятка служащих, русских и американцев, любезно предоставивших в распоряжение труппы все необходимое. Компания регулярно снабжала форт, к тому же служащие пополняли свои запасы в течение лета, охотясь на лосей и оленей и ловя рыбу в водах Юкона. Особенно много попадалось налима, в основном пригодного для собак, но зато печень налима любят все, кто хоть раз её пробовал.

Понятно, что жители Нулато несколько удивились, завидев «Прекрасную Колесницу», но изумление стало еще больше, когда господин Каскабель поведал им свой план возвращения в Европу через Сибирь. Надо же, ничто не страшит этих французов! Что касается завершения первой половины пути в Порт-Кларенсе, то хозяева форта подтвердили, что она должна пройти благополучно и завершиться прежде, чем равнины Аляски скует стужа.

По совету господина Сержа решили приобрести кое-что необходимое для перехода через тундру и тайгу. Прежде всего запаслись несколькими парами очков, незаменимых на зимней дороге по слепящим снежным пространствам. В обмен на несколько стеклянных безделушек индейцы согласились дать дюжину этих приспособлений. Из дерева, без стекол очки, точнее наглазники, прикрывали глаза и оставляли только узкую щелочку, вполне достаточную, чтобы ориентироваться без особого труда в окружающем пространстве и избежать воспаления глаз, неизбежного при отражении света от снега. Весь экипаж примерил наглазники и согласился, что к ним легко привыкнуть.

Следовало подумать не только о глазах, но и о ногах, так как в ботиночках или легких туфлях не очень-то погуляешь по тундре в сибирскую непогоду.

В магазине Нулато им предложили унты из тюленьих шкур, прекрасно приспособленные к долгим путешествиям по льдам и снегам, поскольку они не промокают благодаря толстому слою жира.

По этому поводу господин Каскабель поучительно заметил:

— В одежде всегда надо брать пример с животных той страны, которую проходишь! А поскольку Сибирь — страна тюленей… мы оденемся как тюлени…

— Как очкастые тюлени! — подхватил Сандр под родительское одобрение.

Семейство оставалось в Форт-Нулато еще два дня для отдыха доблестной упряжки, которой уже не терпелось добраться до Порт-Кларенса. «Прекрасная Колесница» тронулась в путь двадцать первого августа на рассвете и теперь окончательно покинула правый берег великой реки.

Юкон, резко отклоняясь на юго-запад, вливался в залив Нортон. Следовать дальше вдоль реки бесполезно, так как устье располагалось южнее Берингова пролива, и оттуда пришлось бы идти к Порт-Кларенсу вдоль побережья, изрезанного фьордами, бухтами и притоками, где Вермуту и Гладиатору пришлось бы впустую тратить свои силы.

Холод уже заявлял о себе. Косые лучи солнца давали еще достаточно света, но мало согревали. Плотные тучи, нависавшие сероватой массой, угрожали разродиться снегом. Мелкая дичь встречалась все реже, перелетные птицы подумывали о спасении в теплых краях.

До сего дня — и с этим можно было себя поздравить — господин Каскабель и его спутники не устали от путешествия. Их словно одарили железным здоровьем; но на самом деле они обязаны этим своей скитальческой жизни, умению быстро приспосабливаться к любому климату, крепкому благодаря постоянным тренировкам сложению. И потому они с полным правом надеялись, что прибудут в Порт-Кларенс живыми и здоровыми.

Пятого сентября семья Каскабель достигла своей цели, пройдя пятьсот лье от Ситки и около тысячи ста лье от Сакраменто, то есть тысячу шестьсот лье по всему западу Америки за семь месяцев.

Глава XV. ПОРТ-КЛАРЕНС.

Порт-Кларенс — самый удаленный на северо-запад порт в Северной Америке. Он расположен на южной оконечности мыса Принца Уэльского и является как бы ноздрей носа того лица, профиль которого напоминает берег Аляски. Порт предоставлял великолепную якорную стоянку, очень удобную для мореплавателей и особенно для китобоев в арктических морях.

«Прекрасная Колесница» бросила якорь у берега внутренней гавани, около устья небольшой речки, под отвесными скалами увенчанными зарослями хилых берез. Здесь маленькой труппе предстоял самый долгий привал за все путешествие. Вынужденный отдых — ибо поверхности пролива в это время года еще далеко до твердого состояния.

К сожалению, фургону не переправиться через пролив на суденышках, обслуживавших Порт-Кларенс и представлявших собой всего-навсего рыбачьи лодки небольшого водоизмещения. Поэтому план достигнуть азиатского берега, когда море превратится в одну огромную льдину, оставался в силе.

Длительная остановка не вызывала возражений, так как впереди — вторая часть путешествия, где путников ожидали настоящие трудности, борьба с холодом и метелями, по крайней мере, пока они не достигнут более приветливых южных территорий Сибири. Но несколько недель, возможно, несколько месяцев ожидались очень суровых, и оставалось только радоваться, что есть время на приготовления к столь тяжелому переходу. Хотя кое-что закупили у индейцев вблизи Форт-Нулато, некоторых предметов еще не хватало, и господин Каскабель рассчитывал приобрести их либо у торговцев, либо у аборигенов в Порт-Кларенсе.

Вот почему весь экипаж обезумел от счастья, когда господин Каскабель отдал самую приятную команду:

— По местам! Вольно!

За этим приказом, столь любимом на маршах или на военных маневрах, тут же последовал другой, который громко выкрикнул юный Сандр:

— Разомкнуть ряды! Разойтись!

И можно не сомневаться, что все команды выполнялись с энтузиазмом.

Прибытие «Прекрасной Колесницы» в Порт-Кларенс не прошло незамеченным. Никогда раньше подобное передвижное сооружение не появлялось в этом Богом забытом уголке. В первый раз французские бродячие артисты предстали перед завороженными глазами туземцев.

Тогда в Порт-Кларенсе кроме обычного населения, состоявшего из эскимосов и торговцев, еще жили несколько русских чиновников. После присоединения Аляски к Соединенным Штатам они получили приказ вернуться через пролив либо на Чукотский полуостров, либо в Петропавловск — столицу Камчатки. Эти служащие так же, как и остальные обитатели Порт-Кларенса, с большим вниманием приняли семейство Каскабель; но особенно сердечным оказалось гостеприимство эскимосов.

Двенадцать лет спустя с теми же самыми эскимосами в этих краях встретился знаменитый мореплаватель Норденшельд во время своего отважного путешествия, в ходе которого он открыл Северо-Восточный проход. К тому моменту некоторые эскимосы уже вооружились револьверами и скорострельными ружьями — первыми дарами американской цивилизации.

Так как лето только-только закончилось, туземцы еще не сооружали своих зимних жилищ. Они обитали в изящных легких шатрах из крепкого, ярко разрисованного полотна, упроченного сетью из трав. Применяли посуду, изготовленную из скорлупы кокосовых орехов.

Клу-де-Жирофль, узревший в первый раз такую утварь, не удержался и воскликнул:

— Ага! В лесах Эскимосии растет, видимо, много кокосовых пальм…

— Если только, — возразил господин Серж, — эти орехи не привезены сюда китобоями с островов Тихого океана!

Господин Серж был прав. К тому же отношения американцев с туземцами уже весьма продвинулись. Между ними происходило постепенное сближение, что способствовало развитию эскимосов.

Как вы увидите позднее, нет никакого сходства ни в обычаях, ни во внешности американских эскимосов и туземных народов Сибири[116]. Племена Аляски даже не понимают языка самоедов по ту сторону Берингова пролива. Их говор так сильно перемешан с английскими и русскими выражениями, что беседовать с ними довольно просто.

Поэтому с первых дней семейство Каскабель охотно завязало отношения с туземцами Порт-Кларенса. Гостеприимно принятые в шатрах этих славных людей, артисты не колеблясь распахнули перед ними двери «Прекрасной Колесницы», в чем не пришлось потом раскаиваться.

Эскимосы оказались гораздо цивилизованнее, чем принято думать. Их представляют себе, как правило, чем-то вроде породы говорящих тюленей или моржей с человеческим лицом, судя при этом по характерным для них одеяниям, особенно зимой. Ничего подобного, в Порт-Кларенсе представители народа эскимосов отнюдь не отталкивающи на вид и приятны в общении. Некоторые даже начали одеваться почти по-европейски, но большая часть повинуется собственной кокетливой моде, состоящей в гармоничном сочетании нарядов из оленьих и тюленьих шкур, «паски» из меха сурка и татуировки на лице в виде нескольких легких рисунков, нанесенных на подбородок. У мужчин обязательна короткая редкая бородка; кроме того, в уголках губ они искусно проделывали три отверстия, позволявшие вдевать маленькие кольца, вырезанные из кости; ноздри украшались на тот же манер. Девушки носили в ушах жемчуг, а на руки надевали железные или медные браслеты довольно тонкой работы.

В общем и целом эскимосы, приходившие в гости к семейству Каскабель, были лишены той суровости, что присуща самоедам или другим народам азиатского побережья. Необходимо также отметить, что эскимосы оказались людьми очень честными и исключительно порядочными в сделках, несмотря на то что упорно торговались и чрезмерно клянчили. Не стоит слишком строго судить за этот недостаток обитателей арктических пустынь.

У эскимосов процветало полное равенство, племена не имели даже вождей. Религия оставалась языческой. Все поклонялись, как богам, столбам, выкрашенным в красный цвет и украшенным резными фигурами птиц с распростертыми веером крыльями. У эскимосов царили благородные обычаи, развитое чувство семьи, уважение к старшим, любовь к детям, почитание умерших. Тела усопших выставлялись на всеобщее обозрение в праздничных одеждах, рядом с ними клали их оружие и каяк[117].

Каскабели любили ежедневные прогулки по окрестностям Порт-Кларенса. Частенько они заходили на старый маслозавод, основанный американцами, но еще работавший в то время.

На местности встречались деревья, а на почве — растительность, основные отличия от пейзажа Чукотского полуострова по другую сторону пролива. Причиной тому служит теплое течение вдоль берегов Нового Света из жарких районов Тихого океана, в то время как вдоль сибирского побережья спускается холодное, берущее начало в северных морях[118].

Само собой разумеется, господин Каскабель не собирался устраивать представление туземцам в Порт-Кларенсе. Он побаивался, и небезосновательно. Судите сами, вдруг среди них обнаружились бы акробаты, жонглеры и клоуны, такие же замечательные, как и в форте Юкон! Не стоило второй раз рисковать репутацией труппы.

Дни проходили в ожидании, и, по правде говоря, гораздо более продолжительном, чем требовалось для отдыха маленькой труппе. Уже спустя неделю после остановки в Порт-Кларенсе экипажу не терпелось бросить вызов трудностям путешествия по сибирской земле.

Но пока пролив оставался все еще недоступным «Прекрасной Колеснице». Хотя в конце сентября температура и опускалась ниже нуля по Цельсию, рукав моря, отделяющий Азию от Америки, еще не замерз. Многочисленные куски льда на границах Берингова моря проплывали вдоль берега Аляски под действием тихоокеанского течения. Но следовало ждать, пока они окрепнут, затем увеличатся в размерах до такой степени, что превратятся в один огромный неподвижный ледник — «проезжую дорогу» между двумя континентами.

Очевидно, на этом ледяном панцире, достаточно крепком, чтобы по нему промаршировал артиллерийский полк, «Прекрасная Колесница» и ее экипаж не подвергнутся никакому риску.

Впрочем, речь шла всего-навсего о переходе в двадцать лье через самую узкую часть пролива между мысом Принца Уэльского чуть южнее Порт-Кларенса, и маленьким портом Нунямо на сибирской стороне.

— Какого черта! — сердился господин Каскабель. — Эти противные американцы давно бы уже выстроили мост…

— Мост в двадцать лье?! — удивился Сандр.

— Почему бы и нет? — заметил Жан. — Можно было бы опереться посреди пролива на островок Диомида…[119].

— Верно, — рассудил господин Серж. — Думаю, что когда-нибудь так и сделают. Нет ничего невозможного для человеческого разума.

— Если уж предполагают перебросить мост над Ла-Маншем… — вспомнил Жан.

— Ты прав, друг мой, — поддержал его господин Серж. — Однако, согласитесь, мост через Берингов пролив не так необходим, как мост между Кале и Дувром. Определенно он не окупил бы расходов на постройку!

— Не слишком полезный для путешественников вообще, — сказала Корнелия, — он здорово бы пригодился нам…

— О да! Еще как! — воскликнул господин Каскабель. — Но он и так существует восемь месяцев в году, наш мост, ледяной мост, такой же надежный, как любой другой мост из камня или железа! К тому же госпожа Природа, которая разрушает и реконструирует его каждый год, не требует мостовой пошлины!

Справедливое замечание хозяина труппы, привычно смотревшего на вещи только с хорошей стороны. Действительно, зачем строить мост, который обойдется в миллионы, если достаточно подождать благоприятного момента, когда и пешеходы и экипажи смогут успешно перебраться на другой берег?

И этого момента оставалось ждать совсем недолго. Требовалось лишь немного потерпеть.

К седьмому октября стало ясно, что в высоких широтах окончательно установилась зима. Часто шел снег. От зелени не осталось никаких следов. Редкие деревца на побережье, лишившись последних листьев, стонали под инеем. Исчезли все чахлые растения арктических стран, родственные таким же растениям Скандинавии, все до единой льнянки, которые составляют значительную часть трав заполярной флоры.

Сильное течение приносило все новые льдины; они постоянно прибавляли в толщине и ширине. Как достаточно одного огненного всплеска, чтобы спаять металл, точно так же сейчас было бы достаточно одного сильного удара холода, чтобы спаять кусочки льда в единое целое. Долгожданное событие могло произойти буквально со дня на день.

Меж тем, хотя Каскабели дрожали от нетерпения, когда же пролив станет проходимым и позволит им покинуть Порт-Кларенс и испытать огромное счастье ступить наконец на древний континент, к их ощущениям подмешивалась доля горечи. Ведь тогда наступит час расставания. Конечно, они покинут Аляску, но господин Серж останется, так как не шло и речи о его путешествии на запад. С наступлением весны он собирался закончить исследование Америки за горами к северу от Юкона.

Жестокая разлука, поскольку всех привязывало друг к другу не простое чувство симпатии, а нечто более крепкое!

Не секрет, что сильнее всех грустил Жан. Мог ли он забыть, что Кайетта последует за господином Сержем? И что в интересах юной индианки разделить судьбу своего нового отца? Кому она могла бы довериться больше, чем господину Сержу? Он удочерил ее, а теперь увезет в Европу, даст образование, обеспечит положение в обществе, которого ей никогда не достигнуть в семье бедных бродячих артистов. Учитывая все это, имел ли он право колебаться? Конечно нет! И Жан первым признавал это. Но, несмотря ни на что, горе, выдававшее его всевозраставшей грустью, не убывало. Хватит ли у него сил смириться с обстоятельствами и взять себя в руки? Расстаться с Кайеттой, не видеть ее, скорее всего никогда больше не встретиться, ибо она станет далека от него во всех отношениях, когда заживет в семье Сергея Васильевича, потерять их милую привычку щебетать друг с другом, работать вместе, быть всегда рядом — все это приводило юношу в отчаяние.

С другой стороны, если Жан был очень несчастлив, то его отец, мать, брат и сестра, крепко привязавшиеся к Кайетте, также не могли смириться с мыслью о разлуке с полюбившейся им девушкой и тем более с господином Сержем. Они много бы дали, как говорил господин Каскабель, за то, чтобы господин Серж согласился сопровождать их до конца путешествия. Это означало бы, что еще несколько месяцев они проведут вместе, а там… там будет видно…

Как уже отмечалось, жители Порт-Кларенса приняли труппу с большим уважением. Они сочувственно ожидали начала трудного путешествия труппы, в котором она столкнется с настоящими опасностями. Большинство испытывало симпатию к французам, пришедшим столь издалека и уходившим в такую даль. К сожалению, этого нельзя было сказать о некоторых русских, недавно прибывших к проливу, которые также обратили внимание на экипаж «Прекрасной Колесницы» и в особенности — на господина Сержа.

Если вы не забыли, в Порт-Кларенсе находилось тогда несколько чиновников, вынужденных из-за продажи Аляски возвращаться в Сибирь. Среди них находились два агента российского правительства, выполнявших на американских землях особую миссию. Они выслеживали беглых политических заключенных, которые нашли убежище в Новой Британии и могли пытаться пересечь границу Аляски. Так вот русский компаньон и гость семьи бродячих артистов, этот господин Серж, остановившийся как раз на границе Российской империи, показался им несколько подозрительным. Потому они старались не терять его из виду, делая это весьма аккуратно, чтобы не обнаружить слежку.

Господин Серж и не догадывался даже, что стал объектом каких-то подозрений. Он с опаской и грустью думал о предстоящей разлуке. Разрывался ли он между идеей продолжить исследования Западной Америки или думал отказаться от них, чтобы сопровождать новых друзей в Европу? Трудно было понять. И господин Каскабель, видя его озабоченность, решил вызвать Сергея Васильевича на разговор.

— Кстати, господин Серж, вы знаете, что мы скоро отбываем в вашу страну?

— Конечно, друзья мои… Мы об этом уже говорили…

— Да! Мы идем в Россию… И как раз пройдем через Пермь… где живет ваш отец, если я не ошибаюсь…

— Я буду провожать вас не без боли и зависти!

— Господин Серж, — спросила Корнелия, — а как долго вы еще рассчитываете оставаться в Америке?

— Как долго? Не знаю…

— А если вы будете возвращаться в Европу, то какой дорогой?

— Через Дальний Запад… Мои исследования неминуемо приведут меня в Нью-Йорк, где я сяду на судно… вместе с Кайеттой…

— С Кайеттой! — прошептал Жан, посмотрев на индианку, опустившую голову.

Несколько минут прошло в молчании. Затем господин Каскабель нерешительно произнес:

— Что ж, господин Серж… я осмелюсь сделать вам предложение… Знаю, очень тяжело пройти сквозь бескрайнюю и бесчеловечную Сибирь! Но, в конце концов, достаточно немного смелости и мужества…

— Друг мой, — ответил господин Серж, — поверьте, что меня не испугать никакой опасностью, никакими трудностями, я охотно разделил бы их с вами, если бы…

— Так почему же нам не идти дальше вместе? — подхватила Корнелия.

— Вот было бы здорово! — обрадовался Сандр.

— Я вас поцелую изо всех сил, если вы скажете «да»! — добавила Наполеона.

Жан и Кайетта не произнесли ни слова, но их сердца неистово забились.

— Уважаемый господин Каскабель, — спустя несколько секунд сказал Сергей Васильевич, — я хотел бы поговорить с вами и вашей женой.

— Как вам будет угодно… хоть сейчас…

— Нет, завтра.

На том все и разошлись по своим спальным местам, обеспокоенные и в то же время заинтригованные.

О чем намеревался поговорить господин Серж? Решился ли он изменить свои планы или просто хотел предложить деньги, чтобы труппа продолжала путешествие в лучших условиях?

Как бы то ни было, Жан и Кайетта не сомкнули глаз.

На следующее утро состоялась беседа. Вовсе не из недоверия к детям, а из опасения, что его услышат посторонние, то и дело шнырявшие вокруг фургона, господин Серж попросил чету Каскабель отойти с ним на некоторое расстояние от лагеря. Несомненно, он собирался сказать что-то очень важное и хотел, чтобы все осталось в тайне.

Все трое поднялись по песчаному берегу к маслобойне, и вот как началась их беседа.

— Друзья мои, — приступил господин Серж, — выслушайте меня и как следует поразмыслите, прежде чем ответить на предложение, которое я вам сейчас сделаю. Не сомневаюсь в вашей доброте, вы уже доказали свою безграничную преданность. Но, прежде чем принять окончательное решение, я хочу, чтобы вы знали, кто я…

— Вы? Вы самый славный человек, черт бы вас побрал! — воскликнул господин Каскабель.

— Предположим… — ответил господин Серж. — Но этот славный человек не хочет своим присутствием увеличить опасности вашего путешествия через Сибирь.

— Своим присутствием… опасности… Что такое, господин Серж? — поразилась Корнелия.

— Да, поскольку я — граф Серж Наркин… политический ссыльный!

И господин Серж поведал вкратце историю своей жизни.

Граф Серж Наркин принадлежал к богатому роду из Пермской губернии. Как он и говорил раньше, увлеченный естественными науками и географическими открытиями, он посвятил свои юные годы путешествиям по всем частям света.

К несчастью, он не остановился на этих смелых походах, которые могли бы принести ему настоящую известность. Политика вмешалась в его жизнь, и в 1857 году он, вовлеченный друзьями, вступил в тайное общество. Члены этого общества энергично преследовались царской охранкой и в конце концов были арестованы и большей частью сосланы навечно в Сибирь.

Среди них оказался и граф Сергей Наркин. Ему пришлось уехать по месту ссылки — в Якутск, покинув единственного оставшегося в живых родственника — отца, восьмидесятилетнего князя Василия Наркина, жившего в Вальском — имении под Пермью.

После пяти лет, проведенных в Якутске, графу удалось бежать и добраться до Охотска. Здесь он нашел отплывающее судно и достиг одного из портов Калифорнии. Таким образом, уже в течение семи лет граф Сергей Наркин жил то в Соединенных Штатах, то в Новой Британии, стараясь все время быть поближе к Аляске, куда рассчитывал попасть, как только она станет американской территорией. Да! Его тайная мечта — вернуться в Европу через Сибирь — как раз то, что планировал и уже осуществлял господин Каскабель. Судите сами, что испытал господин Серж, узнав, что семья, которой он обязан своим спасением, намеревалась переправиться через Берингов пролив в Азию.

Понятно, что он горячо желал сопровождать их. Но таким образом он может подвергнуть труппу репрессиям, если откроется, что семейство содействовало возвращению политического преступника в царскую империю. А между тем его отец вошел в весьма преклонный возраст и ему хотелось повидать его…

— Пойдемте, господин Серж, пойдемте с нами! — воскликнула Корнелия.

— Речь идет о вашей свободе, может быть, и о вашей жизни, друзья мои. Если узнают…

— Не имеет значения, господин Серж! — возразил Цезарь Каскабель. — Каждый из нас имеет открытый счет на Небесах, ведь так? Что ж, попробуем положить на него как можно больше добрых дел! Только так они перевесят плохие!

— Уважаемый господин Каскабель, подумайте хорошенько…

— К тому же кто вас узнает, господин Серж? Мы — семья хитрых пройдох, и пусть меня сожрут волки, если мы не проведем русских фараонов!

— И все-таки… — колебался господин Серж.

— Вот что… Если понадобится, вы наденете одежду бродячего артиста… Если только вы не стыдитесь ее…

— Ну что вы, друг мой!

— И кому вздумается заподозрить, что граф Наркин стал паяцем в труппе Каскабелей!

— Хорошо! Я согласен, друзья! Да! Согласен! И я не знаю, как благодарить вас…

— Ну вот! — фыркнул господин Каскабель. — Уж не думаете ли вы случайно, что мы идем на это, потому что ожидаем вознаграждения! Итак, ваше сиятельство…

— Никакого сиятельства! И не называйте меня графом Наркиным! Для всех я должен быть просто господином Сержем! Даже для ваших детей…

— Вы правы! Они не должны знать! По рукам, господин Серж, мы вас подвезем! И я, Цезарь Каскабель, ручаюсь проводить вас в Пермь, или я потеряю свое доброе имя, что, согласитесь, является невосполнимой потерей для артиста!

Как восторженно приняли господина Сержа при возвращении к «Прекрасной Колеснице», когда Жан, Кайетта, Сандр, Наполеона и Клу узнали, что он поедет с ними в Европу, можно себе вообразить, даже не присутствуя при этом.

Глава XVI. ПРОЩАЙ, НОВЫЙ СВЕТ!

Теперь оставалось только выполнить принятый план возвращения в Европу.

Если внимательно все взвесить, то план этот имел шансы на успех. Поскольку перипетии бродячей жизни вынудили семейство Каскабель идти через Россию, и как раз через Пермскую губернию, графу Сержу Наркину не оставалось ничего лучшего, чем присоединиться к нему на остаток пути. Каким образом кто-то может заподозрить, что политический ссыльный затесался в компанию клоунов? Если кто-нибудь не проболтается, то успех обеспечен, и в Перми, после свидания со своим отцом, князем Василием Наркиным, господин Серж поступит согласно своим интересам. Поскольку он пройдет через всю Азию, не оставив полиции сколько-нибудь заметного следа, он решит по обстоятельствам, как быть дальше.

Правда, если случится невероятное и его опознают в Сибири, то последствия как для него, так и для труппы будут самыми ужасными. Тем не менее ни господин Каскабель, ни его жена не желали считаться с этой опасностью. Если бы они посоветовались на сей счет с детьми, то те безусловно одобрили бы поступок родителей. Но тайна графа Наркина должна строго соблюдаться: их компаньоном в путешествии являлся только господин Серж, и никто более.

Позднее граф Наркин, конечно, отблагодарит честных французов за дружбу, хотя господин Каскабель и слышать не хотел о чем-либо другом, кроме удовольствия помочь ему, одурачив при этом русских жандармов.

К несчастью, ни тот, ни другой не представляли, что их план может расстроиться уже с самого начала. На сибирском берегу их подстерегала серьезная опасность со стороны русской полиции.

Уже на следующее утро после того решающего разговора двое, беседуя, прогуливались на окраине порта, там, где никто не мог их подслушать.

Те самые сыщики, о которых уже шла речь и которых удивило и заинтересовало присутствие господина Сержа в экипаже «Прекрасной Колесницы».

Несколько лет в Ситке они наблюдали за провинцией с политической точки зрения, а также следили за перемещениями беглых ссыльных по ту сторону колумбийской границы. Они докладывали обо всем губернатору Аляски и иногда арестовывали намеревавшихся проникнуть на ее территорию. Самым неприятным являлось то обстоятельство, что, хотя они и не знали графа Наркина в лицо, но располагали описанием его примет, поступившим еще со времени его бегства из-под надзора в Якутске. Едва семейство Каскабель прибыло в Порт-Кларенс, как сыщиков озадачила внешность русского, так не похожего на ярмарочного артиста. Почему он находился в труппе циркачей, которая к тому же следовала столь странным маршрутом из Сакраменто в Европу?

Раз уж у сыскных агентов пробудились подозрения, то они не могли не начать расследование и, не привлекая внимания, умело организовали слежку. После сравнения внешности господина Сержа со словесным портретом графа Наркина они уже больше не сомневались.

— Да, это он, граф Наркин! — сделал вывод один из сыщиков. — Видимо, он слонялся вдоль границ Аляски, ожидая ее отхода к Америке, встретился с семьей этих фигляров, оказавших ему помощь, а теперь не иначе как собрался с ними в Сибирь!

Точнее не скажешь, и, хотя господин Серж и не предполагал поначалу выезжать за пределы Порт-Кларенса, оба агента нисколько не удивились, когда узнали, что он вознамерился последовать за «Прекрасной Колесницей».

— Неплохой шанс для нас! — обрадовался второй агент. — Граф вполне мог бы остаться здесь, на американской территории, где мы не имеем права арестовать его…

— Зато как только он ступит на землю Чукотки, — подхватил первый, — то окажется на российской территории и тогда уж никуда не денется! Мы встретим его как подобает!

— За его арест нас ждет честь и награда! — размечтался второй шпик. — Успешно проведенное дело, и как раз перед нашим возращением! Но как нам его взять?

— Нет ничего проще! Каскабели скоро отправятся, и так как пойдут самым коротким путем, то, несомненно, окажутся поблизости от порта Нунямо. Что ж, мы прибудем туда тогда же, а то и раньше, останется только положить руку на плечо графу!

— Хорошо. Но мне кажется, лучше опередить их и предупредить полицию на побережье, чтобы в случае чего она обеспечила нам поддержку!

— Так и сделаем, если не помешает что-нибудь непредвиденное, — сказал старший агент. — Циркачам придется ждать, пока лед не окрепнет настолько, чтобы выдержать вес их фургона; мы опередим их. Останемся пока в Порт-Кларенсе, будем посматривать за графом, но как бы он чего не заподозрил. Граф, видимо, побаивается русских чиновников, покидающих Аляску, но не предполагает, что кто-то узнал его. Он отправится в путь, мы скрутим его в Нунямо и отконвоируем под хорошей охраной в Петропавловск или Якутск…

— А если фигляры вздумают вступиться за него… — заметил второй шпик.

— То им дорого обойдется сотрудничество с беглым политическим преступником!

Этот простой план вполне мог завершиться успехом, так как граф Наркин не подозревал, что уже раскрыт, а Каскабели и не догадывались, что попали под особое наблюдение. Таким образом, путешествие, так удачно начатое, грозило плохо кончиться для господина Сержа и его спутников.

И пока затевались эти козни, они радовались, что не расстанутся и вместе доберутся до России. Особенно были счастливы Жан и Кайетта.

Само собой, шпики не собирались ни с кем делиться своим секретом, надеясь извлечь выгоду. Потому никто больше в Порт-Кларенсе и не предполагал, что среди экипажа «Прекрасной Колесницы» следует такая важная персона, как граф Наркин.

Назначить день отправления оказалось по-прежнему затруднительно. С крайним нетерпением семейство Каскабель следило за изменениями температуры, видимо не совсем обычной для этой поры, и, как объявил господин Каскабель, никогда они еще так не хотели, чтобы установились «камнедробительные морозы».

Все мечтали оказаться на другом берегу до того, как зима окончательно вступит в свои права. Так как суровые морозы обычно начинаются не раньше первых недель ноября, то «Прекрасная Колесница» благополучно доберется до южных районов Сибири. Там, в каком-нибудь городке, труппа переждет до весны, чтобы отправиться к Уральским горам.

При этом условии Вермут и Гладиатор, не перетруждаясь, пересекут сибирские просторы, а Каскабели успеют в июне следующего года принять участие в пермской ярмарке.

Но пока вместо единого неподвижного и крепкого ледяного поля — только льдины, плывущие на север под действием теплого тихоокеанского течения! Только флотилии айсбергов, дрейфующие между берегами пролива!

Наконец тринадцатого октября это движение несколько замедлилось. Вероятно, на севере образовался ледяной затор. И в самом деле, вдали, на горизонте, появилась непрерывная линия белых вершин, обозначавшая границу сплошного льда в арктическом море. Торосы тускло отражались в небе, и, судя по всему, до ледостава уже недалеко.

Меж тем господин Серж и Жан советовались с рыбаками в Порт-Кларенсе. Несколько раз они уже решали, что пора попробовать пройти, но моряки, «хорошо знакомые с повадками пролива», отговаривали их:

— Не спешите! Пусть ударит мороз! Он еще не так силен, чтобы образовался надежный лед! Кроме того, даже если море замерзло у нашего берега, еще неизвестно, что делается на другой стороне, и даже у островка Диомида!

Мудрое замечание, нечего сказать.

— Зима в этом году не торопится! — заметил как-то господин Серж в разговоре со старым рыбаком.

— Да, припозднилась. Разумнее всего вам не рисковать и отправляться в путь только в полной уверенности, что проезд безопасен. К тому же ваш фургон куда тяжелее, чем пешеход, а потому следует лишний раз убедиться в прочности льда. Дождитесь, пока добрый слой снега устелет все льдины, и тогда рулите себе, как по торной дороге! Лучше наверстать потерянное время, чем утонуть посреди пролива!

Стоило довериться доводам опытных людей. И господин Серж старался успокоить своего друга Цезаря, самого непоседливого во всей труппе. Главное, из-за спешки не дать провалиться всему путешествию вместе с путешественниками.

— Терпение, мой друг, терпение! — повторял господин Серж. — Ведь «Прекрасная Колесница» не корабль. Если под ней проломится лед, она благополучно пойдет на дно. У семейства Каскабель нет нужды увеличивать свою известность, позволив водам Берингова пролива поглотить себя!

— Зато мы станем знамениты на весь мир! — ответил, гордо улыбаясь, Цезарь.

Здесь вмешалась Корнелия, сказав, что больше и слышать не хочет подобных разговоров.

— Эх! Мы же из-за вас торопимся, господин Серж! — вздохнул господин Каскабель.

— Пусть так, но я не хочу потонуть из-за вас! — возразил граф Наркин.

Несмотря на общее настроение, Жан и Кайетта вовсе не считали, что дни тянутся слишком долго. Жан продолжал обучение индианки. Она уже с легкостью говорила по-французски, друг друга же они давно понимали с полуслова. Кайетта чувствовала себя такой счастливой в новой семье, рядом с Жаном, таким предупредительным! Решительно, его родители оказались бы абсолютно слепы, если б не распознали, какие чувства Кайетта испытывала к их сыну. Конечно, господин и госпожа Каскабель беспокоились. Они знали, кто такой господин Серж и кем станет однажды Кайетта. Она уже не бедная индейская девушка, которая собиралась вымаливать в Ситке место служанки, а приемная дочь графа Наркина. И Жана ожидали в будущем большие огорчения!

— В конце концов, — заключил господин Каскабель, — у господина Сержа тоже есть глаза, и он видит, чем оборачивается дело! Что ж, если он ничего не говорит, то и нам сказать пока нечего!

Как-то вечером Жан спросил девушку:

— Кайетта, малышка, ты рада, что попадешь в Европу?

— В Европу? Да! — ответила она. — Но я бы предпочла попасть во Францию!

— Ты права! Наша страна прекрасна; это хорошая страна! Если б она когда-нибудь стала твоей, то полюбилась бы тебе!

— Мне нравится там, где твоя семья, и мое самое большое желание — никогда не расставаться с вами!

— Милая малютка Кайетта!

— Это очень далеко — Франция?

— Все далеко, Кайетта, особенно если спешишь! Но мы будем там… может быть, даже слишком рано…

— Почему, Жан?

— Потому что ты останешься с господином Сержем в России! Мы не расстанемся здесь, но придется разлучиться там! Господин Серж позаботится о тебе, милая Кайетта! Ты станешь красавицей барышней… и мы не увидимся больше!

— Почему ты так говоришь, Жан? Господин Серж очень добрый и благородный человек! Не я спасла его, а вы, конечно, вы! Если б вас там не оказалось, что я могла бы сделать для него? Своей жизнью он обязан твоей матери, всем вам! Ты думаешь, господин Серж забудет это? И почему ты хочешь расстаться навечно?

— Кайетта, милая! Я вовсе не хочу этого! — Жан не мог сдержать свои чувства. — Но… я боюсь! Не видеть тебя больше, Кайетта! Если бы ты знала, как я несчастлив! К тому же я хотел бы не только видеть тебя! Ах! Если бы ты стала членом нашей семьи, ведь у тебя нет других родственников! Мои отец и мать так любят тебя!

— Не больше, чем я люблю их, Жан!

— И мои брат и сестра! Хотел бы я надеяться, что они станут твоими братом и сестрой!

— Так оно и есть! А ты, Жан?

— Я? Я тоже… Милая Кайетта… Да! Я тоже хотел бы быть тебе братом… но еще более преданным… более любящим…

Жан умолк. Он взял руку Кайетты, сжал ее… И остановился на этом, не в силах произнести что-либо еще. Кайетта трепетала, сердце ее бешено колотилось, а на щеке появилась слеза.

Пятнадцатого октября рыбаки Порт-Кларенса сообщили господину Сержу, что можно готовиться к отъезду. Мороз усиливался. Среднее значение температуры не превышало уже десяти градусов ниже нуля по Цельсию. Ледяное поле казалось абсолютно неподвижным[120]. Не слышался и характерный для неустановившегося льда треск.

Обычно зимой на этом берегу вскоре после ледостава появлялись азиатские туземцы, приходившие по торговым делам из Нунямо в Порт-Кларенс. Порой ледовая дорога становилась весьма оживленной. Нередко на ней появлялись сани, запряженные собаками или оленями, которые за два-три дня преодолевали расстояние в восемьдесят лье между двумя континентами. Здесь существует природный мост, открывающийся с началом и закрывающийся с концом зимы, то есть действующий в течение шести месяцев в году. Только не стоит пользоваться этим мостом слишком рано или слишком поздно во избежание жуткой катастрофы, вызываемой подвижкой льда.

В преддверии путешествия через сибирские пространства до того дня, когда «Прекрасная Колесница» остановится на зимовку, господин Серж приобрел в Порт-Кларенсе различные предметы необходимые во время сильной стужи, и среди прочего — несколько пар «ледоступов», используемых индейцами вместо коньков и позволяющих быстро пробегать большие расстояния по льду. Сыновья циркового артиста быстро научились ими пользоваться. За несколько дней Жан и Сандр стали искусными «ледоступщиками», упражняясь в покрытых крепким льдом бухточках рядом с песчаным берегом.

Господин Серж пополнил также запас мехов, закупленных в Форт-Юконе. Речь шла не только о том, чтобы одеть людей, тем самым защитив их от мороза, но и о том, чтобы утеплить отсеки «Прекрасной Колесницы», застлать ими кровати, покрыть коврами стены и пол, дабы удерживать тепло от кухонной печки. Впрочем, нет надобности еще раз повторять, что господин Каскабель рассчитывал переждать самые лютые морозы в одном из довольно многочисленных городков южной Сибири.

Наконец на двадцать первое октября назначили отъезд. В течение двух предшествовавших дней грозовое небо обрушило на землю тонны снега. Белое покрывало превратило бескрайнее ледяное поле в гладкую равнину. Рыбаки порешили, что лед стал прочным от берега до берега.

К тому же вскоре все убедились в этом. Несколько путников прибыли из порта Нунямо беспрепятственно и без больших опасностей.

Девятнадцатого числа господин Серж узнал, что два русских чиновника из Порт-Кларенса не захотели больше ждать и направились к побережью Сибири. Они вышли утром, с намерением встать на ночевку на острове Диомида, а на следующий день быть на том берегу.

Их поступок навел господина Каскабеля на размышления.

— Ничего себе живчики! Торопятся больше нас! Они вполне могли бы нас подождать, черт бы их побрал, мы охотно совершили бы этот переход сообща!

Затем он решил, что агенты скорее всего боялись, что вместе с «Прекрасной Колесницей», которая не могла развить большой скорости по глубокому снегу, будут продвигаться слишком медленно и долго.

В самом деле, хотя Вермута и Гладиатора и подковали в шип, тяжеленному фургону придется несколько дней добираться до противоположного берега.

На самом же деле агенты охранки хотели опередить графа Наркина, чтобы успеть принять все необходимые меры для его ареста.

Труппа рассчитывала отправиться в путь с восходом. Следовало использовать те несколько светлых часов, что пока дарило солнце. Три недели до и три недели после зимнего солнцестояния двадцать первого декабря продолжается непрерывная ночь в тех краях, где проходит Полярный круг.

Накануне отъезда Каскабелей пригласили на «чай» в закрытый со всех сторон шатер, специально приспособленный для этого праздничного события; собрались почетные граждане Порт-Кларенса — чиновники и рыбаки, а также несколько старейшин эскимосов, подружившихся с семейством. Собрание получилось веселым. Клу-де-Жирофль развлекал присутствующих самыми забавными пантомимами своего репертуара. Корнелия приготовила сногсшибательный пунш, экономя сахар, но не жалея «огненной воды». Напиток настолько «распробовали», что, возвращаясь к себе, приглашенные не ощутили жуткого холода — одного из тех зимних ночных морозов, которые, кажется, идут из самого отдаленного космоса.

Американцы пили за Францию, французы — за Америку. Затем после долгих рукопожатий все распрощались.

В восемь часов утра лошади уже стояли запряженными. Джон Булль занял место в брезентовом кожухе, наполненном мехами, откуда торчала только его мордашка, в то время как Ваграм и Маренго кувыркались и дурачились вокруг «Прекрасной Колесницы». Корнелия, Наполеона и Кайетта плотно закрылись внутри фургона, чтобы заниматься своими обычными делами по хозяйству: поддерживать огонь в печи, готовить обед. Господин Серж, господин Каскабель, Жан, Сандр и Клу шли рядом с упряжкой или впереди, с разведкой, чтобы обезопасить фургон, вовремя обнаруживая ненадежные места.

Наконец прозвучал сигнал к отправлению, и тут раздалось многоголосое «ура» жителей Порт-Кларенса.

Уже минуту спустя на льду пролива под колесами «Прекрасен Колесницы» заскрипел наст.

Господин Серж и семейство Каскабель навсегда покинули землю Америки.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Глава I. БЕРИНГОВ ПРОЛИВ.

Берингов пролив отделяет Берингово море от Северного Ледовитого океана, подобно тому как Па-де-Кале[121] служит границей между Ла-Маншем и Северным морем. Но если расстояние от мыса Гри-Не на французском берегу до Саут-Форленд на английском составляет шесть-семь лье, то от Порт-Кларенса до порта Нунямо — целых двадцать лье.

Итак, покинув последнее пристанище в Америке, «Прекрасная Колесница» взяла курс на порт Нунямо, ближайшую точку азиатского побережья.

Если бы Каскабели решили пересечь Берингово море наискосок, то их маршрут прошел бы значительно южнее Полярного круга. Сначала на юго-запад к острову Святого Лаврентия с многочисленными племенами эскимосов, такими же гостеприимными, как обитатели Порт-Кларенса; затем, миновав Анадырский залив, «Прекрасная Колесница» причалила бы к мысу Наварин, чтобы оттуда пуститься в долгое странствие по сибирским просторам. Но тогда дорога по поверхности моря, вернее по льдам, неминуемо бы удлинилась, а следовательно, увеличились бы опасности перехода. Каскабели же стремились побыстрее очутиться на твердой земле. Они предпочли не менять первоначальный план, предполагавший курс на Нунямо с остановкой посреди пролива на островке Диомида, скалистые опоры которого представлялись не менее надежными, чем любая точка на материке.

Будь у господина Сержа корабль, достаточно вместительный для маленького экипажа со всем его имуществом, он выбрал бы другой путь. Из Порт-Кларенса судно направилось бы к острову Беринга — любимому месту зимовки тюленей и других морских млекопитающих; затем бросило бы якорь в одном из портов Камчатки, возможно Петропавловске, столице этой губернии. Но, за неимением корабля, оставалось одно: достигнуть самым коротким путем материковой твердыни.

Берингов пролив неглубок[122]. Вследствие геологического поднятия суши после ледникового периода, вероятно, в далеком будущем в этой точке Азия и Америка сомкнутся[123]. Тогда осуществится мечта господина Каскабеля — мост, а вернее дамба, пригодная для проезда. Но, полезная для сухопутных путешественников, она станет весьма досадной помехой мореплавателям, особенно китобоям, так как закроет им доступ к арктическим морям. Тогда понадобится новый Лессепс[124], который перережет перешеек и вернет все к современному состоянию. Наследникам наших правнуков придется иметь в виду эту возможность.

Изучая различные места пролива, гидрографы пришли к выводу, что самый глубокий фарватер — вдоль побережья Чукотского полуострова. Здесь циркулирует холодное течение с севера, в то время как теплое пробивается через неглубокую впадину у американского берега[125].

После открытия Северо-Восточного пути к северу от Чукотского полуострова, в Колючинской губе около одноименного острова[126] судно Норденшёльда «Вега»[127] застряло во льдах на девять месяцев, с двадцать шестого сентября 1878 года по пятнадцатое июня 1879-го.

За одиннадцать лет до этого события двадцать первого октября 1867 года семейство Каскабель отправилось в путь. Было холодно и сухо. Метель кончилась, ветер почти стих и сменился на южный. Небо полностью затянулось сероватой дымкой. За ней с трудом угадывалось солнце, слабые лучи которого пробивались сквозь облачную вуаль. В полдень оно поднималось не выше трех-четырех градусов над горизонтом.

Перед отъездом из Порт-Кларенса решили не передвигаться в темноте. И там и тут ледяную равнину рассекали широкие трещины, в которые запросто можно угодить, если вовремя не заметить. Условились при сокращении видимости до ста шагов прекращать движение «Прекрасной Колесницы». Лучше потратить пятнадцать дней на эти двадцать лье, чем рисковать и идти вслепую.

Падавший в течение суток снег образовал толстый ковер и под действием холода превратился в твердый наст, благоприятный для передвижения по льду. Если осадков больше не будет, то переход через пролив запомнится как приятная прогулка. По-настоящему опасным казалось лишь место столкновения холодного и теплого течений, которые затем расходились по своим фарватерам: здесь дрейфующие льды нагромождались друг на друга, образуя порой непреодолимые преграды. В таком случае придется делать не один крюк, чтобы их обойти.

Корнелия, Кайетта и Наполеона остались внутри фургона, а мужчины, дабы его не перегружать, сколько возможно, шли пешком.

Согласно принятому распорядку Жан шел впереди; он вполне справлялся с ролью разведчика. Без видимых ориентиров, с помощью компаса юноша уверенно держал курс на запад.

В голове упряжки двигался Клу, готовый помочь Вермуту и Гладиатору, если они оступятся; но лошади, подкованные в шип, ступали твердо и спокойно. Впрочем, на гладкой поверхности пролива пока не попадалось никаких неровностей.

Господин Серж и господин Каскабель, подобно остальным закутанные до самых глаз, шли рядом с экипажем и мирно беседовали.

Что касается юного Сандра, то его невозможно было удержать на месте. Он бегал туда-сюда, дурачился с собаками и не отказывал себе в удовольствии прокатиться по льду. Его огорчало только одно: отец строго запретил ему пользоваться эскимосскими коньками.

— На этих коньках я б за несколько часов добрался до того берега!

— А зачем? — возразил господин Каскабель. — Ведь наши лошади не умеют кататься!

— Так я их научу! — ответил сорванец и сделал сальто вперед.

Меж тем Корнелия, Кайетта и Наполеона хлопотали на кухне, и легкий дымок из толевой трубы предвещал что-то вкусное. Внутри плотно закрытого фургона они нисколько не страдали от холода, но для находящихся снаружи все время держали наготове горячий чай, разбавленный «живой водой» — русской водкой, способной поднять мертвого!

Лошадей кормили сеном, собранным эскимосами Порт-Кларенса, его должно было хватить на всю переправу. А Ваграм и Маренго вволю наедались лосиным мясом.

Кроме того, ледяная пустыня, к общему удивлению, оказалась не лишена дичи. Собаки то и дело вспугивали белых куропаток, кайр и других полярных пернатых. Если тщательно приготовить этих птиц и избавить от присущего им маслянистого привкуса, то они вполне пригодны в пищу. Но к чему бесполезные усилия и напрасные выстрелы, ведь кладовые Корнелии ломятся от запасов! Потому ружья господина Сержа и Жана отдыхали, и никто не тревожил обитателей ледяных просторов.

Что касается земноводных, тюленей и им подобных морских существ, очень распространенных в этих краях, то в первый день путешественники не заметили ни одного.

Господин Каскабель и его спутники с радостью начали путешествие, но вскоре их охватила глубокая тоска бескрайней ледяной равнины. К одиннадцати часам они уже потеряли из виду высокие утесы Порт-Кларенса, и даже очертания мыса Принца Уэльского растворились в дымке далеких испарений. На расстоянии в пол-лье не различался ни один предмет, следовательно, еще не скоро взгляду откроются откосы восточной оконечности Чукотского полуострова, хотя именно они служат обычно главным ориентиром странникам.

На острове Диомида, почти посередине пролива, нет ни одной высокой горы или даже пригорка. Его поверхность едва выступает над водой, поэтому осознать, что ты на суше, можно только провалившись сквозь снежный покров или услышав скрип колес по каменистой почве. Как бы то ни было, Жан по компасу прокладывал курс «Прекрасной Колесницы» без особого труда, и медленно, но верно она продвигалась к цели.

По дороге господин Серж и Цезарь Каскабель с удовольствием болтали о том о сем. Переправа через пролив, которая воспринималась столь простым делом перед началом и покажется не трудной по окончании, совсем не казалась рискованной сейчас, в самом ее разгаре.

— Однако лихо мы придумали! — промолвил господин Каскабель.

— О да! — ответил господин Серж. — Переправляться через Берингов пролив на тяжелом фургоне — до этого еще никто не додумался!

— Охотно верю, господин Серж! Если уж вы вбили себе в голову вернуться на родину, то ничто не может вас остановить! Эх! Ладно бы речь шла лишь о том, чтобы одолеть сотни лье Дальнего Запада и Сибири, у меня не болела бы душа! Идти по твердой земле, не опасаясь провалиться в тартарары! Но двадцать лье по замерзшему морю с упряжкой, с поклажей и со всем, что отсюда следует… Тысяча чертей! Скорее бы это кончилось! Тогда позади останется пусть не самая трудная, зато самая опасная часть пути!

— Совершенно верно, любезнейший Каскабель, особенно если «Прекрасная Колесница» по ту сторону пролива быстро доберется до южных территорий Сибири. Двигаться вдоль побережья во время зимней стужи — крайне неосмотрительно. Поэтому, как только доберемся до Нунямо, сразу возьмем курс на юго-запад, чтобы выбрать подходящее место зимовки в каком-нибудь городке.

— Именно так мы и поступим! Но вы, наверное, хорошо знаете эти места, господин Серж?

— Мне знаком только район между Якутском и Охотском, который я пересек после побега. Что касается дороги от Европы до Якутска, то у меня остались только воспоминания о невыносимых мучениях днем и ночью! Какие страдания выпадают на долю каторжников! Я не пожелал бы таких своему злейшему врагу!

— Господин Серж, неужели вы потеряли всякую надежду вернуться на родину, я имею в виду — свободным человеком? И ваше правительство никогда вас не помилует?

— Для этого нужно, — ответил господин Серж, — чтобы царь издал указ об амнистии, в том числе графа Наркина и его сообщников. Произойдут ли когда-нибудь политические события, которые сделают возможным такое решение? Кто знает, дружище Каскабель!

— Трудно, должно быть, жить в ссылке! Словно тебя выгнали из собственного дома…

— Да! Вдали от тех, кого любишь! А мой отец уже в таком возрасте… как я хочу еще раз увидеть его…

— Обязательно увидите, господин Серж! Поверьте старому бродяге, который нутром чувствует будущее! Вы войдете в Пермь вместе с нами! Ведь вы — член труппы Каскабелей! Можно даже обучить вас нескольким ловким фокусам — это может пригодиться при случае… Если не считать того трюка, который мы проделаем с русскими жандармами, проведя их за нос!

И Цезарь не удержался от хохота. Подумать только! Граф Наркин, русский вельможа, поднимает гири, жонглирует бутылками, дурачится вместе с клоунами и ходит с шапкой по кругу!

Около трех часов пополудни «Прекрасная Колесница» сделала вынужденную остановку. Хотя ночь еще не настала, из-за густого тумана резко упала видимость. А потому Жан, вернувшись назад, предложил сделать привал. Двигаться в таких условиях — дело рискованное.

К тому же, как и предвидел господин Серж, в этой части пролива, где господствовало восточное течение, ледяное поле оказалось неровным, из-под снега выступали торосы[128]. Фургон то и дело сотрясался от сильных толчков. Лошади спотыкались почти на каждом шагу. За полдня они успели сильно устать.

За первый день маленький караван прошел всего два с лишним лье. Как только фургон остановился, Корнелия и Наполеона вышли наружу, тщательно укутанные с ног до головы из-за резкой разницы температур: внутри фургона — десять градусов выше нуля, а снаружи — десять градусов ниже нуля по Цельсию. Что касается Кайетты, привычной к суровой зиме Аляски, то она и не подумала надеть теплые меха.

— Кайетта, оденься как следует! — обратился к ней Жан. Простудишься!

— Ах! — ответила индианка. — Чего-чего, а холода я не боюсь! У нас в долине Юкона случались морозы посильнее!

— И все-таки, Кайетта!

— Жан прав, — вмешался господин Каскабель, — закутайся в самое теплое одеяло, моя маленькая перепелочка. Впрочем, предупреждаю: если заболеешь, то лечить тебя стану я, а это будет ужасно! Придется, наверное, отрезать тебе голову, чтоб ты не чихала!

После такой угрозы юной индианке оставалось только подчиниться, что она и сделала.

Затем все занялись устройством привала. Впрочем, здесь это не составляло особого труда: не нужно собирать хворост из-за отсутствия леса, разжигать костер, косить траву для животных. «Прекрасная Колесница», как всегда, радушно предоставила хозяевам комфорт и тепло, уютные койки, накрытый стол.

Оставалось только позаботиться о пище для лошадей, и им отвалили добрую порцию фуража, привезенного из Порт-Кларенса. Затем их укутали толстыми попонами, и теперь они могли спокойно отдыхать до утра. Не забыли и попугая в клетке, и обезьяну в брезентовом чехле, а тем более собак, обожавших сушеное мясо, которое они мгновенно заглатывали.

Наконец, позаботившись о животных, господин Серж и его спутники отужинали или, вернее, учитывая еще не поздний час, с большим аппетитом отобедали.

— Эге-ге! — воскликнул господин Каскабель. — Должно быть, впервые французы так здорово обедают посреди Берингова пролива!

— Возможно, — согласился господин Серж. — Но не позднее чем через два-три дня, думаю, мы пообедаем уже на твердой земле!

— В Нунямо?

— Нет, на острове Диомида, где мы проведем день или два. Наша упряжка идет неторопливо, понадобится по меньшей мере неделя, чтобы добраться до азиатского берега.

После трапезы, хотя еще не было и пяти вечера, никто не отказался от возможности отдохнуть. Долгую ночь валяться под одеялом на мягкой постели — этим не стоило пренебрегать после тяжелой дороги по льдам. Господин Каскабель рассудил также, что нет необходимости стоять кому-то на часах. В такой пустыне вряд ли возможны неприятные встречи. К тому же собаки всегда начеку и загодя обнаружат любого, кто вздумал бы шататься и приблизиться к «Прекрасной Колеснице» в такое время.

Только господин Серж два или три раза проверял состояние льда, опасаясь, что оно резко изменится из-за перепада температуры; этого он боялся больше всего. Но погода не менялась; слабый северо-восточный бриз скользил по поверхности пролива.

На следующий день путешествие продолжалось. Те же условия, никаких трудностей, кроме усталости. До привала отважные путники одолели три лье, вечер прошел, как и накануне.

Двадцать третьего октября они тронулись в путь только в девять утра, и даже в такой час едва-едва занимался рассвет.

Господин Серж заметил, что мороз ослабел. На юго-западе в беспорядке скапливались тучи. Термометр показывал некоторое повышение температуры, а местность, похоже, попала в область низкого давления.

— Не нравится мне это, Жан! — встревожился господин Серж. — Пока мы на льду, не нам сетовать на усиление мороза. К несчастью, барометр начинает падать, а ветер поворачивает на южный. Самое страшное для нас — это оттепель. Смотри хорошенько, Жан, не пренебрегай никакими, даже самыми незначительными, признаками изменения льда и не медли, возвращайся предупредить нас, если впереди что-то не так!

— Хорошо, господин Серж, положитесь на меня!

Со следующего месяца и вплоть до середины апреля те изменения, которых опасался господин Серж, станут почти невозможными. Зима окончательно вступит в свои права. Но в этом году она запоздала, и ее приход сопровождался противостоянием холода и тепла, что всегда приводит к частичному разрушению льда. Да! При переправе по льду лучше на своей шкуре испытать, что такое двадцать пять или тридцать градусов мороза, чем рисковать провалиться при плюс пяти.

Каскабели тронулись в утренних сумерках. Слабым косым лучам солнца не удавалось пробиться через густой, как вата, туман. К тому же небо начали заволакивать низкие продолговатые тучи, которые быстро неслись на север.

Жан в голове каравана тщательно исследовал снежный покров, немного размягчившийся и проседавший под поступью упряжки. Тем не менее два лье остались позади и наступившая ночь не была отмечена каким-либо происшествием.

На следующее утро — двадцать четвертого октября — отправились в десять часов. Господин Серж еще сильнее обеспокоился дальнейшим повышением температуры, что весьма странно для этого времени года и для этих широт.

Потеплело, а потому Корнелия, Наполеона и Кайетта захотели пройтись пешком. Они без труда шагали в эскимосских унтах. Глаза всех и каждого украшали и защищали индейские очки, и понемногу входило в привычку смотреть сквозь узкую щелочку. Это жутко веселило неутомимого сорванца Сандра, резвившегося, как козленок.

Фургон медленно продвигался вперед. Колеса глубоко проваливались в снег, что крайне затрудняло работу упряжки. Толчки на вздутиях и неровностях льда никак нельзя было предотвратить. Иногда огромные торосы, громоздившиеся друг на друга, преграждали путь и вынуждали «Прекрасную Колесницу» делать длинные объезды. Но это лишь удлиняло дорогу, и все тихо радовались, что не попадаются трещины. По крайней мере, хоть лед пока не подводил.

Однако показания термометра медленно продолжали повышаться, а барометра — понижаться. Господин Серж все сильнее и сильнее волновался. Незадолго до полудня женщины вернулись в фургон. Густой снег повалил мелкими хлопьями, такими прозрачными, словно они вот-вот превратятся в воду. Как будто с неба хлынул поток легкого белого пуха, сброшенного тысячами птиц.

Цезарь предложил господину Сержу укрыться в «Прекрасной Колеснице», но тот отказался. Он не хотел оставлять своих товарищей. Этот полудождь-полуснег растревожил его до последней степени; таяние льда неизбежно ускорится при такой погоде. Скорее, скорее бы добраться до неколебимой тверди островка Диомида!

Меж тем осторожность не позволяла двигаться быстрее. Господин Серж, присоединившись к Жану, выступил вперед, в то время как господин Каскабель и Клу остались рядом с лошадьми, ноги которых уже частенько подкашивались. Если, не дай Бог, что-нибудь случится с фургоном, что станет невосполнимой потерей, то придется эвакуироваться из него посреди ледяного поля.

Шагая рядом с Жаном, господин Серж, вооружившись лорнетом, тщательно исследовал западный горизонт, закрытый облаками. Видимость была почти нулевой. Они шли теперь только по компасу, и, конечно, господин Серж уже подал бы сигнал к остановке, если бы крепость льда внушала ему хоть какое-то доверие.

— Любой ценой, — сказал он, — надо сегодня добраться до острова Диомида и переждать там до следующих холодов.

— Как вы думаете, сколько еще до него? — спросил Жан.

— Примерно полтора лье, Жан. Поскольку остается еще два светлых, а вернее, два сумеречных часа, которые позволят нам придерживаться нужного направления, необходимо приложить все силы, чтобы дойти туда до наступления полной темноты.

— Господин Серж, может быть, мне стоит пойти вперед и определить точное положение острова?

— Нет, Жан, нет! Ты заблудишься в этой метели, представь, как осложнится наше положение! Попробуем ориентироваться по компасу; но если мы пройдем мимо острова, то не знаю, что с нами будет…

Жан вдруг наклонился и крикнул:

— Вы слышите, господин Серж?

Господин Серж последовал его примеру и услышал приглушенный треск, похожий на звук разбивающегося стекла, который быстро распространялся по ледяному полю. Был ли то признак полного вскрытия пролива или только частичного подтаивания? Во всяком случае, на видимой поверхности пока не появилось ни одной трещины.

Ситуация становилась все более опасной. Останавливаться на ночь в таких условиях слишком рискованно. Островок Диомида — единственное спасение, нужно добраться до него во что бы то ни стало. Как жалел господин Серж, что им не хватило терпения подождать еще несколько дней в Порт-Кларенсе!

Вместе с Жаном он вернулся к «Прекрасной Колеснице» и ввел господина Каскабеля в курс дела. Не стоило пока ничего говорить женщинам и пугать их раньше времени, надо взяться за колеса и помочь изнуренным лошадям, крупы которых блестели от пота.

К двум часам снегопад заметно уменьшился. Вскоре только разрозненные хлопья кружились в воздухе под дуновениями бриза. Стало легче придерживаться нужного направления. Упряжку подгоняли изо всех сил. Господин Серж твердо решил не останавливаться, пока «Прекрасная Колесница» не очутится в безопасности на острове Диомида.

По его подсчетам, оставалось каких-нибудь пол-лье, и, как следует поднапрягшись, уже через час они достигнут желанного берега.

В довершение всех бед начало темнеть; и так весьма ограниченная видимость резко ослабла и дошла до минимума, теперь путешественников окружали лишь смутные очертания местности. Правильно ли они шли, продолжать ли движение в том же направлении? Как в этом убедиться?

Вдруг обе собаки подняли яростный лай. Почуяли ли они опасность, группу эскимосов или чукчей, переходивших пролив? Господин Серж не возражал бы против появления туземцев, по меньшей мере это помогло бы определить точное расположение острова.

Одно из маленьких окошек экипажа распахнулось, и Корнелия поинтересовалась, что так обеспокоило Ваграма и Маренго.

Ей ответили, что пока оснований для тревоги нет.

— Может, нам выйти? — спросила Корнелия.

— Нет, нет! — запротестовал господин Каскабель. — Ты сидишь как раз там, где нужно! Оставайся внутри вместе с девочками!

— А вдруг собаки почуяли какого-нибудь зверя, медведя, например?

— Что ж, посмотрим! Впрочем, держите ружья наготове! Но не выходите!

— Закройте окошко, госпожа Каскабель, — попросил господин Серж. — Нельзя терять ни минуты! Мы немедленно трогаемся!

Упряжка, остановившаяся с лаем собак, возобновила свой тяжкий поход.

В течение следующего получаса «Прекрасная Колесница» немного увеличила скорость, поскольку поверхность льда стала ровнее. Утомленные лошади тянули из последних сил, их ноги подкашивались, головы свесились вниз. Ясно, что они на пределе и падут, если не дать им передохнуть.

Свет угасал. Последние лучи растворялись в пространстве и, казалось, исходили от поверхности льда, а не из высших сфер.

Собаки не переставали лаять; от возбуждения они забегали вперед, останавливались, вытянув морды и напряженно задрав хвосты, затем возвращались к упряжке.

— Я думаю, — глубокомысленно заметил господин Каскабель, — впереди явно что-то необычное!

— Это остров Диомида! — воскликнул Жан.

И он указал на едва заметное нагромождение скал в нескольких сотнях шагов к западу.

Как доказательство правоты Жана, оказалось, что скалы докрыты черными точками, четко выделявшимися на фоне белых льдов.

— В самом деле, кажется, остров, — сказал господин Серж.

— Какого черта! Почему эти черные точки двигаются? — удивился господин Каскабель.

— Двигаются?

— Да, черт возьми!

— Наверное, это тысячи тюленей, зимующих на острове…

— Тысячи тюленей? — переспросил господин Каскабель.

— Ого-го! — закричал Клу. — Господин-хозяин, вот так удача! Мы захватим парочку уважаемых тюленей с собой и покажем их на ярмарке!

— И научим их говорить «папа»! — добавил Сандр.

То был крик души юного артиста.

Глава II. МЕЖ ДВУХ ОГНЕЙ.

«Прекрасная Колесница» очутилась наконец на твердой земле без риска провалиться в пучину. Легко представить, что испытало семейство Каскабель, оценив преимущество непоколебимой тверди под ногами.

Наступила полная темнота. Лагерь устроили по тем же принципам, что и в предыдущие вечера, в шести-семи сотнях шагов в глубь острова Диомида. Сначала, как обычно, занялись животными, а уж затем «разумными существами», по выражению Цезаря Каскабеля.

Мороз совсем ослаб. Столбик термометра показывал только четыре градуса ниже нуля. Правда, теперь это уже не имело значения. На острове оттепель не страшна. Скоро окончательно установятся холода, лед станет крепким. Суровая зима еще покажет, на что она способна.

Господин Серж отложил до утра свое любимое занятие — исследование острова. Сейчас же первым делом следовало позаботиться о хорошем отдыхе обессилевших лошадей. Да и люди поужинав, не замедлили вытянуться на койках, устав от столь тяжких трудов и переживаний.

Вскоре «Прекрасная Колесница» погрузилась в глубокий сон. В ту ночь Корнелии наконец не снились ни трещавший под ногами лед, ни бездна, куда проваливается дом на колесах.

Утром — настало двадцать пятое октября, — как только рассвело, господин Серж, Цезарь Каскабель и оба его сына двинулись на разведку.

Прежде всего их удивило невообразимое число укрывшихся здесь северных морских котиков из семейства ушастых тюленей. Именно в этом районе Берингова моря, севернее пятидесятой параллели, эти животные распространены в огромных количествах.

Вглядитесь в карту: вас неизбежно поразят очертания двух побережий — азиатского и американского, особенно их взаимоподобие. Если смотреть на один берег с другого, то перед вами будет тот же профиль: земля Принца Уэльского соответствует Чукотскому полуострову; залив Нортон — Анадырскому заливу; оконечность полуострова Аляска загибается так же, как Камчатка, и замыкается цепочкой Алеутских островов, которой у азиатского берега соответствует такая же цепочка из островов Курильских. Отсюда, впрочем, нельзя заключить, что в доисторическую эпоху Америку внезапно оторвало от Азии какой-то глобальной судорогой, в результате чего образовался Берингов пролив[129], так как выступы одного побережья не полностью совпадают с впадинами другого.

Между двумя берегами располагаются острова: уже упоминавшийся остров Святого Лаврентия, Нунивак рядом с Америкой, Карагинский у побережья Азии; недалеко от Камчатки — острова Беринга и Медный, а рядом с Аляской — острова Прибылова. Схожесть очертаний берегов дополнена идентичным расположением архипелагов[130].

Острова Прибылова, наподобие острова Беринга, являются собственной резиденцией колоний тюленей этого моря. Их здесь насчитываются миллионы. Но из-за встречи морских котиков — профессиональных охотников — и морских выдр последние, очень многочисленные еще меньше века назад, практически исчезли в результате этой беспощадной борьбы за выживание.

Что касается котиков (это общее название семейства, включающее морских львов, коров и медведей)[131], то они скапливаются здесь огромными стадами, и не похоже, что их племя когда-нибудь угаснет. Но между тем какая охота идет на них во время всего теплого сезона! Без передышки и без пощады люди упорно преследуют их на лежбищах. Особенно безжалостно истребляют взрослых животных, и если бы не их необыкновенная плодовитость, они уже исчезли бы с лица земли.

По подсчетам, с 1867 года по 1880-й триста восемьдесят восемь тысяч девятьсот восемьдесят двух котиков убили только на острове Беринга. На островах Прибылова в течение века аляскинские охотники добыли три миллиона пятьсот тысяч шкур, и в наши дни они ежегодно убивают не меньше ста тысяч котиков.

Но сколько их еще на других островах Берингова моря! Господин Серж и его спутники могли судить об этом по острову Диомида. Весь пляж сплошь занимали лежавшие чуть ли не друг на друге тюлени, и ничто не свидетельствовало о неудобстве их отдыха на холодном снежном ковре.

Животные пристально следили за непрошеными наблюдателями. Неподвижные, но встревоженные, может быть, даже рассерженные неожиданным вторжением в свои законные владения, тюлени вовсе не пытались убежать; лишь иногда выражали свое недовольство продолжительным, явно гневливым блеянием. Приподнявшись, они оживленно размахивали лапами, или скорее плавниками, разворачивая их веером.

Ах! Если бы по желанию Сандра эти толпы тюленей научились говорить, то какое громовое «папа» испустили бы их усатые рты!

Ни господин Серж, ни Жан и не думали об охоте, встретившись с такой армией амфибий[132]. А меж тем то было целое состояние из «ходячих мехов», как заметил господин Каскабель. Однако никому не хотелось устраивать напрасное, да и небезопасное побоище. Крупные животные, пугавшие своим количеством, могли поставить «Прекрасную Колесницу» в очень сомнительное положение. Поэтому господин Серж высказался за крайнюю осторожность.

К тому же скопление котиков на этом островке, пожалуй, служило признаком, которым не стоило пренебрегать. Почему животные укрылись на голых скалах, где им нечем поживиться?

По этому поводу состоялся серьезный спор между господином Сержем, Цезарем Каскабелем и его старшим сыном. Они углубились в центральную часть острова, в то время как женщины хлопотали по хозяйству, а Клу и Сандр присматривали за животными.

Дискуссию начал господин Серж:

— Друзья, вот в чем вопрос: стоит ли нам покинуть остров Диомида, как только отдохнут лошади, или следует остаться еще на какое-то время!

— Господин Серж, — ответил Цезарь, — мы не жаждем изображать из себя Швейцарских Робинзонов[133] на этих утесах! Уверяю вас, мои каблуки так и рвутся поскорее ступить на сибирскую твердь!

— Понимаю, — вмешался Жан, — но не совсем разделяю мнение твоих каблуков, папа. Не стоит больше рисковать подобно нашему поспешному отъезду из Порт-Кларенса. Если бы не этот остров, что стало бы с нами? До Нунямо еще добрый десяток лье…

— Что ж, навалившись как следует, мы преодолеем их за два-три перехода…

— Это непросто, — возразил Жан, — даже когда лед в отличном состоянии!

— Думаю, — поддержал юношу господин Серж, — Жан прав. Мы несколько погорячились, начав переправу через пролив, — это ясно, и поскольку погода смягчилась столь непредвиденным образом, то, по-моему, разумнее не покидать сушу. Рановато мы вышли из Порт-Кларенса! Что ж, попробуем не повторять ошибок! Уверен, пролив еще далеко не надежен по всей своей ширине…

— Вчера я слышал треск, — добавил Жан. — Очевидно, происходит активная подвижка льда…

— Да, довод хороший, — похвалил Жана господин Серж, — но есть и еще одно подтверждение…

— Какое? — удивился Жан.

— Не менее убедительное: присутствие многих тысяч тюленей. Видимо, инстинкт заставил их искать убежище на острове. Без всякого сомнения, покинув высокие широты, животные направлялись к острову Беринга или на Алеутский архипелаг, как вдруг встревожились. Они почувствовали, что оставаться на льдинах опасно. Вызвано ли это таяние льдов оттепелью, или скоро разразится какой-нибудь подводный катаклизм, который разорвет ледяное поле? Не знаю. Но если мы спешим достигнуть сибирских берегов, то тюленям тоже не терпится добраться до лежбищ острова Беринга или островов Прибылова, и у них есть серьезные основания поторапливаться.

— Так каково же ваше мнение, господин Серж? — поинтересовался господин Каскабель.

— Полагаю, нужно оставаться здесь, пока тюлени своим поведением не подскажут, что угроза миновала.

— Вот дьявол! Проклятая задержка!

— Она не столь уж серьезна, папа, — успокоил отца Жан. — Дай Бог дальше нам таких препятствий!

— К тому же это безобразие не надолго, — добавил господин Серж. — Как ни припозднилась нынче зима, на дворе уже конец октября, и хотя ртутный столбик термометра задержался на нулевой отметке, не сегодня-завтра он упадет на один-два десятка делений. Поднимется северный ветер, и ледяное поле станет таким же надежным, как материковая твердь. Итак, мое мнение — ждать; по крайней мере, пока ничто не гонит нас отсюда.

Предложение показалось разумным. Итак, «Прекрасная Колесница» задержится на острове Диомида, пока сильная стужа не обеспечит безопасную переправу через пролив.

Весь день господин Серж и Жан обследовали гранитный уголок, предоставивший им убежище. Островок едва насчитывал три километра в диаметре. Даже летом он, видимо, пустовал. Нагромождение скальных обломков — больше ничего. Тем не менее он послужил бы отличной опорой для пресловутого моста, за который так ратовал господин Каскабель, если только когда-нибудь русские и американские инженеры вздумали бы соединить два континента — то есть совершить абсолютно противоположное действиям господина Лессепса.

Прогуливаясь, путешественники старались без нужды не спугивать тюленей. Но все-таки присутствие людей держало животных в состоянии необычного возбуждения. То и дело встречались огромные, сипло кричавшие самцы-многоженцы с огромными семьями, где сорок — пятьдесят подростков слушаются одного отца.

Недружелюбное поведение животных немало озаботило господина Сержа, особенно при их перемещении в сторону лагеря. В одиночку они вовсе не опасны; но очень трудно, скорее даже невозможно сопротивляться стаду рассерженных животных, если оно вдруг вознамерится прогнать самозванцев, вздумавших оспаривать обладание островом. Жан тоже весьма обеспокоился этим обстоятельством; поэтому они оба вернулись к «Прекрасной Колеснице» с тревогой на душе.

День закончился без происшествий, не считая, что юго-восточный ветер вдруг резко посвежел. Очевидно, вот-вот разразится грозная буря, возможно, та самая арктическая пурга, которая, как правило, продолжается несколько дней; об этом свидетельствовало и резкое падение показаний барометра до семидесяти двух сантиметров.

Ночь не предвещала добра. И действительно, едва только все улеглись, многоголосый рев, в происхождении которого трудно было ошибиться, перекрыл завывания наступавшей непогоды. Тюлени осадили экипаж, оцепив его с флангов. Лошади ржали, устрашившись усатых банд; Ваграм и Маренго заливались лаем в бесполезной ярости. Пришлось подниматься, выходить наружу, успокаивать и сторожить Вермута и Гладиатора, готовить револьверы и ружья. Но все-таки господин Серж посоветовал не пользоваться оружием без крайней необходимости.

В темноте непроглядной ночи зажгли большие фонари на «Прекрасной Колеснице». Пучки света высветили многотысячное сборище тюленей вокруг фургона, будто ожидавших наступления дня, чтобы начать приступ.

— Если они перейдут в атаку, сопротивление окажется бесполезным, — сказал господин Серж. — Нас попросту раздавят!

— Что же делать? — спросил Жан.

— Уходить!

— Ну да?! — изумился господин Каскабель.

— И немедленно! — решительно отрезал господин Серж.

Справедливо ли предложение господина Сержа покинуть остров перед лицом несомненно серьезной опасности? Наверное, единственный выход. По всей видимости, тюлени хотели изгнать непрошеных гостей из своих законных владений, но не намеревались преследовать их на льду. Попробовать разогнать животных силой оружия? Подобная попытка слишком дорого обошлась бы неосторожным воякам. Что ружья и револьверы против разъяренного стада?!

Мгновенно лошади оказались в упряжке; женщины заняли места в фургоне, а мужчины изготовились к обороне, расположившись по бокам тронувшегося на запад экипажа.

Даже при свете фонарей в двадцати шагах не было видно ни зги. В то же время пурга разыгралась еще сильнее. Снег падал не с неба; хлопья, что кружились в воздухе, срывались вьюгой с поверхности ледяного поля.

Эх! Если бы лед повсюду стал крепким и надежным! Но нет, со всех сторон он ломался с оглушительным треском, образуя трещины, через которые фонтанами пробивалась вода.

Господин Серж и его спутники шли так в течение часа, каждую минуту опасаясь, что льдина расколется и уйдет из-под ног. Как Жан ни старался, выдерживать точный курс, положившись на компас, стало невероятно трудно. К счастью, Сибирь — не островок Диомида, чтобы проскочить ее, даже не заметив. Азиатский берег простирался на десятки лье и занимал три четверти горизонта, надо было очень постараться, чтобы пройти мимо.

Но до него предстояло еще как-то добраться, не утопив при этом драгоценную «Прекрасную Колесницу» в Беринговом море.

Меж тем данная угроза далеко не единственная. Шквалы с юго-востока то и дело со страшной силой врезались в борт «Прекрасной Колесницы», каждую минуту она рисковала перегнуться. Женщинам пришлось покинуть фургон. Господин Каскабель, Сергей Васильевич, Жан, Сандр и Клу вцепились в колеса, с трудом удерживая экипаж от падения. Лошади не смогут долго двигаться по поверхности, которая ускользает из-под ног.

Двадцать шестого октября в половине шестого утра в густой, как в межзвездных пространствах, темноте фургон остановился. Ледяное поле ходило вверх-вниз под действием волн, гонимых бурей из южных районов Берингова моря.

— И как нам теперь выкарабкиваться отсюда? — сказал Жан.

— Давайте вернемся на остров! — крикнула Корнелия, которой никак не удавалось успокоить испуганную Наполеону.

— Сейчас это уже невозможно! — ответил господин Серж.

— Почему? — возразил господин Каскабель. — Мне больше по вкусу сражаться с тюленями, чем…

— Еще раз говорю, мы не можем вернуться на остров! — отрезал господин Серж. — Придется идти против ветра, мы не справимся с фургоном! Его разнесет в клочки!

— Если только не бросить фургон здесь! — предложил Жан.

— Бросить?! — возмутился господин Каскабель. — Что с нами станет без «Прекрасной Колесницы»?!

— Мы сделаем все, что в наших силах! — согласился господин Серж. — Да! Фургон — наше спасение, надо сохранить его любой ценой…

— Итак, назад дороги нет? — спросил господин Каскабель.

— Нет! Только вперед! — подтвердил господин Серж. — Спокойно, ребята! Смелее! В Нунямо мы посмеемся над нынешними трудностями!

Его слова возымели живительный эффект. К тому же всем стало яснее ясного, что ветер не даст им вернуться на остров Диомида. Он дул с юго-востока с таким неудержимым натиском, что и люди, и животные оказались не в силах идти ему навстречу. «Прекрасная Колесница» даже на месте стояла с большим трудом. Она неизбежно опрокинется при первой же попытке сопротивляться бешеному напору воздуха.

В десять часов забрезжил тусклый свет мглистого утра. Низкие рваные облака как будто с яростью выметали лохмотья пара из пролива. В вихре снежинок кружились мельчайшие острые льдинки, сорванные ветром с поверхности пролива и напоминавшие выпущенные из пращи камни. В столь трудных условиях за полтора часа путешественники одолели всего пол-лье. Приходилось к тому же обходить торосы и выступившую поверх льда воду. Сверх того, от волнения открытого моря льдинам передавались жесткие колебания, что-то вроде качки, что вызывало продолжительные и громкие подвижки.

В четверть первого внезапно раздался сильный удар. Паутина трещин быстро покрыла ледяное поле, разбросав свою сеть и вокруг экипажа… Под ногами упряжки разверзся разлом в тридцать футов шириной.

Послышался предупреждающий возглас господина Сержа; его спутники застыли в нескольких шагах от трещины.

— Лошади! Наши лошади! — закричал Жан. — Отец, спасем их!

Слишком поздно. Несчастные животные исчезли под осевшим льдом. Дышло сломалось, поводья лопнули, а то бы и «Прекрасную Колесницу» затянуло в морскую пучину.

— Бедные мои кони! — в отчаянии зарыдал господин Каскабель.

Да! Морская пучина поглотила старых друзей бродячего артиста, обошедших почти весь свет, верных товарищей, которые делили с ним полную лишений скитальческую жизнь. Слезы выступили на глазах господина Каскабеля, его жены и детей…

— Назад! Назад, быстрее! — вернул их к действительности господин Серж.

Все дружно взялись за колеса; ценой невероятных усилий им удалось откатить фургон от трещины, которая продолжала увеличиваться с каждым колебанием льдины. В результате он оказался в двадцати футах от опасной зоны.

Ситуация улучшилась, но не намного. Что теперь делать? Бросить «Прекрасную Колесницу» посреди пролива, добраться пешком до Нунямо, а затем вернуться на поиски фургона с упряжкой оленей? Казалось, другого выхода нет.

Вдруг раздался крик Жана:

— Господин Серж! Господин Серж! Смотрите! Мы плывем!

— Плывем?

Да, несомненно, они плыли!

Очевидно, беспорядочное вскрытие привело льдины в движение. Бурные порывы ветра вкупе с повышением температуры раскололи единое ледяное поле, еще не слишком крепкое в своей средней части. Широкие проходы к северу раскрылись в результате смещения торосов; одни из них взгромоздились на другие, третьи ушли вниз. Все это заставило плавучий островок, который нес на себе «Прекрасную Колесницу», дрейфовать, повинуясь урагану. Несколько высоких неподвижных ледяных глыб послужили ориентирами, по которым господин Серж определил направление их неторопливого передвижения.

Положение, и так тревожное после потери упряжки, вновь осложнилось. Нунямо стало недосягаемым, даже если бросить фургон. Теперь путь преграждали не просто трещины, которые можно было обойти, а многочисленные полыньи; путешественники не располагали никакими средствами, чтобы форсировать их, а кроме того, очертания и положение водных преград постоянно менялись под влиянием течения и ветра. Сколько времени продержится под ударами волн льдина, которая увлекала «Прекрасную Колесницу» в неведомые края и движение которой никак не притормозить?

Решительно, ничего не поделаешь! Управлять движением льдины, чтобы приблизиться к сибирскому берегу, — это выше человеческих сил. Она поплывет, пока не наткнется на какое-нибудь препятствие, а кто знает, где и когда это случится? Может, на границе вечных льдов в самом отдаленном уголке Ледовитого океана!

В два часа пополудни наступили сумерки, тьма усиливалась за счет обрывков тумана, разбросанных в воздухе; видимость сократилась до минимума. Укрывшись от ветра с северной стороны «Прекрасной Колесницы», господин Серж и его спутники обреченно молчали. Что говорить, если нечего предпринять? Корнелия, Наполеона и Кайетта, закутавшись в покрывала, тесно прижались друг к другу. Юный Сандр не столько тревожился, сколько удивлялся и бессмысленно насвистывал какой-то мотив. Клу от нечего делать расставлял по местам предметы, раскиданные по отсекам фургона. Господин Серж и Жан сохраняли обычное хладнокровие, а господин Каскабель рвал и метал, обвиняя себя в том, что вовлек своих близких в такую авантюру.

Господин Серж попытался первым делом ясно осознать происходящее. Известно, что по Берингову проливу проходят два течения: одно — на юг, другое — на север. Первое называется Камчатским[134], второе — течением Берингова пролива. Если льдина, на которой остановилась «Прекрасная Колесница» со всем скарбом труппы, подхвачена первым, то рано или поздно она повернет и есть шанс прибиться к сибирскому берегу. Если же она попала в сферу притяжения второго течения, то ее унесет в Ледовитый океан и вряд ли принесет к какому-нибудь материку или группе островов.

К несчастью, по мере того, как ураган крепчал, ветер все больше поворачивал к югу. В середине образовавшейся над проливом воронки воздух перемещался с невообразимой силой, все время отклоняясь от своего первоначального направления.

Вот что заметили господин Серж и Жан; впрочем, становилось также ясно, что теряются все шансы попасть в Камчатское течение. Если верить компасу, их неуклонно сносило к северу. Надеяться, что льдина окажется в итоге у мыса Принца Уэльского, на побережье Аляски, неподалеку от Порт-Кларенса? Поистине волшебная развязка полного случайностей плавания! Но между мысом Восточным[135] и мысом Принца Уэльского пролив широко разливался в разные стороны, и рассчитывать на такой маловероятный оборот событий — просто глупо.

Положение людей на льдине становилось поистине невыносимым; вьюга так разъярилась, что сбивала с ног. Жан хотел посмотреть на море прямо по курсу, но его опрокинуло ветром, и, не приди на помощь господин Серж, он непременно оказался бы в воде.

Какую ночь провели несчастные! Они походили на потерпевших кораблекрушение, с трудом избежавших гибели. Каждую минуту — новые напасти. Время от времени крупные айсберги задевали плавучий островок, раздавался жуткий треск и страшный удар, угрожавший расколоть льдину. Тяжелые морские волны накатывали сверху, словно стремясь погрузить ее в пучину. Люди продрогли от холодного душа, который с щедростью распылял над их головами неуемный ветер. От непрошеного дождя можно было спрятаться только в фургоне; но «Прекрасная Колесница» шаталась под порывами урагана, а потому ни господин Серж, ни Цезарь Каскабель никому не советовали искать там укрытия.

Так тянулись бесконечные часы. Тем временем полыньи становились все шире, количество ударов и толчков уменьшилось. Неужели их льдина миновала узкую часть пролива и вышла на простор Ледовитого океана? Неужели ее несет на север от Полярного круга и течение Берингова пролива оказалось все-таки сильнее Камчатского? И теперь, если ее не остановят берега Америки, она будет дрейфовать до границы многолетних паковых льдов?

Как долго не начинался день! День, который позволил бы, конечно, лучше оценить ситуацию. Несчастные женщины молились… Они надеялись только на милость Божью.

И наконец забрезжил свет — настало двадцать седьмое октября. Возмущение атмосферы нисколько не улеглось. Наоборот, создавалось впечатление, что с восходом солнца бешенство урагана удвоилось.

Господин Серж и Жан с компасом в руке всматривались в горизонт в тщетной надежде увидеть какой-нибудь признак земли на востоке или на западе…

Определенно, льдину несло на север под действием течения Беринга.

Понятно, что ураган вызвал у жителей Порт-Кларенса основательную тревогу за судьбу семейства Каскабель. Но никто ничем не мог помочь: ледоход перекрыл всякую возможность движения между берегами пролива.

Беспокоились и в Нунямо. Агенты охранки, которые начали переправу через пролив на двое суток раньше «Прекрасной Колесницы», объявили о ее скором прибытии. Они действительно переживали за экипаж, но только не из чувства симпатии. Мы знаем, зачем они ожидали графа Наркина на российской территории… Теперь же арестовывать стало некого — скорее всего, граф Наркин погиб вместе со всей труппой Каскабелей.

Три дня спустя сомнения окончательно рассеялись: течение выбросило трупы лошадей на берег маленькой бухты. Несчастные Вермут и Гладиатор, единственная тягловая сила бродячих артистов.

— Признаться, — заметил один из агентов, — мы правильно сделали, что опередили своего подопечного!

— Да, — вздохнул другой, — но какое славное дельце мы проворонили!

Глава III. ДРЕЙФ.

Мы помним, в каком положении находились потерпевшие бедствие двадцать седьмого октября. Имели ли они малейшие иллюзии на счет своей участи, питали ли хоть самую хрупкую надежду? Во время дрейфа по Берингову проливу последним их шансом оставалось Камчатское течение; может, оно все-таки захватит их с собой на юг и прибьет к азиатским берегам? Но нет. Другое течение упорно несло их на север, прямо на просторы Ледовитого океана!

Что станет с плавучим островом в северных морях, даже если он не растает и не расколется от столкновений? Затеряется в неведомых арктических просторах? Или под влиянием преобладающих на огромных пространствах восточных ветров его выбросит на прибрежные камни Шпицбергена или Новой Земли? И в этом последнем случае, после ужасных лишений, как робинзонам поневоле достичь Европейского континента?

Именно о последствиях этого весьма гипотетического предположения размышлял господин Серж. Не отрывая взгляда от затерянного в тумане горизонта, он обратился к господину Каскабелю и Жану:

— Друзья мои! Мы, несомненно, на краю гибели. Льдина в любой момент может расколоться на части, а так как покинуть ее невозможно…

— Это самая большая опасность, что нам угрожает? — спросил господин Каскабель.

— Пока — да! С наступлением холодов данная опасность сначала уменьшится, а затем окончательно исчезнет. В это время года на таких высоких широтах совершенно немыслимо, чтобы плюсовая температура продержалась дольше нескольких дней.

— Вы правы, господин Серж, — задумался Жан. — Наверное, льдина выстоит… Но куда она уплывет?

— Думаю, недалеко. Деваться ей некуда, и вскоре она пристанет к какому-нибудь айсбергу. Тогда, как только море окончательно замерзнет, мы попытаемся дойти до континента и возобновим прежний маршрут…

— Да, а как заменить погибшую упряжку? Бедняжки! — запричитал господин Каскабель. — Несчастные мои лошадочки! Господин Серж, они служили мне верой и правдой, они были полноправными членами семьи, это моя вина, что…

Господин Каскабель никак не унимался. Горе переполняло его. Он обвинял во всех бедах только себя. Где это видано — идти по морю на лошадях? Наверно, он убивался больше по ним, нежели по прочим бедам, вызванным их гибелью.

— Да! Ужасный ледоход нанес нам непоправимый урон, — заметил господин Серж. — Нам, мужчинам, не так сложно вынести все лишения и трудности, что последуют в результате этой потери. Но госпожа Каскабель, наши девочки — Кайетта и Наполеона; каково будет им, когда мы покинем «Прекрасную Колесницу»…

— Покинем?! — воскликнул господин Каскабель.

— Это неизбежно, папа! — подтвердил Жан.

— Поистине, — продолжал господин Каскабель, угрожая себе собственным кулаком, — пускаться в подобную авантюру значило испытывать терпение Бога! Выбрать такую дорогу для возвращения в Европу!

— Не казнитесь так, друг мой, — утешал его господин Серж. — Впредь не стоит преуменьшать опасность. Это самый надежный способ преодолеть ее.

— В самом деле, отец, — добавил Жан, — что сделано — то сделано, ведь никто не возражал, пускаясь в путь. А потому не стоит без конца укорять себя; будь энергичным и бодрым, как всегда!

Но, несмотря на все утешения, подавленное настроение господина Каскабеля не проходило; его вера в себя и оптимизм получили жестокий удар.

Между тем господин Серж не терял времени; всеми средствами, бывшими в его распоряжении, с помощью компаса и видимых ориентиров, он старался определить направление дрейфа. Этим наблюдениям он посвящал все светлое время дня.

Задача не из легких, так как ориентиры тоже постоянно смещались. К тому же по эту сторону пролива море оказалось свободным на больших пространствах. При такой аномальной температуре оно и не могло полностью замерзнуть. Если несколько дней назад и создалось такое впечатление, то только потому, что льдины, шедшие с севера и с юга под действием двух течений, скопились в узком участке моря, стиснутом между двумя континентами.

В итоге, после многократных вычислений, господин Серж определил, что их несет на северо-запад. Причиной тому было течение Беринга, которое, оттолкнувшись от Камчатского, поворачивало к азиатскому побережью и, покинув пролив, загибалось огромной петлей, которую как бы стягивала условная линия Полярного круга.

Господин Серж установил также, что по-прежнему бешеный ветер дул строго с юго-востока. Если он изредка и смещался к югу, то только потому, что расположение берегов изменяло его основное направление, сохраняемое в открытом море.

Ясно осознав ситуацию, господин Серж тут же ввел в курс ла Цезаря Каскабеля, обрадовав, что в их положении не может быть ничего лучшего, чем такой дрейф. Добрая новость внесла некоторое успокоение в душу главы семьи.

— Да, — вздохнул он облегченно. — Это уже кое-что — плыть в нужном направлении! Но какой крюк, Господи Боже, какой крюк!

Путешественники занялись налаживанием своего быта, словно рассчитывали надолго обосноваться на плавучем острове.

Прежде всего они снова решили расположиться в «Прекрасной Колеснице». Вряд ли стоило еще бояться, что она перевернется — фургон успешно выдерживал напор несколько ослабевшего ветра и служил как бы парусом ледяной глыбе, на которой стоял.

Корнелия, Кайетта и Наполеона, вернувшись в фургон, занялись кухней, совершенно забытой за последние сутки. Вскоре приготовили обед, и, хотя обычные соленые шуточки на сей раз не приправляли еду, путешественники здорово подкрепились после столь жестоких испытаний, выпавших на их долю вслед за отступлением с острова Диомида.

День подошел к концу. Буря не переставала неистовствовать, с неутолимой яростью обрушивая шквал за шквалом на «Прекрасную Колесницу». Картину неба оживляли птицы, так метко названные буревестниками.

Следующие несколько дней вплоть до тридцать первого октября не принесли никаких изменений. Все тот же юго-восточный ветер главенствовал в атмосфере, погода оставалась прежней.

Господин Серж внимательно осмотрел плавучий остров. По форме он напоминал неправильную трапецию, длиной от трехсот пятидесяти до четырехсот футов[136], а шириной в сотню. Края трапеции выступали из воды на добрых полтуаза[137], а ее поверхность несколько вздувалась в своей средней части. На поверхности ни малейшей трещинки, хотя из глубины ледяной глыбы иногда доносился приглушенный треск. Складывалось впечатление, что эту крепость (по крайней мере, до сих пор) ничуть не потрепали волны, поднятые ураганом.

«Прекрасную Колесницу» с большими усилиями перетащили в центр льдины. Здесь ее надежно закрепили с помощью канатов и колышков от шатра, которыми пользовались во время ярмарочных выступлений; теперь фургон никак не мог опрокинуться.

Самую большую тревогу вызывали периодические столкновения с огромными айсбергами, которые перемещались с разной скоростью в зависимости от силы подводных течений или вращались под действием водоворотов. Некоторые, высотой в пятнадцать или двадцать футов, казалось, стремились ринуться на абордаж. Их замечали еще издалека; с неумолимостью неласкового рока они неторопливо, но неуклонно приближались. Иной раз центр тяжести айсбергов смещался, они теряли равновесие и с грохотом переворачивались. Толчки от столкновения бывали столь сильными, что если бы не предусмотрительность наших героев, то в отсеках «Прекрасной Колесницы» все разлетелось бы и разбилось вдребезги. Угроза внезапного разрушения льдины ни на минуту не исчезала, а потому, как только намечалась очередная встреча с крупной глыбой, господин Серж и его товарищи собирались около фургона, стараясь держаться поближе друг к другу. Жан норовил обнять Кайетту. Больше всего на свете он боялся, что льдина расколется и их разнесет в разные стороны. К тому же берега плавучего острова не внушали особого доверия, и все предпочитали оставаться на ее более крепкой середине.

Каждую ночь господин Серж, господин Каскабель, Жан и Клу дежурили по очереди. Они напряженно всматривались в непроглядную темень, населенную огромными белыми тенями, которые передвигались неслышно, как привидения. Туман, без конца подстегиваемый неугомонным ветром, резко ограничивал видимость, но луна, низко висевшая над горизонтом, наполняла пространство тусклым светом, а потому приближение айсберга не проходило незамеченным. По предупреждающему сигналу часового все вскакивали, вылезали наружу и со страхом ожидали результата столкновения.

Порой направление движения встречного айсберга несколько изменялось, и он проходил впритирку; но несколько раз такие свидания не прошли бесследно: канаты, крепившие «Прекрасную Колесницу», порвались, колышки вырвались. Все замирали, подозревая, что вот-вот льдина разлетится на мелкие кусочки; к счастью, она успешно выдерживала все стычки.

Время шло, а погода, эта сумасшедшая теплынь, и не думала меняться! Море не желало сдаваться в ледяной плен даже в начале ноября! Широты в нескольких градусах севернее Полярного круга оставались судоходными! Поистине, удача окончательно отвернулась от путешественников! Хоть бы прошел какой-нибудь припозднившийся китобой! Тогда огнем или выстрелами можно будет привлечь его внимание! Подобрав невольных мореплавателей, он отвез бы их в один из портов американского побережья — в Викторию, Сан-Франциско, Сан-Диего, а то и в русские порты — в Петропавловск, Охотск… Но нет! Ни одного корабля! Только айсберги в непрерывном движении! Только бескрайнее пустынное море и на севере непроходимые вечные льды!

К великому счастью, при всех бедах и неправдоподобном капризе погоды, единственное, о чем не надо было беспокоиться — так это о продуктах питания, даже если дрейф продолжится несколько недель. Перед долгой дорогой через необъятные азиатские пространства, где нелегко обеспечить себя потребным количеством провизии, путешественники основательно запаслись консервами, мукой, рисом, салом и т. д. Теперь — увы! — отпала забота о корме для лошадей. Впрочем, если бы Вермут и Гладиатор выжили во время ледохода, то теперь запас сена уже иссяк бы и им пришлось бы голодать, так как на такой продолжительный дрейф никто не рассчитывал.

В следующие пять дней, до шестого ноября, — опять ничего нового, если не считать, что ветер начал успокаиваться и понемногу поворачивать к востоку. Продолжительность дня уменьшилась до двух часов, что добавляло жути к и без того крайне неприятной ситуации. Господин Серж не прекращал своих наблюдений, но уже не мог контролировать направление и скорость дрейфа и отмечать их на карте; потому путешественники перестали понимать, где находятся.

Только седьмого ноября удалось наконец заметить хороший ориентир.

В тот день, примерно в одиннадцать часов, когда тусклый солнечный свет начал пробиваться сквозь туман, господин Серж, Жан и Кайетта подошли к носовой части ледового корабля. В цирковом инвентаре имелась длиннющая подзорная труба, в которую Клу демонстрировал ротозеям экватор (на самом деле это была ниточка, наклеенная на объектив) и жителей Луны (то есть насекомых, вмонтированных в корпус трубы). Вычистив как следует это приспособление, Жан взял его с собой и, приставив окуляр к правому глазу, старался разглядеть хоть какой-нибудь признак земли в открытом море.

Некоторое время он внимательнейшим образом изучал горизонт, как вдруг Кайетта вытянула руку на север:

— Мне кажется, господин Серж, я что-то вижу… Может, это гора?

— Гора? Нет! — возразил Жан. — Скорее всего это айсберг!

Он нацелил свой инструмент на точку, указанную девушкой, и почти сразу же заявил:

— Кайетта права!

Жан передал трубу господину Сержу, который в свою очередь направил ее в ту же сторону.

— Да! — подтвердил он. — Это гора, и довольно высокая! Кайетта не ошиблась!

Продолжив наблюдения, он доложил, что расстояние до этой земли — пять-шесть лье. Впервые за много дней появилась надежда на спасение.

— Раз там находится такая высокая гора, — заметил Жан, — то суша, вероятно, не малых размеров…

— Правильно, Жан, — ответил господин Серж, — как только мы вернемся к «Прекрасной Колеснице», попробуем найти гору на карте и точно определить свое местонахождение.

— Жан… Как будто дымок вьется над горой! — сказала Кайетта.

— Значит, это вулкан? — ответил господин Серж.

— Да! Да! — подтвердил Жан, вновь приставивший трубу к глазам. — Дым хорошо виден!

Но полярный день уже близился к концу, и, несмотря на мощный окуляр, очертания горы стали постепенно расплываться.

Часом позже, в полной темноте, в том же направлении появились яркие огни: след лавы, прочертившей огненную линию на снегу.

— Пойдем посмотрим на карте, — предложил господин Серж.

Все трое вернулись в фургон.

Жан быстро нашел в атласе нужную карту, и вот что удалось установить.

Господин Серж еще раньше определил, что, во-первых, течение, пройдя на север через Берингов пролив, отклонилось затем на полсотни лье к северо-западу, а во-вторых, льдина двигалась в том же направлении уже несколько дней, поэтому следовало искать какую-либо землю именно здесь — на северо-западе от пролива. И точно, в двух десятках лье[138] от континента на карту нанесен большой остров, названный географами островом Врангеля. На его северные берега еще не ступала нога исследователя, впрочем, вероятность, что льдину прибьет к этому острову, ничтожна, ибо течение продолжало увлекать ее по широкому морскому проливу, который отделял остров от материка.

Господин Серж не сомневался, что они заметили остров Врангеля. К счастью, атлас Жана был достаточно новым, и в нем между двумя мысами, выступающими в море в его южной части — мысом Гаваи и мысом Фомы, он нашел условный значок действующего вулкана[139]. Тем самым все указывало на то, что льдина принесла их в пролив Лонга, который отделяет Чукотский полуостров от острова Врангеля.

Теперь путешественники без труда выяснили путь льдины после выхода из Берингова пролива. Она прошла вдоль берега, обогнула мыс Сердце-Камень, Колючинскую губу, лагуну Ванкарем и Северный мыс[140], затем углубилась в пролив Лонга.

К каким берегам устремится ледяная глыба, когда течение вынесет ее из этого пролива? Особенно заботило господина Сержа то, что, судя по карте, других земель на севере не предвиделось. Только вечные льды простирались на огромных пространствах, сердцем которых являлся Северный полюс.

Оставалось только надеяться, что море в ближайшие недели наконец замерзнет. Тогда дрейф прекратится и путешественники попытаются дойти до материка. Правда, придется бросить «Прекрасную Колесницу»; но что делать, если лошади погибли, а впереди немалое расстояние?

Меж тем ветер, уже не ураганный, но весьма свежий, устойчиво подул с востока. В этих Богом забытых краях такого ветра достаточно, чтобы поднять яростные волны, которые с грохотом набрасывались на плавучий остров; они захлестывали его, словно палубу дрейфующего судна, разбиваясь с такой силой, что льдина содрогалась даже в центральной части, вызывая сильные опасения в ее прочности. Огромные морские валы иногда вплотную подходили к «Прекрасной Колеснице», угрожая смыть все, что находилось снаружи.

Господин Серж придумал, как обезопасить обитателей льдины. В первые дни ноября прошли обильные снегопады. Из этого снега он предложил построить что-то вроде дамбы в кормовой части ледового корабля, которая больше всего страдала под атаками волн. Все с удовольствием принялись за работу, и вскоре стена из снежных кирпичей, высотой и толщиной в четыре, а то и пять футов, встала на пути неистовой воды, как крепость; только водяная пыль и брызги перелетали через ее бастионы. Это напоминало ограждение на корме судна, потерявшего управление.

Во время этой работы Сандр и Наполеона затеяли игру в снежки. Досталось и Клу. Хотя обстановка не располагала к забавам, господин Каскабель не стал ругаться, за исключением того случая, когда снежок по ошибке сшиб шапку с господина Сержа.

— У кого это сбился прицел? — сурово произнес господин Каскабель.

— У меня, папа! — призналась расстроенная Наполеона.

— Мазила! — продолжал господин Каскабель. — Господин Серж, извините ради Бога эту дрянную девчонку…

— Э! Оставьте ее в покое, дружище! — улыбнулся Сергей Васильевич. — Если она сейчас же поцелует меня, то никогда больше не промахнется!

Так и поступили.

Помимо упомянутой дамбы у «Прекрасной Колесницы» вскоре тоже выстроили ледяную стену, высотой до самой крыши. Стена служила фургону надежной защитой; его колеса по оси закопали в снег, чтобы обеспечить абсолютную неподвижность. Между этим вторым редутом и стенками фургона оставили узкий проход, позволявший обходить его кругом. Теперь «Прекрасная Колесница» походила на корабль, оставленный на зимовку в ледовом плену, с корпусом, укрытым от бурь и морозов снежной броней. Если льдина не развалится, то путешественникам больше не страшен гнев волн, и в таких условиях они наверняка дождутся той поры, когда арктический холод вспомнит о своих обязанностях в гиперборейских[141] краях.

Но тогда нужно будет добираться до материка! Придется бросить любимый фургон, исколесивший со своими хозяевами весь Новый Свет! Покинуть надежное убежище! Оставленная на произвол полярного моря, «Прекрасная Колесница» неизбежно пропадет в ледовых битвах лета!

Думая об этом, господин Каскабель, столь жизнерадостный по натуре, столь склонный всегда смотреть на вещи только с хорошей стороны, поднимал руки к небу, проклинал злую судьбу, обвинял себя во всех бедствиях, забывая, что виноваты-то два негодяя, укравшие его сбережения в ущельях Сьерра-Невады; на них, и ни на ком ином, лежала вся ответственность за сегодняшнее незавидное положение семейства!

Корнелия пыталась отвлечь его от мрачных раздумий то ласковыми словами, а то и доброй порцией брани. Напрасно дети и даже Клу-де-Жирофль объявляли о своей сопричастности пагубным начинаниям! Сколько раз они повторяли, что план путешествия принимался под всеобщее одобрение! Тщетно господин Серж и «маленькая перепелочка» пытались смягчить безутешного Цезаря. Он не желал никого слушать.

— Ты что, и не мужчина теперь вовсе? — однажды спросила мужа Корнелия, пытаясь задеть его всерьез.

— Ну уж до тебя мне далеко, это точно! — парировал он, несколько смутившись от такого супружеского выговора.

В глубине души госпожа Каскабель очень тревожилась за будущее; но она чувствовала, что надо как-то вывести из отчаяния мужа, обычно столь стойкого к ударам судьбы.

Тем временем господин Серж стал беспокоиться о продуктовых запасах. Во-первых, их должно хватить до того, как окрепнет ледяное поле, а во-вторых, до того, как труппа дойдет до сибирских берегов. На охоту не приходилось рассчитывать: в это время года только стайки морских птиц пролетали, и то очень редко, где-то под облаками. Потому осторожность подсказывала, что надо как-то ограничивать себя — ведь впереди переход, длительность которого никому не известна.

Льдина же, неуклонно увлекаемая течениями, достигла широты островов Анжу[142], расположенных к северу от азиатского побережья.

Глава IV. 16 НОЯБРЯ — 2 ДЕКАБРЯ.

Так полагал господин Серж: именно по его оценкам получалось, что они находятся неподалеку от островов Анжу. Насколько позволяли обстоятельства, он продолжал свои ежедневные наблюдения и вычислял скорость дрейфа, которая в среднем составляла пятнадцать лье в сутки.

Архипелаг, который пока так и не показался, располагался, если верить картам, на сто пятидесятом градусе восточной долготы и семьдесят пятом северной широты[143], то есть в сотне лье от континента[144].

Господин Серж не ошибался. К шестнадцатому ноября льдина действительно проплывала южнее островов Анжу. Но на каком расстоянии? Даже используя инструменты мореплавателей, его можно было бы определить только приблизительно. Ориентироваться по солнцу, лишь на несколько минут выглядывавшему из-за туманного горизонта, практически невозможно. Начиналась долгая полярная ночь.

Погода по-прежнему оставалась омерзительной, хотя холода слегка усилились. Столбик термометра колебался чуть ниже нуля по Цельсию. Однако у такого слабенького морозца явно не хватало сил спаять в единое целое редкие айсберги на поверхности арктического бассейна; следовательно, ничто не мешало дрейфу льдины.

Меж тем в неровностях ее краев уже образовалась ледяная корка, которую зимовщики в маленьких береговых бухточках называют «припаем». Господин Серж и его помощник Жан постоянно следили за изменениями этого припая, надеясь, что он предвещает скорое замерзание всего моря. Тогда ледовый период вступит в свои права и положение бедствующих изменится к лучшему — по крайней мере, они так считали.

Всю вторую половину ноября падал необыкновенно обильный снег. Гонимый штормами, он накапливался у стенки вокруг «Прекрасной Колесницы» и вскоре совсем завалил ее.

В сущности, сугробы не представляли никакой опасности; наоборот, они лучше защищали от холода, и Каскабели не роптали. Корнелия экономила керосин, используя его только для приготовления пищи. Немаловажное достижение, ведь когда кончится драгоценное топливо, пополнить его запас или заменить будет нечем.

Благодаря сугробам температура в отсеках оставалась сносной — три-четыре градуса выше нуля. Она даже поднялась, когда снежные массы погребли под собой «Прекрасную Колесницу». Теперь не хватало не столько тепла, сколько воздуха, которому снег перекрывал все пути.

Потому, посчитав весьма своевременным приступить к генеральной уборке, все дружно взялись за это скучное занятие.

Господин Серж расчистил коридор вокруг фургона и освободил выход из крепости на льдину. Он позаботился и о том, чтобы сориентировать лаз на запад, иначе его опять скоро завалили бы восточные метели.

Тем не менее далеко не все опасности удалось предусмотреть и ликвидировать, в чем мы скоро убедимся.

Путешественники не покидали фургон ни днем, ни ночью. Он надежно укрывал их от метели и мороза, который крепчал день ото дня, что подтверждалось медленным, но неуклонным падением ртутного столбика.

Только господин Серж и Жан не прекращали своих ежедневных вылазок и наблюдений в те минуты, когда тусклый свет окрашивал горизонт, за которым пряталось солнце. К тому же они по-прежнему питали несбыточную надежду встретить китобойное судно, зазимовавшее в этих краях или спешащее к Берингову проливу, по-прежнему мечтали окончательно причалить к ледяному полю, которое сообщается с континентом! Вернувшись в дом на колесах, они наносили на карту предполагаемое направление дрейфа.

Как уже говорилось, после выхода из Порт-Кларенса охота не поставляла свежей дичи к столу «Прекрасной Колесницы». Как ни колдовала Корнелия, из тощего мяса морских птиц деликатесов не получалось. Несмотря на все ее кулинарное искусство, блюда из чайки и буревестника никому не пришлись по вкусу. Поэтому Жан решил не тратить порох и свинец на этих уж слишком арктических пернатых. Но все-таки каждый раз, выходя наружу, он не ленился брать с собой ружье, и однажды, двадцать шестого ноября после полудня, оно ему очень пригодилось. В лагере услышали выстрел, а затем голос Жана, который звал на помощь.

Все удивились и встревожились. Господин Каскабель, Сергей Васильевич, Сандр, Клу и собаки моментально выскочили из Фургона.

— Скорее! Скорее! — кричал Жан.

В то же время он метался туда-сюда, словно хотел отрезать путь к отступлению какому-то животному.

— Что случилось? — спросил господин Каскабель.

— Я ранил тюленя, он улизнет, если мы дадим ему подобраться к морю!

Красавец зверь огромных размеров, раненный в грудь, оставлял на снегу кровавый след. Несомненно, ему удалось бы уйти если бы не подоспела помощь. Клу отважно бросился на тюленя который сильным ударом хвоста сбил Сандра с ног. Не без труда зверя укротили, и Жан, приставив дуло ружья к его голове, вышиб ему мозги.

Тюленье мясо — не самая привлекательная еда для шестерых едоков Корнелии, зато отличный корм для Ваграма и Маренго. Если бы собаки обладали даром слова, они здорово отблагодарили бы Жана за такой нежданный подарок.

— В самом деле, почему животные не говорят? — за столом высказался по этому поводу господин Каскабель.

— По очень простой причине — они не настолько умны, чтобы выражать свои мысли словами, — ответил господин Серж.

— Так вы думаете, — изумился Жан, — что недостаток слов происходит от недостатка ума?

— Да, конечно, дружище Жан, это так, по крайней мере у высших животных. Гортань собак идентична человеческой. Они вполне могли бы разговаривать, и если они этого не делают, значит, их разум недостаточно развит, чтобы складывать свои впечатления в слова.

Да, тезис спорный, но его отстаивают многие современные физиологи.

Нужно отметить, что настроение господина Каскабеля все-таки потихоньку менялось к лучшему. Хотя он, как и раньше, винил себя в бедственном положении семьи, его природный оптимизм брал верх. Он привык выкручиваться из самых гибельных ситуаций и не хотел верить, что его счастливая звезда закатилась… Нет! Лишь чуть-чуть потускнела. Заметим, до сих пор Каскабели не испытывали физических страданий. Правда, если положение опять осложнится, чего вполне можно ожидать, то, как знать, не наступит ли новый кризис настроения?

Поэтому, в предвидении несладкого будущего, господин Серж не уставал подбадривать маленькое сообщество. Длинными, скучными, бездеятельными вечерами, сидя за столом при свете лампы, он рассказывал разные истории, смешные и не всегда правдоподобные, о своих путешествиях по Европе и Америке. Жан и Кайетта с жадностью слушали его, прижавшись друг к другу, на их вопросы он отвечал всегда назидательно и подробно. В заключение, ссылаясь на свой опыт, он обычно говорил:

— Вот видите, друзья, нам нет причин отчаиваться. Нас несет крепкая льдина, и теперь, с наступлением холодов, она уже ни за что не расколется. Между прочим, она движется в нужную нам сторону; считайте, что мы плывем на пакетботе. Немного терпения, и он бросит якорь в уютной гавани!

— А кто это у нас отчаивается? — ответил ему однажды господин Каскабель. — Кто посмел, да еще без моего разрешения? Того, кто будет расстраиваться, я посажу на хлеб и воду!

— А у нас нет хлеба! — засмеялся сорванец Сандр.

— Тогда на галеты без воды! И без права выхода на двор!

— И без сортира? — невинно добавил Клу-де-Жирофль.

— Ну, хватит! Я все сказал!

В последнюю неделю ноября снег падал в небывалых количествах. Сугробы намело такие, что пришлось отказаться даже от попыток высунуть нос на улицу, что чуть не привело к серьезным неприятностям.

Поздним утром тридцатого числа, Клу, проснувшись, с изумлением почувствовал, что ему трудно дышать, словно кто-то отравил воздух.

Остальные еще спали тяжелым беспокойным сном, также испытывая первые признаки удушья.

Клу хотел распахнуть наружную дверь, чтобы проветрить фургон… Ему это не удалось.

— Ого! Господин хозяин! — закричал он таким страшным голосом, что все семейство моментально проснулось.

Господин Серж, Цезарь и его сыновья выскочили из постелей; Жан крикнул:

— Здесь душно! Откройте дверь!

— Не получается… — ответил Клу.

— А окна?

Но створки окон открывались наружу, поэтому они тоже никак не поддавались.

В несколько минут дверь сняли, и тут стало понятно, почему она не открывалась.

Утоптанный дворик вокруг «Прекрасной Колесницы» завалило сугробами, наметенными пургой, и не только дворик, но и лаз через снежно-ледяную стенку.

— Неужели ветер переменился? — поинтересовался господин Каскабель.

— Маловероятно, — ответил господин Серж, — западный ветер не принес бы столько снега…

— Значит, льдина развернулась вокруг своей оси, — заметил Жан.

— Да… Должно быть, так… — пробормотал Сергей Васильевич. — Нужно срочно что-то предпринять! Иначе мы задохнемся!

Жан и Клу вооружились киркой и лопатой и взялись за расчистку. Дело оказалось непростым — плотный снег полностью завалил фургон.

Чтобы ускорить работу, сменяли друг друга. Снег некуда было выкидывать, и пришлось складывать его в первый отсек, где под воздействием тепла он медленно таял и вытекал наружу.

Прошел час, а кирка еще не пробила снежную массу насквозь. Ни войти, ни выйти, ни проветрить внутренние помещения дома на колесах; дышалось все труднее и труднее из-за недостатка кислорода и избытка углекислого газа.

Семейство задыхалось, тщетно пытаясь наполнить легкие в душной атмосфере. Кайетту и Наполеону все больше одолевало удушье. Но сильнее всех страдала госпожа Каскабель. Кайетта, не обращая внимания на собственное самочувствие, пыталась как-то помочь ей. Однако что она могла сделать? Открыть одно из окон, чтобы впустить свежий воздух? Но все уже убедились, что снег держал их створки так же жадно, как и дверь.

— Ничего, ничего! — повторял господин Серж. — Мы прошли уже шесть футов через этот чертов снег… Осталось не так уж много!

Да, не так уж много, если бы снегопад прекратился… А вдруг пурга не улеглась?

У Жана появилась ценная идея — пробить дыру через снежный пласт, который образовал потолок над двориком; возможно, он окажется тоньше и податливее.

Работа пошла веселее, полчаса спустя (и вовремя!) пробили отверстие, пропустившее свежий воздух.

Все тут же испытали огромное облегчение.

— Ах, как это прекрасно! — крикнула малышка Наполеона, вдыхая студеный арктический воздух полной грудью.

— Да! — подхватил Сандр и аж облизнулся. — Вкуснее варенья!

Прошло несколько минут, прежде чем приступ удушья отпустил Корнелию, которая уже начала терять сознание.

Лаз расширили, и мужчины выбрались через него на гребень защитной ледовой стенки. Снег прекратился, но вокруг все было белым-бело, насколько хватало глаз. «Прекрасная Колесница» целиком скрылась под снежными наносами, образовавшими огромный горб в центре плавучего острова.

По компасу господин Серж определил, что ветер продолжал дуть с востока, а льдина развернулась на пол-оборота вокруг своей оси и изменила ориентацию, что и послужило причиной завала.

Снаружи термометр показывал только шесть градусов ниже нуля по Цельсию; море оставалось по-прежнему свободным, насколько можно было судить в почти полной темноте. Наблюдатели заметили, впрочем, что, развернувшись из-за какого-нибудь водоворота, льдина так и не прекратила свой дрейф на запад.

Чтобы в будущем подобные неприятности не повторились, господин Серж решил принять новые меры предосторожности. По его совету в стене прорыли еще один выход, в противоположном направлении от первого. Теперь, как бы льдина ни крутилась, всегда будет доступ к поверхности, а значит, можно не опасаться недостатка воздуха внутри фургона.

— И все же, — сказал господин Каскабель, — какое мерзкое место! Едва ли тюлени довольны своей родиной! Десять здешних климатов не стоят одного нормандского!

— Совершенно согласен с вами, дружище, — ответил господин Серж. — Но что делать, нужно принимать действительность такой, как она есть!

— Черт бы ее принял! И я стараюсь… Это же жуть, а не страна!

— Да, господин Каскабель, это вам не Нормандия и даже не Швеция, Норвегия или Финляндия с их вроде бы суровой зимой! Это полярный климат, с четырехмесячной ночью, с надсадно воющими метелями, с бесконечной сыпью снегов и густой завесой туманов, лишающих море горизонта!

А сколько тревог еще впереди! Где они окажутся по окончании дрейфа, когда все вокруг превратится в одно огромное ледяное поле и льдина застрянет? Что тогда? Бросить «Прекрасную Колесницу», пройти без нее несколько сотен лье до сибирского побережья — даже думать об этом страшно! Господин Серж задавался вопросом: не встать ли на зимовку в том месте, где остановится плавучий остров, и укрыться до весны под надежной защитой дома на колесах, который, видимо, никогда больше не тронется с места. Да! Они, наверное, переживут период страшных морозов в таких условиях. Надо только успеть еще до весны, до таяния арктических льдов, покинуть место зимовки и пересечь ледяное поле.

Но до весны еще далеко, будет время поразмыслить, прежде чем зима подойдет к концу. Все зависит от расстояния до материка, на котором они окажутся, если, конечно, удастся как-нибудь его измерить. Господин Серж надеялся, что им повезет и расстояние не будет чрезмерным, поскольку льдина, неуклонно продвигаясь на запад, обогнула бы один за другим мысы Кекурный, Шелагский[145], Баранов[146] и проплыла бы Колымский залив.

Ну что бы ей не остановиться у входа в этот залив! Оттуда не так трудно добраться до страны юкагиров, где городок Кабачков[147] или Нижнеколымск приютили бы путешественников. Они взяли бы упряжку оленей и вывезли «Прекрасную Колесницу» на континент. Но господин Серж понимал, что при данной скорости дрейфа Колымский залив остался далеко позади так же, как. и устья рек Чукочьей и Алазеи. Судя по карте, дрейф скорее всего прекратится только у архипелага, в который входят острова Анжу, Ляховские острова и острова Де-Лонга. Как на этих островах, большей частью необитаемых, найти необходимые средства для возвращения на родину людей со скарбом? И все-таки это лучше, чем затеряться где-то в бескрайнем океане!

Ноябрь подходил к концу. Прошло тридцать девять дней с тех пор, как семейство Каскабель покинуло Порт-Кларенс, пустившись в переход через Берингов пролив. Если бы не разрушение ледяного поля, они ступили бы на сушу в Нунямо уже пять недель назад. Сейчас они уже находились бы в южной Сибири, и какой-нибудь городок предоставил бы им надежное убежище от опасностей арктической зимы.

Не вечно же протянется этот дрейф! Мороз усиливался, неуклонно падали показания термометра. Обследовав ледяной островок, господин Серж убедился, что его размеры с каждым днем увеличиваются за счет присоединения мелких осколков айсбергов, через которые он пробивался. Его площадь увеличилась на треть, а в ночь на первое декабря к его задней части прицепилась огромная ледяная глыба. Основание этой глыбы глубоко сидело в воде, и течение несло ее с превосходящей скоростью; поэтому после стыковки «родная» льдина путешественников опять повернулась и пошла за глыбой, как на буксире.

С наступившими холодами упала и влажность; небо окончательно прояснилось. Ветер переменился на северо-восточный — удачное обстоятельство, так как он нес теперь льдину к сибирским берегам. Искристые звезды арктического неба скрашивали долгие полярные ночи; нередко северное сияние наводняло пространство яркими потоками света, которые распускались в небе, как лепестки веера. Видимость казалась безграничной; взгляд простирался до самых первых эшелонов пакового льда[148]. На сверкающем фоне неба цепь вечных льдов ясно вырисовывалась крутыми хребтами, закругленными вершинами, лесом пиков и шпилей. Изумительное зрелище! Путешественники забывали о своих бедах, восхищаясь арктическим чудом.

После перемены ветра скорость дрейфа уменьшилась; теперь льдину подталкивало только течение. Появилась надежда, что плавучий остров не увлечет далеко на запад, так как в просветах между айсбергами море начинало замерзать. Правда, пока «молодой лед», как говорят китобои, раскалывался от малейшего удара. Между льдинами, рассыпанными по открытому морю, оставались только узкие проходы, и «Каскабелев ковчег» порой сталкивался с крупными льдинами; но, сделав более или менее продолжительную передышку, он снова отправлялся в путь. И все-таки вот-вот путь его должен был завершиться.

В полдень третьего декабря господин Серж и Жан вышли на переднюю часть льдины. Кайетта, Наполеона и Сандр пошли с ними, плотно закутавшись в меха из-за сильного мороза. На юге только слабый отблеск напоминал о присутствии солнца. Неопределенный свет, бродивший в пространстве, несомненно, происходил от какого-то далекого северного сияния.

Не отрывая глаз, все следили за непредсказуемыми маневрами айсбергов разнообразных форм; время от времени происходили столкновения и перевороты ледяных гор, основание которых, подточенное водой, больше не поддерживало их равновесия.

Вдруг айсберг, присоединившийся к обитаемому островку два дня назад, покачнулся и рухнул прямо на путешественников, отколов от края льдины большой кусок и захлестнув ее огромной волной.

Все моментально отскочили на безопасное расстояние; но почти тут же раздался голос:

— Помогите! Жан! Жан!

Кричала Кайетта… Она оказалась на только что отколовшейся части льдины.

— Кайетта! Кайетта! — Сердце Жана разрывалось от боли.

Кусок льда подхватило боковое течение и быстро понесло вдоль края льдины, стреноженной на одном месте каким-то водоворотом. Через несколько минут Кайетта затеряется среди флотилии айсбергов.

— Кайетта! Кайетта! — в ужасе повторял Жан.

— Жан! Жан! — отозвалась юная индианка.

На крики прибежали господин и госпожа Каскабель… Они стояли рядом с господином Сержем, не зная, как помочь несчастной девушке.

Вдруг льдина с Кайеттой приблизилась к ним на пять или шесть футов; Жан, не раздумывая, прыгнул изо всех сил и очутился рядом с Кайеттой.

— Сынок! Сынок! — закричала теперь уже госпожа Каскабель.

Что делать? Прыжок Жана оттолкнул льдину с Кайеттой еще дальше. Вскоре оба исчезли между айсбергами; затем смолкли и их голоса.

После долгих часов ожидания, когда наступила полная темнота, господину Сержу и Каскабелям пришлось вернуться в фургон. Бедняги всю ночь бродили в растерянности вокруг «Прекрасной Колесницы»; собаки жалобно выли. Жана и Кайетту унесло неизвестно куда, без крова, без пищи… Они погибнут! Корнелия беспрерывно плакала; Сандр и Наполеона рыдали в три ручья. Господин Каскабель, в очередной раз убитый горем, что-то невнятно бормотал, опять обвиняя себя во всех бедах семьи. А господин Серж оказался никудышным утешителем, поскольку сам предавался отчаянию.

На следующий день в восемь часов утра льдина высвободилась из цепкого водоворота, продержавшего ее на месте всю ночь, и двинулась дальше в том же направлении, что Жан и Кайетта, но с восемнадцатичасовой задержкой; пропала всякая надежда воссоединиться с ними. Слишком много опасностей им угрожало, чтобы выпутаться из переделки живыми и здоровыми: стужа, набиравшая силу, голод, который нечем утолить, встреча даже с самым небольшим айсбергом, который раздавит их, даже не заметив.

Лучше отказаться от описания горя несчастных Каскабелей! Несмотря на мороз, они не хотели расходиться по комнатам, звали Жана, звали Кайетту, хотя знали, что это бесполезно.

День прошел без изменений; вечером господин Серж потребовал, чтобы отец, мать и дети укрылись в «Прекрасной Колеснице». Но никто так и не сомкнул глаз.

Вдруг в три часа ночи мощный удар потряс льдину; он был так силен, что фургон чуть не перевернулся. Что такое? Может быть, огромный айсберг толкнул и расколол льдину?

Господин Серж пулей выскочил наружу.

Отблески северного сияния освещали округу в радиусе полулье от лагеря.

Первым делом господин Серж тщательно осмотрел окрестности во всех направлениях…

Ни малейших следов Жана и Кайетты.

Удар же произошел от столкновения с ледяным полем. Благодаря сильному похолоданию — почти до двадцати градусов ниже нуля по Цельсию — поверхность моря полностью замерзла. Там, где накануне происходило непрерывное движение, теперь все застыло. Этим последним ударом дрейф закончился.

Господин Серж немедля вернулся в фургон и поведал остальным об увиденном.

— Итак, перед нами только лед? — спросил господин Каскабель.

— Да, — ответил господин Серж, — и перед нами, и позади, и вокруг нас!

— Что ж! Надо идти на поиски Жана и Кайетты! Нельзя терять ни минуты…

— Да, идем! — согласился господин Серж.

Корнелия и Наполеона также не захотели сидеть в «Прекрасной Колеснице», где остался только Клу, и все вышли на поиски, в том числе и собаки, которые рыскали по поверхности замерзшего моря.

Они двинулись быстрым шагом по твердому как гранит снегу в западном направлении. Ваграм и Маренго, напав на след своего хозяина, сразу бы дали знать. Но спустя полчаса они еще ничего не почуяли. Пришлось остановиться, поскольку на таком сильном морозе, когда, казалось, замерзает даже воздух, все скоро запыхались.

Ледяное поле простиралось насколько хватало глаз к северу югу и востоку. Но на западе оно ограничивалось какой-то возвышенностью, не похожей на обычное нагромождение айсбергов. Неужели это берег?

Вдруг собаки залились лаем и бросились вперед, где на круглом холме белого цвета выделялись черные точки.

Команда ускорила шаг, и вскоре Сандр заметил, что эти точки не что иное, как человеческие фигуры, а двое из них подают знаки…

— Жан! Кайетта! — закричал он, бросаясь вслед за Ваграмом и Маренго.

Да, навстречу им шли Кайетта и Жан, живые и здоровые…

И не одни: их окружала группа туземцев — жителей Ляховских островов.

Глава V. ЛЯХОВСКИЕ ОСТРОВА.

В прибрежной полосе Ледовитого океана есть три архипелага, объединенных общим названием Новосибирских островов; сюда входят острова Де-Лонга, Анжу и Ляховские острова. Последние находятся ближе остальных к Азиатскому континенту, между семьдесят третьим и семьдесят пятым градусами северной широты и между сто тридцать пятым и сто сороковым градусами восточной долготы на площади в сорок девять тысяч квадратных километров. Самыми крупными среди Новосибирских островов являются Котельный, Ближний[149], Малый[150] и Бельковский.

Пустынные территории с бесплодной землей, без деревьев, с едва пробивающейся за короткое лето простейшей растительностью; только кости китообразных и мамонтов, накопившиеся за многие годы геологических эпох, плюс неисчислимые ископаемые окаменелости — вот так выглядит Новая Сибирь.

Ляховские острова открыли в первые годы восемнадцатого века[151].

Экипаж «Прекрасной Колесницы» после сорока дней дрейфа в шесть или семь сотен лье ступил на землю острова Котельного, самого значительного и самого южного[152] из островов архипелага, от которого четыреста километров до континента. На юго-западе от него находится обширный залив, в который впадает Лена[153], одна из величайших рек северной Азии.

Видимо, Новосибирский архипелаг — это Ultima Thule[154] Заполярья. Отсюда вплоть до непроходимых паковых льдов мореплаватели не обнаружили больше никаких обитаемых земель. В пятнадцати градусах к северу находится полюс.

Потерпевших бедствие вынесло, таким образом, на край света, хотя и не в такие высокие широты, как, например, широты Шпицбергена или северные территории Америки.

В конце концов, хотя семейству Каскабель и пришлось пройти маршрут гораздо более северный, чем они предполагали, оно постоянно приближалось к европейской части России. Сотни лье, преодоленные от Порт-Кларенса, были очень опасными, но не очень трудными. Благодаря дрейфу на льдине они прошли путь, который иначе зимой проделать бы не удалось. И наверное, не стоило бы сетовать на судьбу, если бы она вновь не отвернулась от них и наши путешественники не попали в плен к туземцам острова Котельного[155]. Вырвутся ли они на свободу? Сомнительно. В любом случае, время покажет, а пока у них есть возможность подумать, в какую сторону подаваться дальше.

Котельный населен племенем финно-угорского происхождения, насчитывающим двести пятьдесят или триста душ — мужчин, женщин и детей. Их отталкивающая внешность сочетается с нецивилизованностью, что сильно отличает их от соседних народов сибирского побережья — чукчей, юкагиров и самоедов. Идолопоклонство превосходит у них всякое воображение, несмотря самоотверженность моравских братьев[156], которые так и не преодолели ни языческих суеверий обитателей Новой Сибири, ни их пристрастия к грабежу и воровству.

Основной промысел племени — лов китообразных, в больших количествах посещающих берега Ледовитого океана, и охота на тюленей, которые летом появляются здесь в таком же изобилии как на острове Беринга.

Зима на Новосибирских островах очень сурова. Туземцы живут, а вернее хоронятся, в глубине мрачных пещер, вырытых в снегу. Эти ямы иногда разделены на клетушки, в которых довольно просто поддерживать относительно высокую температуру. В качестве топлива используются останки китообразных, но в основном — каменный уголь, вполне сравнимый с нефтью, залежи которого на островах весьма значительны. Дым из примитивного очага выходит через отверстия в крыше жилищ этих первобытных людей. Поэтому на первый взгляд кажется, что земля выпускает пар, словно из сернистых сольфатар[157].

Что касается пищи туземцев, то в основном она состоит из оленины. Олени пасутся на островах архипелага весьма тучными стадами. Кроме того, в рацион островитян входят лоси, а главное, вяленая рыба, которой стараются запастись на всю зиму. Как видим, жители Новой Сибири не боятся голода.

В племени царствовал вождь. Его звали Чу-Чук, и он пользовался неограниченной властью над своими подданными. Подчиненные режиму абсолютной монархии, эти туземцы существенно отличались от эскимосов русской Америки, живших при разновидности республиканского равенства. Они являют полную противоположность племенам Аляски и с точки зрения благожелательности: на их дикие обычаи и негостеприимство частенько жалуются китобои. Да! С каким сожалением вспоминали наши герои славных жителей Порт-Кларенса!

Определенно, только с Каскабелями могла приключиться такая беда! После катастрофических событий в Беринговом проливе ступить на сушу Ляховских островов[158] и угодить в лапы столь дремучего племени — и правда, это переходило все границы невезения!

Господин Каскабель не скрывал своего разочарования и раздражения, попав в окружение сотни крикливых и отчаянно жестикулировавших туземцев; некоторые даже угрожали путешественникам, волей случая оказавшихся в их власти.

— Э! Что они хотят, эти обезьяны? — воскликнул он, оттолкнув самых назойливых.

— Они хотят нас, отец! — ответил Жан.

— Что за дурацкие манеры? Они всегда так принимают гостей? Может, они нас на мясо пустят?

— Нет, но весьма вероятно, что они собираются держать нас в плену на своем острове!

— В плену?

— Да! Именно так они поступили с двумя моряками, которые оказались здесь раньше нас!

Жану было недосуг давать более подробные объяснения. Дюжина здоровенных дикарей схватили господина Сержа и его спутников. Волей-неволей пришлось идти с ними в деревушку Туркев, так сказать, столицу архипелага.

В то же время еще два десятка туземцев отправились в сторону «Прекрасной Колесницы», которую, несмотря на сумерки, они обнаружили на востоке по дыму из трубы.

Четверть часа спустя пленников уже доставили в Туркев и бросили в просторную пещеру, вырытую под снегом.

— Надо думать, это — местная тюрьма! — заметил господин Каскабель, как только они остались одни подле очага, разведенного в центре конуры.

Но сначала Жан и Кайетта поведали о своих злоключениях. Кусок льда уносил их на запад, затерявшись среди бесчисленных дрейфующих айсбергов… Жан крепко обнял девушку, опасаясь, как бы она не упала в воду от какого-нибудь столкновения… Без продуктов, без крыши над головой, но зато они вместе! Завернувшись в одну шубу, они не чувствовали ни холода, ни голода… Настала ночь… Они не видели друг друга, зато прекрасно слышали. Время летело незаметно; они ворковали, несмотря на страх погибнуть в пучине… Первые проблески дня появились в тот самый момент, когда они натолкнулись на ледяное поле… Они пошли незнамо куда и на острове Котельный попали в руки туземцев.

— Так ты говоришь, Жан, — спросил господин Серж, — есть еще и другие пленники…

— Да, господин Серж, — ответил Жан.

— Вы их видели?

— Нет, господин Серж, — сказала Кайетта. — Но туземцы говорят по-русски, и, как я поняла, они упомянули о двух матросах, которых держат здесь, в деревне.

Действительно, язык народов северной Сибири — русский[159], и господин Серж смог бы объясниться с жителями Ляховских островов. Но как положиться на воров и отщепенцев, изгнанных из более населенных мест в устьях рек и поселившихся на этих Богом забытых островах, где им не страшна никакая власть?…

Тем временем господин Каскабель продолжал бушевать. Какого черта! Их лишили свободы! К тому же он не без оснований предполагал, что негодяи разграбили, а может, и разломали «Прекрасную Колесницу». Неужто стоило выйти сухими из ледохода в Беринговом проливе, чтобы попасть в лапы этих «полярных сволочей»!

— Ну что ты, Цезарь, — успокаивала его Корнелия, — уймись! К чему браниться! В конце концов, могло быть и хуже!

— Хуже? Корнелия, о чем ты?

— Как о чем, Цезарь! А вдруг мы не встретили бы Жана и Кайетту? И вот они оба, в целости и сохранности! И мы живы и здоровы! Подумай об опасностях, угрожавших нам и от которых мы едва-едва ускользнули… да это же чудо! Нужно не ругаться, а благодарить Провидение!

— А я что делаю, Корнелия? Я благодарю его от всей души! Но меж тем полагаю, мне дозволено проклинать дьявола, загнавшего нас в когти этих мордоворотов! Они смахивают скорее на животных, чем на человеческие существа!

Господин Каскабель был, несомненно, прав, но и замечание Корнелии тоже справедливо. Весь экипаж «Прекрасной Колесницы» остался цел и невредим. Он прибыл в деревню Туркев в том же составе, что покинул Порт-Кларенс.

— Ага! Прибыл! В крысиную нору! — продолжал ворчать господин Каскабель. — Да в этой канаве ни один уважающий себя медведь не захочет устроить себе берлогу!

— Эй! А как же Клу? — спросил вдруг Сандр.

Действительно, где наш славный малый? Его оставили у «Прекрасной Колесницы». А вдруг он с риском для жизни стал защищать хозяйское добро? И теперь тоже во власти дикарей?

После того как Сандр напомнил о Гвоздичке, Корнелия встрепенулась:

— А Жако?

— А Джон Булль? — сказала Наполеона.

— А собаки? — добавил Жан.

Разумеется, все тревожились в основном о Клу. Об обезьянке, попугае, Ваграме и Маренго вспомнили лишь во вторую очередь.

Снаружи донесся шум — суматошный лай собак и отборная ругань на четырех языках. Почти тут же через дыру, служившую входом и выходом в пещеру, ворвались Ваграм и Маренго, и только после них явился сам Клу-де-Жирофль.

— Я здесь, господин хозяин, — доложил детина, — если только это вообще я… Так как я уж и не знаю, где кто…

— Ты как раз там, где все, — ответил господин Каскабель, пожимая руку Клу.

— А где наша «Колесница»? — заинтересованно спросила Корнелия.

— «Колесница»? — переспросил Клу. — Так вот, эти джентльмены нашли ее в снегах, откопали, впряглись в нее как ишаки и приволокли в свою сволочную деревню!

— А Жако? — продолжала Корнелия.

— Жако на месте.

— А Джон Булль? — пропищала Наполеона.

— Тоже!

В конце концов, раз уж семейство Каскабель задержалось волей-неволей в Туркеве, то хорошо, что их дом на колесах тоже здесь, хотя скорее всего его разграбят.

Тем временем желудки напомнили о себе, но туземцы, похоже, вовсе не собирались кормить своих пленников. К великому удовольствию проголодавшихся, провидец Клу набил карманы всякой всячиной; он вытащил несколько банок консервов, которых вполне хватило для скромного перекуса. Затем, закутавшись в меха, потерпевшие улеглись, слабо надеясь, что удастся заснуть в дымной и душной атмосфере, которую создавал очаг.

На следующее утро — пятого декабря — господина Сержа и семейство Каскабель вывели из снежного каземата; они облегченно вдохнули свежий студеный воздух.

Их отвели под конвоем к вождю.

Вождь оказался малопривлекательным типом с хитрой физиономией; он обитал в подобии подземного дворца, более просторном и удобном, нежели жилища его подданных. Так называемая резиденция находилась у подножия высокой скалы, заваленной сугробами, как капюшоном; ее вершина один к одному смахивала на медвежью голову.

Выглядел Чу-Чук лет на пятьдесят. Безбородое лицо с горящими, как угли, маленькими глазками, озверялось, если можно так выразиться, острыми клыками, торчавшими из-под верхней губы. Разодетый в оленьи шкуры, в сапогах из тюленьей кожи и капюшоне из драгоценной пушнины, он восседал на груде мехов и презрительно покачивал головой.

— Однако, это, должно быть, старый пройдоха! — пробормотал господин Каскабель.

Чуть в стороне держались двое или трое старейшин племени. Снаружи ожидали полсотни туземцев, одетых по той же моде, что и вождь; мужчины и женщины одевались одинаково, так что невозможно было отличить их друг от друга.

Первым делом вождь на довольно сносном русском языке обратился к господину Сержу, национальность которого он, видимо, сразу определил:

— Кто вы?

— Я подданный его императорского величества! — ответил господин Серж с мыслью, что царский титул внушит почтение островному государю.

— А эти? — Чу-Чук кивнул в сторону членов семьи Каскабель.

— Французы! — произнес господин Серж.

— Французы? — повторил вождь.

Похоже, он никогда не слышал о народе или племени с таким названием.

— Да-да, французы! Мы из Франции, каналья! — воскликнув господин Каскабель.

Он выкрикнул эту фразу на родном языке, не стесняясь в выражениях, поскольку не сомневался, что его не поймут.

— А эта? — Августейший перст указал на Кайетту, так как от наблюдательного Чу-Чука не ускользнуло, что девушка принадлежала к другой расе.

— Индианка! — сказал господин Серж.

И тогда между ним и вождем состоялись довольно оживленные переговоры, в ходе которых господин Серж переводил Каскабелям основные пассажи.

Они поняли главное — их считают пленниками и продержат на острове Котельный до тех пор, пока вождь не получит выкуп в три тысячи рублей звонкой русской монетой.

— Отродье Большой Медведицы! Где же мы их возьмем? — возмутился господин Каскабель. — Этот сброд наверняка уже украл весь остаток ваших денег, господин Серж!

Чу-Чук подал знак, и пленников вывели наружу. Им позволялось свободно расхаживать по деревне, с категорическим условием далеко не отходить; с первого же дня они убедились, что за ними пристально наблюдают. Впрочем, в разгар зимы далеко не убежишь.

Господин Серж и его спутники вскоре вернулись к «Прекрасной Колеснице». Здесь собралась большая толпа туземцев, обмиравших от изумления перед Джоном Буллем, который награждал их самыми искусными гримасами. Надо думать, северяне никогда не видели обезьян и вообразили, что рыжеволосое четверорукое существо — представитель человеческой породы.

— Зато сами они точно обезьяньего племени! — заметила Корнелия.

— И позорят его! — продолжил господин Каскабель.

Затем, немного подумав, добавил:

— Пожалуй, я соврал, сказав, что эти дикари — обезьяны! Они гораздо хуже, с какой стороны ни посмотри! Джон Булль, малыш, прости меня!

Джон Булль ответил, совершив радостный кувырок. Но, когда один из туземцев хотел взять его на руки, обезьянка укусила его до крови.

— Браво, Джон Булль! — закричал Сандр. — Откуси ему палец!

Представление могло плохо кончиться для мартышки; он дорого заплатил бы за свой ловкий удар зубами, если бы внимание туземцев не переключилось на внезапно появившегося Жако; его клетка оказалась незапертой, и он решил прогуляться, важно покачиваясь на лапках.

Как и обезьян, попугаев на Новосибирских островах никто никогда не видывал и не представлял, что подобные птицы — с ярко раскрашенным оперением, круглыми глазами в форме очков и загнутым, как багор, клювом — существуют на белом свете.

А какой эффект произвел Жако, когда из-под его клюва раздались несколько ясно выговоренных слов! Он выдал весь свой немалый репертуар, к крайнему изумлению туземцев. Птица — и болтает! А поскольку туземцы были очень суеверны, то немедля упали на колени; они испугались бы меньше, если б эти слова произнес один из их идолов. Господин Каскабель, забавляясь, решил подзадорить попугая:

— Давай, Жако! Не смущайся, скажи этим недоумкам все, что о них думаешь!

И Жако выдал одно из своих любимых словечек. Он сопроводил его таким мощным раскатом духового оркестра, что туземцы в диком ужасе бросились удирать. Путешественники же «заржали всей семьей», по словам ее великолепного шефа.

— Вот так, — заявил он, обретя вновь свое обычное хорошее настроение, — убей меня Бог, если мы не одурачим это стадо скотов!

Пленники остались одни, и, поскольку казалось, что Чу-Чук не претендует на «Прекрасную Колесницу», они не придумали ничего лучшего, как вернуться в свой родной дом на колесах. Конечно, обитатели Котельного считали его слишком неудобным жилищем по сравнению со своими комфортабельными подснежными хоромами.

Экипаж не успели разорить полностью: исчезли несколько незначительных побрякушек и инструменты, но самое печальное — пропали деньги господина Сержа, с которыми Цезарь Каскабель не расстался бы даже в виде выкупа. Но все равно каждый был рад снова очутиться в привычной кают-компании, столовой и отсеках «Прекрасной Колесницы», вместо того чтобы париться в зловонном логове Туркева. Вещи остались на своих местах. Постельные принадлежности, кухонная утварь и продуктовые запасы, похоже, не имели чести понравиться господам туземцам. Если придется зимовать, выжидая удобного случая, чтобы покинуть остров Котельный, что ж! — можно и здесь переждать зиму.

Меж тем, поскольку им предоставили полную свободу передвижений, господин Серж и его товарищи договорились, не откладывая, познакомиться с моряками, которые попали на берега архипелага после кораблекрушения. Вдруг удастся с ними договориться, усыпить бдительность Чу-Чука и убежать сообща при первом удобном случае?

Остаток дня посвятили наведению порядка внутри «Прекрасной Колесницы». Тяжелая работа, до слез расстроившая Корнелию — кропотливую, добросовестную хозяйку! Дел хватило и Кайетте, и Наполеоне, и Клу на весь вечер.

С того момента, как наши герои решили сообща обвести вокруг пальца его величество Чу-Чука, к господину Каскабелю вернулось его обычное веселое расположение духа, столь подпорченное последними ударами судьбы.

На следующее утро он вместе с господином Сержем отправился на поиски моряков, предполагая, что они передвигаются столь же свободно, как и Каскабели. И правда, у входа в пещеру, которую моряки занимали на околице, состоялась встреча, не вызвавшая никакого противодействия со стороны туземцев.

Одному моряку оказалось около тридцати пяти, другому — лет сорок; оба были русскими. Осунувшиеся, изнуренные лица едва различались под густой шевелюрой и спутанной бородой; они кутались в меховые обноски поверх потрепанной морской формы, голод мучил их не меньше, чем холод; поражал их очень несчастный и даже жалкий вид. Тем не менее они обладали мощным телосложением и, очевидно, при случае не постеснялись бы хорошенько поработать кулаками. В то же время казалось, они совсем не рады знакомству с какими-то иностранцами, о прибытии которых на остров уже знали. И все-таки сходное положение, а также общая цель — выбраться из плена с помощью товарищей по несчастью — не могли не сблизить их с семейством Каскабель.

Господин Серж расспросил обоих по-русски. Старшего звали Ортик, того, что помоложе, — Киршев. После некоторых колебаний они все-таки рассказали о своих приключениях.

— Мы из Риги, — сказал Ортик. — Год назад отправились на борту китобойного судна «Черский» в Ледовитый океан. К несчастью, в конце сезона наш корабль запоздал с выходом в Берингов пролив, был затерт и раздавлен льдами к северу от Ляховских островов. Весь экипаж погиб, кроме Киршева и меня. Вдоволь наигравшись нашей шлюпкой, буря выбросила ее на 6ерга Котельного, прямо в лапы туземцев.

— Когда это случилось?

— Два месяца назад!

— Ну и как вас здесь приняли?

— Наверное, так же, как и вас, — ответил Ортик. — Мы пленники Чу-Чука, и освободит он нас только за выкуп…

— А где мы его возьмем? — недоуменно пожал плечами Киршев.

Затем Ортик резко добавил:

— Если только у вас есть деньги… И вы заплатите и за себя, и за нас… Ведь мы земляки, я полагаю?

— Да, — молвил господин Серж. — Но туземцы выкрали все наши деньги, и мы точно так же остались без средств, как и вы!

— Что ж, тогда ничего не поделаешь! — огорчился Ортик.

И они подробно рассказали о деталях здешнего образа жизни. Их поселили в узкой и мрачной снежной яме и предоставили свободу передвижений, но в то же время не спускали с них глаз. Одежда превратилась в лохмотья, питались они только привычной для туземцев едой, которая их никак не устраивала. Ко всему прочему они предполагали, что с наступлением весны надзор станет гораздо строже.

— Тогда будет достаточно завладеть рыбачьей лодкой, чтобы добраться до континента, поэтому туземцы станут более недоверчивыми и, наверное, запрут нас в какой-нибудь норе.

— Но, — возразил господин Серж, — лето ведь настанет только через четыре-пять месяцев; и что ж, сидеть и ждать?

— А вы знаете, как удрать отсюда? — живо поинтересовался Ортик.

— Пока нет, — вздохнул господин Серж. — Но время есть, и, разумеется, мы придумаем, как помочь друг другу… Мне кажется, вы вдоволь настрадались, друзья мои, и если мы можем быть вам полезными…

Моряки поблагодарили господина Сержа, однако в их голосах не слышалось заискивания. Вот разве только, время от времени, помочь им с едой, они будут очень признательны. Больше они ничего не просили, пожалуй, лишь пару теплых одеял. Но жить вместе — нет! Они предпочитали оставаться в своей яме, правда, обещая навещать своих новых знакомых.

Господин Каскабель и Сергей Васильевич простились с моряками. Хотя они не внушали симпатии, это совсем не значило, что надо отказать им в помощи. Потерпевшие бедствие должны оказывать друг другу содействие. Поэтому по мере возможности они постараются облегчить морякам жизнь, а если представится случай уйти с острова, господин Серж о них не забудет. Все-таки земляки…

Прошло две недели. Труппа постепенно привыкала к новой жизни. Каждое утро — вынужденная аудиенция у туземного государя; приходилось терпеть его настоятельные напоминания о выкупе. Он гневался, угрожал, призывал в свидетели своих идолов… Не для себя, для богов он требовал дань.

— Гнусный мошенник! — возмущался господин Каскабель. — Сначала верни наши деньги! А там посмотрим!

В общем и целом, будущее внушало опасения. Он вполне мог в любой момент выполнить свои угрозы, этот Чу-Чук, или «Душка», как прозвал его господин Каскабель, хотя это ласковое, дружеское обращение «шло ему, как соломенная шляпка белокурому англичанину!».

Все свободное время Цезарь ломал голову, как бы сыграть с «императором всея Котельного» какую-нибудь злую шутку. Но какую? Все его усилия оказывались напрасными. Он спрашивал себя, а варит ли еще его котелок? И правда, человек, которому пришла такая красивая, смелая, но достойная сожаления идея — возвращаться из Америки в Европу через Азию, недалек от истины, считая себя не умнее мартышки!

— Да нет же, Цезарь, нет! — твердила Корнелия. — Ты еще придумаешь какой-нибудь изящный трюк! Забудь обо всем, и решение само придет тебе в голову!

— Ты так считаешь?

— Я уверена!

Ну, разве не трогательна безграничная вера госпожи Каскабель в гений своего мужа, даже несмотря на злосчастный проект путешествия!

Кроме того, рядом находился господин Серж, который всегда стремился ободрить унывающих. Он неоднократно пытался заставить Чу-Чука отказаться от необоснованных претензий, но безуспешно. Наоборот, вождь становился все более нетерпеливым. Впрочем, согласись он вернуть свободу Каскабелям, семейство не смогло бы покинуть остров в разгар зимы, при морозах в тридцать — сорок градусов.

Наступило двадцать пятое декабря; Корнелия решила с блеском отметить Рождество. Блеск означал всего-навсего более вкусный и обильный, чем в будни, обед, когда можно выложить на стол все запасы. Поскольку хватало и муки, и риса, и сахара, великолепная хозяйка мастерски соорудила гигантский сладкий пирог, успех которому заранее обеспечен.

Русских моряков также пригласили на праздничный пир, и они в первый раз вошли внутрь «Прекрасной Колесницы».

Как только один из них заговорил (тот, которого звали Киршев), его голос изумил Кайетту до глубины души. Ей показалось, что она его где-то слышала. Но где, никак не могла вспомнить.

Впрочем, ни Корнелия, ни Наполеона, ни Клу не обращали внимания на моряков, казалось, неловко чувствовавших себя в такой компании.

В конце трапезы по просьбе Ортика господин Серж поведал о приключениях семейства Каскабель на Аляске. Он рассказал, как попал к ним полумертвым после покушения на его жизнь сообщниками банды Карнова.

Будь в «Колеснице» освещение поярче, все увидели бы, как моряки обменялись встревоженными взглядами, когда речь зашла об этом преступлении. Но деталь осталась незамеченной, и, вдоволь угостившись пирогом, который обильно орошался водкой, Ортик и Киршев откланялись.

Едва они вышли наружу, как один из них заметил:

— Вот так встреча! Это тот самый русский, которого мы подстрелили на границе, и та самая индианка, что помешала нам его прикончить…

— И ограбить! — добавил второй.

— Да! Забрать кучу рублей, что теперь в лапах Чу-Чука!

Итак, мнимые моряки на самом деле оказались душегубами банды Карнова, чьи злодеяния держали в страхе весь Запад Америки. После промашки с господином Сержем, которого они не разглядели в густой темноте, им удалось добраться до Порт-Кларенса. Через несколько дней они украли лодку и попробовали переправиться через Берингов пролив; но их унесло течениями, и, сотни раз избежав гибели, они прибились к главному острову Ляховского архипелага, где и стали пленниками Чу-Чука.

Глава VI. ЗИМОВКА.

Таково было положение господина Сержа и его товарищей к первому января 1868 года. Мало того что их держали в плену жители Новосибирских островов, им еще грозило неприятностями присутствие Ортика и Киршева. Кто знает, не захотят ли злодеи как-нибудь воспользоваться неожиданной встречей? К счастью, они не ведали, что путник, на которого они напали на границе Аляски, являлся на самом деле не кем иным, как графом Наркиным, политическим заключенным, сбежавшим из Якутского централа[160], и что господин Серж и есть тот беглец, который теперь пытается вернуться в Россию с труппой ярмарочных артистов. Если бандиты пронюхают, что к чему, они без колебаний воспользуются этим секретом и примутся шантажировать графа, а то и просто сдадут его русским властям в обмен на собственное помилование или вознаграждение. А вдруг тайна, которая известна только супругам Каскабель, случайно раскроется?

Пока же Ортик и Киршев жили по-прежнему отдельно, хотя твердо решили при первом удобном случае бежать с острова вместе с экипажем «Прекрасной Колесницы».

Каждый ясно себе представлял, что сейчас не время что-либо предпринимать. Стужа разыгралась так, что выдыхаемый пар оседал коркой инея на бороде, усах и кромке капюшона. Столбик термометра опускался иногда до сорока градусов! Даже в безветренную погоду трудно вынести такой мороз. Корнелия и Наполеона не осмеливались высунуть нос из «Прекрасной Колесницы», да, впрочем, им этого никто и не позволил бы. Поэтому дни без солнца, а вернее, круглосуточные ночи казались им нескончаемыми!

Правда, Кайетта, привыкшая к суровым зимам Северной Америки, не боялась бросить вызов космическим морозам. Не стеснялись холода и туземные женщины. Они занимались своими обычными хозяйственными делами в оленьих дубленках и меховых шалях, в пуховых чулках и мокасинах из тюленьей кожи, в шапках из собачьего меха. Из-под их одеяний торчал только кончик носа — впрочем, вряд ли об этом кто-либо сожалел.

Сергей Васильевич, господин Каскабель, его сыновья и Клу-де-Жирофль, как следует закутавшись в теплые шубы, ежедневно наносили вынужденный визит Чу-Чуку, а также захаживали к русским морякам, которым подарили теплые одеяла.

Жители Новосибирских островов выходят на улицу без колебаний при любой погоде. Они охотятся на поверхности бескрайних равнин, где хозяйничает мороз, утоляют жажду снегом, питаются мясом животных, которых им удается подстрелить по пути. Их легкие сани, изготовленные из челюстей, ребер и усов кита, ставятся на полозья. Перед выходом в дорогу туземцы намораживают слой льда на полозья, орошая их водой. В сани впрягают оленей. По деревне разгуливали собаки самоедской породы, похожие на волков. От своих предков они в полной мере унаследовали неукротимую ярость; необычайно высокие в холке собаки имели густой мех черно-белого или желто-коричневого окраса.

Когда северянам приходится путешествовать пешком, они надевают длинные снегоступы, «лыжи», иначе говоря снежные коньки, с помощью которых они быстро преодолевают огромные пространства вдоль берегов проливов, разделяющих острова архипелага, смело шагая на этих лыжах по «тундре» — так называют тонкий пласт земли[161] в Приполярье.

Туземцы Ляховских островов безусловно уступают североамериканским эскимосам в искусстве изготовления оружия. Лук и стрелы — вот весь их наступательный и оборонительный арсенал. Есть у них и гарпуны для охоты на китов, а также сети, которые они натягивают под «грундайсом» — донным льдом, куда заплывают тюлени. При охоте на моржей они пользуются копьем и ножом — довольно небезопасное занятие, так как эти млекопитающие весьма агрессивны.

Но главный северный хищник, с которым не стоит ссориться, — это белый медведь; мороз и голод подталкивают его иногда к вторжению в деревни архипелага. Признаться, туземцы в этом случае проявляют чудеса храбрости; они не разбегаются куда глаза глядят от голодного и свирепого чудовища; нет, они сообща набрасываются на него с одними ножами в руках, и, как правило, борьба заканчивается в их пользу.

Не раз Каскабелям доводилось бывать свидетелями таких схваток, когда полярный медведь успевал серьезно покалечить несколько человек, но сдавался под напором численно превосходящих сил противника. После этого все племя собиралось, и начиналось пиршество. Какой праздник — громадная куча медвежьего мяса, лучше которого нет для настоящего сибиряка! По заведенному обычаю, отборные куски попадали на стол, а вернее, в миску Чу-Чука. Его подданные скромно довольствовались тем малым, что соизволял оставить им царек. Победа над медведем — отличный повод предаться обильным возлияниям, которые заканчиваются поголовным опьянением от жутких количеств настойки зеленых ростков саликса и родиолы на соке из брусники и морошки, которыми местные жители запасаются в короткое заполярное лето.

Правда, медведи довольно редко появляются в окрестностях архипелага, и поскольку убить громадного зверя очень непросто, то постоянно рассчитывать на медвежатину не приходится. Поэтому оленина составляла основную пищу островитян; женщины готовили на свежей оленьей крови варево, один вид которого вызывал у Каскабелей непреодолимое отвращение.

Если спросить местных жителей, как олени выживают суровой зимой, то вам ответят, что этих животных не смущают никакие снежные сугробы, из-под которых они откапывают растительную пищу. Впрочем, еще до наступления первых холодов делаются огромные запасы кормов, которых хватает для пропитания многих тысяч жвачных, обитающих на Новосибирских островах.

— Подумать только, тысячи! А как бы нам пригодились хотя бы два десятка! — повторял господин Каскабель, размышляя, как заменить погибшую упряжку.

Здесь еще раз уместно упомянуть о том, что жители Ляховских островов не просто идолопоклонники, они крайне суеверны; все явления они приписывают божествам и безоговорочно подчиняются идолам, изготовленным их собственными руками. Набожность туземцев совершенно невообразима, а великий вождь Чу-Чук соблюдал все религиозные обряды с фанатизмом, который охотно разделяли его подданные.

Каждый день Чу-Чук посещал некое подобие храма, или скорее святое место, под названием Ворспюк, что можно перевести как «молитвенный грот». Божества, представлявшие собой размалеванные деревянные столбики, стояли в глубине скалистой пещеры: здесь туземцы по очереди простирались ниц. Их нетерпимость не заходила так далеко, чтобы запрещать чужакам приближаться к Ворспюку; наоборот, их приглашали зайти туда. Поэтому господин Серж и его товарищи могли удовлетворить свое любопытство и нанесли визит новосибирским идолам.

В верхней части каждого столба корчили гримасы уродливые головы пернатых с круглыми и красными глазами, широко раскрытым огромным клювом и костистым гребнем, загибавшимся, как рога. Верующие припадали к подножию столбов, прикладывали к ним ухо, шептали молитвы, и, хотя деревянное божество ни разу не соизволило ответить, они уходили в полной уверенности, что получили совет, соответствующий тайным помыслам поклонника. Когда дело касалось новых налогов, что Чу-Чук хотел наложить на своих подданных, то старый пройдоха ссылался на волю богов, и ни один из его подданных не осмеливался оспорить указ, исходивший с таких высот.

Один день в неделю, пятница, посвящался еще более значительной религиозной церемонии, которую туземцы совершали с крайней торжественностью. Ни лютая стужа, ни пурга, бушевавшая над землей с силой хищного зверя, не мешала людям следовать за Чу-Чуком в Ворспюк. Невероятно, но после прибытия «Прекрасной Колесницы» мужчины и женщины Туркева с особой тщательностью нарядились по случаю празднества. Они щеголяли в краденой у Каскабелей медной фольге, нацепленной поверх одежды, в вылинявших трико господина Каскабеля, старых затасканных юбках Корнелии, детских плащах с широкими рукавами, клоунском колпаке с султаном Клу-де-Жирофля. Один дул изо всех сил, чуть ли не теряя сознание, в корнет-а-пистон, другой извлекал немыслимые звуки из тромбона, третий что есть мочи колотил в барабан — здесь были все инструменты циркового оркестра, оглушительным шумом способствовавшие блеску торжества!

Господин Каскабель осыпал бранью обнаглевших негодяев и воришек, которые посмели использовать его костюмы и рисковали расстроить тромбон, сломать корнет-а-пистон и разбить большой барабан.

— Канальи! Канальи! — повторял он, и господину Сержу никак не удавалось его успокоить.

Постепенно ситуация становилась все более раздражающей — так медленно текли однообразные дни и недели! Настанет ли когда-нибудь конец этому поднадоевшему приключению? Но, несмотря ни на что, время, которое не посвящалось репетициям (господин Каскабель считал, что труппа здорово заржавеет, прежде чем попадет на ярмарку в Пермь), проходило не без пользы. Господин Серж, предупреждая хандру членов экипажа, продолжал развлекать слушателей поучительными историями и небылицами.

В ответ господин Каскабель решил научить Сергея Васильевича паре-тройке ловких фокусов и трюков — с превеликим удовольствием, как он говорил. И правда, господину Сержу это пригодится, если придется для отвода глаз российских жандармов играть роль ярмарочного артиста. Жан продолжал давать уроки юной индианке. Ученица упражнялась в чтении и чистописании под чутким руководством молодого профессора. Кайетта обладала живым умом, а Жан с таким рвением старался его развить! Неужели славный парень, столь упорный в учении, так счастливо одаренный, навсегда останется бедным артистом и ему не удастся занять более высокое положение в обществе? Будущее хранило в тайне ответ на этот вопрос, впрочем, какое будущее ожидало семейство, оказавшееся во власти диких варваров на краю света?

В самом деле, Чу-Чук не собирался снижать свои требования. Пленников ни за что не освободят без выкупа, и никакой помощи извне не предвиделось. А как достать деньги для алчного властителя Ляховской империи?

Правда, Каскабели располагали настоящим сокровищем, даже не подозревая об этом, а именно, пресловутым самородком юного Сандра. Сам сорванец, по крайней мере, нисколько не сомневался относительно стоимости своего драгоценного булыжника. Когда никто не видел, он доставал его из тайника, рассматривал, нежно протирал и очищал от грязи. Конечно, он не задумываясь пожертвовал бы самородком, чтобы выкупить семью. Но невежественный «душка», по мнению Сандра, никогда не согласится принять вместо наличных денег кусок золота, столь похожий на простой камень. Поэтому Сандр упорно ждал возвращения в Европу — вот тут-то он сумеет обратить свой булыжник в звонкую монету и с лихвой покрыть убыток от ограбления в Америке!

Чего уж лучше, если только это возвращение когда-нибудь осуществится! Пока же не было и признаков его приближения. Именно это заботило двух грабителей, волей злосчастной судьбы оказавшихся на пути семейства Каскабель.

Однажды, 23 января, Ортик явился в «Прекрасную Колесницу» переговорить с господином Сержем, Жаном и его отцом относительно возвращения на родину. На самом деле он хотел разузнать намерения пленников, если Чу-Чук позволит им покинуть Котельный.

— Сергей Васильевич, — спросил он, — когда вы уезжали из Порт-Кларенса, вы собирались перезимовать в Сибири?

— Да, — ответил господин Серж, — мы решили добраться до какого-нибудь местечка и дождаться там весны. А почему вас это волнует, Ортик?

— Просто мне интересно, вернетесь ли вы к первоначальному маршруту, когда эти проклятые варвары отпустят вас на свободу…

— Ни в коем случае. Это только удлинит наше и без того затянувшееся путешествие. По-моему, разумнее направиться прямиком к российскому берегу и затем выйти к Уралу…

— То есть до севера Уральских гор?

— Да, это самый короткий путь, — подтвердил господин Серж.

— А ваш фургон, Сергей Васильевич? — Ортик явно хотел что-то выведать. — Вы его оставите здесь?

Господин Каскабель, очевидно, понял смысл вопроса и поторопился вмешаться в разговор.

— Оставить «Прекрасную Колесницу»? Конечно нет, если только я раздобуду упряжку… скоро, надеюсь…

— У вас родилась идея? — удивился господин Серж.

— Пока нет, ни малейшего намека. Но Корнелия не устает повторять, что идея обязательно придет, а Корнелия никогда не ошибается! Превосходная женщина, господин Серж, и очень хорошо меня знает!

Все тот же удивительный господин Каскабель, все так же верящий в свою звезду и не желающий верить, что четверо французов и трое русских не обведут вокруг пальца одного Чу-Чука!

Господин Серж перевел Ортику ответ господина Каскабеля.

— Однако, чтобы забрать фургон, — не унимался русский матрос, которого, похоже, особенно занимал этот вопрос, — вам понадобятся олени…

— Вы совершенно правы.

— Неужели вы думаете, Чу-Чук их даст?

— Я думаю, господин Каскабель найдет какой-нибудь выход.

— И тогда вы попытаетесь добраться до сибирского берега через ледяное поле?

— Верно.

— В таком случае, Сергей Васильевич, надо выйти до ледохода, то есть через три месяца…

— Да, конечно.

— Но как?

— Может, туземцы согласятся отпустить нас?

— Не верю, ведь нам нечем заплатить выкуп!

Господин Каскабель, которому передали ответ Ортика, вдруг сказал:

— Если только не заставить этих невеж…

— Заставить, — спросил Жан, — кто же сможет их заставить?

— Обстоятельства!

— Какие обстоятельства, отец?

— Да, в этом все дело… Обстоятельства, сын мой, обстоятельства!

И он отчаянно зачесал в затылке, безуспешно пытаясь извлечь оттуда какую-нибудь идею.

— Друзья мои, — обратился к ним господин Серж, — главное мы знаем, что ни при каких условиях туземцы не согласятся вернуть нам свободу. Но что, если попытаться обойтись без их согласия?

— Можно попытаться, господин Серж, — ответил Жан, — но тогда нам придется бросить «Прекрасную Колесницу»!

— Не говори так, Жан! — вскричал господин Каскабель. — Ты разбиваешь мое сердце!

— Ну, подумай сам, папа!

— Нет!… «Прекрасная Колесница» — наш боевой товарищ! Под ее крышей ты, сынок, появился на свет!… Бросить ее на милость этих амфибий, этих…

— Мой дорогой Каскабель, — попробовал успокоить его господин Серж, — мы приложим все усилия, чтобы заставить туземцев отпустить нас подобру-поздорову. Но поскольку сто против одного, что они никогда не пойдут на это, нашим единственным спасением остается побег. Можно обмануть бдительность Чу-Чука, только оставив…

— Дом Каскабелей! — умудрился прорычать почтенный глава семейства, хотя в его словах не было ни одного «р»!

— Отец, может, найдется другой путь к спасению, который все уладит…

— Какой путь?

— Почему бы одному из нас не попробовать добраться до материка и предупредить русских? Господин Серж, я охотно…

— Никогда! — живо ответил господин Каскабель.

— Нет… не делайте этого, — не менее живо отреагировал Ортик, когда господин Серж перевел ему предложение Жана.

Господин Каскабель и матрос сошлись во взглядах; но если первый думал об опасности, которая угрожала со стороны русской администрации графу Наркину, то второй смертельно боялся сам попасть в руки ее агентов.

Только господин Серж посмотрел на предложение Жана с другой стороны.

— Я очень хорошо тебя знаю, мой храбрый мальчуган, — сказал он, — и от души благодарю за то, что ты готов пожертвовать собой ради нас всех! Но боюсь, жертва будет напрасной. В разгар полярной зимы пускаться одному в путь через льды, пройти сотни лье от Котельного до материка, — просто безумие! Ты погибнешь в дороге, мой бедный малыш! Нет! Друзья мои, мы не станем разлучаться, и, если когда-нибудь нам суждено покинуть Ляховский архипелаг, мы покинем его все вместе!

— Хорошо сказано! — согласился господин Каскабель. — Жан, обещай мне ничего не предпринимать без моего позволения…

— Ладно, отец, обещаю.

— И когда я говорю, что мы покинем его все вместе, — продолжил господин Серж, обращаясь к Ортику, — я подразумеваю, что Киршев и вы последуете за нами… Мы не оставим вас в лапах туземцев.

— Спасибо, Сергей Васильевич, — ответил Ортик. — Киршев и я, мы вам очень пригодимся во время путешествия через Сибирь. Сейчас не время для побега. Но будьте готовы уйти до ледохода, до того, как морозы ослабеют.

И, сказав это, Ортик ушел.

— Да, — вздохнул господин Серж, — надо быть наготове…

— Будем! — убежденно произнес господин Каскабель. — Что мы предпримем для этого?… Не знаю… Но пусть меня волки сожрут, если я не придумаю что-нибудь!

В самом деле, как освободиться от Чу-Чука, с его согласия или без него — такова главная забота или, говоря иначе, главный вопрос дня. Обмануть бдительность туземцев по меньшей мере очень трудно! Добиться от Чу-Чука расположения — на это нечего и рассчитывать! Оставалось, следовательно, только одно: «заставить его», как по двадцать раз на дню твердил господин Каскабель.

Да, только об этом он и думал! Но тщетно он ломал голову без толку «трещала его башка», как он любил повторять! Прошел январь, а он так ничего и не нашел на дне своего котелка!

Глава VII. КОРОННЫЙ НОМЕР ГОСПОДИНА КАСКАБЕЛЯ.

Начало февраля выдалось очень суровым; в эту пору в высоких широтах иногда даже ртуть в термометре замерзает. Конечно, местным холодам далеко до температур межзвездных пространств, доходящих до минус двухсот семидесяти трех градусов, при которых молекулы становятся неподвижными, а тела переходят в абсолютно твердое состояние. И все-таки создавалось впечатление, что молекулы воздуха прекратили свое вечное движение, а атмосфера застыла. Воздух при вдохе обжигал, как огонь. Стужа вынудила обитателей «Прекрасной Колесницы» отказаться от прогулок. Небо с необыкновенной ясностью и четкостью демонстрировало созвездия, и, казалось, взгляд достигал самых крайних пределов небесного свода. Что касается дневного света, то в полдень он походил лишь на тусклую смесь рассвета и заката.

Впрочем, для туземцев такая погода была привычной и ничуть не смущала их. Но сколько предосторожностей они предпринимали, чтобы сохранить в целости ноги, руки, нос! Тела — в оленьих шкурах, головы — в шапках и капюшонах; их самих не разглядеть за меховыми одеяниями. Живые куклы из пушнины! Что гнало их из дома? Приказ Чу-Чука. А вдруг пленники, которые отказывались теперь наносить свой ежедневный визит, решили уйти не попрощавшись? Излишняя предосторожность для такой погоды!

— Эй, амфибии, приятно вам провести времечко! — кричал им из тепла господин Каскабель, обнаруживая туземцев через глазок, который удавалось продышать в изморози, покрывавшей стекла изнутри. — Должно быть, в венах этих тварей течет моржовая кровь! Они разгуливают в такую холодрыгу! Да порядочные люди в пять минут превратились бы в сосульку!

В отсеках герметично закрытой «Прекрасной Колесницы» температура поддерживалась на сносном уровне. Жар от кухонной печки, которую топили каменным углем (что позволяло экономить драгоценный керосин), проникал во все комнаты, и приходилось даже иногда проветривать помещения. Но едва открывалась наружная дверь, как все внутри моментально промерзало. Между внутренней температурой и внешней разница составляла не меньше сорока градусов, что легко установил бы господин Серж, если бы туземцы не прикарманили все термометры.

В конце второй недели февраля потихоньку начало теплеть. Ветер повернул на южный, и возобновились метели, с дикой яростью пронизывавшие насквозь все Новосибирские острова. Если бы «Прекрасную Колесницу» не защищала стенка из снежных кирпичей, а колеса не были вкопаны в снег до половины, то она не устояла бы под шквалами страшной силы.

Еще не раз мороз напоминал о себе, быстро изменяя состояние атмосферы. Но, несмотря ни на что, к середине месяца средняя дневная температура поднялась примерно до двадцати градусов ниже нуля.

Господин Каскабель, Сергей Васильевич, Жан, Сандр и Клу осмелились выйти наружу, приняв самые тщательные меры, чтобы избежать слишком резкого перепада температур. Никто не хотел рисковать своим здоровьем, каждый как мог старался одеться потеплее.

Окрестности полностью исчезли под новым белым ковром, скрыв все неровности рельефа. Это происходило не от недостатка света, так как теперь на целых два часа южный горизонт окрашивался тусклым отсветом холодных лучей; он становился все ярче и ярче с приближением весеннего равноденствия. Теперь можно и пройтись иной раз, во-первых, конечно, на прием к их величеству Чу-Чуку, а потом, по его личному повелению, — в жилище вождя.

Ничто не изменилось в распоряжениях августейшего упрямца. Пленники должны позаботиться о выкупе в три тысячи рублей в самый кратчайший срок, иначе они увидят, на что способен могущественный Чу-Чук!

— Мерзкий прощелыга! — ответил ему господин Каскабель на чистейшем нормандском наречии, недоступном пониманию туземного императора. — Тварь! Скотина! Король идиотов!

Правда, эти льстивые эпитеты, так подходившие вождю ляховского племени, ничуть не улучшали обстановку. Самым же неприятным становилось то, что Чу-Чук угрожал прибегнуть к суровым мерам.

И вот тогда, под давлением долго копившейся ярости господина Каскабеля посетило гениальное откровение — что, впрочем, неудивительно для столь необыкновенно сметливого человека.

— Чтоб меня тюлени утопили! — закричал он однажды ранним утром, чуть не разбудив всю семью. — Если этот спектакль не пройдет… А почему нет? С такими олухами царя Чу-Чука… Пройдет, чтоб меня медведь задрал!

Несмотря на эту невольно вырвавшуюся у него тираду, господин Каскабель понял, что Лучше сохранить в тайне свою идею. Он не сказал ни слова ни господину Сержу, ни даже Корнелии.

Однако, по зрелом размышлении, господин Каскабель сообразил, что обязательным условием для выполнения его плана было умение внятно говорить на русском языке, которым пользуются все народности северной Сибири. Подобно тому как Кайетта брала уроки французского у своего дружка Жана, господин Каскабель решил усовершенствовать свои знания русского языка под руководством Сергея Васильевича. Мог ли он найти лучшего преподавателя?

Шестнадцатого февраля, во время совместной прогулки вокруг «Прекрасной Колесницы», он поделился с господином Сержем своим желанием глубже узнать его родной язык.

— Видите ли, — сказал он, — поскольку мы направляемся в Россию, мне пригодится умение говорить по-русски, чтобы не попасть впросак где-нибудь в Перми или Нижнем Новгороде.

— Конечно, дружище! — ответил ему господин Серж. — Но, между прочим, вы уже знаете достаточно, чтобы выпутаться из любого положения!

— Нет, господин Серж, нет! Я, конечно, уже разбираю приблизительно то, что мне говорят, но это не значит, что отчетливо поймут меня; вот чего я хотел бы добиться.

— Ну, как вам будет угодно.

— К тому же, господин Серж, время, занятое делом, пойдет быстрее!

В сущности, предложение господина Каскабеля не отличалось ничем необычным, а потому никто не удивился.

И вот он уже зубрит русские выражения, работая с Сергеем Васильевичем по два-три часа в день и упирая не столько на грамматику, сколько на правильное произношение. Именно к этому он особенно стремился.

Однако если россияне очень бегло говорят по-французски и даже без акцента, французам гораздо труднее выучиться правильно выговаривать русские слова. Поэтому легко вообразить титанические усилия господина Каскабеля, оглушавшего всю семью раскатами своего голоса и упорно старавшегося достичь совершенства.

И правда, благодаря его природным способностям к языкам он очень скоро удивил всех своими успехами.

Быстро усвоив урок, он уходил на пустынный песчаный обрыв и здесь, не опасаясь, что кто-либо его услышит, упражнялся в произношении различных фраз громовым голосом и с разными интонациями, раскатывая звук «р» на рр-рруский манер. Один Бог знает, в каких переделках своей бродячей жизни он усвоил приемы подобной мелодекламации!

Несколько раз он встречался с Ортиком и Киршевым, не знавшими ни слова по-французски, беседовал с ними на их родном языке и убедился, что вполне может отчетливо объясниться.

К тому же русские матросы все чаще посещали «Прекрасную Колесницу». Кайетта, под впечатлением голоса Киршева, все вспоминала, при каких обстоятельствах она его слышала…

Разговоры между Ортиком и господином Сержем, в которые иногда вмешивался Цезарь, неизменно шли о способах побега с острова, но не приводили ни к каким практическим выводам.

Однажды Ортик сказал:

— Есть один шанс вернуться на родину, о котором мы не подумали; но он может нам представиться.

— Какой? — спросил господин Серж.

— Когда полярное море освобождается ото льдов, бывает, китобои проходят в пределах видимости Ляховских островов. Разве нельзя подать им сигнал и привлечь какое-нибудь судно?

— Это означало бы предложить его экипажу стать пленниками Чу-Чука, как и мы, что никак не поможет нашему собственному освобождению, — ответил господин Серж. — Команда корабля не устоит против толпы туземцев и попадет к ним в лапы…

— К тому же, — встрял господин Каскабель, — море освободится ото льдов не раньше чем через три месяца, а я за это время с ума сойду!

Поразмыслив минуту, он добавил:

— Кроме того, если нам и удастся забронировать место на китобойном судне, даже при согласии старины Чу-Чука, придется бросить «Прекрасную Колесницу»…

— Фургоном, видимо, придется пожертвовать! — сказал господин Серж.

— Пожертвовать?! — воскликнул господин Каскабель. — Да вы что?

— Вы видите другой выход?

— А… Э… М-м…

Господин Каскабель больше ничего не сказал. Он загадочно усмехнулся, а глаза насмешливо загорелись.

Только Корнелия поняла ответ мужа и сказала:

— Цезарь явно что-то придумал! Но что? Не знаю! Но этого следовало ожидать от такого человека!

— Папа куда хитрее, чем господин Чу-Чук! — заявила малышка Наполеона.

— А вы заметили, — сказал Сандр, — что отец стал называть его стариной — совсем по-дружески!

— Если только не наоборот! — ответил Клу.

Всю вторую половину февраля температура ощутимо повышалась. Южный ветер приносил теплый воздух. Ждать дольше становилось опасно. После того как из-за запоздалой зимы путешественников застиг ледоход в Беринговом проливе, не стоило испытывать судьбу и рисковать из-за ранней весны.

В самом деле, если тайный план господина Каскабеля осуществится, если он убедит каким-то образом Чу-Чука отпустить с миром семейство со всем его имуществом, то нужно, чтобы отъезд состоялся, пока Ляховский архипелаг и континент соединяет единое и крепкое ледяное поле.

Упряжка сильных оленей помогла бы выполнить эту часть пути в относительно благоприятных условиях, и путешественники могли бы не опасаться, что льды разойдутся у них под ногами.

— Дружище Каскабель, скажите, — спросил однажды Сергей Васильевич, — вы что, надеетесь, что этот гнусный старый негодяй Чу-Чук еще и оленей вам предоставит, необходимых для вашего экипажа?

— Господин Серж, — серьезным тоном ответил Цезарь. — Душка вовсе не старый негодяй. Это очень достойный человек и великий вождь! Если он согласится нас отпустить, то позволит увести «Прекрасную Колесницу», а если уж позволит, то не сможет не дать нам пару десятков оленей, а то и пятьдесят или сотню; да хоть тысячу, стоит мне только попросить по-хорошему!

— Так он в вашей власти?

— Кто? Старина Душка? Да он у меня ручной! Считайте, что я держу его за нос двумя пальцами, господин Серж! А если уж я кого-нибудь держу, то держу крепко!

Довольная улыбка растянулась до ушей на его самоуверенном лице. Изобразив, как надежно он схватил его величество за августейший нос, он приложил затем два пальца к выпяченным губам и послал воздушный поцелуй туземному царю. Господин Серж понимая, что старый бродяга старался сохранить свой план в тайне, тактично не стал настаивать на подробностях.

Тем временем морозы отступали и подданные Чу-Чука возвращались к своим обычным занятиям — охоте на птиц и тюленей, которые начали появляться на поверхности льдов. В то же время в пещере идолов возобновились религиозные церемонии, прерванные сильной стужей.

Еженедельно, в пятницу, на богослужения собиралось все племя, что придавало им особый размах. Похоже, что пятница — это воскресенье для жителей Новосибирских островов. Итак, на пятницу двадцать девятое февраля (1868 год — високосный) была назначена всенародная процессия.

Накануне вечером господин Каскабель перед отходом ко сну только и сказал:

— Чтоб завтра все были готовы к церемонии в Ворспюке и к встрече с нашим другом Душкой…

— Как? Ты хочешь туда пойти, Цезарь? — удивилась Корнелия.

— Да, хочу!

Что означало это предложение, сделанное в столь категоричной форме? Неужели господин Каскабель надеялся умаслить островного государя, приняв участие в поклонении деревянным божествам? Конечно, Чу-Чук благосклонно отнесся бы к почестям его богам со стороны пленников. Но вставать на колени, целовать презренных туземных идолов, принимать языческую религию — это уж ни в какие ворота не лезет! Неужели господин Каскабель решится на отступничество, лишь бы подкупить его величество? Фи!

С восходом солнца все племя пришло в движение. Стояла прекрасная погода, теплынь — всего двенадцать градусов низке нуля. К тому же в распоряжении людей уже имелось три-четыре светлых дневных часа; кончики солнечных лучей уже скользили поверх горизонта.

Жители деревни выбрались из своих берлог. Дети и старики, мужчины и женщины среднего возраста разоделись в самые нелепые наряды — в куртки из тюленьей кожи, парки из оленьих шкур мехом наружу. Бесподобная выставка: пушнина различных цветов, украшенные фальшивым жемчугом шапки, передники с цветным орнаментом, кожаные ремешки, сжимавшие лбы, браслеты, скульптурные украшения из моржовых костей, продетые через ноздри.

И все-таки многим и этого показалось недостаточно для такого торжества; кое-кто из старейшин племени рассудил, что будет очень кстати вырядиться с большей роскошью, и различные украденные в «Прекрасной Колеснице» вещи послужили им дополнительным украшением.

В самом деле, они щеголяли не только в цирковых костюмах с побрякушками и блестками из медной фольги, но и в клоунских котелках и касках как у Манжина;[162] одни несли на веревке через плечо жонглерские кольца, другие гордо вышагивали со связкой шаров и гантелей на поясе; и наконец, сам великий вождь Чу-Чук важно выпятил грудь, на которой сверкал новый символ безграничной власти повелителя Котельного — барометр анероид[163].

Инструменты циркового оркестра издавали ужасающий гвалт: пистон перебивал звуки тромбона, а маленький барабан соперничал с большим!

Корнелия ужасалась этой оглушительной какофонии не меньше своих детей. Они с удовольствием освистали бы горе-музыкантов, «фальшививших, как тюлени», по мнению Клу-де Жирофля.

Зато господин Каскабель приветливо улыбался варварам-исполнителям; он, не жалея комплиментов, кричал «браво, браво!» и повторял:

— Славные люди! Удивительные! Необыкновенная музыкальная одаренность! Если бы они согласились наняться в мою труппу, я бы гарантировал им потрясающий успех на ярмарке в Перми, а то и в Сен-Клу!

В сопровождении невообразимого оркестра процессия маршировала через деревню, направляясь к священному месту, где идолы застыли в ожидании почестей от верующих. Чу-Чук шел впереди. Сергей Васильевич, господин Каскабель, его семья и русские моряки следовали прямо за ним, затем — все население Туркева.

Кортеж остановился перед скалистой пещерой, где возвышались туземные божества в драгоценных мехах, украшенные подновленными по случаю праздника рисунками.

Чу-Чук первым вошел в Ворспюк с поднятыми руками; три раза поклонившись, он сел на расстеленный на земле ковер из оленьих шкур. Таким образом в этой стране преклоняли колена.

Господин Серж и его спутники поторопились повторить его действия, позади них расположились все остальные.

После того как установилось богопочтительное молчание, Чу-Чук тоном англиканского проповедника обратился наполовину нараспев, наполовину шепотом к трем величавым в своем священном великолепии идолам…

И вдруг ему ответил голос — мощный, звонкий, хорошо слышный во всех уголках пещеры.

О чудо! Голос на русском языке исходил из уст одного из идолов:

— Эти иностранцы, что пришли с востока, — святы! Зачем ты их держишь?

Слова, отчетливо расслышанные верующими, повергли их в глубочайшее изумление.

В первый раз боги Новосибирских островов снизошли до разговора с людьми.

И тут раздался второй голос, громкий, как команда, исходивший от второго идола слева:

— Я приказываю тебе отпустить этих арестантов! Твой народ должен воздать им самые большие почести и отдать все отнятые вещи. Я приказываю тебе помочь им возвратиться на сибирские берега.

На этот раз не изумление, а ужас охватил туземцев. Чу-Чук приподнялся на дрожавших ногах с разинутым ртом; его взгляд блуждал, пальцы скрючились в приступе оторопи. Туземцы вскочили, не зная — то ли простираться ниц, то ли бежать.

И наконец, взял слово третий идол, тот, что стоял в середине. Но каким тревожным, полным гнева и угрозы был его голос! Словно надвигающаяся гроза, с недоброй силой он перекатывал слова!

Вот что он произнес, обращаясь непосредственно к его новосибирскому величеству:

— Если ты не свершишь все в тот самый день, когда захотят святые люди, черт с твоим племенем!

Царь хрипел от страха и злобы, а его подданные трепетали от ужаса, застыв на месте подобно деревянным изваяниям; господин Каскабель, протянув руки к идолам в знак признания, благодарил богов за заступничество.

А в это время его компаньоны держались за бока, с трудом сдерживаясь, чтобы не покатиться со смеху.

Небольшой спектакль чревовещания — вот что придумал этот необыкновенный человек, несравненный артист, чтобы вызвать взаимность у своего доброго старого друга Душки!

И правда, большего и не требовалось, чтобы разыграть суеверных туземцев! «Люди, пришедшие с востока, — ну разве не изящное определение нашел господин Каскабель! — люди, пришедшие с востока, — святые! Зачем Чу-Чук держит их в плену?».

Ну нет! Чу-Чук больше не задерживает их! Они уйдут, как только пожелают, а туземцы окажут им почести, подобающие путникам, которым столь явно покровительствует небо!

И в то время как Ортик и Киршев недоумевали, не подозревая о талантах господина Каскабеля, Клу воодушевленно повторял:

— Какой гений мой господин хозяин! Какой ум! Какой человек! Если только не…

— Если только не бог! — подхватила Корнелия, комично склоняясь перед мужем.

Коронный номер удался благодаря чрезмерному легковерию народа Новосибирских островов, выходящему за пределы всякого воображения. Господин Каскабель верно подметил это качество туземцев, что и подсказало ему идею поупражняться в чревовещании ко всеобщей пользе.

Само собой разумеется, европейцев проводили до «Прекрасной Колесницы» со всеми почестями, соответствующими их новому рангу святых. Чу-Чук усердствовал в лести и комплиментах, смешанных с изрядной долей страха и уважения. Он был недалек от мысли, что семье Каскабель следует поклоняться не меньше, чем идолам Котельного. Впрочем, как столь невежественное население Туркева могло раскусить мистификацию? Никаких сомнений! Боги Ворспюка говорили своими наводящими ужас голосами! До сих пор немые уста разверзлись и изрекли приказы на внятном русском языке! К тому же боги и раньше предупреждали туземцев! Ведь даже птица святых людей умеет говорить! Разве туземцы не изумились словечкам, вылетевшим из ее клюва? А раз уж пернатый умеет ругаться, то почему, почему же боги с головами птиц не способны на это?

С того дня господин Серж, Цезарь Каскабель и его семья, а также оба моряка, за которых заступился их соотечественник считали себя свободными. Зима клонилась к закату, и погода становилась сносной. Поэтому потерпевшие бедствие решили не задерживаться долее на Ляховском архипелаге. Не потому, что опасались новой перемены в отношениях с туземцами. Наоборот островитяне даже слишком старались поскорее выпроводить гостей! Теперь господин Каскабель пребывал в самых лучших отношениях со своим «братом Душкой», который чистил бы сапоги Цезаря, если бы только тот пожелал. Разумеется, добрый человек поторопился вернуть все украденное из «Прекрасной Колесницы». Он лично, упав на колени, вручил артисту барометр, который носил на шее, и Цезарь милостиво протянул ему руку; Чу-Чук с благоговением поцеловал святую длань, которой, видимо, ничего не стоило посылать молнии и вызывать бури!

Короче говоря, восьмого марта приготовления к отъезду закончились. Господин Каскабель запросил двадцать оленей в качестве упряжки для своего экипажа; Чу-Чук услужливо предоставил сотню, но его новый друг вежливо отказался. Он попросил только необходимое количество фуража на дорогу.

Поутру господин Серж, семейство Каскабель и русские моряки распрощались с туземцами. Все племя собралось проводить гостей и пожелать им счастливого пути.

«Дорогой Душка» в первом ряду таял от искреннего умиления. Господин Каскабель подошел к нему, хлопнул по животу и ограничился простыми французскими словами:

— Прощай, старый болван!

Этот снисходительный хлопок только возвеличил его величество в глазах подданных.

Десять дней спустя, восемнадцатого марта, совершив без особых трудностей переход через ледяное поле, соединявшее Ляховский архипелаг и побережье Сибири, «Прекрасная Колесница» вышла на берег к устью Лены.

После стольких бедствий и несчастий, опасностей и приключений, преследовавших путешественников вслед за выходом из Порт-Кларенса, господин Серж и его спутники наконец ступили на Азиатский континент.

Глава VIII. ЯКУТИЯ.

Из-за дрейфа по арктическим водам и вынужденной задержки на Новосибирском архипелаге путешественникам пришлось отказаться от задуманного маршрута до границы Европы. Теперь уже нечего было и помышлять о том, чтобы пересечь Сибирь в ее южной части. С наступлением весны погода улучшится, а потому отпадет необходимость в зимовке в каком-либо из селений. Как ни странно, но последние события привели к благоприятной, чудесной развязке.

Теперь оставалось только выбрать наилучший путь к Уральским горам — границе между азиатской и европейской частями России. Именно это и собирался сделать господин Серж, прежде чем снять лагерь, который наши герои разбили на побережье Ледовитого океана.

Стояла ясная, безветренная погода. Продолжительность светлого времени в преддверии весеннего равноденствия уже превышала одиннадцать часов; сумерки, и так очень длинные на территориях, расположенных по семьдесят второй параллели, каждый день становились все длиннее.

Маленький караван, к которому присоединились Ортик и Киршев, состоял теперь из десяти человек. Хотя отношения между артистами и моряками не потеплели, русские столовались в «Прекрасной Колеснице»; они и ночевали в фургоне, так как на улице пока было холодновато.

Действительно, средняя температура дня держалась на отметке нескольких градусов ниже нуля, что легко сверялось по термометру, любезно возвращенному Чу-Чуком законным владельцам. Насколько хватало глаз, поверхность земли скрывалась под толстым снежным покровом, который растает только под лучами апрельского солнца. По твердому плотному снегу, словно по травянистой равнине степей, олени легко потянут тяжелый экипаж.

Животные питались фуражом, предоставленным туземцами; его запаса хватило оленям на всю дорогу от Котельного до устья Лены. Отныне, с их умением откапывать из-под самого глубокого снега мох и прошлогодние листья карликовых деревьев, которыми усеяна земля тундры, они сами позаботятся о пропитании. Нужно признать также, что во время перехода через ледяное поле новая упряжка показала себя с наилучшей стороны и Клу управлялся с ней без особых хлопот.

Путники также не страдали от голода; «Прекрасная Колесница» располагала еще консервами, рисом, чаем, галетами и «живой водой». Кроме того, в распоряжении Корнелии оказалось некоторое количество якутского масла в маленьких берестяных коробах, подаренное Чу-Чуком брату Каскабелю. Правда, запасы керосина уже совсем истощились и их предстояло пополнить в каком-нибудь сибирском городке. Впрочем, «охотничьи угодья» не подводили с поставками свежего мяса, господин Серж и Жан по пути много раз демонстрировали свою меткость, поставив ее на службу желудкам.

Приходилось рассчитывать на помощь русских моряков. Они с удовольствием согласились послужить проводниками, так как северные районы Сибири частично им знакомы.

Однажды на привале зашел разговор на эту тему.

— Поскольку вы уже бывали в этих краях, ведите нас… — предложил господин Серж Ортику.

— Это лишь малая часть того, что нам хотелось бы для вас сделать, — любезно ответил Ортик, — поскольку мы очень благодарны господину Каскабелю.

— Мне? Не стоит! — ответил Цезарь. — Только моему животу! Его наделила природа даром речи! Вот кого благодарите!

— Ортик, — спросил господин Серж, — каким маршрутом вы бы посоветовали идти после выхода из Ленского залива?[164].

— Самым коротким, господин Серж. Если вы не возражаете, мы оставим в стороне основные города Якутии, что находятся далеко на юге, и пойдем прямо к Уральскому хребту. Впрочем, по пути немало поселений, где можно купить продукты или даже остановиться на какое-то время в случае необходимости.

— С чего вдруг? — вмешался господин Каскабель. — Нам нечего делать в деревнях. Важно не задерживаться и ускорить шаг. Надеюсь, передвигаться в этих краях не опасно?

— Ничуть, — заверил Ортик.

— К тому же сейчас мы сильны как никогда, и горе бандитам, пожелавшим напасть на «Прекрасную Колесницу»! Дай Бог им ноги унести!

— Успокойтесь, господин Каскабель, нам нечего бояться! — поспешил усмирить его пыл Киршев.

Заметим, что Киршев говорил очень редко. Малообщительный, угрюмого и мрачного нрава, он уступал возможность поговорить своему товарищу. Ортик казался сообразительнее; он обладал по-настоящему метким умом, в чем не раз убеждался господин Серж.

В сущности, маршрут, предлагаемый Ортиком, вполне устраивал путешественников. Идти глухими местами, где на многие сотни квадратных лье нет ни одного жандарма, — это подходило графу Наркину так же, как, впрочем, и мнимым морякам. Ближе к Уралу станет труднее обойти населенные пункты — тогда неизбежно придется заранее предпринять какие-то меры. Мелкие же селения в тундре не представляли никакой опасности.

План в принципе одобрили; оставалось только познакомиться поближе с предстоящим маршрутом от Лены до Урала.

Жан разыскал в своем атласе карту северной Сибири. Господин Серж тщательно изучил по ней предлагавшийся путь; к сожалению, сибирские реки, вместо того чтобы облюбовать удобное для путешественников направление с востока на запад, текли с юга на север, и потому являлись серьезным препятствием. В конце концов решили: пересечь Якутию с ее немногочисленными селениями с северо-востока на юго-запад.

Перевалить через водораздел между бассейнами рек Лены и Анабара, затем пересечь бассейн реки Хатанги, затем — Енисея, потом дойти до бассейна Оби; в сумме это составит примерно семьсот пятьдесят лье.

Пересечь бассейн реки Обь и дойти до Уральских гор — границы Европейской России; это еще сто двадцать пять лье.

Затем от Урала держать курс на юго-запад до Перми — еще добрая сотня лье.

В итоге получилась приблизительно одна тысяча лье.

Если по дороге не случится никаких задержек, не возникнет необходимости останавливаться в каком-нибудь городке, вся дорога займет меньше четырех месяцев. В самом деле, семь или восемь лье в день — не слишком много для оленей; при таких условиях «Прекрасная Колесница» окажется в Перми, а затем и в Нижнем в середине июня, то есть как раз в самый разгар знаменитых ярмарок.

— Вы пойдете с нами до Перми? — спросил господин Серж Ортика.

— Навряд ли, — ответил моряк. — После Урала мы рассчитываем направиться в Петербург, чтобы затем попасть домой — в Ригу.

— Что ж, — сказал господин Каскабель, — сначала еще нужно добраться до границы с Европой!

Условились, что привал, вполне оправданный после быстрого марша через ледяное поле, продлится целые сутки с того момента, как они ступят на континент. Весь день они посвятят блаженному отдыху.

Лена[165] впадает в одноименный залив причудливой дельтой, разделенной на многочисленные протоки. Пробежав по якутской земле полторы тысячи лье, эта красивейшая из рек, вобрав в себя многочисленные притоки, теряется в глубинах арктических морей. Площадь ее бассейна насчитывает не меньше ста пяти миллионов гектаров.

По зрелом размышлении господин Серж решил сначала идти вдоль берега залива с целью обойти многочисленные протоки Лены. Хотя ее воды еще не освободились от ледяных лат, не стоило рисковать и углубляться в этот лабиринт. Ледяные заторы образовали за зиму чудовищное нагромождение торосов, кое-где возвышались самые настоящие айсберги, что, конечно, весьма живописно, но труднопроходимо.

За устьем Лены начиналась бесконечная тундра, где лишь изредка встречались невысокие сопки; там дорога должна стать ровнее.

По-видимому, Ортик и Киршев обладали большим опытом путешествий в высоких широтах. Господин Серж и Каскабели уже убедились в том во время переправы через ледяное поле от Котельного до берега Сибири. Моряки умели правильно организовать привал; при необходимости быстро строили надежную ледяную хижину. Они знали и секрет рыбаков побережья, как удалить влагу из одежды, закопав ее в снег; безошибочно отличали лед из морской воды от льда из пресной; наконец, владели различными приемами передвижения путешественников в арктических странах.

В тот же вечер после ужина завязался разговор о географии Северной Сибири, и Ортику пришлось рассказать, при каких обстоятельствах он вместе с Киршевым побывал в этих краях.

Господин Серж спросил его:

— Как получилось, что вы, моряки, путешествовали здесь по суше?

— Господин Серж, — начал Ортик, — два года назад я, Киршев и еще дюжина матросов находились в Архангельске, ожидая погрузки на китобойное судно, как вдруг нам поручили спасение одного корабля, затертого льдами к северу от устья Лены. И вот мы прошли от Архангельска до Ленского залива вдоль северных берегов Сибири. Нам удалось разыскать «Время» и снять его с мели; на нем мы и продолжили китобойный сезон. Дальше вы знаете — корабль пошел ко дну; спаслись только я и мой товарищ. Буря вынесла нашу шлюпку на Котельный, где мы и встретились.

— А вы никогда не были на Аляске? — тихо спросила Кайетта; как известно, она понимала и говорила по-русски.

— На Аляске? — удивился Ортик. — А где она, эта Аляска, в Америке, что ли?

— Да, — сказал господин Серж. — Аляска расположена на северо-западе Нового Света; Кайетта родом оттуда… Вам ни разу не приходилось заплывать туда во время китобойной кампании?

— Нет, мы не бывали в тех краях, — спокойно и уверенно ответил Ортик.

— И в Беринговом проливе — тоже, — добавил Киршев.

Его голос опять показался индианке знакомым, но ей так и не удалось вспомнить, где она его слышала. А между тем это могло случиться только на Аляске, поскольку она никогда не покидала ее пределы.

После столь недвусмысленного ответа Ортика и Киршева Кайетта с присущей ее расе сдержанностью перестала задавать вопросы. Тем не менее в глубине души она сохранила предубеждение и инстинктивное недоверие к обоим матросам.

Во время суточного привала олени вполне отдохнули. Их передние ноги спутали веревками, что не мешало им бродить вокруг лагеря, ощипывать кустарник и выкапывать из-под сугробов мох.

Двадцатого марта маленький караван вышел в восемь часов утра. Погода стояла сухая и ясная; ветер задувал с северо-востока. До самого горизонта простиралась заснеженная тундра; наст оказался достаточно твердым, чтобы выдержать вес тяжелого экипажа. Оленей впрягли четверками при помощи хорошо продуманной системы постромок. Таким образом, они продвигались вперед пятью шеренгами; с одной стороны их сопровождал Ортик, с другой — Клу-де-Жирофль.

Так прошло шесть дней без заслуживающих упоминания происшествий. Чаще всего все мужчины, включая Сандра, сопровождали «Прекрасную Колесницу» пешком до вечернего привала, иногда к ним присоединялись, если не занимались по хозяйству, Корнелия, Кайетта и Наполеона.

Каждое утро караван проходил почти один «кёс»[166], то есть около двух с половиной лье. После полудня он продолжал свой путь на запад; в итоге получалось добрых пять лье в день.

Двадцать девятого марта, переправившись по льду через Оленек, господин Серж и его спутники подошли к городку Максимов, в сорока двух лье к юго-западу от Ленского залива[167].

Они очутились в самом сердце Якутии: ничто не мешало остановиться на сутки в этом поселке, затерянном на самом севере бескрайней тундры. Здесь не было ни жандармского пристава, ни казачьего поста. А потому граф Наркин мог ничего не опасаться. Жители Максимова приветливо встретили семейство Каскабель.

Эта страна, гористая и лесистая на востоке и юге, на северо-западе представляет собой однообразную просторную равнину, местами оживленную отдельными группами невысоких деревьев, которые зеленеют, когда наступает лето. Изумляет обилие трав и богатый урожай сена; лето довольно жаркое, несмотря на то, что зима здесь очень сурова.

В Якутии процветает стотысячное население, соблюдающее русские обряды. Набожные, гостеприимные люди добродушного нрава, они признательны Провидению за те блага, что оно им дает, и покорны судьбе, когда она посылает им жестокие испытания.

Во время перехода от Ленского залива до реки Оленек путешественники повстречали сибирских кочевников. Крепко сложенные люди среднего роста, с плоскими и безбородыми лицами, черными глазами, густой шевелюрой. Обитатели Максимова принадлежали к тому же типу: общительны, миролюбивы, умны, работящи и достаточно сообразительны, так что не так-то просто их одурачить.

Якуты-кочевники — всегда на лошади и с ружьем — владели многочисленными стадами оленей, разгуливавшими по тундре. Те, что оседло жили в деревнях и городках, занимались в основном рыбной ловлей в тысячах притоках, впадавших в большую реку на ее пути к Ледовитому океану.

Однако, хотя якуты не лишены всяческих гражданских и личных добродетелей, нужно признать, они злоупотребляют табаком и, что более опасно, самогоном и другими алкогольными напитками.

— Их можно понять и простить в какой-то мере, — заметил Жан. — В течение трех месяцев в году они пьют только воду и едят одну кору.

— Вы хотите сказать — корку хлеба, господин Жан? — спросил Клу-де-Жирофль.

— Нет, кору деревьев. Конечно, после таких-то лишений небольшая разрядка просто необходима!

Кочевники жили в юртах — что-то вроде палаток конической формы из белой материи, а оседлые якуты — в деревянных домах, выстроенных в соответствии со вкусом и привычками хозяев. Их заботливо ухоженные жилища имели крутые крыши, скаты которых способствовали быстрейшему таянию снега под апрельским солнцем. Уютный и чистый городок Максимов радовал глаз. Мужчины приятны на вид, с открытым, ясным взглядом и печатью достоинства на лицах, женщины милы и не лишены изящества, несмотря на татуировку, украшавшую их щеки. Они отличались большой скромностью, строго соблюдали обычаи, а потому всегда носили длинные юбки и никогда не показывались на улице с непокрытой головой.

Якутские вожди, которые сами себя называли «кинээс»[168], и старцы — «старшины», то есть уважаемые старейшины края, сердечно приняли гостей. Эти славные люди спорили между собой за большую честь — приютить и угостить за свой счет необычных путников. Но, душевно поблагодарив их, Корнелия согласилась сделать приобретения только за плату и, в частности, попросила пополнить свой запас керосина для растопки кухонной плиты.

«Прекрасная Колесница» произвела неизгладимое впечатление на якутов, никогда не видевших и не слышавших о бродячих артистах. Множество якутов обоих полов навестили фургон Каскабелей, и его хозяева ничуть не жалели об этом. В этих краях кражи — очень редкое явление, даже в отношении иностранцев. А если это случается, то скорое возмездие неотвратимо. Как только преступника уличают в содеянном, его публично секут хлыстом. Вслед за телесным следует и моральное наказание: опозоренный на всю жизнь вор лишается всех гражданских прав и никогда уже не возвратит себе право называться «честным человеком».

Третьего апреля «Прекрасная Колесница» вышла на берег Одена[169], небольшой речки протяженностью пятьдесят лье, впадающей в Анабарский залив.

Погода, которая до сих пор баловала путешественников, начала меняться, и вскоре грянули проливные дожди, вызвавшие обвальное таяние снегов. Ливни продолжались целую неделю; экипаж тонул в грязи и не раз застревал в весьма опасных топях, пересекая болотистые места. Так в этих высоких широтах объявила о своем приходе весна; средняя температура уже устойчиво держалась на уровне двух-трех градусов выше нуля.

Переход дался с большим трудом. Господин Серж и Цезарь Каскабель мысленно поздравляли себя с расторопными и сильными помощниками — русскими матросами.

Восьмого апреля, пройдя сорок лье от Максимова, «Прекрасная Колесница» остановилась на правом берегу реки Анабар.

Еще не поздно перейти этот водный поток по льду, хотя ниже по течению реки уже начался ледоход. Грохот от столкновении ледяных глыб, увлекаемых течением в залив, слышался издалека Неделю спустя пришлось бы искать какой-нибудь брод — весьма нелегкая задача, так как вода прибывала очень быстро из-за бурного таяния снегов.

Тундра расцвела новым ковром зелени, которая пришлась вкусу оленям. На карликовых деревьях распустились почки. Меньше чем через три недели первые листья прорвут бутоны на ветках. Оживут тощие скелеты деревьев, казалось, высушенные зимним холодом.

Там и тут отдельные лиственницы и рощицы берез покорно трепыхались под дуновениями ветра. Северная природа возвращалась к жизни под благотворным теплом апрельского солнца.

По мере удаления от побережья местность становилась более людной. Иногда маленькая труппа встречалась со сборщиком налогов, разъезжавшим из деревни в деревню. Путники останавливались, обменивались приветливыми словами с бродячим чиновником, угощали его стаканом водки, которую тот вкушал с превеликим удовольствием. Затем они разъезжались, пожелав друг другу счастливого путешествия.

Однажды «Прекрасная Колесница» пересеклась с этапом каторжников. Несчастных приговорили к работам на соляных копях; казаки гнали осужденных на Дальний Восток[170], не жалея ни нагаек, ни ругани. Разумеется, начальник конвоя не обратил ни малейшего внимания на господина Сержа; но Кайетта, по-прежнему не доверявшая русским морякам, подметила, что те тоже старались не попадаться казакам на глаза.

К девятнадцатому апреля «Прекрасная Колесница», одолев еще семьдесят два лье, остановилась на правом берегу Хатанги, впадающей в одноименный залив. Ледяной мост, а вместе с ним и возможность традиционной переправы на противоположный берег исчезли. Вниз по течению проплывали немногочисленные льдины; ледоход заканчивался. Поиски брода, конечно, надолго задержали бы труппу, если бы полуверстой выше по течению Ортик не обнаружил мелководье. Перешли не без труда, так как фургон погружался по самые оси. Затем в двадцати пяти лье от реки путешественники встали лагерем у озера Еж[171].

Какой контраст с однообразием пейзажа тундры! Словно оазис в песках Сахары. Представьте себе зеркало кристально чистой воды, окруженное поясом вечнозеленых деревьев — сосен и лиственниц, густым кустарником, оживленным весенней зеленью, пурпурной россыпью прошлогодней брусники и только что распустившимися цветами черники, красной смородины и шиповника.

В густых зарослях к востоку и западу от озера Ваграм и Маренго играючи нападут на след мохнатой или пернатой дичи, как только господин Каскабель отпустит их на волю.

Поверхность озера рассекали клинья уток, гусей и лебедей. Воздух разрезали возвращавшиеся из центральных районов Азии журавли и аисты. Пленительное зрелище, казалось, напрашивалось на аплодисменты.

Никто не возражал на предложение господина Сержа остановиться здесь на двое суток. Лагерь разбили на мысу, под сенью высоких лиственниц, верхушки которых нависали над водой.

Записные охотники, подхватив ружья, удалились в сопровождении Ваграма, пообещав не увлекаться. Не прошло и четверти часа, как послышались выстрелы.

В это время господин Каскабель, Сандр, Ортик и Киршев решили испытать свое рыбацкое счастье на берегу озера. Они вооружились удочками, оснащенными крючками из Порт-Кларенса. Чего же еще желать настоящему рыбаку, достойному знатоку этого тонкого искусства, если он способен перехитрить упрямую рыбу и готов ждать до бесконечности, пока она соизволит обратить внимание на приманку.

Но последнее качество, похоже, здесь не требовалось. Едва первый крючок погрузился на подходящую глубину, как по воде пошли круги от ударов рыбьих хвостов. Истинный рай для рыболова! За полдня улов такой, что с избытком хватило бы на весь Великий пост. Восторг переполнял Сандра. Поэтому, когда Наполеона попросила у него удочку, чтобы поймать самую большущую рыбину, он ни за что не захотел уступить. Они заспорили, пришлось вмешаться Корнелии. К тому же, мягко говоря, рыбы ей показалось достаточно, и она велела детям и мужу сматывать удочки; а когда госпожа Каскабель приказывает, то остается только повиноваться.

Два часа спустя вернулись господин Серж, Жан и Ваграм, которого в буквальном и переносном смысле пришлось тащить за уши, так ему не хотелось уходить из зарослей, где все пропахло дичью.

Охотники оказались не менее удачливыми, чем рыбаки. В ближайшие несколько дней любителей поесть ожидало самое разнообразное и вкуснейшее меню из рыбы озера Еж и великолепной дичи северной Сибири.

Среди всего прочего добытчики принесли связку «караллисов», которые всегда сбиваются в стаи, и несколько пар «дикуш»[172] — глупых птичек, размерами еще меньше, чем рябчик. Никто раньше не пробовал мяса этих редких, но очень изысканных на вкус птиц.

Легко представить, какой царский пир закатила Корнелия! Стол накрыли под деревьями, но ни один из едоков не нашел, что угощаться на свежем воздухе несколько холодновато. Госпожа Каскабель превзошла себя в приготовлении шикарных блюд из жареной рыбы и тушеного мяса. Так как запасы муки и якутского масла пополнили в последней деревне, то неудивительно, что на десерт она подала традиционный сладкий пирог, смазанный желтком. Все это сдобрили двумя-тремя стопочками самогона из фляги, которую согласились продать жители Максимова; на том и закончился день, и ничто не потревожило отдых путешественников.

В самом деле, хотелось верить, что время лишений и испытаний уже позади и удивительное странствие закончится с честью и к вящей славе семейства Каскабель!

На следующий день путники отдыхали, чем не преминули воспользоваться олени, дабы насытиться вдоволь.

Двадцать первого апреля «Прекрасная Колесница» тронулась в путь в шесть часов утра; четыре дня спустя она пересекла западную границу Якутии.

Глава IX. НА ОБЬ.

Вернемся к мнимым русским матросам, волей случая присоединившимся к семейству Каскабель.

Что ж, неужели Ортик и Киршев решили оставить свои грязные помыслы из благодарности за хорошее к ним отношение? Нет, отнюдь! Душегубы, за которыми тянулся целый шлейф темных дел, числе и в банде Карнова, только и думали о новых преступлениях. Они жаждали завладеть «Прекрасной Колесницей» и деньгами, которые поспешил вернуть Чу-Чук, а затем, вернувшись в Россию под видом цирковых артистов, продолжить свою воровскую жизнь. Чтобы осуществить свои планы, перво-наперво они хотели избавиться от своих спутников, славных и добрых людей, которые помогли им обрести свободу; бандиты готовы были убить их без колебаний при первом же удобном случае.

Но мнимые матросы боялись, что вдвоем не справятся. Посему терпеливо дожидались, пока «Прекрасная Колесница» окажется неподалеку от одного из уральских ущелий — бандитского логова, где они надеялись привлечь новых сообщников для нападения на бродячих артистов.

Ну кто бы заподозрил их в таком отвратительном замысле? Новые попутчики казались весьма полезными; их не в чем было упрекнуть. Они не вызывали симпатии, но и не отвращали. Только Кайетта сохраняла смутные подозрения на их счет. На мгновение ей показалось, что она слышала голос Киршева в ту самую ночь нападения на господина Сержа. Но как участники этого гнусного дела очутились в тысяче двухстах лье от места преступления на одном из островов Ляховского архипелага? Поэтому, продолжая внимательно наблюдать за моряками, Кайетта остерегалась кому-либо рассказать о своих тайных догадках.

И вот что следует еще отметить: если Ортик и Киршев вызывали подозрения у юной индианки, то они, в свою очередь, находили очень необычным поведение господина Сержа. После опасного ранения на границе Аляски Каскабели перевезли его в Ситку и выходили. Пока все правдоподобно. Но почему после выздоровления он не остался в Ситке? Почему последовал за бродячими артистами в Порт-Кларенс, а затем и в Сибирь? Присутствие русского в цирковой труппе казалось по меньшей мере странным.

Поэтому Ортик сказал однажды Киршеву:

— Слушай, видно, не случайно господин Серж возвращается в Россию, приняв все меры предосторожности, чтобы его никто не узнал! Эге-ге! Тут что-то кроется, нам может пригодиться это обстоятельство! Держи ухо востро!

И Ортик принялся пристально наблюдать за графом Наркиным, который надеялся, что тайна его останется тайной.

Двадцать третьего апреля экипаж ступил на землю остяков[173] — довольно нищего, малоцивилизованного народца, хотя эта часть Сибири и включает в себя несколько процветающих уездов, например Березовский.

Проезжая на «Колеснице» через одну из деревень, путники поразились, как она отличалась от живописных и зажиточных поселений якутов. Внутри невзрачных душных и смрадных лачуг, едва ли годившихся для размещения животных, почти невозможно было дышать.

Трудно вообразить более отталкивающие существа, чем здешние туземцы. Жан привел такую цитату из общей географии: «Чтобы предохраниться от морозов, остяки северной Сибири носят двуслойную одежду: сверху оленью шкуру, а снизу — грязь!».

Питаются сибирские дикари почти исключительно полусырой рыбой и практически не обработанным мясом.

Все это характерно для кочевников, чьи стада разбросаны по тундре. Несколько отличаются от них обитатели поселков. Так, в городке Старохантайске путешественников встретили жители, с виду довольно приличные, но очень негостеприимные и недоверчивые к чужакам.

Женщины с лицами, разрисованными бледно-синей татуировкой, носили «вакошам» — что-то вроде красной вуали, украшенной голубыми полосками, юбки броских цветов и корсеты более скромных оттенков, грубый покрой которых портил их фигуры; девушки стягивали талии поясами с бубенчиками, позвякивавшими при каждом движении, словно амуниция испанского мула.

Что касается мужчин, то зимой — а многие еще одевались так, словно на улице стоял жестокий мороз, — они походили на диких зверей, ибо кутались в одежду из шкур мехом наружу. Головы скрывали капюшоны, так называемые «малицы», или «парки», в которых были прорезаны щелочки для глаз, рта и ушей. Разглядеть их лица не представлялось возможным, что, вероятно, ни у кого не вызывало особых сожалений.

По дороге «Прекрасной Колеснице» то и дело встречались сани, в этих местах называемые «нартами». В нарты впрягают в среднем трех оленей. Упряжка весьма примитивна: ею служит простой ремень, пропущенный под брюхом животных и привязанный за их рога. Нартами управляет один погонщик, и они одолевают по снегу семь-восемь лье без малейшей передышки.

Не стоило ожидать такой прыти от оленей, тянувших тяжеленный фургон. В то же время грех было на них жаловаться: они делали свою работу безотказно и надежно.

По этому поводу господин Серж как-то заметил, что разумнее заменить оленей на лошадей, как только удастся их раздобыть.

— Заменить? Зачем же? — изумился господин Каскабель. — Вы думаете, у них не хватит сил дотянуть нас до России?

— Если бы мы направлялись на русский Север, — ответил господин Серж, — я бы не волновался. Но мы идем в центральную часть России — а это совсем другое дело. Олени с большим трудом переносят тепло; жара изнуряет их и лишает всякой работоспособности. Поэтому в конце апреля их несметные стада мигрируют на Север и на высотные плато Уральских гор, где всегда лежит снег.

— Ну что ж! Придумаем что-нибудь, господин Серж, достигнув Европейской равнины. Но, по правде говоря, какая потеря — расстаться с нашей упряжкой! Судите сами: какой фурор мы произведем, явившись в самом разгаре пермской ярмарки с двумя десятками оленей, запряженными в колесницу семейства Каскабель! Какой эффект, какая сногсшибательная реклама!

— Да, пожалуй, настоящая сенсация, — улыбнулся господин Серж.

— Нет, триумф! Триумф, вы хотите сказать! И кстати, — добавил господин Каскабель, — не правда ли, мы твердо договорились, что граф Наркин — член моей труппы и, если понадобится, не откажется выступить перед публикой?

— О да! Железно.

— Тогда, как глава труппы, попрошу вас не пропускать репетиции и не увиливать от занятий по развитию ловкости рук! Поскольку все думают, что вы делаете это ради развлечения, то ни дети, ни моряки не станут удивляться. Хм! А знаете, вы уже достаточно искусны!

— Разве могло быть иначе с таким учителем, как вы, дружище Каскабель?

— Прошу меня великодушно извинить, господин Серж, но, уверяю вас, вы необыкновенно одарены от природы! Еще несколько приемчиков, и вы станете несравненным жонглером и фокусником! Уверен — вас ждет большой успех на подмостках!

Шестого мая «Прекрасная Колесница» вышла на берег Енисея в сотне лье от озера Еж.

Енисей — одна из величайших рек Азиатского континента; на семьдесят второй параллели он впадает в одноименный залив Ледовитого океана.

Не осталось уже ни одной льдины на поверхности широкой реки. Большой паром для экипажей и путников, курсировавший между берегами, перевез маленький караван с людьми и имуществом, взяв немалую плату за проезд.

По ту сторону тундра простиралась, казалось, до бесконечности. Кое-где попадались группы остяков, исполнявшие свои религиозные обряды. Хотя большинство из них и приняли крещение, христианская религия не имеет здесь определяющего влияния, и остяки по-прежнему поклоняются языческим изображениям шайтана[174]. Это идолы с человеческими лицами, вырезанные из больших бревен; в каждом доме и даже в каждой лачуге стоит маленькая копия божества, украшенная медным крестиком.

Похоже, что остякские священники, или шаманы, извлекают немалую выгоду из фактически двойной религии, не считая того, что они имеют огромное влияние на фанатичных приверженцев, верующих и в Христа, и в шайтана. Надо видеть, с какой страстью, в каких эпилептических припадках и конвульсиях эти одержимые до исступления бьются перед своими идолами!

Когда путешественники в первый раз встретили полдюжины бесноватых идолопоклонников, юный Сандр тут же решил их передразнить; и вот он уже ходит вразвалочку на руках, изгибается назад, шатается, как клоун, и заканчивает серией головокружительных сальто.

Это упражнение навело его отца на следующие размышления вслух:

— Я вижу, дитя мое, ты вовсе не утратил своей гибкости! Что ж, отлично! Но не стоит расслабляться! Впереди — Пермская ярмарка! Речь идет о чести семейства Каскабель!

В общем и целом, с тех пор как «Прекрасная Колесница» покинула устье Лены, путешествие протекало без особых трудностей. Только иногда экипажу приходилось огибать густые сосновые и березовые леса, разнообразившие монотонный равнинный пейзаж, но непроходимые.

В сущности, эти края почти безлюдны. Караван проходил много лье, не встретив ни хутора, ни фермы. Плотность населения здесь очень мала, и даже самый многолюдный Березовский уезд насчитывает только пятнадцать тысяч жителей на площади в три тысячи квадратных километров[175]. Зато, может быть именно по этой причине, эти места кишмя кишат зверьем и дичью.

Господин Серж и Жан с жаром отдавались охотничьей страсти, постоянно пополняя «кладовую» госпожи Каскабель. Чаще всего их сопровождал и Ортик, оказавшийся расторопным помощником. Равнину населяли тысячи зайцев, не говоря уж о стаях пернатой дичи, которая водилась здесь без числа. Попадались также лоси, лани, дикие олени и даже кабаны огромного роста, здоровенные секачи; охотники осторожно обходили их логова, чтобы не тревожить зверя понапрасну.

А птицы! Утки, нырки, гуси, певчие дрозды, вересковые рябчики, глухари, аисты, белые куропатки. Было из чего выбирать! Поэтому, когда ружейный заряд нечаянно попадал в малосъедобную птичку, Корнелия отдавала ее на растерзание довольным собакам.

Обилие свежей дичи привело к тому, что все начали поправляться, и даже чрезмерно. Господин Каскабель забеспокоился и принялся настоятельно рекомендовать артистам быть сдержаннее в еде:

— Дети, осторожнее с трудовыми накоплениями! Жир — это смерть для суставов! Это бич акробата! Вы слишком много работаете ложкой и мало на репетициях! Умерьте свой дьявольский аппетит! Сандр, кажись, у тебя появился животик! Фу! В твои-то годы! Тебе не стыдно?

— Папа, клянусь…

— Ладно-ладно, знаю я твои клятвы! Я буду взвешивать тебя каждый вечер и, если обнаружу, что твое пузо растет, заставлю тебя подтянуться! Ты скоро станешь, как Клу! У него уже щеки со спины видно!

— У меня, господин хозяин?

— Да-да, у тебя, старый чревоугодник! А клоуну не подобает быть пузатым… Даже такому непревзойденному паяцу, как сам Клу-де-Жирофль! Ты скоро превратишься в двухсотлитровый бочонок пива на тоненьких ножках! Жирдяй!

— Если только не жердь… И это на старости лет… — проворчал Клу, украдкой ощупывая талию.

Вскоре «Прекрасная Колесница» переправилась через реку Таз, впадающую в Енисейский залив[176] неподалеку от того места, где маршрут путешественников пересекает Северный полярный круг. После этого они окажутся в зоне умеренного климата.

По такому поводу господин Серж, всегда очень чуткий к чужим пожеланиям, счел своевременным растолковать своим постоянным слушателям, что же это такое — Полярный круг, севернее которого солнце даже летом не поднимается выше двадцати трех градусов над горизонтом.

Жан, уже имевший кое-какое понятие о космографии, прекрасно разобрался в объяснениях господина Сержа. Но господин Каскабель, как ни напрягал извилины, так и не смог уяснить, что это за чертов Полярный круг и с чем его едят.

— Что касается кругов, — сказал он, — то я не признаю никаких, кроме тех обручей, через которые проскакивают наездники, а особенно наездницы! Зато у нас есть прекрасный повод как следует спрыснуть этот самый — как его? — заполярный круг!

И пересечение Полярного круга отметили с не меньшей помпой, чем моряки отмечают прохождение экватора, следуя на корабле из одного полушария в другое.

Переправа через Таз оказалась непростой задачей. Никакого парома на этой относительно небольшой речке не предвиделось, и в течение нескольких часов пришлось искать брод. Русские матросы усердствовали как никогда, и после нескольких попыток, во время которых они чуть ли не по шею погружались в холодную воду, им удалось вырвать из песка колеса экипажа и довести его до противоположного берега.

С куда меньшими проблемами переправились шестнадцатого мая через Пур, узкую, неглубокую и тихую речку.

В начале июня жара стала невыносимой, как ни покажется это странным для столь северной страны. Во второй половине мая термометр показывал от двадцати пяти до тридцати градусов тепла по Цельсию. Так как на равнине при всем желании абсолютно негде найти тень, то всех изнурила такая парилка. Даже ночь не приносила облегчения: в это время года солнце только краешком скрывается за горизонтом бескрайней тундры. Едва дотронувшись до земли на севере, диск светила, разогретый добела, вновь поднимается на свою ежедневную орбиту.

— Ох уж это проклятое солнце! — вздыхала Корнелия, вытирая пот с лица. — Адская жаровня! Нет чтобы она работала зимой!

— Тогда зима превратилась бы в лето, — ответил господин Серж.

— Это точно! — заметил господин Каскабель. — Но что мне кажется плохо задуманным, так это отсутствие хотя бы маленького кусочка льда для охлаждения; а ведь столько месяцев мы страдали от его избытка!

— Но, друг мой Цезарь, если будет много льда, то будет холодно, а если на улице мороз, то…

— То будет не жарко! Совершенно справедливо!

— Если только просто совсем не тепло! — счел должным заметить Клу-де-Жирофль.

— Все верно! — согласился господин Каскабель. — Но мой череп сейчас расколется от этой дурацкой жары!

Несмотря на все препоны, охотники не забывали о своих обязанностях. Теперь они начинали преследовать дичь с самого раннего утра и не жалели об этом. Однажды раздался особенно удачный выстрел, честь исполнения которого принадлежала Жану. Зверя, которого он завалил, еле-еле дотащили до лагеря. Короткая рыжеватая шерсть, которая зимой скорее всего была серой, покрывала тело самца. По мощной спине пролегала желтая полоса, как у испанского мула. Длинные рога изящно загибались поверх головы, что указывало на половую принадлежность животного.

— Какой хорошенький олешек! — закричал Сандр.

— О! Неужели ты убил оленя? — с упреком спросила Наполеона старшего брата. — Зачем?

— Чтобы съесть, сестричка!

— Но ведь я их так люблю!

— Ну, раз уж ты их так любишь, — продолжал дразнить Сандр, — то надо устроить пир на весь мир!

— Успокойся, малышка! — сказал господин Серж. — Этот зверь вовсе не олень.

— А кто же? — спросила Наполеона.

— Аргали, горный баран[177].

Господин Серж не ошибся; зимой аргали живут в горах, а летом спускаются на равнины; в действительности они всего-навсего бараны, но очень крупных размеров.

— Ну что, Корнелия, — обрадовался господин Каскабель, — раз уж в твоем распоряжении оказался баран, то ты обязана угостить нас бараньими котлетками!

Сказано — сделано; а так как мясо аргали очень изысканное, то весьма вероятно, этим вечером и желудок Цезаря Каскабеля принял немного лишнего, хотя это и противоречило правилам его достойной профессии.

На следующее утро начался длинный нудный переход через почти пустынную страну, раскинувшуюся между Енисеем и Обью. Стойбища остяков попадались все реже, еще реже встречались группки кочевников, уходившие на восток. Впрочем, у господина Сержа имелись весьма веские причины идти по наименее населенным местам уезда. Он старался обойти город Березов[178], расположенный неподалеку от левого берега Оби.

Обрамленный величавым кедровым лесом, город живописно взбирается на крутые холмы, над которыми возвышаются две колокольни. У ног его двухсот домов плещутся воды Сосьвы, которую непрерывно бороздят лодки и торговые суда. Березов является центром оживленного рынка, где продаются и покупаются все товары и изделия северной Сибири.

Конечно, прибытие «Прекрасной Колесницы» не прошло бы незамеченным для любопытной публики, и жандармы не преминули бы присмотреться поближе к семейству Каскабель. Поэтому стоило обогнуть Березов и даже Березовский уезд. Фараоны они везде фараоны; а если уж полицейские функции исполняют казаки, то лучше и близко к ним не подходить.

Но Ортик и Киршев прекрасно поняли, что господину Сержу нежелательно показываться в Березове, и утвердились в своем подозрении, что этот русский хочет тайно вернуться в Россию.

Во вторую неделю июня курс слегка отклонился от прямой, чтобы обогнуть с севера Березовский уезд. Впрочем, это удлинило дорогу не больше, чем на дюжину лье, и шестнадцатого июня маленький караван, пройдя немного вдоль большой реки, остановился на ее правом берегу.

То была великая река Обь.

«Прекрасная Колесница» прошла сто восемьдесят лье от бассейна реки Пур. Теперь оставалась всего сотня лье до вожделенной границы Европы. Очень скоро Уральский хребет, который возвышается между двумя частями света, закроет западный горизонт.

Глава X. ОТ ОБИ ДО УРАЛА.

Обь — мощная река, протяженностью в четыре тысячи пятьсот километров; она впитывает в себя полноводные притоки как с запада, с Уральских гор, так и с востока: площадь ее бассейна составляет не меньше трехсот тридцати миллионов гектаров[179].

С точки зрения географии Обь стала бы естественным рубежом между Европой и Азией, если бы чуть западнее ее течения не возвышались Уральские горы. Севернее шестидесятого градуса река и хребет идут на север параллельно[180]. И когда Обь впадает в обширный Обский залив[181], Урал утопает своими последними отрогами в глубинах Карского моря.

Господин Серж и его спутники вышли на берег; перед ними раскинулась широкая река с многочисленными островками, утопавшими в щедрой тени ив. Под крутым обрывом водные растения покачивали острыми клинками листьев с султанами только что распустившихся цветов. Несколько лодок проплывали вверх и вниз по прозрачным холодным водам, очищенным горным фильтром, где они появились на свет.

На реке существовало регулярное лодочное сообщение, и «Прекрасная Колесница», без хлопот переправившись на левый берег, подошла к городку Мужи[182].

По сути, Мужи — всего-навсего деревушка; здесь не было казачьих постов, которые могли бы угрожать графу Наркину. Тем не менее следовало соблюсти все формальности, так как путники уже приближались к Уралу, где русские власти проверяли документы всех, кто шел с востока. Поэтому господин Каскабель решил узаконить свое пребывание на российской земле и нанести визит городничему Мужей[183]. Если все пройдет благополучно, то господин Серж, как член цирковой труппы, будет передвигаться по территории империи, не возбуждая подозрений у полиции.

Казалось, только какой-нибудь прискорбный случай в состоянии нарушить этот стройный план. Никто не подозревал, что Ортик и Киршев полны решимости провалить его. А зачем еще они вели «Прекрасную Колесницу» к самым глухим ущельям Урала, если не хотели встретиться со старыми корешами — бандой отъявленных убийц и грабителей?

Господин Каскабель не мог ни предвидеть такую развязку, ни помешать ей, а потому заранее ликовал, поздравляя себя с осуществлением своей безрассудной затеи. Они благополучно прошли американский Дальний Запад, русский Дальний Восток и Сибирь! Они всего в сотне лье от Европы! Его жена и дети пребывали в добром здравии и уже позабыли о тяготах долгого путешествия. Хотя господин Каскабель и пал духом во время катастрофы в Беринговом проливе и дрейфа по Ледовитому океану, зато он сумел вырваться из цепких лап болвана Чу-Чука, и, в конце концов, этот незапланированный крюк только ускорил их путешествие по Азиатскому континенту.

— Что Бог ни делает, все к лучшему! — частенько повторял господин Каскабель.

Путешественники решили остановиться на сутки в Мужах, тем более что жители оказали им великолепный прием.

Спустя немного времени господин Каскабель испросил аудиенцию у городничего — деревенского мэра, который в жизни не видел ни одного иностранца и потому заранее относился к ним с подозрением. Городничий счел долгом допросить главу семейства. Тот без малейших колебаний предъявил ему документы, в которых господин Серж значился как один из артистов труппы.

Увидев своего соотечественника среди французских циркачей, почтенный чиновник весьма, озадачился, от его внимания не ускользнуло, что господин Серж по происхождению русский. Городничий не преминул высказать вслух свои сомнения.

Но господин Каскабель возразил, что кроме россиянина в труппе есть американец в лице Клу-де-Жирофля и даже девушка-индианка. Его интересует только талант артиста, а не его национальная принадлежность. Он добавил, что члены труппы будут счастливы, если «господин мэр» — Цезарь Каскабель никогда не выговорил бы слова «городничий» — так вот, если «господин мэр позволит дать представление в его высокоуважаемом присутствии».

Эти слова доставили несказанное удовольствие городничему; он принял предложение господина Каскабеля и пообещал поставить визу на его бумаги после спектакля.

Что касается Ортика и Киршева, то их представили как русских моряков, потерпевших бедствие и возвращавшихся на родину, и с ними не возникло никаких осложнений.

В тот же вечер вся труппа оказалась в доме городничего — довольно просторном здании, раскрашенном в золотистые тона в память об Александре Первом, обожавшем подобную расцветку. На стенах висели иконы, изображавшие Богородицу и русских святых, обрамленные в красивые серебряные оклады. Скамейки и лавки послужили креслами городскому голове, его жене и трем дочерям. Хозяева дома пригласили полдюжины почетных гостей разделить с ними радость этого вечера; простые обыватели сгрудились вокруг дома, довольствуясь тем, что видели через окна.

Каскабелей приняли с большим почетом. Они приступили к упражнениям, и никто даже не почувствовал, что несколько недель артисты пренебрегали репетициями. Все по достоинству оценили гимнастику Сандра, так же как и изящество Наполеоны, которая за неимением натянутого каната танцевала на полу. Жан очаровал присутствующих феерической игрой тарелок, колец, бутылок и шаров. После чего господин Каскабель выполнил силовые упражнения, показав себя достойным мужем такой женщины, как Корнелия, которая подняла на вытянутых руках двух почтенных горожан, вызвав неподдельный восторг.

Господин Серж четко выполнил несколько карточных и других фокусов, которым, как видно, не зря научился у своего искусного преподавателя. У городничего теперь не должно оставаться ни малейшего сомнения в том, что русский действительно артист.

После представления подали угощение: душистый чай с вареньем и сладким пирогом с коринкой[184]. Когда вечеринка подошла к концу, городничий без колебаний завизировал бумаги, представленные ему господином Каскабелем. Теперь «Прекрасная Колесница» законно находилась на русской земле.

Получивший немалое удовольствие городничий счел нужным вручить господину Каскабелю двадцать рублей в качестве гонорара за выступление.

Господин Каскабель хотел было отказаться от вознаграждения, но поостерегся, решив, что со стороны главы бродячей трупп ы это выглядело бы довольно странным. «В конце концов, — подумал он, — двадцать рублей — это только двадцать рублей!».

И, рассыпавшись в благодарностях, он спрятал честно заработанные деньги в карман.

Следующий день посвятили отдыху и закупкам. Корнелии удалось приобрести по весьма умеренным ценам муку, рис, масло и различные напитки. Что касается консервов, то не стоило и думать о том, чтобы пополнить их запасы в этой деревне; но между Обью и Уралом путешественники рассчитывали добыть не меньше дичи, чем раньше.

К полудню покупки доставили на кухню. В назначенный час состоялся обед, как всегда приправленный шуточками и прибаутками, несмотря на то, что сердца Жана и Кайетты больно сжимались. Чувствовали ли они, что минута расставания близка?

В самом деле, что предпримет господин Серж после свидания с отцом, князем Наркиным? Вряд ли он останется в России. Но куда направится: обратно в Америку или в Европу? Этот вопрос не переставал занимать господина Каскабеля. Ему не терпелось выяснить все до конца. Итак, после обеда он спросил Сергея Васильевича, не желает ли тот пройтись по окрестностям деревни. Господин Серж понял, что Цезарь хотел бы поговорить с ним наедине, и поспешил согласиться.

Что касается русских матросов, то они расстались с семейством, объявив, что проведут остаток дня в деревенском трактире.

— Господин Серж, — сказал господин Каскабель, — я попросил вас сопровождать меня, поскольку хотел остаться с вами с глазу на глаз… Давайте поговорим о вас…

— Обо мне?

— Да, господин Серж, а вернее о том, что вы будете делать в России…

— В России?

— Я не ошибусь, если скажу, что мы через двенадцать дней перевалим Уральский хребет, а еще восемь дней спустя прибудем в Пермь?

— Вполне вероятно, друг мой, — ответил господин Серж, — ли только нас не задержит какое-нибудь препятствие…

— Какое еще препятствие! Вы перейдете в европейскую часть России без малейшей тени какого-нибудь препятствия! Ваши документы отныне в полном порядке; вы член моей труппы, и никто не сможет даже заподозрить, что один из моих артистов — граф Наркин!

— Это так, дружище, ведь только госпожа Каскабель и вы знаете мою тайну; если вы ее сохраните…

— Да мы унесем ее в могилу! — подтвердил господин Каскабель с достоинством. — А теперь, господин Серж, не будет ли бестактно с моей стороны, если я спрошу вас, что вы собираетесь делать, когда «Прекрасная Колесница» остановится в Перми…

— Я поспешу в родное поместье! — ответил господин Серж. — Какую радость это доставит моему отцу! К тому же радость совсем нежданную, поскольку вот уже тринадцать месяцев, как я не получал от него никакой весточки, и тринадцать месяцев, как я не имел возможности написать ему; что он думает?

— А дальше? Что вы намереваетесь делать потом?

— Не знаю. Все зависит от обстоятельств, которые сейчас я не могу предвидеть. Если мое присутствие будет заподозрено полицией, то, возможно, мне придется покинуть отца… А меж тем… В его возрасте…

— Господин Серж, — сказал господин Каскабель, — я не могу давать вам советы… Вы сами должны решать, как лучше поступить… Но хочу заметить, вы подвергнетесь большой опасности, если останетесь в России! Если вас раскроют, то речь пойдет, может быть, о вашей жизни…

— Знаю, друг мой; но точно так же знаю, что вам и вашим домочадцам угрожают серьезные неприятности, если жандармы пронюхают, что вы помогли мне вернуться на родную землю!

— Ах! Мы… Мы не в счет!

— Да, дружище Каскабель, и никогда я не забуду, что вы и ваша семья сделали для меня…

— Ну… Ну, господин Серж! Мы пришли сюда не затем, чтобы обмениваться любезностями! Так вот… Нам нужно договориться о том, как действовать в Перми…

— Все очень просто, — отозвался господин Серж. — Поскольку я являюсь членом вашей труппы, я буду оставаться с вами, чтобы не вызвать никаких подозрений.

— Но как же князь Наркин?

— Усадьба моего отца, Вальское, всего в шести верстах от города, и мне будет нетрудно каждый вечер после представления пройти туда незамеченным. Наши слуги скорее дадут убить себя, чем предадут или подведут своего хозяина. Таким образом я смогу видеть отца, а к рассвету возвращаться в Пермь.

— Великолепно, господин Серж! Надеюсь, все пройдет как по маслу! Но когда ярмарка закончится и «Прекрасная Колесница» двинется сначала в Нижний, а потом во Францию…

Да, на что решится граф Наркин, когда Каскабели распрощаются с Пермью? Станет скрываться в отцовской усадьбе? Останется в России, рискуя опять попасть в тюрьму? Вопрос господина Каскабеля попал в самую точку.

— Друг мой, — вздохнул господин Серж, — я часто спрашиваю себя: что дальше? И не нахожу ответа — вот все, что я могу сказать! Мои дальнейшие действия будут продиктованы обстоятельствами…

— Ну что ж, — продолжал господин Каскабель, — предположим, вы покинете Вальское, поскольку вам нельзя находиться в России, где есть риск потерять не только свободу, но и жизнь… Я хотел бы спросить вас, господин Серж, может быть, в этом случае вы вернетесь в Америку?

— У меня нет определенного плана на этот счет, — вздохнул граф Наркин.

— Тогда, господин Серж, простите меня за настойчивость, почему бы вам не пойти с нами во Францию? Продолжая числиться в труппе, вы без помех дойдете до западной границы России! Разве это не самый надежный выход? К тому же мы еще столько времени проведем рядом с вами… и малышка Кайетта… Нет! Конечно, вы не лишитесь ее! Она… Она навсегда останется вашей приемной дочерью, это гораздо больше, чем быть сестрой Жана, Сандра и Наполеоны — детей бродяги-фигляра!

— Друг мой, — ответил господин Серж, — не надо гадать, что уготовило нам будущее. Кто знает, может, оно принесет нам счастье? Займемся настоящим — это главное… Вот что я могу заявить вам (только не сообщайте до поры до времени никому): если мне понадобится уйти из России, то я буду счастлив эмигрировать во Францию, пока не изменится политическая обстановка на моей родине… А поскольку вы направляетесь именно туда…

— Браво! Мы пойдем вместе! — заключил господин Каскабель.

Он схватил руку господина Сержа и долго тряс и сжимал ее с такой силой, словно хотел оторвать.

Они вместе вернулись в лагерь; а русские моряки появились только под утро.

На рассвете упряжка тронулась дальше, на запад.

В последующие дни жара стала невыносимой. Дорога пошла в гору — чувствовалась близость Уральского хребта, — и олени, разморенные теплом, продвигались с большим трудом. Возможно, стоило заменить их лошадьми; но господин Каскабель, одержимый идеей триумфального въезда в Пермь в экипаже с упряжкой из двадцати оленей, упорствовал.

Двадцать восьмого июня, после перехода в семьдесят лье от поймы Оби, «Прекрасная Колесница» вошла в небольшой городок Верники[185]. Здесь у них впервые проверили документы — все прошло гладко. Затем фургон опять покатил к Уральскому хребту, чьи вершины Телпес и Ничур, высотой от тысячи двухсот до тысячи шестисот метров, возвышались на горизонте, как маяки[186]. Путешественники не торопились, но в то же время и не теряли времени, ибо маленькая труппа не собиралась опаздывать на Пермскую ярмарку.

Поскольку вскоре предстояли публичные выступления, господин Каскабель возобновил ежедневные репетиции. Еще бы! Ведь речь шла о репутации акробатов, гимнастов, эквилибристов и клоунов Франции, а также о личном реноме семейства Каскабель. Поэтому во время вечерних привалов труппа тренировалась до седьмого пота. Господин Серж также совершенствовался в искусстве иллюзиониста, делая поразительные успехи.

— Каким блестящим артистом вы станете! — то и дело хвалил его наставник.

Третьего июля путешественники разбили лагерь в центре поляны, окруженной березами, соснами и лиственницами, за которыми начинались отроги Урала.

На следующий день труппа, ведомая Ортиком и Киршевым, начнет подъем по ущелью; чувствовалось, что впереди поджидают если не серьезные препятствия, то по меньшей мере тяжелые переходы, пока фургон не преодолеет самое высокое место.

В этих местах бродили банды беглых каторжников, поэтому мужчины насторожились и приняли кое-какие меры предосторожности.

Вечером зашел разговор о трудностях перехода через хребет. Ортик заверил, что указанный им перевал, Печорский, — один из наиболее легкопроходимых. Они с Киршевым уже преодолевали его, двигаясь из Архангельска к морю Лаптевых на выручку «Времени».

В то время как господин Серж и Ортик беседовали, Корнелия, Наполеона и Кайетта занимались ужином. Добрая четверть лани поджаривалась на костре, разведенном под деревьями у входа на поляну, а на противне переливался золотистыми тонами сладкий рисовый пудинг.

— Надеюсь, сегодня не предвидится жалоб на меню! — сказала хозяйка.

— Если только жаркое и пудинг не сгорят! — не смог удержаться от замечания Клу.

— Конечно, сгорят, если вы, мистер Гвоздичка, не повернете немедленно вертел и не передвинете противень!

Зазевавшийся Клу вернулся на свой ответственный пост. Ваграм и Маренго бродили, поскуливая от нетерпения, вокруг огня, а Джон Булль облизывался в предвкушении своей доли ужина.

Наступил долгожданный момент: все сели за стол… И отвалились только после того, как съели все до последней крошки; трапеза получила самые высокие оценки. Корнелия и ее помощник остались довольны.

Пришло время укладываться на ночь, было еще тепло; господин Серж, Цезарь Каскабель, Жан, Сандр, Клу и оба матроса захотели спать на свежем воздухе под деревьями. Впрочем, они сочли, что так и сторожить удобнее.

Только Корнелия, Кайетта и Наполеона заняли места, как обычно, внутри «Прекрасной Колесницы».

После июльских сумерек, бесконечно долгих на шестьдесят второй параллели, только в одиннадцать часов наступила наконец темнота; ночное безлунное небо усыпали звезды, тонувшие в дымке высших сфер.

Растянувшись на траве и закутавшись в одеяла, господин Серж и его друзья уже почувствовали, как первый сон отяжеляет веки, как вдруг обе собаки начали подавать явные признаки возбуждения. Подняв морды, они принюхивались и глухо ворчали, что свидетельствовало об их крайнем беспокойстве.

Жан приподнялся и сонно оглядел опушку поляны.

Костер угасал; глубокий мрак царил под густой кроной деревьев. Жан всмотрелся повнимательнее и увидел передвигавшиеся точки, блестевшие как угольки. В ту же минуту Ваграм и Маренго разразились бешеным лаем.

Жан вскочил:

— Тревога! Тревога!

В одно мгновение все проснулись и оказались на ногах.

— Что такое? — пробормотал господин Каскабель.

— Смотри! Там… — Жан показал на светящиеся точки, неподвижно застывшие в темных зарослях.

— Это что еще за черт?

— Волчьи глаза!

— Да! Это волки! — подтвердил Ортик.

— Да тут целая стая! — добавил господин Серж.

— Вот дьяволы! — не сдержался господин Каскабель.

Дьяволы! Выражение слишком слабое, чтобы передать всю серьезность ситуации. Вероятно, вокруг поляны собралось больше сотни волков, а эти хищники крайне опасны, когда объединяются в такие большие армии.

На пороге «Прекрасной Колесницы» появились Корнелия, Кайетта и Наполеона.

— Что там, папа? — спросила девочка.

— Да так, ничего, — ответил господин Каскабель. — Просто волки решили полюбоваться на звезды. Оставайтесь в комнатах; только передайте нам оружие; мы удержим их на почтительном расстоянии!

Мгновение спустя все вооружились.

— Позовите собак! — крикнул господин Серж.

Ваграм и Маренго, носившиеся туда-сюда с неудержимым яростным лаем, отреагировали только на громкий свист Жана и подбежали к фургону.

Путешественники дали дружный залп в сторону светившихся в чаще глаз; ужасающий вой подтвердил, что большинство зарядов попало в цель.

Но волки имели слишком большой численный перевес; круг сжимался, и на поляне появилось с полсотни хищников.

— В «Колесницу»! В «Колесницу»! — крикнул господин Серж. — Нас сейчас атакуют! Только в укрытии мы сможем отбиться!

— А олени? — спросил Жан.

— Мы ничем им не поможем!

Действительно, было уже слишком поздно. Несколько оленей уже погибли; другие, разорвав путы, унеслись в чащу.

По команде господина Сержа все, в том числе и собаки, быстро ретировались в фургон; дверь плотно затворили и заперли.

И вовремя! Волки уже метались вокруг «Прекрасной Колесницы», подскакивая до уровня окон.

— Как же мы теперь без упряжки? — Корнелия искренне жалела оленей, так как успела всем сердцем к ним привязаться.

— Сначала надо избавиться от этой своры! — ответил господин Серж.

— Мы прикончим этих оборотней, вот и все! — крикнул господин Каскабель.

— Да… Если только их не слишком много! — заметил Клу.

— И если хватит зарядов! — добавил Киршев.

— Приготовились… Огонь! — скомандовал господин Серж.

Через приоткрытые окна ружья и револьверы возобновили свою разрушительную работу. В отсветах выстрелов, направленных во все стороны от экипажа, виднелись два десятка смертельно или серьезно раненных волков, упавших на землю.

Но ничто не останавливало бешенство стаи; казалось, число хищников только растет. Уже несколько сотен силуэтов метались по поляне.

Несколько волков скользнули под фургон и острыми когтями пытались пробить половые доски. Другие прыгнули на переднюю площадку, угрожая высадить дверь, которую пришлось надежно забаррикадировать. Самые ловкие умудрились заскочить на крышу и свешивались к окнам, пытаясь выбить их мощными ударами лап и исчезали, как наваждение, только когда пуля сбрасывала их на землю.

Испуганная Наполеона плакала и кричала. Дети всегда боятся «злого волка», но на этот раз страх оказался совершенно оправданным. Кайетта, не потерявшая ни капли своего обычного хладнокровия, тщетно пыталась успокоить малышку. Впрочем, и госпожа Каскабель вовсе не чувствовала уверенности в благополучном исходе битвы.

В самом деле, если осада продолжится, то ситуация станет катастрофической. Как гарнизон «Прекрасной Колесницы» отобьет приступ бесчисленной армии? А если волки перевернут фургон, то не грозит ли это неизбежной гибелью всем, кто нашел в нем убежище?

Сражение продолжалось уже полчаса, когда Киршев сообщил:

— Заряды кончаются!

Оставалось от силы двадцать патронов.

— Стреляйте только наверняка! — крикнул господин Каскабель.

Наверняка? Но разве до сих пор не все выстрелы попадали в гущу наступавших? Однако волков оказалось больше, чем пуль; они беспрерывно обновляли свои ряды, в то время как огнестрельное оружие вот-вот умолкнет. Что делать? Дожидаться рассвета? А если и лучи солнца не заставят отступить эту банду?

Вдруг господин Каскабель отбросил револьвер, который все равно скоро станет бесполезным, и радостно крикнул:

— Идея!

— Идея? — не поверил своим ушам господин Серж.

— Да! И отличная! Нужно только захватить парочку этих тварей!

— Каким образом? — поинтересовалась Корнелия.

— Мы осторожненько приоткроем дверь и схватим за шиворот первых наглецов, что осмелятся сунуться внутрь…

— Вы думаете, это поможет, дружище Каскабель?

— А чем мы рискуем, господин Серж? Несколькими укусами? Ерунда! Лучше быть укушенным, чем съеденным!

— Хорошо! За дело, и быстро! — скомандовал господин Серж, даже не спросив, что же предпримет господин Каскабель после захвата противника в плен.

Диспозиция была следующей: полководец Цезарь вместе с господином Сержем, Ортиком, Киршевым и Клу расположились в первом отсеке, в то время как Жан и Сандр удерживали псов в глубине фургона; за ними приказали держаться и женщинам.

Мебель, сваленную у двери, убрали, и господин Каскабель приоткрыл ее таким образом, чтобы в любой момент резко захлопнуть.

В это время у порога экипажа сгрудилась дюжина неистовых волков, вцепившихся в ступеньки.

Дверь приотворилась, самый рьяный самец устремился внутрь и остался один против пятерых здоровенных мужиков, так как путь к отступлению ему отрезал Киршев, который резко захлопнул дверь.

Господин Каскабель и Ортик, пока остальные крепко держали хищника, обмотали тряпкой голову матерого зверя и крепко завязали у него на шее.

Дверь вновь приоткрылась; ворвался еще один смельчак и попал в ту же ловушку, что и первый. Клу, Ортик и Киршев еле сдерживали сильных и сходивших с ума от ярости животных.

— Только не убивайте их, — приказал господин великий Цезарь, — и держите хорошенько!

Не убивать? А что же с ними делать? Уговаривать наняться в цирковую труппу?

Вскоре товарищи господина Каскабеля раскусили его замысел.

Пламя озарило отсек; раздался оглушительный вой. Затем дверь открыли и вновь захлопнули, вытолкнув одуревших от боли зверей наружу.

Какой эффект произвело их появление на остальную стаю! При свете горящих псов все было прекрасно видно.

Обоих хищников господин Каскабель облил керосином, а затем поднес к ним огонь, и в таком виде выпустил пленников к их атакующим собратьям.

Что ж! Замечательно придумано! Впрочем, его разум всегда порождал оригинальные и, главное, продуктивные идеи. Объятые ужасом хищники улепетывали во все лопатки от двух горящих чудовищ. А издаваемое ими рычание устрашало совершенно иначе, нежели в начале осады. Облитые керосином звери старались сбить пламя с пылающего меха, но тщетно! Напрасно они катались по земле и прыгали в толпе хищников!

В результате волчью стаю охватила паника, и, отступив от «Прекрасной Колесницы», она очистила поляну и исчезла в глубине леса.

Вой перешел в жалобный скулеж, а вскоре окрестности лагеря погрузились в первозданную тишину.

Благоразумный и осторожный господин Серж посоветовал до рассвета не выходить на разведку, хотя осажденным уже не грозило новое нападение. Враг был разбит… и драпал куда глаза глядят!

— Ах, Цезарь! — Корнелия бросилась обнимать мужа.

— Ах, друг мой! — сказал господин Серж.

— Ах, папа! — кричали дети.

— Ах, господин хозяин! — ахал Клу.

— А в чем, собственно, дело? Что это вы так разволновались? — спокойно ответил господин Каскабель. — Если не можешь обхитрить дикого зверя, то не стоит называться человеком!

Глава XI. УРАЛЬСКИЕ ГОРЫ.

Уральский хребет заслуживает такого же внимания туристов как Пиренеи или Альпы. На татарском языке слово «урал» означает пояс;[187] это и в самом деле пояс, который разворачивается от Каспийского моря до Арктики, пояс протяженностью в две тысячи девятьсот километров[188], набитый драгоценными камнями и металлами — золотом, серебром и платиной, пояс, сжимающий талию Старого Света и отделяющий Азию от Европы. Обширная горная система низвергает рождающиеся в ней воды по руслам Урала, Кары, Печоры, Камы и огромного числа их притоков, питаемых тающими снегами. Могучая стена из гранитов и кварцита возносит свои вершины и пики на высоту в две тысячи триста метров над уровнем моря[189].

— Вот уж действительно русские горки! — восхищался господин Каскабель. — Жаль, здесь не покатаешься всласть, как в порту Майо или на празднике в Нейи![190].

В самом деле, стоило ли здесь «кататься»! Урал очень плотно населен;[191] как ни старайся, не минуешь все города, заводы и многочисленные деревни, жители которых ведут свое происхождение от крепостных крестьян, вывезенных для работы на шахтах. Правда, проходя через грандиозные горы, Каскабели уже не опасались полицейских застав, поскольку документы труппы пребывали в полном порядке. И даже если бы они пересекали Урал в его средней части, то они смело воспользовались бы живописной и самой оживленной во всем регионе Екатеринбургской дорогой, которая вывела бы «Прекрасную Колесницу» на простор одноименной губернии[192]. Но так как маршрут, избранный Ортиком, пролегал севернее, то предстояло пройти все Печорское ущелье, а затем уже повернуть на юго-запад к Перми.

Что и намечалось начать следующим утром.

Рассвело, и путешественники увидели, как велика была стая нападавших волков. Если бы им удалось проникнуть внутрь «Прекрасной Колесницы», ни один человек не пережил бы страшной резни.

На земле замертво лежали полсотни волков — хищников огромных размеров, столь опасных для путников в западносибирских пространствах. Остальные в панике разбежались, удирая так, словно дьявол сидел у них на хвосте, — абсолютно верная метафора для данного случая. Обгоревших зверей нашли в нескольких сотнях шагов от поляны.

Теперь появилась проблема: от начала Печорского перевала еще слишком далеко до заводов, крайне редких на восточной стороне Уральских гор.

— Что будем делать? — спросил Жан. — Упряжка разбежалась…

— Если она всего-навсего разбежалась, то это не так страшно, — заметил господин Каскабель. — Возможно, мы разыщем оленей. Но боюсь, их сожрали эти отродья!

— Бедняжки! — сказала Наполеона. — Я их полюбила почти так же, как Вермута и Гладиатора…

— …которые погибли бы теперь от волчьих зубов, если бы не утонули! — добавил Сандр.

— О да! Вот что поджидало наших несчастных лошадей! — тяжело вздохнул господин Каскабель. — Но как нам заменить упряжку?

— Я пойду в ближайшую деревню и раздобуду лошадей, заплатив за них хорошую цену, — предложил господин Серж. — Если Ортик проводит меня…

— Да, конечно, — ответил Ортик, — я готов идти в любую минуту.

— Видимо, — добавил господин Каскабель, — у нас нет другого выхода…

Именно так они и решили поступить в тот же день, но, ко всеобщему изумлению, в восемь часов утра на опушке поляны по. явились два оленя.

Первым заметил их Сандр.

— Отец! Отец! — закричал он. — Вот они! Они вернулись!

— Живые?

— Во всяком случае, не похоже, что их сожрали, ведь они передвигаются…

— Если только… — вставил Клу, — им не оставили одни ноги!

— Ах! Хорошенькие, миленькие мои олешки! — обрадовалась Наполеона. — Сейчас я их расцелую за это!

Она подбежала к оленям, обняла за шею и от всей души расцеловала.

Но два оленя никак не вытянули бы тяжеленный фургон. К счастью, вскоре показались и другие. Через час собрались четырнадцать оленей, переживших эту страшную ночь.

— Да здравствуют королевские олени! — крикнул сорванец Сандр; разумеется, в этом возгласе не содержалось ничего монархического.

Не хватало только шести животных. Видимо, они стали жертвами волков до того, как разорвали путы; их останки нашли неподалеку от поляны. Остальные четырнадцать оторвались от преследователей; затем инстинкт привел их обратно в лагерь.

Легко представить, какой теплый прием ожидал умных домашних животных. С ними экипаж возобновит свой путь через Урал. Если что, то им помогут пятеро сильных мужчин и Сандр, а господин Каскабель осуществит свою мечту: триумфальный въезд в Пермь.

Его огорчало только то, что «Прекрасная Колесница» лишилась своей привлекательности: доски боковых стенок исцарапаны, а местами искорежены клыками и когтями свирепых таежных хищников. Впрочем, еще раньше бури и непогода обесцветили и удалили позолоту с ее некогда роскошного фасада, изношенного тяготами путешествия. Эмблема Каскабелей наполовину стерлась от дождей и метелей. В результате фургон стал неузнаваемым. Сколько теперь понадобится мастерских мазков кисти, чтобы вернуть некогда прекрасной колеснице ее первоначальный блеск! А пока все старания Корнелии и Клу оставались напрасны и не давали никакого эффекта.

В десять часов оленей вновь запрягли, и удар кнута направил их на запад. Предстоял довольно крутой подъем, а потому мужчины пошли пешком.

Погода стояла прекрасная, на возвышенности жара ослабела. Но сколько раз приходилось помогать упряжке, высвобождать колеса, увязавшие в рытвинах до половины, придерживать на крутых поворотах узкого перевала слишком громоздкую для такой дороги «Прекрасную Колесницу», грозившую задеть передком или кормой за скальные выступы.

Уральские ущелья не являются творением рук человеческих. Природа с помощью водных потоков проложила сквозь скалы извилистые расщелины. На дне Печорского ущелья поспешала на соединение с Сосьвой небольшая речка. Иногда ее русло расширялось и оставляло только узкую зигзагообразную тропинку. Здесь склоны поднимались почти отвесно, открывая скалистую основу, хорошо различимую под защитным слоем мха и лишайников. Затем откосы становились пологими и ощетинивались соснами, кедрами, березами, лиственницами и другими растениями, типичными для Северной Европы. А вдалеке вырисовывались затерянные в облаках белоснежные вершины, питавшие водные потоки этой горной системы.

В течение всего первого дневного перехода маленькая труппа ни с кем не повстречалась; по всей видимости, Печорский перевал не привлекал путников. Ортик и Киршев как будто хорошо ориентировались в этих местах. Правда, два-три раза на развилках они вроде бы сомневались, какое направление лучше принять. Тогда они останавливались и неслышно переговаривались, что ни у кого не зародило подозрений, так как никто ни на йоту не сомневался в их добропорядочности.

И все-таки Кайетта по-прежнему незаметно наблюдала за моряками. Таинственные беседы и странные взгляды, которыми они обменивались, все больше возбуждали ее недоверие. Однако у злоумышленников и мысли не возникало, что у юной индианки есть повод следить за ними.

Вечером господин Серж выбрал место привала на берегу речушки. Поужинав, господин Каскабель, Киршев и Клу-де-Жирофль взялись дежурить по очереди. После тяжелого дня и переживаний предыдущей ночи прежде всего часовые старались не заснуть на посту.

Наутро — снова подъем по ущелью, которое становилось более узким. Те же трудности, что и накануне, потребовали таких же усилий. В результате удалось одолеть за сутки только два-три лье. Но подобная скорость в горной местности вполне устраивала путешественников и входила в первоначальные расчеты.

Господин Серж и Жан не раз порывались начать преследование великолепной дичи в лесных теснинах, спускавшихся к перевалу. В зарослях то и дело мелькали лоси, лани и заячьи семейства. Корнелия ничего бы не имела против свежатины. Но хотя дичи было полным-полно, во время отражения ночной атаки волков все патроны практически вышли, а новые раздобыть удастся только в ближайшем городе. Поэтому ружья оставались в чехлах, и Ваграм с укоризной смотрел на хозяина, словно хотел сказать: «Так что, займемся мы сегодня делом или так и будем дурака валять?».

И все-таки однажды огнестрельное оружие едва не пригодилось.

В три часа пополудни «Прекрасная Колесница» следовала по каменистому речному руслу, как вдруг на другом берегу появился огромный медведь.

Зверя приветствовал оглушительный лай собак. Присев на задние лапы, медведь удивленно покачивал громадной башкой, разглядывая необычный караван.

Намеревался ли косолапый атаковать? Смотрел ли он на упряжку и людей с вожделением или с любопытством?

Жан приказал Ваграму и Маренго замолчать, рассудив, что лучше не раздражать зверя понапрасну, поскольку путники почти безоружны. Зачем ссориться со скорее всего дружелюбным мишкой? А вдруг придется переправляться на другой берег, что тогда?

Люди и медведь миролюбиво проводили друг друга взглядами, как путники, которые разъезжаются на большой дороге, и господин Каскабель со вздохом произнес:

— Какая жалость, что нам нельзя захватить в плен этого уральского Потапыча! Какой заметной персоной он стал бы в нашей труппе!

Но как предложить косолапому ангажемент? Впрочем, медведь явно предпочитал лесную свободу вольной бродячей жизни: поднявшись, он кивнул, как бы на прощание, бурой головой и засеменил восвояси.

Будучи хорошо воспитанным молодым человеком, Сандр, сняв шляпу, ответил ему изысканным поклоном, тогда как Жан предпочел бы проводить мохнатого прохожего метким выстрелом из ружья.

В шесть часов вечера путешественники устроили привал. На следующий день отправились в дорогу в пять утра: предстоял тяжелый переход. День выдался нелегкий, но без каких-либо особых происшествий.

И вот самое трудное уже позади — «Прекрасная Колесница» достигла высшей точки перевала. Оставался только спуск по западному склону, а значит, славное семейство Каскабель ступило на землю Европы!

Вечером шестого июля утомленная упряжка остановилась у входа в извилистую теснину, окруженную справа густым лесом.

Весь день стояла удушливая жара. На востоке нависли жирные тучи, резкая длинная черта отделяла их от полосы мертвенно-синего неба над горизонтом.

— Того и гляди, начнется гроза, — сказал Жан.

— Да, и это ужасно, — подхватил Ортик, — на Урале иногда бывают очень сильные грозы.

— Что ж, у нас есть надежное убежище! — успокоил всех господин Каскабель. — Лично я предпочитаю грозу битве со стаей волков!

— Кайетта, — спросила Наполеона девушку-индианку, — а ты боишься грома?

— Нет, малышка, не боюсь.

— И ты права, милая Кайетта, — добавил Жан. — Нечего его бояться!

— Ну а если мне страшно? — справедливо возразила Наполеона.

— Трусишка! — заважничал Сандр. — Гроза — это просто большая игра в шары!

— Да-а! В огненные шары, которые падают раз за разом прямо на голову! — Девочка зажмурила глаза в ожидании яркого разряда молнии.

Путешественники поспешили разбить лагерь, чтобы укрыться до начала дождя. После ужина мужчины приготовились опять стоять на часах, как и в предыдущие ночи.

Господин Серж хотел предложить себя на первое дежурство, но Ортик опередил его:

— Давайте сегодня сначала мы подежурим, я и Киршев?

— Как хотите, — согласился господин Серж, — в полночь мы с Жаном сменим вас.

— Договорились, господин Серж, — обрадовался Ортик.

Это предложение, вроде бы очень естественное, показалось подозрительным Кайетте; она безотчетно чувствовала какой-то подвох.

Наконец разразился страшный ливень. Свет молний на миг пробивался сквозь купол деревьев, гром перекатывался в пространстве, многократно умноженный горным эхом.

Наполеона спряталась под одеялом, чтобы ничего не видеть и не слышать. Все поспешили разойтись по койкам и к девяти часам уже заснули, несмотря на неистовые раскаты грома и бешеный напор шквального ветра.

Не спала только Кайетта. Она не раздевалась и, хотя очень устала, не сомкнула глаз. Ее одолевала глубокая тревога при мысли, что безопасность дорогих ей людей зависела от двух ненадежных моряков. Поэтому часом позже она решила проверить, что поделывают эти русские, отдернула занавеску на маленьком окошке над кушеткой и всмотрелась в темень, которую освещали разряды молний.

Ортик и Киршев о чем-то спорили; в этот момент они как раз прервали разговор и направились к узкому ущелью, где показался темный человеческий силуэт.

Ортик подал незнакомцу знак не приближаться, опасаясь, что собаки поднимут тревогу. Ваграм и Маренго не почуяли чужака, так как решили переждать жуткую непогоду под «Прекрасной Колесницей».

Сблизившись, Ортик и Киршев обменялись с ночным гостем несколькими словами, и при свете молнии Кайетта увидела, как они все вместе удалились в лес.

Кто этот незнакомец? Зачем встретились с ним матросы? Вот что необходимо разузнать любой ценой.

Кайетта соскользнула с кушетки так тихо, что никого не потревожила. Проходя мимо Жана, она услышала, как он произнес ее имя…

Неужели она разбудила Жана?

Нет! Он спит… И ему снится Кайетта!

Девушка подошла к двери, тихонько открыла ее и так бесшумно закрыла.

Она вышла наружу и приказала себе:

— Вперед!

Кайетта не колебалась и не испытывала ни малейшего страха. А меж тем, возможно, она рисковала жизнью, если ее обнаружат!

Девушка углубилась в лес. Когда молнии разрывали тучи, нижняя часть его освещалась как бы отсветом большого пожара. Прокравшись чуть ли не ползком по густому подлеску, состоявшему из высоченных трав, она приблизилась к стволу огромной лиственницы. Ее заставил остановиться услышанный шагах в двадцати тихий разговор.

Кайетта разглядела семь человек. К ним присоединились Ортик и Киршев, и все укрылись под деревом.

Вот что уловила девушка из разговора темных личностей, объяснявшихся по-русски:

— Видит Бог, — радовался Ортик, — я был сто раз прав, что уговорил наших пустозвонов пойти этим ущельем! Здесь всегда можно встретить старых корешей! Правда, Ростов?

Ростов оказался тем самым человеком, которого Кайетта приметила на опушке леса.

— Вот уже два дня, — ответил тот, — как мы незаметно следим за фургоном. Мы узнали тебя и Киршева и подумали, что скорее всего предстоит веселенькое дельце…

— Да… А может, и не одно! — подтвердил Ортик.

— Но откуда вы взялись? — спросил Ростов.

— Прямо из Америки. Мы там здорово погуляли с самим Карновым!

— А что это за фраера, с которыми вы идете?

— Бродячие артисты, французы. Они возвращаются в Европу… Мы вам потом расскажем обо всех наших приключениях! Сейчас нет времени!

— Ортик, — поинтересовался один из спутников Ростова, — а что, у этих иностранцев есть бабки?

— Осталось… Немножко… Две или три штуки золотом.

Бандиты присвистнули от удивления и предчувствия хорошей наживы.

— И вы до сих пор не растрясли этих добрых людей? — иронически спросил Ростов.

— Нет. У нас есть дело покрупнее, чем гоп-стоп по мелочи. Вот потому нам и нужна поддержка!

— Что за дело?

— Слушай сюда, братва, — начал Ортик. — Киршев и я прошли через всю Сибирь до самого Урала без всякого риска, благодаря этим клоунам Каскабелям. Но то, что удалось нам, сделал еще один тип, который надеялся, что полицейские ищейки не засекут его в цирковой труппе. Это русский, у которого не больше прав возвращаться в Россию, чем у нас, хотя и по другой причине — его посадили за политику; он благородного происхождения и обладает действительно огромными деньгами! Однако мы выведали его тайну, известную только сэру Каскабелю и его женушке…

— Каким образом?

— Однажды вечером, в Мужах, мы подслушали, как калякали между собой Каскабель и этот русский.

— И как его зовут?

— Для всех он господин Серж. На самом деле это не кто иной, как граф Наркин, и его повесят, если опознают на российской земле.

— Как? — встрепенулся Ростов. — Тот самый граф, сын князя Наркина! Сосланный в Сибирь… Его побег наделал столько шуму несколько лет тому назад! Так это он и есть?

— Он! Точно! — ответил Ортик. — Слушайте дальше! У графа Наркина миллионы; я думаю, он охотно уступит нам один… если мы не сдадим его охранке!

— Вот это да, Ортик! Но зачем тебе подмога? — поинтересовался Ростов.

— Затем, чтобы Киршев и я остались вроде бы как ни при чем в том случае, если дело с графом провалится; тогда мы возьмем свое в другом. Пока мы не завладели деньгами и фургоном Каскабелей, нужно, чтобы мы, как и до сих пор, считались потерпевшими бедствие матросами, обязанными им своим спасением и возвращением в родные края. А вот как избавимся от семейки клоунов, так сможем свободно разъезжать по городам и весям, полиция и не подумает искать нас под шутовским нарядом!

— Ортик, так ты хочешь, чтобы мы прямо сейчас напали на фургон? Схватить этого графа и предложить наши условия?

— Погодите! Чуть-чуть терпения, кореша! — остановил их Ортик. — Граф Наркин собирается вернуться в Пермь повидаться с отцом…Что ж, пусть идет! А вот там… Там он получит весточку, в которой его попросят явиться на встречу, где вы и познакомитесь с ним ко взаимному удовольствию.

— Так что, пока нам ничего не предпринимать?

— Ничего, — сказал Ортик. — Но постарайтесь нас опередить… Да так, чтобы и следа вашего никто не унюхал! Вы должны оказаться в Перми раньше нас.

— По рукам! — ответил Ростов.

И злоумышленники расстались, нисколько не подозревая, что Кайетта отлично слышала весь разговор.

Ортик и Киршев вернулись в лагерь, уверенные, что их отсутствие никем не замечено.

Теперь Кайетте известен план злодеев. В то же время она только теперь узнала, что господин Серж — граф Наркин и ему угрожает смерть! Впрочем, как и всем его спутникам… Его тайна раскроется, если он не согласится отдать немалую часть своего состояния!

Кайетте, объятой ужасом от всего услышанного, понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя. Как расстроить коварные планы Ортика? Что за ночь она провела во власти острейшей тревоги! Иногда она даже спрашивала себя, не приснилась ли ей эта зловещая сходка?

Нет! К сожалению, это была горькая действительность.

Последние ее сомнения развеялись утром, когда Ортик обратился к господину Каскабелю:

— Вы знаете, что мы, то есть Киршев и я, намеревались расстаться с вами по ту сторону Урала, чтобы направиться в Ригу. Но после некоторых раздумий мы решили пойти с вами в Пермь и обратиться к губернатору с просьбой помочь нам вернуться в родной город… Вы позволите нам сопровождать вас?

— С превеликим удовольствием, друзья мои! О чем речь! Когда столько пройдено и пережито вместе, лучше подольше не разлучаться! В любом случае это произойдет слишком рано!

Глава XII. КОНЕЦ БЕСКОНЕЧНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ.

Вот такое грязное дело готовилось против графа Наркина и семейства Каскабель! И как раз тогда, когда после стольких тягот, лишений и опасностей долгий путь подходил к счастливому концу! Еще два-три дня, и Уральский хребет останется позади; «Прекрасной Колеснице» останется каких-нибудь сотня спокойных лье до Перми!

Цезарь Каскабель задумал провести некоторое время в этом русском городе, чтобы дать господину Сержу возможность навещать каждую ночь Вальское поместье, не рискуя попасть в лапы полиции. Затем, в зависимости от обстоятельств, граф Наркин или останется с отцом, или пойдет со своими товарищами в Нижний, а то и во Францию!

Да! Но если господин Серж решит остаться в Перми, придется расстаться с Кайеттой!

Эта мысль не давала покоя Жану, угнетала и разрывала душу. Тоску юноши всем сердцем разделяли его отец, мать, брат и сестра. Никто не мог смириться с мыслью никогда больше не увидеть «маленькую перепелочку».

Поутру Жан в еще большем отчаянии, чем когда-либо, увидел Кайетту и поразился ее бледному, осунувшемуся лицу и покрасневшим от бессонницы глазам:

— Что с тобой, Кайетта?

— Ничего, Жан! — ответила она.

— Как же ничего! Ты заболела? Ты не спала! Ты плакала?

— Ах, это из-за вчерашней грозы! Я всю ночь не сомкнула глаз!

— Тебя утомило наше путешествие, ведь так?

— Нет, Жан! Я не устала, у меня полно сил! Я привыкла ко всяким бедствиям! Это пройдет!

— Но что же с тобой, Кайетта? Скажи мне… Прошу тебя…

— Да ничего, Жан, все в порядке!

Жан не стал больше настаивать.

Бедный мальчик казался столь несчастным, что Кайетта едва все не выложила. Ей было не по себе оттого, что она что-то скрывает от милого Жана. Но, зная его решительный характер, она думала, что он не сдержится в присутствии Ортика и Киршева. Скорее всего он выдаст свои чувства. Однако один неосторожный шаг стоил бы жизни графу Наркину, и Кайетта промолчала.

После долгих раздумий она все-таки решила рассказать обо всем господину Каскабелю. Для этого ей необходимо остаться с ним наедине; она выжидала удобного момента, боясь, как бы матросы слишком рано не почувствовали, что вышли из доверия.

Впрочем, у нее хватало времени на размышления, ведь разбойники ничего не предпримут до прихода в Пермь. Они по-прежнему верили, что все идет как по маслу, потому что господин Каскабель и все его домочадцы, как всегда, по-дружески относились к обоим матросам. Мало того, господин Серж, узнав об их намерении идти в Пермь, не скрывал своей радости.

Седьмого июля в шесть часов утра «Прекрасная Колесница» вновь отправилась в путь. Час спустя она вышла в долину истоков Печоры, имя которой и носит это ущелье. Превратившись вскоре в одну из самых больших рек северной России, могучий поток длиной в тысячу триста километров гонит свои воды в Ледовитый океан[193].

Но здесь, высоко в горах, Печора всего-навсего небольшой ручеек, стремившийся вниз по извилистому перекатистому руслу через сосновые, березовые и лиственничные леса. Дорога к выходу из ущелья лежала по левому берегу. Не забывая о мерах предосторожности на крутых склонах, путешественники рассчитывали спуститься довольно быстро.

За весь день Кайетта так и не улучила минутки на разговор с господином Каскабелем. Впрочем, по ее наблюдениям, русские не вели больше никаких подозрительных бесед и во время привалов никуда не отлучались. А зачем? Сообщники впереди, только в Перми состоится новая сходка…

На следующий день путники совершили отличный переход. Ущелье расширялось, становилось все более пригодным для проезда экипажа. Печора бурлила и шумела, зажатая в скалистом желобе. На юге возвышались пики Денежкина и Конжакова[194]. Горный проход выглядел уже не таким диким и безлюдным. Навстречу проходили, опираясь на обитые железом палки, коробейники с заплечными мешками, набитыми товарами. Попадались группы искателей редких металлов, которые обменивались приветствиями с путниками. У развилок ущелий попадались отдельные хутора и небольшие деревеньки.

К полудню следующего дня после ночной передышки «Прекрасная Колесница» дошла до выхода из Печорского ущелья. Маленький караван наконец перевалил через Урал и ступил на землю Европы.

Еще триста пятьдесят верст, то есть всего сотня лье, и «в Перми будет на один дом и на одну семью больше!», как сказал господин Каскабель.

— Уф! — добавил он при этом. — Неплохой путь мы проделали господа! И разве я был не прав? Разве не все дороги ведут в Нормандию? Какая разница, с какой стороны прийти в Россию ведь Франция уже считай что рядом!

Стоило только ему возразить, как наш удивительный герой с жаром начинал доказывать, что воздух Нормандии доносится до него через всю Европу, что он чует несравненный запах Северного моря!

У выхода из ущелья находился завод с пятьюдесятью домами и несколькими сотнями жителей.

Путешественники решили до утра передохнуть здесь и пополнить кое-какие запасы, в том числе муки, чая и сахара.

Господин Серж и Жан наконец приобрели свинец и порох и восстановили боеспособность своего полностью истощенного арсенала.

— На охоту, Жан! — горячился на обратной дороге господин Серж. — Сколько можно ходить с пустым ягдташем?! На охоту!

— Как хотите, — равнодушно отозвался Жан, идя навстречу своему другу скорее по велению долга, чем собственного сердца.

Бедный мальчик! Мысль о столь близкой разлуке отравляла ему даже самое любимое занятие!

— Вы пойдете с нами, Ортик? — спросил господин Серж.

— Охотно, — ответил матрос.

— Если раздобудете хорошую свежатинку, — подбодрила их госпожа Каскабель, — то я закачу такой царский пир, что вам и не снилось!

Было только два часа пополудни, у охотников хватало времени, чтобы обследовать окрестные леса. В таких зарослях дикие животные просто обязаны подставлять бока под ружейные выстрелы.

Воодушевленный господин Серж в сопровождении Жана, Ортика и Ваграма отправились за добычей, в то время как Киршев и Клу занялись оленями. Вскоре животных спутали и отпустили на луг пастись и жевать траву в свое удовольствие.

Корнелия вернулась к «Прекрасной Колеснице» и к своим бесконечным хлопотам по хозяйству:

— Наполеона! Пошли!

— Иду, мама.

— А ты, Кайетта?

— Одну минутку, госпожа Каскабель!

Наконец-то девушке подвернулся случай оказаться с глазу на глаз с главой семьи.

— Господин Каскабель?! — Индианка подошла к расслабившемуся было Цезарю.

— Перепелочка моя, ты что-то хотела?

— Нам надо поговорить.

— Поговорить?

— Да, и чтобы нас никто не слышал.

— Вот как?

В глубине души он подумал: «О чем это малютка Кайетта? Не иначе, как о моем бедном Жане!».

Они отошли в сторону, оставив «Прекрасную Колесницу» на Корнелию.

— Ну, девочка, в чем дело? И к чему такая таинственность?

— Господин Каскабель, вот уже три дня, как я рвусь поговорить с вами так, чтобы никто не слышал и не видел.

— Настолько серьезно то, что ты желаешь мне сказать?

— Господин Каскабель, я знаю, что господин Серж — на самом деле граф Наркин!

— А… Э… Как-как? Граф Наркин? Ты знаешь? Откуда?

— От людей, которые не постеснялись подслушать ваш разговор с господином Сержем… как-то вечером… в Мужах…

— Ну да!

— Да! Я тоже подслушала их тайные переговоры о графе Наркине и о вас, но они и не думали, что я их слышу…

— Так кто же эти люди?

— Ортик и Киршев!

— Что? И они знают?!

— Да, господин Каскабель, и еще они говорят, что господин Серж — политический преступник и что он возвращается в Россию, чтобы увидеться с отцом, князем Наркиным!

Господин Каскабель развел руками и застыл, разинув рот от удивления. Но быстро справился с минутным замешательством:

— Очень досадно! Но, хотя они и узнали случайно тайну графа Наркина, думаю, они ни за что не предадут его!

— Вовсе не случайно, — возразила Кайетта, — и как раз собираются предать!

— Кто? Они? Честные моряки?

— Господин Каскабель, поймите же, граф Наркин подвергается серьезнейшей опасности!

— Ну да?! Да ну?

— Ортик и Киршев — бандиты, бывшие сообщники Карнова! Это они напали на господина Сержа на границе Аляски и Колумбии. Потом украли лодку в Порт-Кларенсе, чтобы переправиться в Сибирь, но ветер и течения вынесли их на берега Ляховских островов, где мы с ними и встретились. Они поняли, что графу угрожает смертная казнь, а потому хотят шантажом выманить часть его состояния; если же он не поддастся, негодяи выдадут господина Сержа русской полиции! И тогда он погибнет, а может и вы вместе с ним!

Пока господин Каскабель в молчании приходил в себя, Кайетта поведала ему о своих давнишних подозрениях в отношении матросов. Она не ошиблась, считая, что уже слышала где-то голос Киршева… Теперь она точно все вспомнила… На Аляске, когда два злодея напали на господина Сержа, не зная, впрочем, что он беглый политический преступник. Так вот, в ту грозовую ночь, когда мнимым морякам поручили дежурство по лагерю, Кайетта увидела, как они удалились с посторонним человеком, и последовала за ними… Ужасный, отрезвляющий своей откровенностью разговор между матросами и их старыми «корешами»… Так вот что задумали неблагодарные мерзавцы! Проводив «Прекрасную Колесницу» до Печорского перевала, они рассчитывали встретить сообщников и с их помощью убить господина Сержа, а заодно вырезать все семейство Каскабель. Но, узнав, что господин Серж — граф Наркин, решили попросить богача поделиться по-хорошему частью своих миллионов; иначе — петля… Они выжидали только прибытия в Пермь… Ни Ортика, ни Киршева никто не заподозрит в шантаже, и они всегда будут в курсе всего происходящего в «Прекрасной Колеснице»… Ростов с помощью письма вызовет на свидание господина Сержа, и там… И так далее.

Слушая рассказ Кайетты, господин Каскабель с большим трудом сдерживал негодование. Возможна ли такая подлость? Он их кормил, поил, освободил из плена, помог вернуться на родину… И на тебе! Ничего себе, подарочек русскому императору! Лучше бы он оставил их гнить в снежной яме на Ляховских островах! Ну ладно были бы они англичанами, тогда он бы с удовольствием подсунул их ее величеству королеве! Ах, паршивцы! Ах, канальи!

— Так что теперь делать, господин Каскабель? — спросила Кайетта.

— Как что? Все очень просто, малютка! Сдам сволочей на первом казачьем посту, и они будут красиво смотреться, болтаясь на сосне или березе!

— Опомнитесь, господин Каскабель! Нам никак нельзя этого делать!

— Почему же?

— Потому что Ортик и Киршев без колебаний донесут на графа, а также на тех, кто помог ему тайно вернуться в Россию!

— Лично я ничего не боюсь! — кипел старина Каскабель. — Ни черта, ни дьявола, ни уголовников, ни жандармов! Но вот господин Серж… Это другое дело… Ты права, Кайетта! Подумаем…

Возбужденный и озадаченный, он начал ходить взад-вперед, постукивая кулаками по голове, словно желая выколотить оттуда какую-нибудь ценную идею. Затем обернулся к девушке:

— Ты сказала, Ортик начнет действовать только в Перми?

— Да, господин Каскабель; он настоятельно просил своих соучастников не предпринимать ничего до нашего прихода в Пермь. По-моему, нам нужно пока выждать и продолжать путешествие как ни в чем не бывало…

— Это невозможно! — закричал потрясенный до глубины души Цезарь. — Видеть этих мерзавцев, пожимать им руки, улыбаться! Клянусь святым брюхом предков! Да я их р-разорву, как двух мерзких скользких лягушек! Р-раздавлю! Вот так! А потом вот так!

И господин Каскабель замахал могучими руками, словно играл на тарелках в цирковом оркестре; плохо бы пришлось Ортику и Киршеву, окажись они сейчас между этими жерновами.

— Успокойтесь, господин Каскабель, — продолжала Кайетта. — Представьте, что вы ничего не знаете…

— Ты права, девочка…

— Я только хотела узнать, как насчет господина Сержа… Предупредить его?

— Нет… Боже мой, ни в коем случае! — вскричал господин Каскабель. — Мне кажется, разумнее промолчать! Что может господин Серж? Ничего! Я буду рядом с ним… Я за ним присмотрю… К тому же знаю я его! Чтобы не подвести нас, он способен податься налево, когда мы пойдем направо… Нет, нет и нет! Будем молчать!

— И Жану ничего не скажете?

— Жану? Что ты, Кайетта! Тем паче! Он слишком горяч! Он не сдержится в присутствии гнусных мерзавцев! К сожалению, он не унаследовал хладнокровия своего отца! Нет! Жану — ни слова!

— А госпоже Каскабель?

— Корнелии? Хм… Это совсем другое дело! Железная женщина! И может дать мудрый совет… или надавать по шеям кому надо… Я никогда ничего не скрывал от нее, к тому же она точно так же, как и я, знает, что господин Серж — граф Наркин… беглый каторжник…

— Тогда расскажите ей сами…

— Конечно! Я с ней поговорю… Да, этой женщине можно доверить государственные секреты! Чем предать, она скорее отрежет себе язык, а это самая большая потеря для женщины! Решено! С ней надо посоветоваться!

— Теперь вернемся поскорее к «Прекрасной Колеснице», — заторопилась Кайетта, — не то наше отсутствие заметят…

— Ты как всегда права, малышка!

— Господин Каскабель, не забудьте: держите себя в руках в присутствии Ортика и Киршева!

— Ох-хо-хо! Тяжело! Но не бойся; будем улыбаться им во весь рот! Ах, разбойники! Да мне смотреть на их рожи непотребные противно! Ну, пройдохи! Передумали они в Ригу идти! Почтут за честь сопровождать нас в Пермь! Ух, ворюги! Папавоины! Ласенэры! Троппманы!

Господин Каскабель перечислил имена всех знаменитых преступников и мошенников; он перебрал также чуть ли не весь свой немалый разноязычный набор ругательств.

— Господин Каскабель, так-то вы держите себя в руках? — упрекнула его девушка.

— Да нет, Кайетта, не бойся! Просто я немного отвел душу! Меня убивает, что… Сейчас я скину этот груз… и приду в себя… Ну все, я успокоился! Идем домой… Ах, гадюки! Ну, змеи!

Они пошли обратно по заводской дороге. Оба молчали, погрузившись в свои мысли… Прекрасное путешествие почти в конце пути под угрозой срыва из-за гнусного заговора!

Неподалеку от «Прекрасной Колесницы» господин Каскабель вдруг остановился:

— Кайетта…

— Да, господин Каскабель…

— Все-таки не стоит ничего рассказывать Корнелии.

— Почему?

— Видишь ли, я заметил, что женщина гораздо лучше хранит тайну, когда ее не знает! Так что пусть все останется между нами.

Минуту спустя, когда Кайетта вошла в «Прекрасную Колесницу», господин Каскабель дружелюбно помахал рукой славному малому Киршеву, пробормотав сквозь зубы:

— Ну и мерзкая же рожа у этого урода!

Два часа спустя вернулись охотники; Ортик заслужил любезнейшую похвалу от господина Каскабеля за великолепную лань, которую моряк принес на плечах. Господин Серж и Жан подстрелили двух зайцев и несколько куропаток. Корнелия приготовила проголодавшимся едокам потрясающий обед, в котором господин Каскабель принял самое живое участие. В самом деле — «большой» человек! Ни малейшего следа переживаний на его, как всегда, добродушном лице! Будто он и не подозревал, что сидит за одним столом с убийцами, в чьи планы входило ни больше ни меньше, как зарезать всю его семью! Господин Каскабель веселился, шутил даже больше обычного, а когда Клу подал на стол бутылочку вина, произнес несколько тостов за возвращение в Европу, в Россию и во Францию.

На следующее утро, десятого июля, «Прекрасная Колесница» взяла курс на Пермь. Все полагали, что теперь, после выхода из горного ущелья, дорога будет не трудной. Экипаж шел по правому берегу Вишеры, которая следует вдоль основания Уральского хребта. Вдоль дороги — городки, деревни, хутора и гостеприимные жители, радушно принимавшие цирковую труппу. Жаркая погода смягчалась легким северо-восточным ветерком. Олени молодцевато и резво шли вперед, покачивая головами. Чтобы скрасить олешкам жизнь, господин Серж в одной из деревень купил им в подмогу двух лошадей, и теперь они одолевали добрый десяток лье в день.

Действительно, вступление труппы на землю старушки-Европы получилось очень счастливым. И господин Каскабель чувствовал бы себя на седьмом небе, если бы ежеминутно не укорял себя за то, что притащил с собой двух негодяев.

«Подумать только! Эта шайка следует за нами, как шакалы за караваном в пустыне! Что ж, Цезарь Каскабель, придется тебе еще разок тряхнуть стариной и сыграть злую шутку с лживыми попутчиками!».

К большой досаде господина Каскабеля, его любимое детище — его изящный план оказался под угрозой. А как удачно все складывалось: документы были в полном порядке, господин Серж значился в них как член труппы, и русские власти спокойно пропускали цирковых артистов. В Перми граф без осложнений навестил бы отца. Обняв князя Наркина и пожив с ним несколько дней, он прошел бы через всю Россию в костюме жонглера и укрылся во Франции, где жил бы до поры до времени в полной безопасности. И тогда — никаких разлук! Кайетта и господин Серж так и останутся членами семьи! Пройдет немного времени, и кто знает, может, бедняга Жан… Ах! Виселица — это слишком мало для ублюдков, которые хотят сорвать такой план! Поэтому, несмотря на все свои усилия, господин Каскабель порой терял самообладание, что не ускользало от внимания семейства.

Корнелия спрашивала его:

— Цезарь, что с тобой?

— Ничего! — резко отвечал он.

— Тогда почему ты бесишься?

— Я бешусь, Корнелия, потому что не хочу сойти с ума!

И верная жена не знала, что подумать и как объяснить поведение мужа.

Прошло четыре дня; «Прекрасная Колесница» подъехала к небольшому городку Соликамску в шестидесяти лье от Урала[195].

Наверняка сообщники Ортика опередили ее; но ни Ортик, ни Киршев из осторожности не искали встречи с ними.

Однако Ростов со своей шайкой находился еще здесь, в Соликамске, собираясь ночью отправиться в Пермь, до которой оставалось всего пятьдесят лье[196]. А там уже ничто не помешает исполнению их гнусного замысла.

На рассвете следующего дня путешественники вышли из Соликамска; семнадцатого июля на пароме форсировали Косьву. Через три дня, если ничто не задержит ее в пути, «Прекрасная Колесница» достигнет Перми. Там начнутся гастроли труппы Каскабелей, которые продолжатся на Нижегородской ярмарке. По меньшей мере такова программа этого «артистического турне».

Что касается господина Сержа, то он сможет еженощно спокойно навещать поместье Вальское. Вполне понятно его нетерпение, а также беспокойство, когда он говорил об этом со своим лучшим другом Каскабелем. С самого выздоровления, в течение всего тринадцатимесячного необыкновенного путешествия от Аляски до Европы, он не имел никаких известий о князе Наркине. А его отец был в таком возрасте, что господин Серж опасался чего угодно, даже того, что не застанет отца в живых.

— Ну что вы, что вы, господин Серж! — утешал его Цезарь Каскабель. — Уверяю вас, князь Наркин жив и здоров и чувствует себя даже лучше нас с вами! Вы знаете, на меня давеча снизошло откровение… Поскольку я в какой-то мере ясновидящий… Так вот, князь Наркин ждет вас! Он в добром здравии… И вы увидитесь с ним в ближайшие несколько дней!

Господин Каскабель нисколько не сомневался, что все произошло бы именно так, если бы не подлое предательство Ортика.

Про себя он думал: «Видит Бог, я человек не злой, но если бы я мог впиться зубами в шею этого подонка! Думаю, она приняла бы немного другие формы…».

Тем временем Кайетта, по мере приближения «Прекрасной Колесницы» к Перми, тревожилась все больше и больше. Что предпримет господин Каскабель? Каким образом поломает планы Ортика, не подставив господина Сержа? Ей казалось это практически невозможным. Поэтому ей плохо удавалось скрыть свое беспокойство, и Жан, не посвященный в тайну, страшно мучился, видя ее нервозность, а иногда и подавленность.

Двадцатого июля труппа переправилась через Каму, и в пять часов вечера господин Серж и его спутники остановились на центральной площади Перми, где и разбили лагерь с расчетом на многодневную стоянку.

Часом позже Ортик связался со своими сообщниками, и Ростов начеркал письмо господину Сержу; в нем говорилось о важном и неотложном деле и назначалось свидание в одном из городских трактиров. Ежели он откажется прийти, то очень скоро его арестуют, может статься, даже по дороге в Вальское.

Наступил вечер, и сам Ростов доставил письмо; к тому времени господин Серж уже ушел в усадьбу отца. В тот момент дома оставался один Цезарь Каскабель, который не преминул весьма удивиться получению письма. Но он взял его, пообещав обязательно передать адресату, и никому ничего не сказал.

Отсутствие господина Сержа здорово расстроило Ортика, который предпочел бы, чтобы попытка шантажа состоялась до встречи князя и графа Наркиных. Но он ничем не проявил своей досады, а чтобы лучше скрыть ее, ограничился только вроде бы невинным вопросом:

— А что, господина Сержа нет?

— Да, он ушел, — ответил господин Каскабель. — Он хлопочет относительно разрешения на наши представления у городских властей!

— А когда он вернется?

— Конечно же вечером!

Глава XIII. ДЛИННЫЙ-ДЛИННЫЙ ДЕНЬ.

Пермская губерния оседлала Уральский хребет, закинув одну ногу в Азию, другую — в Европу. Она граничит с Вологодской губернией на северо-западе, Тобольской — на востоке, Вятской — на западе и Оренбургской — на юге[197]. Благодаря такому расположению ее население составляет интереснейшая смесь азиатских и европейских наций.

Столица, насчитывающая шесть тысяч жителей, стоит на берегах Камы, что превращает ее в важнейший центр торговли металлами. До восемнадцатого века Пермь была маленьким поселком. Но после открытия медных месторождений в 1723 году она разбогатела, разрослась и в 1781 году ее объявили городом[198].

Оправдывает ли она хоть в какой-то мере это звание? Едва ли, по правде говоря. Никаких памятников, только грязные и большей частью узкие улочки, примитивные дома и гостиницы, навряд ли помянутые добрым словом хотя бы одного путешественника.

В сущности, вопрос о размещении вовсе не волновал семейство Каскабель. Разве дом на колесах не самый комфортабельный отель? Они не променяли бы его ни на «Сен-Никола» в Нью-Йорке, ни на «Гранд-Отель» в Париже.

— Подумайте сами! — повторял Цезарь. — «Прекрасная Колесница» худо-бедно, а приковыляла-таки из Сакраменто в Пермь! Всего-навсего, скажете вы! А покажите же мне хоть один отель Парижа, Лондона, Вены или Нью-Йорка, который способен на подобное!

Ну что можно возразить на аргументы такого рода?

Итак, в тот день в Перми стало больше на один дом. Он вырос прямо посередине центральной площади с разрешения губернатора, чьи полномочия равнозначны функциям префекта департамента во Франции. Этот почтенный чиновник не нашел ничего подозрительного в документах Каскабелей.

Прибытие «Прекрасной Колесницы» явилось событием для всего города. Любопытство публики возрастало с каждым часом, французские цирковые артисты, прямиком из Америки, на огромном фургоне, который тянут четырнадцать оленей! Ловкий директор труппы рассчитывал извлечь немало рублей из карманов зевак.

Пермская ярмарка была в самом разгаре. Так что артисты уверенно рассчитывали на несколько хороших сборов. Приходилось поторапливаться, чтобы успеть заработать сначала в Перми, а затем в Нижнем Новгороде сумму, необходимую для возвращения во Францию. Будущее покажет. Все в руках Провидения, всегда, впрочем, довольно благосклонного к семейству Каскабель.

Поэтому уже ранним утром все были на ногах. Жан, Сандр, Клу и оба русских матроса состязались в расторопности, занимаясь приготовлениями к спектаклю. Господин Серж так и не вернулся, несмотря на обещание, к немалой досаде Ортика и острой тревоге господина Каскабеля.

Утром же на всеобщее обозрение Сандр вывесил нижеследующую афишу, написанную по-русски огромными буквами под диктовку господина Сержа:

СЕМЕЙСТВО КАСКАБЕЛЬ.

ФРАНЦУЗСКАЯ ТРУППА ПРОЕЗДОМ ИЗ АМЕРИКИ.

ГИМНАСТИКА, ЖОНГЛИРОВАНИЕ,

ЭКВИЛИБРИСТИКА,

УПРАЖНЕНИЯ В СИЛЕ И ЛОВКОСТИ,

ОБАЯНИЕ И ГРАЦИЯ.

САМОЙ МАЛЕНЬКОЙ В МИРЕ ТАНЦОВЩИЦЫ НА ПРОВОЛОКЕ.

Господин Каскабель, первый силач.

Госпожа Каскабель, чемпион по борьбе, Гран-При в международном кубке Чикаго.

Господин Жан, непревзойденный эквилибрист.

Господин Сандр, клоун-гимнаст.

Мадемуазель Наполеона, танцовщица на проволоке.

Господин Клу-де-Жирофль, уморительнейший паяц.

Господин Жако, попугай-болтун.

Господин Джон Булль, умнейшая из мартышек.

Господин Ваграм и госпожа Маренго, ученейшие собаки.

БОЛЬШОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ.

РАЗБОЙНИКИ ЧЕРНОГО ЛЕСА.

ПАНТОМИМА С ОБРУЧЕНИЕМ, ЖЕНИТЬБОЙ,

НЕОЖИДАННЫМИ ПРИКЛЮЧЕНИЯМИ И РАЗВЯЗКОЙ.

Небывалый успех в трех тысячах ста семидесяти семи представлениях во Франции и других странах!

Примечание. Поскольку разговорная речь в пантомиме запрещена и заменена жестами самого разного рода, этот шедевр драматического искусства может быть оценен по достоинству даже лицами, подверженными достойной сожаления полной глухоте.

Для удобства почтеннейшей публики вход — бесплатный; сбор платы на месте.

Цена: 40 копеек, невзирая на пол, возраст и сословие.

Обычно господин Каскабель давал представления на воздухе, поставив купол шатра перед «Прекрасной Колесницей». Но в Перми он обнаружил на большой центральной площади деревянный цирк, предназначенный для обучения и вольтижировки наездников. Ветер и дождь свободно разгуливали внутри обветшалого, но еще достаточно крепкого и довольно вместительного — от двухсот до двухсот пятидесяти мест — строения.

Каким бы оно ни было, здание это подходило больше, чем шатер Каскабелей. Директор труппы испросил у городского головы соизволения использовать его на все время пребывания в Перми, каковое соизволение ему и было любезно предоставлено.

Да, эти русские — славнейшие люди, хотя и попадается среди них отребье, подобное Ортику! А впрочем, в какой стране нет своих изгоев! Что касается пермского цирка, то его не посрамят выступления труппы Каскабелей. Директор цирка сожалел только, что его величество император Александр Второй не почтит своим проездом его родной город. Но поскольку его величество в Петербурге, то, конечно, ему трудно присутствовать при столь знаменательном событии.

Меж тем Цезарь беспокоился, не утратили ли его артисты своих навыков в прыжках, танцах, силовых упражнениях и т. д. Репетиции забросили, когда «Прекрасная Колесница» достигла Уральского хребта, и больше не возобновляли. Ба! Да разве настоящие артисты не готовы в любую минуту блеснуть своим искусством?

Что до пьесы, то она не нуждалась в репетициях. Ее играли так часто и без суфлера, что главный режиссер ничуть не сомневался в успехе.

Тем временем Ортик уже еле сдерживался, чтобы не выказать свое беспокойство по поводу отсутствия господина Сержа. Накануне встреча не состоялась, и ему пришлось предупредить сообщников о переносе дела на сутки. Он спрашивал себя: почему господин Серж так и не вернулся вечером, как обещал господин Каскабель? Остался ли он в Вальском? Вполне возможно, так как господин Серж, несомненно, ушел именно туда. Но как Ортик ни старался скрыть свое нетерпение, ему не удалось совладать с собой, и он поинтересовался у господина Каскабеля, нет ли известий от господина Сержа.

— Никаких, — ответил господин Каскабель.

— Я думал, — продолжал Ортик, — вы ожидали его еще вечером?

— Это так, — сказал Цезарь, — и неплохо, если бы он поторопился! Он очень расстроится, пропустив представление! Это будет великолепное зрелище! Вы-то его увидите, Ортик!

Хотя господин Каскабель и говорил с беззаботным видом, в глубине души он всерьез беспокоился.

Накануне господин Серж ушел в усадьбу отца, пообещав вериться к рассвету. Шесть верст туда, шесть обратно — пустяк для такого ходока! Раз он не вернулся, оставалось три варианта: или господин Серж арестован по дороге в Вальское, или он дошел, но состояние князя Наркина задержало его в поместье, или же полиция взяла его на обратном пути. Предположение, что сообщникам Ортика удалось заманить господина Сержа в какую-нибудь ловушку, маловероятно, и, когда Кайетта высказала что-то в этом роде, господин Каскабель ответил ей:

— Нет! Тогда бы этот паршивец Ортик не волновался! Он и не подумал бы спросить о господине Серже, будь он уже в руках у бандитов! Ах, подонок! Пока я не увижу, какую гримасу он скорчит на виселице, на другом суку которой будет дергаться Киршев, не будет мне счастья на этом свете!

Господин Каскабель уже плохо скрывал свои эмоции. Корнелии, тоже немало обеспокоенной, даже пришлось заметить ему:

— Цезарь! В конце концов, ты успокоишься или нет? Ты слишком много суетишься! Нужно тебе вправить мозги!

— Вправить можно только то, что есть, Корнелия, и люди пользуются тем, что дал им Бог, и рассуждают как могут! Я знаю только, что мой друг обещал вернуться к утру, а мы до сих пор его ждем!

— Пусть так, Цезарь; ну и что? Ведь никто и не подумает, что он и есть граф Наркин!

— Да, никто… И правда, никто… Если только…

— Что это значит? Что за «если только»? Почему ты заговорил, как Клу-де-Жирофль? О чем речь? Только мы с тобой знаем тайну господина Сержа… Или ты думаешь, что я кому-нибудь проболталась?

— Господь с тобой, Корнелия! Ты — никогда! И я тоже!

— Ну тогда какого черта…

— Видишь ли, я. полагаю, в Перми полно людей, которые когда-то общались с графом Наркиным и могут его узнать! Или вдруг кому-то покажется подозрительным русский в нашей труппе! И наконец, хотя кое-кто считает, что я преувеличиваю, но я слишком уважаю господина Сержа, чтобы в данный момент оставаться спокойным! Если бы я мог хоть чем-нибудь помочь своему другу!

— Прежде всего не суетись; ты только навредишь ему, возбуждая подозрения! — совершенно справедливо заметила Корнелия. — И самое главное — не нарывайся на неприятности, задавая нескромные вопросы, да еще невпопад! Я так же, как и ты, расстроена его отсутствием и предпочла бы, чтобы господин Серж находился здесь! Тем не менее я не схожу с ума, а думаю, что он просто задержался в родительском доме. Сейчас, как я понимаю, при свете дня, он не хочет возвращаться, но сделает это следующей ночью. Поэтому, Цезарь, не глупи! Возьми себя в руки и думай лучше о роли Фракассара, которая принесла тебе самый большой успех в жизни!

Что ж, эта женщина умела рассуждать здраво, и непонятно, почему ее муж не желал открыть ей всю правду. Хотя, вероятно, он поступал правильно. Кто знает, удастся ли Корнелии с ее порывистым характером сдержать себя в присутствии Ортика и Киршева, когда она поймет, что это за люди и какие у них намерения!

Господин Каскабель промолчал скрепя сердце и вышел из фургона, чтобы проследить за установкой инвентаря и декораций в цирке. Корнелия с помощью Наполеоны и Кайетты принялась за ревизию костюмов, париков и прочих причиндалов для спектакля.

В это время мнимые русские матросы занялись, по их словам, оформлением своего статуса как матросов, вернувшихся на родину после кораблекрушения; установленный порядок этой процедуры предполагал множество хождений по инстанциям.

Господин Каскабель и Клу протирали пыльные лавки для зрителей и подметали манеж; Жан и Сандр готовили инвентарь для силовых и гимнастических номеров. Затем они занялись тем, что их импресарио называл «совсем новенькими костюмчиками», в которых эти «несравненные лицедеи разыгрывают пантомиму «Разбойники Черного леса».

Жан грустил больше обычного. Он и не подозревал, что господин Серж — граф Наркин, беглый политический узник, нелегально находившийся в своей стране. Для него господин Серж был богатым русским помещиком, вернувшимся в свои владения, здесь он останется вместе с приемной дочерью. Как смягчилась бы его боль, если бы он знал, что пребывание в Российской империи запрещено господину Сержу и после свидания с отцом он покинет родину в надежде найти убежище во Франции! В этом случае разлука отсрочилась бы на несколько недель, на целых несколько недель счастья!

«Да! — неотступно преследовала Жана одна и та же мысль. — Кайетта останется в Перми с господином Сержем! Через несколько дней мы уедем… и я не увижу ее больше! Прощай, маленький Кайеттик, тебе будет хорошо в доме господина Сержа! Но…».

Сердце бедного юноши разрывалось от горя.

В девять часов утра господин Серж так и не появился у «Прекрасной Колесницы». Правда, как справедливо заметила Корнелия, не стоило ждать его раньше позднего вечера, в противном случае велик риск его опознания и ареста по дороге в город.

«Он не посмотрит наш спектакль! — думал господин Каскабель. — Что ж, тем лучше! Не будем жалеть об этом… Оно будет весьма милым, это представление… для дебюта труппы Каскабелей в пермском цирке! Ох, сколько хлопот, сколько суеты! Так недолго растерять все актерские способности… Я буду отвратителен в роли Фракассара! А раньше мне удавалось наполнить блеском оболочку этого доброго малого! Корнелия, судя по всему, чувствует себя не в своей тарелке! Жан только и думает что о Кайетте! Добросердечные Сандр и Наполеона тоже чуть не плачут при мысли о расставании с «перепелочкой»! Ах, дети, дети, какой провал ожидает нас сегодня вечером! Только невозмутимый и непотопляемый Клу поддержит кое-как репутацию труппы!».

Господину Каскабелю не сиделось на месте, и он отправился за новостями. В таком городишке, как Пермь[199], все моментально узнают, что и где произошло. Наркины — известная и уважаемая фамилия в этих краях… В случае, если господин Серж попал в руки полиции, слух о его аресте немедленно распространится по городу… Дело станет предметом пересудов… А может, графа Наркина уже бросили в пермскую каталажку и он томится там в ожидании суда!

Вот почему господин Каскабель поручил Клу заниматься приведением манежа в божеский вид и отправился бродить по улицам. Он прошелся туда-сюда вдоль Камы, где лодочники занимались своими обычными делами, по верхней и нижней частям города, где жители, как всегда, не отрывались от своих ежедневных хлопот. Он вступал в беседы… подслушивал, не подавая виду… Ничего! Ничего, что имело бы хоть какое-то отношение к графу Наркину!

Но душа его все равно была не на месте, а потому он вышел на дорогу к поместью Вольскому, которую полиция не миновала бы, если бы задержала господина Сержа. И каждый раз, завидев вдалеке группу прохожих, он уже воображал, что это казачий конвой сопровождает бедного узника!

В смятении от подобных мыслей господин Каскабель не думал даже о жене, о детях, о самом себе, о том, какие неприятности ожидали их в случае ареста графа Наркина! И правда, властям не составило бы никакого труда узнать, каким образом политический преступник вернулся на русскую землю и кто ему помог! Это дорого обошлось бы семейству Каскабель!

Пока Цезарь прогуливался по городу и высматривал господина Сержа на дороге в Вальское, в манеж около десяти часов явился некий человек и спросил господина Каскабеля.

В этот момент Клу-де-Жирофль в одиночестве сражался с облаком пыли, поднятым им в середине арены. Он выглянул из него, заметив незнакомца — с виду простого мужика. Клу не знал по-русски точно так же, как мужик не понимал ничего из того, что выдавливал из себя Клу, а потому они долго добивались взаимопонимания. Клу не разобрал ни единого слова, когда его собеседник выразил желание поговорить с хозяином. И тогда мужик сделал то, что должен был сделать с самого начала: протянул Клу письмо, адресованное господину Каскабелю.

Теперь до Клу наконец дошло, что от него требуется. Письмо, на котором начертано славное имя Каскабелей, могло предназначаться только главе семейства… если только не госпоже Корнелии… или господину Жану… а то и господину Сандру или госпоже Наполеоне…

В конце концов Клу взял письмо, показав жестом, что он берется передать его своему хозяину. Затем, после продолжительных и сердечных рукопожатий он проводил мужика, так и не сообразив, откуда тот взялся и кто его послал.

Четверть часа спустя, когда Клу намеревался пойти передохнуть к «Прекрасной Колеснице», у входа на арену появился господин Каскабель, расстроенный и взвинченный как никогда.

— Господин хозяин! — сказал Клу.

— Ну? Чего?

— Я получил письмо.

— Письмо?

— Да, его принесли только что…

— Мне?

— Вам.

— А кто принес?

— Какой-то мужик…

— Какой еще мужик?

— Ну-у… простой мужик… если только это мужик…

— Дай сюда! Бормочешь черт знает что, недотепа!

Господин Каскабель выхватил письмо, увидел адрес, написанный почерком господина Сержа, и побледнел так, что верный слуга воскликнул:

— Господин хозяин, что с вами?

— Ничего!

Ничего? А меж тем этот столь энергичный и полный сил человек чуть не упал в обморок.

Что в письме? Почему господин Серж написал Каскабелю? Очевидно, он хотел поведать о том, что помешало ему вернуться в Пермь еще ночью! Или он все-таки уже арестован?

Господин Каскабель вскрыл письмо, протер как следует сначала правый глаз, затем левый и прочитал содержание на одном дыхании.

Как он заорал! Подобный крик исходит из полуудавленной глотки! Перекореженное лицо парализовала нервная судорога, глаза побелели; он пытался что-то сказать, но не мог произнести ни звука!

Клу решил, что его благодетель сейчас умрет от удушья, и начал развязывать ему галстук…

Но тут господин Каскабель резко подпрыгнул и сильнейшим ударом ноги послал ближайший стул в самые дальние ряды манежа. Он закружился в неистовом танце и вдруг отвесил Клу отменный традиционный пинок в не менее традиционное место… В данных обстоятельствах тот не дерзнул нанести обычный ответный удар: неужели господин Каскабель внезапно помешался?

— Эй, хозяин! — воскликнул Клу. — Мы что, репетируем новый номер? Или мы уже на представлении?

— Ага… на представлении! Никогда еще не бывало у нас такого огррромного прррраздничного пррредставления!

Клу не оставалось ничего, кроме как смириться с таким ответом, что он и сделал, потирая место пониже спины, так как подобные удары он получал действительно по самым большим пррраздникам!

Тут господин Каскабель взял себя в руки и с таинственным видом склонился к самому уху Клу:

— Послушай… Ты ведь не болтун?

— Я? Ну что вы, хозяин! Я никогда никому не выдавал того, что мне доверяли по секрету… если только…

— Тсс! Хватит! Ты видишь это письмо?

— Письмо мужика?

— Да-да! Если ты кому-либо только заикнешься, что я его получил…

— Понял!

— Жану, Сандру, Наполеоне…

— Хорошо, хорошо…

— А особенно Корнелии, моей дражайшей супруге, то клянусь, я те6я набью соломой, как чучело…

— Живьем?

— Конечно, живьем! Чтобы ты прочувствовал, что это такое, балбесина!

После такой угрозы Клу задрожал всем телом.

Затем господин Каскабель схватил беднягу за плечи и прошептал ему предельно самодовольным фатовским тоном:

— Ты же знаешь, как ревнива Корнелия! А видишь ли, Клу… или ты видный мужчина, или нет — третьего не дано! Очаровательная женщина… Русская княгиня! Она пишет мне! Назначила свидание! Пойми! Правда, с тобой этого никогда не случится… с твоим-то шнобелем!

— Это точно, — промямлил Клу, — если только…

Но никто так никогда и не узнал, что он хотел сказать!

Глава XIV. ГРОМОВЫЕ АПЛОДИСМЕНТЫ.

Пьеса, носившая сколь оригинальное, столь и привлекательное название «Разбойники Черного леса», представляла собой замечательное произведение драматического искусства. Сотворенная по старинным канонам, она покоилась на принципе единства времени, места и действия. Введение ясно обрисовывало характерные персонажи, интрига завязывалась крепким узлом в середине и счастливо разрешалась в финале; хотя финал без труда предугадывался, он производил превосходное впечатление. Не обошлось здесь и без «сцены борьбы», требуемой самыми притязательными современными критиками, и эту сцену сделали действительно добротной.

Впрочем, вряд ли стоило ожидать от Цезаря Каскабеля одной из модных ныне пьес, где все детали частной жизни переносятся на подмостки и где если преступление и не торжествует, то и добродетель не вознаграждается сполна. Нет! В заключительной сцене «Разбойников Черного леса» по всем законам жанра невинность одерживает триумфальную победу, а зло наказывается самым подобающим образом. Жандармы появляются в тот самый миг, когда кажется, все погибло, и как только они кладут руку на плечо злодея, зал сотрясается от аплодисментов.

Можно не сомневаться, что сей шедевр был бы написан простым и четким, типичным для каждого героя и правильным языком, свободным от вычурных неологизмов, мертвых книжных выражений и претендующих на реализм словечек новой школы — если бы он был написан. Но никто этого не делал. И потому пантомиму легко разыгрывали во всех театрах и на всех подмостках как Старого, так и Нового Света. Бессловесность — большое преимущество таких пьес, где все передается понятными жестами, не допускающими ни грамматических, ни стилистических ошибок, от которых данный литературный жанр избавлен по определению.

Чуть выше мы сказали: вряд ли стоило ожидать от Цезаря Каскабеля… Дело в том, что именно Цезарь Каскабель являлся автором этого шедевра балаганного искусства. Именно шедевра, так как и на старом, и на новом континенте труппа действительно дала его три тысячи сто семьдесят семь раз. Только «Медведь и часовой» цирка Франкони, имевший грандиозный успех, зафиксированный в театральных анналах, превзошел эту цифру. Но, бесспорно, литературная ценность недосягаемого произведения Франкони намного ниже, чем у «Разбойников Черного леса».

Пьеса была сотворена так, чтобы подчеркнуть таланты артистов труппы Каскабелей, таланты настолько живые и разнообразные, что никогда и нигде больше подобный ансамбль актеров не представлялся публике ни одним директором передвижного или оседлого цирка.

Мэтры современной драмы сформулировали очень справедливый принцип: «В театре нужно постоянно заставлять зрителя смеяться или плакать, иначе он начинает зевать». Что ж! По этому принципу «Разбойники Черного леса» сто раз заслуживают такого определения, как шедевр. На представлениях «Разбойников» зрители то смеются до слез, то плачут неподдельными слезами. Нет ни одной сцены, даже маленького кусочка сцены, когда самый безразличный и черствый зритель испытывал бы желание разинуть рот, чтобы зевнуть. И даже если человека внезапно застигала зевота от недосыпания или, предположим, от плохого пищеварения, то его зевок неизбежно заканчивался приступом смеха или рыданий.

Действие ладно скроенной пьесы развивалось быстро, понятно, излагалось просто и приводило к однозначному концу. События столь логически вытекали одно из другого, что хотелось спросить: «А если бы этого не случилось, что тогда?».

Впрочем, судите сами по ее краткому содержанию, которое большинству театральных критиков неплохо бы взять за образец.

Это история двух обожавших друг друга влюбленных. Для удобства изложения назовем героев по именам актеров: Наполеона играла девушку, а Сандр — юношу. Молодой человек, к несчастью, беден, а потому мать Наполеоны, надменная Корнелия, и слышать не хочет о женитьбе.

Совершенно новым словом в драматическом искусстве являлось введение персонажа, препятствующего соединению влюбленных душ — верзилы Клу, у которого так же много денег, как мало ума. Он влюблен в Наполеону и мечтает на ней жениться. И — здесь особенно блещет изобретательный гений автора — мать, обожавшая золото, считает почему-то за лучшее выдать дочь за него.

Невозможно искуснее завязать интригу и сделать ее более захватывающей. Разумеется, придурковатый Клу рта не раскрывает, чтобы не сказать очередную глупость. Жених — весьма потешная, неотесанная дубина с носом такой длины, что он просто не мог не совать его куда не следует. И когда он является к невесте со свадебными подарками, Джон Булль и Жако (единственный говорящий персонаж) так уморительно передразнивают его, что можно в самом деле умереть от смеха.

Но вскоре смешки замирают перед несказанными страданиями молодых людей, которые встречаются только тайно, то есть, как говорится, «украдкой».

Мы застаем влюбленных как раз в день свадьбы, навязанной Корнелией дочери. Наполеона разряжена в свои самые блестящие одежды, но погружена в горе, она вся в слезах! В самом деле, гнусное зрелище — молоденькую курочку-красавицу выдают за деревенского петуха-урода!

Действие происходит на церковной площади. Звонит колокол, врата раскрыты, остается только войти… Сандр в отчаянии распростерся на паперти… Невозможно придумать ничего более душераздирающего!

И вдруг — наверное, во всем драматическом репертуаре «Комеди Франсез»[200] или «Амбигю»[201] не встречалось столь неожиданного поворота — так вот, и вдруг на сцену продирается молодой красавец офицер! Это Жан, родной брат несчастной невесты. Он вернулся с победоносной войны, где доблестный воин наголову разбил англичан (если спектакль давался в Америке), или французов (если представление происходило в Германии), или русских (в Турции) и т. д.

Отважный молодец Жан прибыл вовремя. И меняет ход событий на свой лад. Он уже знает, что Сандр и Наполеона любят друг друга. Сильной рукой он отталкивает Клу, бросает ему вызов, и перепуганный деревенский простофиля поспешно отказывается от женитьбы.

Видите, как пикантна эта драма, как хорошо связаны между собою сцены! И это еще не конец!

В самом деле, пока все ищут Корнелию, которой Клу хочет вернуть свое обещание, случилось несчастье. Корнелия пропала! Все суетятся, бегают туда-сюда… Но ее нигде нет!

И тут из глубины Черного леса доносятся крики. Сандр узнает голос госпожи Каскабель, и, поскольку речь идет о его будущей теще, не мешкая ни секунды, он летит ей на помощь… Конечно же сия высокородная дама похищена шайкой Фракассара, может, даже самим Фракассаром, знаменитым разбойничьим главарем.

Вот что происходит дальше: Жан остается рядом с сестрой, чтобы в случае чего защитить ее, а Клу бросается звонить в колокола и звать на помощь. Слышится выстрел… Публика затаивает дыхание; трудно вообразить, что чувства в театре могут зайти так далеко.

Тогда-то и появляются на сцене господин Каскабель в калабрийском костюме ужасного Фракассара и его сообщники, которые волокут Корнелию, несмотря на ее отчаянное сопротивление… Но дорогу им преграждает юный герой во главе отряда жандармов в сапогах чуть ли не по пояс… Теща освобождена, разбойники схвачены, и Сандр женится на своей ненаглядной Наполеоне.

Добавим, что, ввиду недостаточного количества артистов, бандиты, с одной стороны, и жандармы — с другой, никогда не появляются на сцене. Клу за кулисами старается изо всех сил изобразить их крики. А господин Каскабель вынужден сам себе надевать наручники. Не будет лишним еще раз упомянуть, что эффект этой развязки бывал оглушительным благодаря исключительно четкому исполнению.

Вот какая пьеса, рожденная мощным разумом господина Каскабеля, ожидала зрителей в пермском цирке. И если актеры окажутся на той же высоте, что и само произведение, то, несомненно, «Разбойников Черного леса», как всегда, ожидает шумный успех.

Актеры же обычно не подводили. Господин Каскабель выглядел крайне свирепо, Корнелию так и распирало от самодовольства и жадности, Жан имел вид истинного рыцаря, Сандр вызывал симпатию своей миловидностью, а Наполеона — изяществом и наивностью. Как говорится, каждый исполнитель жил своей ролью. Но в этот день, признаться, труппе было не до веселья. Актеры грустили, определенно на сцене им не хватит вдохновения. Мимика будет нечеткой, жесты — недостаточно выразительными. Правда, грустные сцены удадутся артистам лучше, чем раньше, поскольку каждый испытывал желание поплакать, но что делать, когда придется изображать радость и веселье?

Семья собралась за обеденным столом. Место господина Сержа пустовало, словно напоминая о будущей разлуке… Все затосковали еще сильнее… Никто не хотел ни есть, ни пить… Душераздирающее зрелище!

Все это ни в коей мере не относилось к главе семейства. Наш гурман старался за четверых. Окончив трапезу, он не удержался от упреков:

— Так, кончится это когда-нибудь или нет? Да у вас лица вытянулись на длину аршина, начиная с тебя, Корнелия, и кончая Наполеоной! Разве что Клу похож на человека! Клянусь чревом тысячи чертей! Это мне не нравится, дети, совсем не нравится! Чтоб я слышал, как вы вовсю веселитесь! Вы должны играть свои роли так, чтобы радость перехлестывала через рампу[202], иначе я страшно разозлюсь, чтоб вас черти разорвали!

Если уж господин Каскабель употреблял свое любимое выражение, то никто не осмеливался испытать на себе последствия его гнева. Оставалось только подчиниться… что все и делали.

Конечно же в эту голову, обладавшую столь изобретательным умом, пришла очередная величайшая идея, как уже неоднократно случалось в критических ситуациях.

Он решил дополнить свою пьесу, а вернее, усилить мизансцену. Каким образом? Скоро вы все узнаете.

Выше уже упоминалось, что из-за недостатка статистов ни разбойники, ни жандармы никогда не появлялись на сцене. Хотя господин Каскабель раньше успешно справлялся с представлением уголовной братии в одиночку, он совершенно справедливо рассудил, что драма окажет куда более сильное воздействие на зрителей, если развязку сделать более наглядной.

Поэтому он решил нанять несколько человек для массовки. И в самом деле, разве Ортик и Киршев не были под рукой? Почему бы отважным мореходам не сыграть разок роль бандитов?

Итак, прежде чем встать из-за стола, господин Каскабель обратился к Ортику, обрисовал ситуацию и закончил следующими словами:

— Вы согласитесь принять участие в этом небольшом эпизоде? Вы оказали бы мне неоценимую услугу, друзья!

— С удовольствием! — ответил Ортик. — Мы всегда готовы прийти на помощь таким людям, дорогой Каскабель!

Поскольку пока необходимо оставаться в наилучших отношениях с семейством Каскабель, то понятно, что они с поспешностью приняли неожиданное предложение.

— Отлично, друзья мои, отлично! — обрадовался господин Каскабель. — Впрочем, вам надо только один раз выйти вместе со мной, то есть в самом финале! Ведите себя так же, как и я, повторяйте за мной мои движения, жесты, бешеное вращение глаз и свирепое рычание!

После минутного размышления он добавил:

— Жаль, жаль… Вы вдвоем сможете изобразить только двоих разбойников! Этого недостаточно! Никак недостаточно! Знаменитый злодей Фракассар возглавлял немалую шайку… Вот если бы привлечь вам на помощь еще пять или шесть добрых молодцев, тогда эффект будет что надо! Думаю, вы легко найдете в городе несколько безработных джентльменов, которых не испугает возможность за полтину и бутылку водки побыть несколько минут в роли отъявленных бандюг?

Переглянувшись с Киршевым, Ортик ответил:

— Запросто, господин Каскабель. Вчера в кабаке мы как раз ознакомились с компанией в полдюжины славных малых.

— Что ж, приводите их, Ортик, сегодня же вечером! Итак, я утверждаю новый финал!

— По рукам, господин Каскабель.

— Отлично, превосходно! Какое представление! Какой аттракцион ожидает публику!

Когда же моряки удалились, господин Каскабель вдруг забился в таком приступе хохота, что у него на животе лопнул ремень. Корнелия решила, что он сейчас потеряет сознание.

— Цезарь, нельзя так смеяться после обеда!

— А разве я смеюсь, красавица ты моя? Даже и не думал! По крайней мере, я этого не заметил! На самом деле я умираю от горя! Подумай, уже час дня, а милейшего господина Сержа все нет! Его дебют жонглера сорвался! Вот невезение!

Корнелия вернулась к костюмам, а старый хитрюга вышел, чтобы сделать, если верить его словам, несколько срочных и неотложных распоряжений.

Начало представления назначили на четыре часа, что позволяло сэкономить крайне неважнецкое освещение в пермском манеже. Впрочем, ни юная Наполеона, ни ее мать, достаточно «сохранившаяся», нисколько не боялись появиться перед зрителями при свете дня.

Легко представить, какой эффект на городских обывателей произвела афиша цирка Каскабелей, не говоря уж о большом барабане Клу, который целый час расхаживал по улицам, выбивая самую немыслимую дробь. Такой шум мог разом разбудить все российские губернии!

Потому в назначенный час на подступах к цирку было не протолкнуться; прибыл и губернатор Перми с семьей, а также немалое количество импозантных чинов, казачьи офицеры, крупнейшие местные купцы, множество мелких торговцев, приехавших на ярмарку, не говоря уж о всяком простом люде.

У входа усердствовали музыканты труппы: Сандр — на пистоне, Наполеона — на тромбоне, Клу и блистательная Корнелия в трико телесного цвета и розовой юбочке — на барабанах. Все вместе они производили жуткую какофонию, ласкавшую, впрочем, уши русских мужиков.

Кроме того, по всей центральной площади разносились крики зазывалы Цезаря на вполне приемлемом русском языке:

— Заходите, дамы и господа! Вход бесплатный! Всего сорок копеек место, невзирая на пол, возраст и сословие! Смелее, господа!

И как только дамы и господа расположились на скамеечках манежа, оркестр скрылся, чтобы приступить к программе.

Вступление прошло на ура. Малютка Наполеона на канате, Сандр в клоунской пародии на пластического акробата, ученые собаки, Джон Булль и Жако в забавных сценках, господин и госпожа Каскабель в упражнениях на силу и ловкость — все они имели небывалый успех. Часть бурных аплодисментов, предназначенных выступавшим в первой части, выпала и на долю Жана. Возможно, его мысли витали столь далеко, что рука дрогнула, а талант жонглера померк? Если и так, то это заметил только опытный глаз главы семейства, тогда как публика и не почувствовала, насколько бедный юноша находился не в своей тарелке.

Пирамиду, которая предшествовала антракту, пришлось несколько раз повторять на «бис».

Господин Каскабель вдохновенно и с потрясающим юмором представлял артистов, требуя для них вполне заслуженных «браво»! Этот необыкновенный человек убедительно доказал, что энергичная натура способна отбросить прочь все негативные переживания. Репутация семейства Каскабель осталась на высоте! Далекие потомки россиян будут произносить это имя с благоговением и восхищением!

Но если зрители с интересом следили за номерами первой части программы, то с каким нетерпением они ожидали начала второй! В антракте только и говорили что о предстоящей пьесе.

После десятиминутного перерыва на свежем воздухе публика вновь заполнила все места.

За час до представления Ортик и Киршев вернулись, приведя с собой полдюжины нанятых статистов. Как вы наверняка догадались, их старых «корешей», с которыми они встречались в глухом уральском ущелье.

Господин Каскабель внимательно осмотрел новых «артистов».

— Великолепно! — воскликнул он, потирая руки от удовольствия. — Какие прекрасные лица! Какие мускулы! Правда, у всех слишком честная внешность для роли разбойников! Но ничего, это поправимо! Взъерошенные парики и спутанные бороды придадут вам устрашающий вид!

Выход разбойников намечался на финал пьесы, а потому у господина Каскабеля хватало времени подготовить новобранцев, одеть их и причесать соответствующим образом, одним словом — придать им по-настоящему бандитский вид.

Наконец Клу хлопнул три раза в ладоши.

В хорошо оборудованном театре в такой момент под последние аккорды оркестра поднимается занавес. Если здесь он не поднялся, то только потому, что он просто отсутствовал на арене цирка, хотя она и служила сценой.

Но не подумайте, что действие разыгрывалось вовсе без декораций или по меньшей мере без какого-то подобия декораций. Слева здоровенный шкаф с нарисованным крестом изображал церковь, а точнее, церковный придел, в то время как колокольня как бы оставалась за кулисами; в центре простиралась деревенская площадь, представленная собственно ареной; справа несколько кустов в ящиках изображали Черный лес.

Пьеса началась в полной тишине. Какой хорошенькой выглядела Наполеона в слегка поношенной полосатой юбочке, в милом чепчике, подобно цветку, украшавшему ее белокурую головку! Но главное — ее невинная и нежная внешность! Первый любовник Сандр в оранжевом камзоле, полинявшем под мышками, ухаживал за ней с помощью столь страстных жестов, что и слова не сделали бы их диалог более доходчивым! Им помешал Клу в дурацком ярко-желтом парике, с немыслимыми окулярами на носу, на длинных нескладных ногах, которые он переставлял как ходули! Гримасничавшая обезьянка и болтливый попугай остроумно передразнивали его! Невозможно представить себе что-либо уморительнее этой шутовской феерии!

Затем появилась Корнелия; не дай Бог никому такую тещу! Она отказала Сандру, когда тот попросил руки Наполеоны, но все-таки чувствовалось, что под мишурой нарядов дамы средних лет билось живое сердце!

Шумные аплодисменты встретили Жана в мундире итальянского карабинера. Бедный юноша, явно расстроенный и грустный, всем своим видом говорил, что думает о чем угодно, только не о роли. Лучше бы ему досталась роль Сандра, а Кайетте — роль его невесты, тогда ему только и оставалось бы, что отвести ее за руку в Церковь! А этот спектакль лишь отнимает у них драгоценные часы, которые они могли бы провести вместе!

И все-таки ситуация была столь драматична, что роль захватила актера. Невозможно не развернуть свой огромный талант в подобной роли. Представьте себе! Брат возвращается с жестокой войны в форме офицера и защищает сестричку от деспотичных указаний матери и смехотворных приставаний зануды и глупца!

Великолепная сцена вызова на дуэль! От трусости челюсть балбеса чуть не отвалилась, глаза потемнели, а шнобель стал еще длиннее. Будто бы кончик шпаги, пробив голову, вышел у него на месте носа.

Тут за кулисами раздались крики, на сей раз весьма разноголосые. Юный Сандр, увлеченный своей отвагой, а возможно, и мыслью, что лучше погибнуть, чем жить без любимой, бросился в глубину бутафорского леса. Послышался шум жестокой борьбы и выстрел.

Мгновение спустя явился сам разбойничий вожак Фракассар собственной персоной. Он выглядел очень грозно в розовом, почти белом трико и с черной в рыжину бородой. Его сопровождала шайка оживленно жестикулировавших негодяев. Здесь крутились и Ортик с Киршевым, неузнаваемые в париках и видавшем виды рубище. Корнелия в руках главаря, еще чуть-чуть — и ее обесчестят! Сандр не раздумывая устремился ей на помощь, но тут создалось впечатление, что традиционный финал пьесы провалится, так как ситуация изменилась.

Действительно, одно дело, когда господин Каскабель представлял уголовный мир Черного леса в единственном числе, и потому Жан, Сандр, их мать, сестра, а также Клу-де-Жирофль имели численное превосходство в ожидании прибытия жандармов, которые якобы появятся с минуты на минуту. Но совсем другое дело сейчас — ведь Фракассар возглавлял восемь злодеев из плоти и крови; их можно было увидеть, потрогать, но весьма затруднительно победить… Каким образом все это закончить, чтобы не нарушить правдоподобия?

И вдруг на арену ворвался взвод казаков. Вот уж действительно неожиданный поворот!

Да, господин Каскабель ничем не пренебрег, чтобы придать представлению невиданный блеск! Он не забыл о статистах с другой стороны. Жандармы или казаки — не один ли черт! В одно мгновение Ортика, Киршева и всех шестерых их сообщников сбили с ног и связали; задержание прошло без запинки, ведь оно входило в сценарий…

И здесь послышался отчаянный крик:

— Полегче, полегче, господа казаки! Только не меня! Вам что, мало восьмерых жуликов? Я здесь только затем, чтобы посмеяться!

Кто же это так вопил? Да это сам Фракассар, а вернее, господин Каскабель; он приподнялся, его руки свободны, в то время как статистов, скрученных не в шутку, а всерьез, крепко держали полицейские.

Очередной великий замысел Цезаря Каскабеля удался! После того как Ортик и его товарищи согласились сыграть роль разбойников, он связался с пермскими властями, предупредив, что их ждет «славное дельце». Вот почему взвод казаков вовремя вторгся на арену.

Получилось! Еще какое «славное дельце» получилось! Ортик и его «кореша» здорово влипли!

Но тут Ортик приподнялся и, кивнув в сторону господина Каскабеля, прокричал:

— Дайте мне сказать! Этот человек помог вернуться в Россию политическому преступнику! Ну, погоди, ты меня выдал, но и я на тебя донесу!

— Донеси, донеси, голубчик, — спокойно ответил господин Каскабель, подмигнув.

— Этот клоун способствовал возвращению убежавшего из Якутского централа преступника, графа Наркина!

— Да ну? Валяй дальше, Ортик!

Корнелия, дети и Кайетта, которая не утерпела и выскочила на арену, застыли в ошеломлении.

Но тут один из зрителей привстал… Это был граф Наркин.

— Хватайте его! — крикнул Ортик. — Это он!

— Да! Я граф Наркин! — с достоинством произнес господин Серж.

— Да, помилованный граф Наркин! — И господин Каскабель радостно захохотал.

Публика ликовала! Действительные события, смешавшись с выдуманными, тронули даже самые черствые души! Скорее всего часть зрителей посчитала, что «Разбойники Черного леса» никогда и не имели другой развязки!

Достаточно краткого объяснения.

С тех пор как граф Наркин встретился с семьей Каскабель на Аляске, прошло тринадцать месяцев; в течение этого времени он не получал никаких вестей с родины. Это было невозможно ни в стойбище индейцев на Юконе, ни в Порт-Кларенсе, ни на Ляховских островах. Он не знал, что полгода назад император Александр Второй издал указ об амнистии осужденных по делу графа Наркина. Его отец, князь Наркин, написал сыну в Америку, что тот может безбоязненно возвращаться в Россию, где его ждут с нетерпением. Но граф и не догадывался о письме, поскольку уже уехал, и оно вернулось в Вальское, не найдя адресата. Легко представить, как переживал князь, не получив от сына никакого ответа. Он считал графа погибшим после побега. Здоровье старика пошатнулось, и в момент, когда господин Серж добрался наконец до родного дома, он был уже чуть не при смерти. Какое счастье для князя, который давно отчаялся когда-нибудь увидеть сына! Теперь графу Наркину ничто уже не угрожало! Он мог не опасаться русских жандармов! Узнав об амнистии, граф, не желая оставлять отца в таком состоянии и всего через несколько часов после долгожданной встречи, отправил господину Каскабелю объяснительное письмо. Впрочем, он предупредил, что придет на представление в пермском цирке.

Тогда-то господина Каскабеля и осенила изложенная выше блестящая идея об эффектной концовке представления и передаче банды злодеев в руки полиции.

Когда публика поняла, в чем дело, зал взорвался исступленным восторгом. Крики «ура» и «браво» неслись со всех сторон. Казаки уводили Ортика и его сообщников, так удачно сыгравших на сцене роль придуманных разбойников. Теперь их ожидала настоящая тюрьма и настоящее искупление злодеяний.

Господину Сержу тут же рассказали, как все произошло: как Кайетта заподозрила матросов в кознях против него и семейства Каскабель, как в ночь на седьмое июля отважная индианка, рискуя жизнью, последовала за бандитами в лес, как она поведала обо всем господину Каскабелю, и почему, наконец, глава семьи не захотел посвящать в тайну ни графа Наркина, ни свою жену…

— Так у тебя появились секреты от меня? — грозным тоном спросила Корнелия.

— Первый и последний раз, дорогая!

На самом деле Корнелия уже давно поняла и простила мужа, а потому повернулась к графу:

— Ах! Господин Серж, дайте я вас расцелую!

И тут же сконфузилась:

— Ой, простите, ради Бога, ваше сиятельство…

— Нет, нет, друзья мои, для вас я всегда и всюду господин Серж! Просто господин Серж! И для тебя тоже, дочка! — Граф нежно обнял Кайетту.

Глава XV. ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Конец путешествию Каскабелей, и какой счастливый конец! «Прекрасной Колеснице» предстояло лишь пересечь Россию и Германию, чтобы ступить на французскую землю, и север Франции, чтобы попасть в Нормандию! Конечно, переход немалый, но в сравнении с тем гигантским расстоянием в две тысячи восемьсот лье, которое осталось позади, это всего-навсего прогулка, небольшая «экскурсия на фиакре»[203], как сказал господин Каскабель.

Да! Приключения благополучно завершились, а сколько раз надежда покидала путешественников! Даже восхитительному финалу «Разбойников Черного леса» было далеко до такой блистательной развязки! Тем не менее пьеса очаровала и публику и актеров, исключая, конечно, Ортика и Киршева. Злодеев повесили несколько недель спустя, а их сообщников навечно сослали в Сибирь.

Наступил час разлуки. Как пережить его печаль?

Однако все разрешилось очень просто.

В тот же вечер после представления, когда все семейство собралось в «Прекрасной Колеснице», граф Наркин сказал:

— Друзья, я знаю, как я вам обязан, и верхом неблагодарности будет забыть об этом когда-нибудь. Что я могу сделать для вас? Сердце мое разрывается при мысли о разлуке! Так вот… Может быть, вы останетесь в России и обживетесь здесь, во владениях моего отца?

Господин Каскабель, не ожидавший такого оборота дела, ответил только после некоторого размышления:

— Ваше сиятельство…

— Зовите меня «господин Серж», — сказал граф, — и никак иначе! Доставьте мне удовольствие!

— Ну что ж, господин Серж… И я, и вся моя семья… мы очень тронуты… Ваше предложение свидетельствует о сильной привязанности… Мы благодарим вас от всей души! Но там… вы же знаете… там родина…

— О да! Как я вас понимаю! — откликнулся граф Наркин. — Но раз уж вы желаете вернуться во Францию, в милую вашему сердцу Нормандию, то я был бы счастлив знать, что вы обосновались там… в симпатичном домике… с фермой и кое-какой землицей вокруг! Там вы сможете отдохнуть после долгих странствий…

— Уж не думаете ли вы, что мы хоть чуточку устали, господин Серж? — воскликнул господин Каскабель.

— Ну вот что, друг мой… Давайте говорить откровенно… Долго ли вы еще так протянете?

— А что делать?! Ведь надо зарабатывать!

— Вы никак не хотите понять меня, — продолжал граф, — и это меня удручает! Вы лишаете меня возможности помочь вам?

— Помните о нас, господин Серж, — ответила Корнелия, — вот и все, что нам нужно, а мы никогда не забудем вас… и Кайетту…

— Мама! — всхлипнула девушка.

— Я не могу быть твоей матерью, дитя мое!

— А почему нет, госпожа Каскабель? — лукаво заметил господин Серж.

— Что вы хотите сказать?

— Ничего особенного — ваш сын женится на ней!

Какой эффект произвели слова графа Наркина! Наверняка самый ошеломляющий во всей блестящей карьере господина Каскабеля!

Жан потерял голову от счастья; он целовал руки господина Сержа, прижимавшего Кайетту к груди. Да! Она будет супругой Жана, но останется при этом приемной дочерью графа! И господин Серж не разлучится со своим юным другом, к которому так привязался! Разве господин и госпожа Каскабель мечтали когда-нибудь о лучшем будущем для сына? Но принять от графа какие-либо еще доказательства его дружбы, ну нет уж! Увольте, сударь! У Каскабелей есть профессия, и они будут продолжать свое дело…

И тут настал черед Сандра; немного взволнованным голосом (но постреливая при этом плутовскими глазами) он заметил как бы между прочим:

— Зачем же, папа? Нам ни к чему работать, чтобы прокормиться! Разве что ради любви к искусству… Мы богаты!

И сорванец с торжествующим видом достал наконец заветный самородок, подобранный им в лесах Британской Колумбии.

— Где ты его взял, негодник? — Господин Каскабель схватил драгоценный булыжник.

Сандр рассказал все, как было.

— И ты ничего не сказал? — воскликнула Корнелия. — И этот туда же! Весь в отца! До сих пор молчал?

— Да, мама… Хотя и с трудом… Я хотел преподнести вам сюрприз… И открыть, что мы богаты, только во Франции!

— Ах! Ужасный ребенок! — воскликнул господин Каскабель. — Ну вот видите, господин Серж… Этот капитал очень кстати! Смотрите! Настоящий самородок! Несомненно, золото! Осталось только обменять его на звонкую монету…

Граф Наркин взял в руки кусок золота, внимательно осмотрел, подкинул, чтобы лучше оценить его вес, и тщательно изучил маленькие блестящие точки на поверхности.

— Да, — сказал он, — это золото, вне всякого сомнения! И весит по меньшей мере десять фунтов…

— И сколько он стоит? — спросил господин Каскабель.

— Двадцать тысяч рублей!

— Двадцать тысяч?!

— Но если только… его обменять… И обменять немедленно! Вуаля!

И господин Серж, ученик самого Цезаря Каскабеля, совершил несколько неторопливых пассов руками… И мальчик держал уже не самородок, а небольшой бумажник.

— Эге! Вот это фокус! — одобрительно усмехнулся господин Каскабель. — Я ведь говорил, что у вас талант!

— А что там? — поинтересовалась Корнелия.

— Так… Сущая безделица… Цена самородка! Но никак не больше, Боже упаси! Но и не меньше… — улыбнулся господин Серж.

Как ни странно, в бумажнике оказался чек на двадцать тысяч рублей в банке братьев Ротшильдов в Париже.

Сколько стоил самородок? Или то был простой булыжник, который Сандр бережно хранил от самого колумбийского Эльдорадо? Навряд ли это когда-нибудь выяснится. Как бы то ни было, господину Каскабелю пришлось поверить на слово графу Наркину и положиться на дружбу господина Сержа, которой он дорожил больше, чем всеми сокровищами его императорского величества!

Семейство Каскабель еще на месяц осталось в России. Теперь не было нужды давать представления ни в Перми, ни на Нижегородской ярмарке. Разве могли отец, мать, брат и сестра лишить себя удовольствия присутствовать на свадебной церемонии Жана и Кайетты, которую торжественно отпраздновали в поместье Вальское? Конечно нет! И поверьте, никогда молодоженов не окружали более счастливые родственники и друзья!

— Ах, Цезарь! Ну кто бы мог подумать? — сказала Корнелия когда они выходили из усадебной церквушки.

— Я! — только и ответил господин Каскабель.

Неделю спустя господин и госпожа Каскабель, Сандр, Наполеона и Клу, которого не нужно забывать, так как он являлся полноправным членом семьи, распрощались с графом Наркиным. Дорога, точнее железная магистраль, лежала во Францию! За вагоном с пассажирами — пожалуйста! — на грузовой платформе с большой скоростью следовала «Прекрасная Колесница»!

Возвращение семейства в родную Нормандию явилось настоящим событием. Цезарь Каскабель купил крупное поместье в окрестностях Понторсона[204], не забыв отложить немалое приданое для Наполеоны и состояние для Сандра. Граф Наркин, Жан, ставший его секретарем, и Кайетта, счастливейшая из женщин, навещали каждый год «замок» Каскабелей, где их всегда принимали с упоением! Это слово здесь весьма кстати, так как в этот день господин Каскабель и все его домочадцы теряли голову.

Таково точное и правдивое описание славной одиссеи[205], наверное, одной из самых удивительных в собрании «Необыкновенных путешествий». Поистине, все оказалось к лучшему! И разве могло быть иначе, если речь шла о столь достойных людях, как Каскабели!

Повести.

ЖЕНИТЬБА Г. АНСЕЛЬМА ДЕ ТИЙОЛЯ. Воспоминания ученика восьмого класса.

В 1842 году маркиз Ансельм де Тийоль достиг возраста, в равной мере разумного и зрелого, а именно, двадцати семи лет. Это высшая точка жизни, когда молодые люди прощаются с безумствами ушедшей юности, если только не бросаются в них очертя голову. Счастливый период, в который можно то, что на выразительном языке отцов называлось «делать глупости»!

Ансельм де Тийоль был молодым человеком со светлыми волосами, на которых как бы лежал отблеск заходящего солнца. Его шевелюра постоянно пребывала в состоянии войны с законами парикмахерского искусства и представляла для искушенных мастеров своего дела головоломную задачу, последствия смелого решения которой торчали во все стороны, наводя ужас на девушек округи. Но зато длинные, как у обезьяны уистити, руки, похожие на ходули ноги, непримиримый взгляд, зубы, словно из палисандра[206], уши, как у школьника первого класса, — все это вместе придавало юному маркизу невыразимый шарм и неизъяснимую притягательность.

С крупным телом и мелкими мыслями, широкий в груди, но узкий во лбу, с сильными руками и слабым умом, солидным костяком и бедным интеллектом, этот человек неминуемо должен был завладеть царством небесным независимо от того, будет ли он двигать горы, подобно Энкеладу[207], или жить растительной жизнью.

Тем не менее издали Ансельм де Тийоль внушал уважение — чтобы хорошо смотреться, подобно высоким монументам, он нуждался в перспективе. На расстоянии ста шагов маркиз являл собой нечто пирамидальное; в двухстах это был Антиной[208], и молодые девушки чувствовали, как в волнении вздымается их девственная грудь; наконец, в двухстах пятидесяти шагах замужние женщины начинали бросать на супругов, владельцев их прелестей, мрачные взгляды и строить в голове комбинации из статей гражданского и уголовного кодексов, касающихся убийства и супружеской неверности.

Но увы! Извилистые улочки городка К. лишали юного маркиза любых возможностей перспективы! К тому же как скомпрометировать женщину на таком расстоянии? Как соблазнить девушку, пребывая в отдалении? Словом, как напитать душу нежными чувствами, если вы находитесь на одном конце улицы, а предмет вашей страсти — на другом? Поэтому мужья и возлюбленные, облачившись в покров беззаботности, спали совершенно спокойно. Они выказывали Ансельму знаки дружеского внимания и, ради его собственной безопасности, единодушно наградили его ролью громоотвода. Ибо, согласно данным палаты мер и весов, маркиз де Тийоль возвышался на один метр девяносто пять сантиметров над уровнем моря; однако его интеллект не дотягивал более трех метров до уровня самого тупого представителя семейства китообразных. Одна лишь губка[209] могла проиграть ему интеллектуальное соперничество.

Итак, господин Ансельм де Тийоль был маркизом, ни более, ни менее, притом маркизом старой закалки. Его дворянство отнюдь не являлось дворянством мантии![210] Он не терся среди разночинцев в коридорах правительственной власти, не был ни деревенщиной, ни буржуа, ни простонародьем, ни торговцем. Он был маркизом по полному праву!

Ибо предок его, Ригобер, обладал остротою ума и величием духа, достаточными, чтобы в благословенном 879 году вылечить от сильного несварения желудка короля Людовика Заику[211] при помощи листьев раскидистой липы, осенявшей один из уголков его поместья, за что и был немедленно возведен во дворянство.

С этого исторического момента род Тийолей[212] пустил корни в своей норе, не обращая внимания ни на какие внешние события, включая набеги врагов, чем и проявил себя абсолютно бесполезным для любезного отечества.

Во время защиты Парижа Эвдом[213], в 885 году, Ригобер де Тийоль отсиживался в погребе.

В эпоху крестовых походов Атаназ де Тийоль и его пятеро сыновей лишь наблюдали за событиями.

При Людовике XI, во времена Лиги общественного блага, Экзюпер де Тийоль заботился лишь о благе собственном.

Когда Франциск I в битве при Павии[214] потерял все, кроме чести, мадам Альдегонда де Тийоль позволила любить себя юнцу и потеряла несколько более, нежели король Франции.

В дни Баррикад[215] семья Тийолей забаррикадировалась за собственной дверью, подавая пример, какому в наши дни мало кто следует.

При осаде Парижа Генрихом IV, во время великого голода, Перефикс де Тийоль отнюдь не пожирал своих детей, но, напротив, хорошо кормил их заботливо припрятанными в подвалах припасами.

При кардинале Ришелье отпрыски этого блистательного рода воспользовались смутой и беспорядками, чтобы жить в тишине и покое, а во времена войны с Нидерландами Непомюсен де Тийоль вел боевые действия против крыс, пожиравших его сыры.

Во время Семилетней войны[216] мадам Фредегонда де Тийоль произвела на свет семерых прелестных детишек, и, чтобы не дать упасть тени на добродетель прекрасной дамы, приходится предположить, что Аглибер де Тийоль, ее доблестный супруг, не сражался в это время против великого Фридриха[217] бок о бок с маршалом Саксонским[218].

Наконец, эти аристократы оказались недостаточно благородны, чтобы пострадать в девяносто третьем[219], но вполне соответствовали эталону знатности, чтобы получить возмещение убытков при реставрации Бурбонов.

Итак, Ансельм де Тийоль, последний в роду, пошел по стопам своих блистательных предков: он не был ни хорош собой, ни храбр, ни щедр, но невежествен, труслив и глуп. Одним словом маркиз как маркиз, по милости Божией и по причине расстройства пищеварения Людовика Заики!

В 1842 году он еще брал уроки латыни у уважаемого учителя некоего Назона Параклета[220], человека, погруженного в латинский язык, чьи знания и ум оценивались в три сотни экю в год. Он был духовным наставником юного Ансельма, чопорный ментор Телемаха[221] в образе маркиза, ибо ученик-сирота смотрел, слушал и понимал лишь в пределах возможностей своего учителя.

Речи Назона Параклета были проникнуты целомудренным спокойствием, что также отличало благочестивого Энея[222], любимого его героя; он беспрестанно украшал свои фразы формулами и примерял, заимствованными из латинской грамматики Ломона, знаменитого профессора старинного Парижского университета[223].

— Черт возьми, господин маркиз, — чистосердечно говаривал благочестивый Параклет. — Вы происходите из древнего знатного рода, вы своего добьетесь! Viam facietis![224] Ибо я не позволю себе называть вас на «ты» даже на этом божественном, хотя и нечестивом языке.

— Как бы там ни было, — отвечал жалкий отпрыск рода Тийолей, — мне стукнуло двадцать семь лет, может, уже пора приобщить меня к тайнам бытия?

— Cupidus vivendi![225] Все правила и вашего поведения, и грамматики содержатся в Ломоне, начиная от Deus sanctus[226] и кончая Virtuset vicium conraria[227], все высокие принципы синтаксиса и морали там сформулированы и четко разъяснены!

— Но не следует ли, — настаивал Ансельм, — удачной женитьбой обновить мой почти угасший род?

— Нет сомнений, господин маркиз. В вас заключена вся надежда благородной династии! Domus inclinata recumbit. — Recumbit humi bos, — желая блеснуть своими познаниями, рискнул Тийоль.

— Тысяча извинений, мой славный ученик! Ошибаетесь…[228] Recumbit humi bos, — означает, что бык падает на землю, и фраза эта употреблена Вергилием в иных обстоятельствах[229]. Domus inclinata recumbit буквально значит: domus — ваш дом; inclinata — который угасает; recumbit — полагается на вашем пороге.

— Но кто захочет полюбить меня, мой добрый Параклет?

— Разве у вас нет сорока тысяч ливров ренты? С каких это пор девушки отказываются выйти замуж за сорок тысяч ливров, предложенных двадцатью семью годами доброго маркизата, если к тому же этот маркизат хранит свои богатства среди роскошных убранств замка с башнями? Нужно или быть сумасшедшим, или обладать доходом в сорок одну тысячу ливров!

— А что, собственно, такое женитьба? — не унимался маркиз.

— Сударь, — целомудренно отвечал означенный Параклет, — я никогда этого не пробовал. Вот уже сорок один год как я холостяк, и никогда, даже во сне, не ощутил прелестей семейной жизни! Attamen[230], насколько возможно честному человеку, virbonus dicendi peritus[231] рассуждать, пусть приблизительно, о вещах, которые он не знает ни de jure, aut viu, aut auditi, aut tactu[232] — это последнее слово особенно энергично выражает мою мысль! — по мере сил отвечу господину маркизу де Тийолю, ибо мой долг состоит в том, чтобы внушить ему самые первые жизненные принципы, включая воспроизведение себе подобных!

Профессор чуть было не задохнулся от такой длинной фразы, но, по счастью, высморкался, взял из табакерки, украшенной портретом Вергилия в черном фраке с крестом Почетного легиона, понюшку, ловко втянул ее ноздрей и сказал:

— Я, старый благочестивый Назон Параклет, поделюсь с вами, господин маркиз, моими собственными соображениями по поводу того негордиевого узла, что зовется женитьбой, узами Гименея, матримониумом. Профессор Ломон в своем курсе о морали предлагает в качестве примера проспрягать прежде всего глагол amo, j'aime[233]. В выборе этого слова есть некая тонкость, которая с первого взгляда может ускользнуть от вашего внимания, а при втором уж точно ускользнет! Будем действовать одновременно синтетически и аналитически. Что значит amo?

— Я люблю! — молодцевато ответствовал юный Ансельм.

— Что это за слово?

— Глагол!

— Активный, пассивный, средний или депонентный?[234].

— Активный, — не усомнился маркиз де Тийоль.

— Активный! Именно активный!.. Особенно настаиваю на этом его качестве, — все более воодушевляясь, говорил учитель. — Он активный! Чтобы управлять аккузативом[235], он должен быть активным, иногда депонентный, но никогда пассивным, никогда средним! Продолжим! Когда глагол не в инфинитиве…[236] Ну-ка!

— Он согласуется со своим номинативом[237], или субъектом.

— Превосходно, мой благородный ученик! И вы еще думаете, что попусту прожили двадцать семь лет своей жизни? Глагол согласуется с номинативом. А знаете ли, что вы есть? Вы — субъект, хороший субъект, прекрасный субъект, блистательный субъект! В качестве такового выступаете именительным падежом, или номинативом, фразы, названным индивидом, а именно, названным Ансельмом де Тийолем. Ergo![238] Вы командуете, управляете всей фразой! А что есть фраза? Отражение, образ жизни со всеми ее разочарованиями и запятыми, периодами и надеждами, удовольствиями и восклицательными знаками! Ergo! Вы, субъект, распоряжаетесь по своему усмотрению всем содержанием фразы, от первого наречия до последнего предлога и опосредованно влияете на прямой объект. Опосредованно, ибо между объектом и вами находится необходимый глагол, действие которого исходит из субъекта и побудительно подчиняет ему объект!

— А что это за глагол? — с возрастающим интересом спросил юный Ансельм.

— Этот глагол — amo, j'aime. Глагол активный по преимуществу, который управляет чем? Аккузативом. Пример: J'aime Dieu; amo Deum![239] Прямой объект подчинен глаголу и через него — субъекту!

— А что это за объект? — вздрогнув, спросил маркиз.

— А вот теперь, — покраснел благочестивый Назон, — слушайте внимательно, мой благородный ученик! Говорят, в синтаксисе жизни, как и в синтаксисе латинского языка, существует три четко различимых рода. Вы принадлежите исключительно к мужскому, ибо именно так были зарегистрированы в мэрии вашего округа. Некоторые же индивиды принадлежат к среднему роду, вроде Оригена[240], Абеляра[241] и т. д. Глаголы этого типа никогда не управляют никаким объектом в аккузативе! Пример: я изучаю грамматику, studeo grammatical. Наконец, женский род, именно он и занимает нас больше всего Как мне сказали, женщина принадлежит к этой последней категории; ее легко узнать по одежде и отсутствию бороды. Сотворенная, чтобы быть управляемой, постоянно находиться под прямым воздействием субъекта и глагола, она стоит и всегда должна стоять в аккузативе, винительном падеже, со всеми своими явно выраженными формами. Что, следовательно, сопрягает субъекта и прямой объект, номинатив и аккузатив мужчину и женщину? Глагол, активный глагол, весьма активный, максимально активный; это глагол, столь часто встречающийся в четвертой книге «Энеиды» и о котором я ранее вынужден был умолчать по мотивам целомудрия. Это глагол, связка, соединяющая Энея и карфагенскую царицу Дидону: Eneas amat Didonem[242]. Женитьба — это спряжение данного глагола, начиная с презенса[243], напоенного медом, и кончая исполненным горечи инфинитивом[244]. Спрягайте по вашему вкусу, господин маркиз, и в жизни, и в синтаксисе существует четыре спряжения. Одни отличаются своим порывом и императивом[245]; иные — упоением и супином[246]; третьи — возбуждением и герундивом[247] на dus, da, dum. Спрягайте, благороднейший из Тийолей, спрягайте!

— Amo, amas, amat, amamus[248], — покорно произнес юный Ансельм, который при столь бурных любовных описаниях почувствовал, как разгорается его сердце.

— Превосходно, господин маркиз, — утирая мокрый лоб, одобрил профессор. — Последнее замечание, и перейдем к Цитере[249].

— Говорите, мой ученый Назон.

— Опасайтесь употребить в вашей фразе местоимение: ваш аккузатив подвергнется величайшей опасности, ибо местоимение всегда занимает место имени или субъекта.

В совершенстве вооруженный этой брачно-грамматической теорией, юный Ансельм де Тийоль день и ночь скреб затылок в попытках проникнуть в более глубокие тайны. Но справедливость требует признать, что он нисколько не продвинулся, ибо его слабо развитые способности быстро разбились о скалу непонимания.

Назон Параклет с новым пылом углубился в заложенные в грамматике принципы морали, успешно предался рассмотрению морали виноградного листа и сделал ряд полезных замечаний о неправильном склонении в латинском языке.

Город К., в котором жили эти замечательные персонажи, имел около семи тысяч жителей; но, говоря об интеллектуальной стороне дела, в нем можно было насчитать от силы двести душ, включая души животных.

Этот провинциальный городок с равно узкими улочками и взглядами поднимался в шесть утра и укладывался в восемь вечера, следуя примеру пернатых обитателей своих птичников. В течение дня жители занимались обычными делами, завтракали в девять и обедали в четыре. Свободный от угрызений совести и достижений Цивилизации городок зашнуровывался спереди, не позволял декольте опускаться ниже подбородка, носил черные чулки и прюнелевые башмаки, ступал широкими подошвами и бил в еще более широкие ладони, аплодируя мастерам местного виноделия. На руках у него пузырились рукава с буфами, шляпы имели выраженный антиадюльтерный фасон, а его невесты, защищавшие при помощи метел и веников неисчислимое богатство своих прелестей, поистине носили пояс целомудрия. Когда с приходом ночи город расходился по домам, в нем зажигались его знаменитые фонари, а деревянные башмаки звонко цокали по горбатым мостовым.

Однако в эти прекрасные вечера отнюдь не происходило беспорядочного смешения млекопитающих! Дворянство жило в отдельных кварталах и раздражало буржуа своей провинциальной спесью. А ведь лишь немногие из них осмелились бы сравнить свои генеалогические титулы со ссохшимися пергаментами маркиза де Тийоля. Что поделать, не каждый может похвастаться предками, имевшими при Людовике Заике столь оглушительный фармацевтический успех!

Несмотря на редкостную некрасивость, на юного Ансельма, в двойном свете несовершенства его черт и бедности ума, смотрели как на какое-то чудо. Назон единственный был к нему искренне привязан и осмеливался даже находить в нем определенную изысканность. Послушать Параклета, так только слепой не заметил бы привлекательности его ученика; профессор рекомендовал хулителям пойти поиграть на кларнете на просторе полей, ire clarinettam lusum, причем употреблял супин, учитывая судорожные движения и гримасы, каковых требует игра на этом гнусавом инструменте.

Итак, благочестивый Параклет задался целью достойно пристроить своего воспитанника. Он-то знал, что плоть юноши устроена так же, как и у всякого другого мужчины. И если сам Ансельм не испытывал эмоций, мало что понимал и никого не любил, то это вовсе не значило, что у него не было чувств. Отнюдь! Душа юноши способна была страдать, как и иные души, и горячий порох его сердца только и ждал искры, чтобы вспыхнуть, взорваться и засыпать целомудренные окрестности своими пылающими осколками!

Именно поэтому Назон трубил перед учеником сигнал к атаке и из кожи лез, чтобы подвигнуть его на штурм. Каждое утро в его ушах звучал вопрос маркиза: «Благочестивый Параклет, что это за жуткая бессонница мучает меня?».

Anna soror, quae me suspensam insomnia terrent?[250].

Для себя Назон свободно интерпретировал эту фразу как: «Сестра Анна, сестра Анна, видишь ли ты что-нибудь?»[251].

Но в сухом воображении профессора «солнце светило и трава зеленела»[252], и Параклет принялся действовать. Старый латинист надеялся завоевать какую-нибудь пышную красавицу, дабы она спасла род Тийолей от грядущего угасания. По сравнению с этим предприятием походы Александра[253] выглядели сущими пустяками. Назон отдавал себе отчет в поджидавших его опасностях и, чтобы укрепить душу рассказами о великих подвигах древних, днем и ночью перечитывал Ксенофонта[254] и Фукидида[255]. Именно тогда «Отступление Десяти Тысяч…» показалось ему шедевром стратегии!

Сердце латиниста было щедрым, а любовь к сироте безграничной! Ничто не могло его испугать, и он раскинул военный лагерь на расстоянии пушечного выстрела от юных наследниц. Следует заметить, что Параклет укрепил свои тылы, вооружившись генеалогическим древом Тийолей и восемью тысячами пяти-франковых монет, составлявших годовой доход молодого маркиза.

«Клянусь Юпитером[256], — говорил себе латинист, — кто устоит перед таким соблазном? Мадам де Мирабель с пятью дочерьми на выданье? Господин Пертинакс, председатель суда, обладающий, по слухам, самым странным из возможных аккузативов? Или генерал де Вьей-Пьер, ломающий голову над тем, как, с каким номинативом сочетать свою наследницу? Кто не захочет породниться с благородными Тийолями? Какой мельник не возжаждет обменять свою мельницу на епископскую шапку? Так сказал бы я, si parves componere magna solebam»[257].

Покуда юный маркиз Ансельм, достигший на двадцать седьмом году жизни расцвета душевных и физических сил, сосредотачивал сумеречный свет своего интеллекта на правилах латинской грамматики, благочестивый Назон оседлал своего конька и ринулся покорять души и сердца молодых наследниц.

Ансельм проникался духом поэзии Авсония[258], а Назон — духом речей мадам де Мирабель; ди Тийоль отождествлял себя с гением Ломона, а Параклет употреблял свой собственный гений на то, чтобы проторить матримониальные пути к сердцам девушек брачного возраста.

Мадам де Мирабель, дама в годах, была вдовой и постоянно носила платья в зеленую полоску. Высокая, худая, даже тощая, она невольно вызывала в памяти воспоминания о подпорках для винограда, коими щетинятся равнины Шампани. Некоторые обитатели города К., отличавшиеся особым светским остроумием, говорили, что месье де Мирабель умер оттого, что быстро обтрепал свою жизнь о неровности своей угловатой супруги.

Как бы там ни было, результатом их шероховатого союза явились пятеро дочерей.

Эти уважаемые девы, насчитывавшие от двадцати до двадцати пяти весен, все были готовы к замужеству. Мать произвела их на свет именно для этого, и теперь молодые люди порхали возле сих светильников с риском сжечь фалды своих фраков, а девицы размахивали шелковыми сачками в тревоге, что не смогут поймать ни одного из этих мотыльков.

Тем не менее каждая могла похвастаться сотней тысяч франков приданого, и каждая бросала вокруг себя напряженные, будто заряженные электричеством взгляды; глаза девиц, воспроизводившие по цвету весь спектр радуги, все вместе походили на батарею из десяти лейденских банок[259], в которых беспрестанно трепетали золотые листочки. Но увы! Их разряды не сумели поразить ни одного добропорядочного жениха. Электричество расходовалось впустую. Дело в том, что все девицы в большей или меньшей степени походили на свою мать, а у их матери профиль был не из приятных.

Разве мог благочестивый Назон потерпеть неудачу, захоти он помериться силой с этими пятью страждущими сердцами?

Вот почему, нарядившись в черный фрак, фалды которого сладострастно ласкали полные трепетного возбуждения щиколотки хозяина, в парадном жилете с переливами и в панталонах, заканчивающихся непростительно высоко от туфель с великолепными пряжками, храбрый Параклет направил свои стопы в обиталище девственниц, о которых медовый месяц, казалось, совсем забыл, распределяя свой мед. Профессор прощупал почву, понял по томным вздохам, что несчастные души сохнут от жажды, и осмелился в тщательно взвешенных выражениях сформулировать свое предложение.

Его не удивило, что молодые лица расцвели в лучах взошедшего на их горизонте солнца возможного супружества: замаячила надежда исполнения сокровенных желаний, к тому же упятеренных. Каждый день никем не понятые девицы, изливая жалобы, вздыхали в ожидании такого счастливого дня, а это в сумме составляло 1825 вздохов в год.

— Итак, мои дорогие, — вкрадчиво говорил меж тем благочестивый Назон, — у этого юноши хорошее будущее и непорочное прошлое. Сердце его целомудренно, а душа не замутнена пылкими страстями. Это — девственная лампада, которую я сам наполнил маслом, она ждет лишь искры, чтобы возжечься чистым пламенем и гореть неугасимым огнем!

— И он хорош собой? — хором выдохнули девицы.

— Мадемуазели, он не просто хорош, он прекрасен!

— И богат? — в тон дочерям прошелестела мать.

— Мадам, он не просто богат, он — миллионер!

— Умен? — томились в нетерпении юные девственницы.

— Вполне достаточно, чтобы составить счастье женщины.

— И его зовут…

— Sed tamen, iste deus, qui sit, da Tityre nobis: «Познакомьте нас с этим богом», — так сказали бы вы мне, будь я Титиром[260].

— Его имя, скорее! — хором выкрикнули дочери и мать.

— Маркиз Ансельм де Тийоль!

Устрашающее безобразие маркиза и перспектива оказаться его женой произвели поистине разрушительное действие.

Старшая дочь пала без чувств; вторая впала в истерику; третья упала в обморок; четвертая повалилась навзничь; пятая грохнулась об пол; мать свалилась с облаков.

Эта череда падений напомнила славному профессору падение карточных домиков, которые он строил в детстве. Он мог бы злоупотребить своим положением и расшнуровать корсажи лежавших в обмороке, но целомудренный латинист в одной руке собрал все свое мужество, в другой — зажал шляпу и вышел, проговорив:

— Jpse gravis graviterque ad terram pondere vasto Concidit![261].

Благочестивый Назон, человек щедрой души, был выше обычных человеческих слабостей — он вернулся к своему ученику, неся на лице выражение сардонического стоицизма.

Осмелимся, однако, предположить, что, обладай доблестный латинист хвостом, он отнюдь не торчал бы морковкой!

Ансельм де Тийоль корпел над синтаксисом. Возможно, подобное трудолюбие было призвано укротить кипение страсти. Без сомнения, лилии латинского языка бросились ему в голову, и яростный бег его крови успокаивался благодаря начисто лишенному чувственности созерцанию тайн усеченного союза que.

— Ну как дамы Мирабель? — спросил последний наследник славного имени.

— Переведите слово в слово, — ответил Параклет, — вдумайтесь хорошенько, из какого рода вы происходите, господин маркиз. Вам не к лицу мезальянс! Эти дамы принадлежат к мелком) дворянству, обладают ничтожным умом и таким же ничтожным состоянием. С ними у вас будут ничтожные дети[262], что составляет удел лишь дедушек и бабушек!

— Увы! — грустно произнес Ансельм.

— Мужайтесь, мой благородный ученик! Ответьте, каким способом выражаются в латыни французский союз que и предлог de после глаголов conseiller, persuader[263] и подобных?

— Через союз ut плюс конъюктив, или сослагательное наклонение.

— Ставлю вам хорошую отметку за этот ответ и тотчас отправляюсь к генералу де Вьей-Пьеру.

Сказано — сделано. Ансельм продолжил свои занятия, а Назон Параклет, одетый как описывалось выше, направил неуверенные шаги к жилищу прекрасной Амальтульды.

Она была дочерью и идолом генерала, который ежедневно приносил на ее алтарь неисчислимые жертвы. Физически эта девица была крепко скроена, широка в плечах, полна в бедрах, живая, смелая, с неукротимым темпераментом. Выражаясь образно, на голове она носила кепи, а тело обертывала драным флагом — то есть была настоящим сорванцом. Казалось, ей с рождения пристало лишь таскать на спине солдатский вещевой мешок и на счет «раз-два» разряжать мушкет. Ее отец, который и сам был не промах, полностью капитулировал перед капризами своей дочери. И немудрено — это была настоящая амазонка[264], только что без лука. Одним словом, в ее жилах текла кровь истинного вояки!

Заговорить с воинственным дитятей рискнули бы, пожалуй, только Аякс с Ахиллом[265], да и то лишь вдвоем. Девушку легко было принять за крепость с навесными бойницами, барбаканами[266] и катапультами. Она была схожа с заряженной картечью пушкой.

Благочестивому Назону, вооруженному лишь доброй волей, оставалось предать себя в руки Господа и профессора Ломона, славного пророка латинского языка.

К осаде следовало приступить по всем правилам — прорыть тайные ходы и траншеи, а также предусмотреть пути отступления. Бравый латинист, хоть и испытывал невероятный страх, был тверд. Он призвал все свое мужество и отправился к генералу Там его встретил дракон в обличье привратника и тут же, не мешкая, представил посетителя пред очи благородной Амальтульды де Вьей-Пьер.

История умалчивает о встрече Параклета с генералом и его дочерью, во время которой он испрашивал бесценную руку Амальтульды для своего ученика. Так никто никогда и не узнал, была ли рука протянута, и если да, то к какому именно месту приложена. Словом, после пяти минут переговоров парламентер ретировался, оставив на поле боя и свой проект, и свою шляпу. После огня неприятеля ему пришлось осушать лоб, внутренность панталон и обширные лацканы сюртука.

Поспешное бегство привело Параклета к подымающимся воротам замка Тийолей; он взбежал по ступеням феодальной лестницы и влетел в комнату юного маркиза. Ученик рыдал над параграфом, трактующим французские глаголы в индикативе, долженствующие перейти в латыни в сослагательное наклонение.

— Что с вами, месье дражайший ученик? — с беспокойством спросил учитель.

— Милейший учитель, — отвечал тот, — слово «сколько», «насколько», находясь между двумя глаголами, требует, чтобы второй стоял в сослагательном наклонении.

— Именно так!

— Например, — продолжал Ансельм, — вы видите, насколько я вас люблю, vides quantum te amem!

— Браво, господин маркиз! Но ваш пример напоен грустью. Продолжайте!

— Vides quanto te amem! Я уже слышу, как мадемуазель де Вьей-Пьер повторяет мне эти нежные слова!

Назон не смутился и сказал своим профессорским голосом:

— В каком падеже ставится существительное, указывающее на время, когда нужно подчеркнуть длительность действия?

— В аккузативе.

— Хорошо. Например?

— Я знаком с вашим отцом вот уже несколько лет, — отвечал Ансельм. — Multos annos utor familiariter patre tuo.

— Верно, господин маркиз, — одобрил ловкий Параклет. — Я был близко знаком с вашим отцом и могу сказать, что он считал ниже своего достоинства якшаться с гарнизонными крысами, дворянство которых зиждется на кончике шпаги. К тому же, если мы имеем дело с прошедшим временем, имя ставится в аблативе[267] с abhinc[268]. Пример?

— Вот уж три года, как он умер, — ответил последний из Тийолей. — Tribus abhinc annis mortuus est.

— Увы, три года, господин маркиз, но его наставления еще и сейчас звучат у меня в ушах. А именно: дочь военного недостойна вплести свою семью-выскочку в древний род Тийолей и укрепить свой новоиспеченный герб на пышных ветвях их генеалогического древа. Думаю, что если вы примете ее руку, то скоро в этом раскаетесь: credo fore ut poeniteret, как учит нас грамматика. Я немедленно отправляюсь с визитом к господину председателю суда, а вы, следуя нашим грамматическим и матримониальным изысканиям, повторите пока случай, когда латинский глагол не имеет будущего инфинитива[269]: credo fore ut brevi illud negotium confecerit — Je crois qu'il aura bientot termine cette affaire — Думаю, что он скоро закончит это дело.

С этими словами благочестивый Параклет покинул своего ученика и, черпая в прошлых неудачах новое мужество, укрепив сердце и душу, отправился на встречу с первым должностным лицом города.

Proh! Pudor![270] Это было унижением! Это означало облечь знатных предков маркиза в черные судейские одежды и треуголку!

Поступки Назона Параклета напоминали лафонтеновского[271] журавля, ведь после линей и карпов высшей аристократии он устремился к улиткам, наследницам второго сорта.

Месье Пертинакса роднило со многими парижскими и провинциальными судьями то, что он переваривал судебные прения вместе с завтраком в блаженном ничегонеделании и дремоте судопроизводства.

Благочестивый Назон прослышал, что у господина Пертинакса имеется прелестная дочь, хотя он ни разу ее не видел, ибо первое должностное лицо, будучи необщительным, закрывало всякий доступ к своей приватной жизни. По слухам, дочка воспитывалась в одном из лучших столичных пансионов, а Небо одарило ее сверхъестественной красотой. Но сведениями о семье Пертинаксов мало кто располагал, и охотнику за ними требовалась недюжинная ловкость, чтобы суметь послать в цель стрелы своего любопытства. Впрочем, у Назона в колчане их было предостаточно; за молодой девушкой он числил немалое приданое, а за отцом — яростное устремление к знатности и богатству.

Итак, надежды на будущее стерли на челе Параклета следы слез от прошлых неудач, когда после судебного разбирательства он заговорил с суровым господином де Пертинаксом.

Беспристрастный судья только что закончил слушание одного нашумевшего дела, решив его в убыток обеим тяжущимся сторонам: должника приговорил к уплате долга кредитору, а последнего — к возмещению судебных издержек, сумма которых вдвое превосходила означенный долг.

Уважаемый председатель суда имел вид человека, в котором совесть и желудок живут в ладу друг с другом и со своим хозяином. Широким величественным жестом он пригласил Назона изложить цель визита.

— Господин председатель, — начал профессор, — это одновременно дело и частное, и принципиально важное, ибо от него зависит спасение общества.

— Продолжайте, сударь, вы меня чрезвычайно заинтересовали.

— Надеюсь, господин председатель.

— Не желаете ли, чтобы я привлек к беседе господина прокурора?

— Не стоит его беспокоить, сударь, я буду краток, ибо время не дозволяет лениться! Non mihi licet esse pigro!

— Итак, сударь…

— Позвольте представиться — Назон Параклет, профессор латинского и иных языков, продолжатель дела Ломона и член Генерального совета по общественному обучению детей старше семи лет.

— Достаточно, — поклонился де Пертинакс.

— Сударь, — продолжал Параклет с любезнейшей из своих улыбок, — узы обучения и дружбы связывают меня с самым богатым человеком нашего города, ditissimus urbis, и, без всякого сомнения, наиболее примечательным, maxime omnium conspienus. Упадок аристократии и ее привилегий великой болью отзывается в моем сердце, ибо блистательный венок из благородных семейств всегда окружал и оберегал старинный трон нашего отечества. Я один из тех борцов, unus militum, или ex militibus, или iter milites, ибо имя в партитиве[272] требует поставить следующее за ними имя во множественное число и в генитив[273] или в аблативе при наличии ех-, или в аккузативе, при наличии inter, итак, говорю я, представитель малой армии мужественных борцов, которым суждено спасти общество путем возрождения его благородных институтов. Ибо нам грозит великое бедствие, magna calamitas nobis imminet, impendet, instat!

— Продолжайте, сударь, — проговорил слегка озадаченный председатель.

— Мой юный ученик, — продолжил Параклет, — купается в деньгах, у него есть все, что может пожелать человек, abundat divitiis, nulla se caret! Вы же, господин председатель, обладаете благородным отпрыском… Почему, спрошу я вас, вы любите своих детей? И сам же отвечу: Quaenam mater liberos suos non amat?[274].

Господин де Пертинакс снова поклонился в знак согласия.

— Итак, — снова заговорил Параклет, — мой ученик, господин Ансельм де Тийоль, маркиз по рождению, погружен в самую черную меланхолию, что доставляет мне много горя, moerore conficior! Поначалу я не знал, чему приписать его удрученное состояние, но потом понял — тут не обошлось без любви! Reneo lupum auribus[275], сказал я себе, надо его женить! Уж мне-то известно, что к кому к кому, а к нему претендентки ринутся толпой! Turba ruit или ruunt! Но благородным флюгером его чувств владеет лишь одна женщина! Я узнал имя избранницы — это ваша дочь, о господин де Пертинакс! С этого момента я решил все о вас разузнать: я увидел ваш дом, vidi domum tuam, и полюбовался его красотой, illius pulehritudinem miratus sum!

— Так вы утверждаете, что юный рыцарь любит мою дочь? — спросил с улыбкой председатель. — Или, говоря вашим языком, dicis hunc juvenem amare filiam meam?

— Ax нет, сударь! — с жаром возразил Параклет. — Так вы погрешите против синтаксиса! В случае совпадения форм необходимо поменять актив на пассив, и именно в том случае, когда после усеченного que именительный и косвенный падежи французского языка оба соответствуют латинскому аккузативу и их невозможно различить! Например, вы говорите, что (qui) Ансельм де Тийоль любит мою дочь. Неправильно будет сказать: Dicis Anselmem ex Tiliis amare filiam meam. Следует перестроить фразу и сказать: Вы говорите, что моя дочь любима Ансельмом де Тийолем — Dicis filiam meam amari al Anselme ex Tilus.

— Как бы там ни было, господин Параклет, думаю, у этой любви нет будущего.

— Сударь! — разгорячился профессор. — Наше дворянство восходит к Людовику Заике! Мы располагаем сорока тысячами ливров ренты! Ответьте, во имя Неба и гибнущих королевских династий, в чем причина отказа?

— В том, что у меня нет дочери, у меня сын, — ответил господин де Пертинакс.

— Ну так что же?

— Однако вы делаете странные замечания!

— Ах да, конечно. — Назон был пристыжен. — Я увлекся. Но почему, почему ваш сын не дочь? Нельзя ли это как-то исправить?

— Не вижу, каким путем!

— Господин председатель, — продолжал настаивать бедный Параклет, — вы сейчас не располагаете временем, мы вернемся к этому вопросу позже…

— Но если я говорю, что у меня сын! — вскипел председатель. — Не может же ваш маркиз на нем жениться!

— Верно, поначалу это кажется затруднительным, но…

— Ваши «но» не имеют смысла!

— Существует ли в гражданском кодексе статья, предусматривающая наказание за подобное предложение? — не сдавался профессор.

— Никакой статьи!

— Итак?..

— Сударь, — председатель побагровел, — мне что, позвать служащего, чтобы вас вывели вон?

— Quis te furor tenet?[276] He предавайте дело огласке! — возмутился Назон.

— Если вы сейчас же не уйдете, — бушевал раскрасневшийся как помидор председатель, — я призову на помощь жандармерию департамента!

— Право, вы потеряли над собой контроль! Мы еще поговорим о нашем деле, — не сдавался Параклет.

— Убирайтесь! — председатель стал совершенно лиловым. — Или я вызываю Национальную гвардию![277].

— Те relinquo![278] — вскричал по-латыни разгневанный Назон. — Но я еще не сказал последнего слова, и мой ученик войдет в вашу семью!..

Первое должностное лицо города уже готовилось перейти от слов к делу, но тут упрямец профессор вышел из Дворца Правосудия и пришел в ярость. В свою очередь его лицо из красного стало совершенно белым, прихватив по пути фиолетовый оттенок. Он несколько раз повторил громовым голосом quos ego[279], чему из глубин здания эхом отвечали крики, как бы оспаривая аргументы Нептуна.

Параклет был уязвлен — провалилась его самая блистательная комбинация. В своем монологе он употреблял энергичные формулировки Цицерона[280], а его гнев, бравший начало в высоких сферах Гордости, низринулся потоком оскорбительных выражений и даже ругательств меж кощунственных берегов quousque tandem u vernum enimvero[281].

Он шагал, размахивая руками словно мельница, и спрашивая себя, не должен ли его ученик потребовать удовлетворения за оскорбительный отказ господина де Пертинакса, основанный на утверждении, что у него якобы нет дочери, а лишь один сын! Не следовало ли кровью смыть подобную обиду? Троянская война казалось ему, разгорелась из-за более ничтожного повода! Разве идет в сравнение поруганная честь Менелая[282] с грозящей гибелью рода Тийолей?!

Взъерошенный профессор продвигался вперед нетвердой походкой, пока не столкнулся с каким-то весьма материальным предметом.

— Cave ne cadas[283], — машинально произнес он.

— Cave ne cadas, — ответили ему.

Благочестивому Назону почудилось, что он встретил на своем пути скалу и громкое эхо.

— Кто вы? — спросил он.

— Месье Параклет, — услышал латинист в ответ, — я секретарь суда. Я уже стар, послушайте меня!

— Постановление суда, так скоро! — с грустной иронией констатировал Параклет. — Зачитаете мой смертный приговор?

— Месье, — отвечал секретарь суда, — я подписываю бумаги моего министерства именем Маро Лафуршет, и я ваш искренний почитатель.

— Что ж, послужите мишенью для стрел моего гнева!

— Месье, выслушайте меня!

— Вы, простой секретарь, ничтожный писарь, безмозглая подставка для перьев, и вы вмешиваетесь в мои мысли и прогулки!

— Но в конце концов!..

— Прочь с дороги, ничтожество!

— Однако…

— Прочь, крючкотвор!

— Не унижайте смиренных! — возгласил Лафуршет. — Ne insultes miseris!

— Или ne insulta! — подхватил Назон.

— Или noli insultare miseris![284] — нашелся господин Лафуршет.

Перед подобными грамматическими перлами гнев профессора разом угас. Он встретился с латинистом одного уровня с ним!

— Чего хочет от меня уважаемый секретарь? — спокойно спросил он.

— Я слышал вашу беседу с господином Пертинаксом. Простите мне невольную неделикатность! Я могу быть вам в некотором роде полезен.

Ловкий писарь отмыкал интеллектуальные врата профессора ключом вкрадчивости.

— Меня зовут Марон, как Вергилия, — шепнул он.

— Но Лафуршетом[285] не зовут никого, — обрезал Параклет. — Что дальше?

— У меня есть дочь на выданье, с небольшим приданым. Она в полной мере являет собой то, что Юстиниан[286] называет viripotens[287].

— Viripotens? — повторил Назо.

— Viripotes! — подтвердил Маро.

— Месье, — заволновался профессор, — эта viripotes сделает из меня вашего друга на всю жизнь. Итак, девица viripotes зовется…

— Эглантина! Она женщина мягкого нрава, приятного обращения, но с горячим темпераментом, и замужество достойным образом удовлетворит ее юные запросы, если господин маркиз Ансельм де Тийоль, соблаговолив остановить на ней взгляд своих благородных очей, окажет нам честь провести в нашей семье вечер этого счастливого дня!

— Прекрасно сказано! — похвалил задумавшийся Назон. Кажется, он крепко держал в руках будущее рода Тийолей.

— Quota hora est? — спросил профессор.

— Quinta[288], — ответил Лафуршет.

— В семь часов господин маркиз и я постучим в вашу дверь.

На этом собеседники завершили свой научный дуэт, и погруженный в размышления Параклет продолжил путь к замку.

Что за мезальянс! Дочь провинциального писаря, «вписывающаяся» в гордую семью Тийолей! Это античное древо будет принуждено сыпать свои белые цветы на недостойную голову! Из почвы, когда-то возделанной его благородными предками, оно перенесется в неунавоженную землю вульгарной буржуазии! Но выбора не было. Род восстанет из пепла, и потомки передадут его славу грядущим поколениям. К тому же Ансельм облагородит свою жену, ибо и петух облагораживает кур.

Приободренный этими аргументами птичника, профессор добрался до замка, объявил ученику о полном успехе их предприятия и произнес речь, по длине и убедительности доказательств вполне сравнимую с речами Цицерона, в которой наш латинист трактовал цели легитимного брака в двойном свете морали и воспроизведения рода.

При серебристом звоне имени Лафуршетов Ансельм даже не моргнул глазом! Будучи девственником, он смотрел лишь на внешнюю сторону дела, не заглядывая в глубину. Эглантина — женщина, чего же еще? Он пребывал до поры в том блаженном состоянии, когда главное — ухватиться за сорочку, и лучше — за ночную.

После обеда все обитатели взбудораженного замка принимали участие в облачении маркиза. Прислуга сбилась с ног. На невинный лоб жениха были вылиты каскады очистительной воды; осушающие салфетки истерлись до дыр; горшочки с помадой лишились своего благоуханного содержимого; десятки гребней потеряли свои зубы в буйных зарослях на голове маркиза; крючки отступали перед упорством ботиночных пуговиц; шкафы изрыгали потоки одежды; подтяжки растягивались до пределов, позволяющих выдержать давление в несколько атмосфер, а бесконечные галстуки, словно аллигаторы, разбрасывали во все стороны свои хвосты!

В назначенное время маркиз стал походить на медведя в манжетах, кружевном жабо и при парадной шпаге.

В сопровождении своего также накрахмаленного учителя он в несколько минут достиг дома № 7 по улице Вье-Паршемен[289] и приготовился с триумфом появиться в жилище своей нареченной. Все были в сборе. Присутствовали месье Лафуршет и его дочь Эглантина; кузен Буссиньо, служащий мэрии Гроньон, дальние родственники Лафуршетов и всей цивилизации; крестный отец девицы, некто Проте, судебный исполнитель с дипломом об окончании двухгодичных юридических курсов.

Салон заливал свет двух свечей, грустно чадивших в противоположных углах комнаты; на четырех стенах висели мерзкие картины с охотничьими сюжетами; пятым украшением выступал дурацкий стол красного дерева, на котором стояла клетка с соломенными чучелами птиц; соломенные же стулья и кресла отнюдь не прельщали посетителя своей сомнительной мягкостью; единственным, кто мог бы без ущерба для себя высидеть на них более часа, был бы бригадир конной жандармерии, чья профессия закалила наиболее мясистые части тела. Венчало убранство комнаты стоявшее у окна старое пианино, лоно которого, без сомнения, хранило эхо кухонных баталий.

Объявили о прибытии маркиза де Тийоля. Общество запаниковало было, но быстро взяло себя в руки. Ансельм вошел под обстрелом беспокойных взглядов. Мужчины встали, женщины присели, дети таращили глаза, пытаясь рассмотреть ниточки, которыми приводились в движение руки и ноги гостя.

Назон официально представил своего ученика, и под прикрытием благодатного полумрака Эглантина двинулась к суженому. Она сделала реверанс, а вместе с ней склонились в поклоне все ее сорок пять весен. Девица цвела под жарким солнцем французского юга. Она оказалась крепко сбитой, круглой, пухлой, толстой, сферической; она являла взгляду роскошные формы тропического растения.

Ансельм нашел невесту прекрасной — он принял ее за увеличенное издание Афродиты[290]. На желторотого юнца она, конечно, могла произвести такое впечатление. Эглантина вполне сошла бы за свою мать, не будь она всего лишь дочерью.

Словом, гости и хозяева обменялись приветствиями, наговорили друг другу комплиментов, а потом расселись поудобней, и началась беседа. Вскоре общий разговор перешел в приватный. Оказавшийся рядом с юной писаршей маркиз говорил так тихо что могло показаться, что он просто-напросто молчал. Назон беседовал на латыни со своим новым другом, у которого находил поистине квинтиллианские[291] обороты, и делился с ним своими наблюдениями над неправильным склонением в латинском языке.

Сыграли в корбильон[292]. Хотя маркизу уже сто раз объясняли правила этой игры, его мятущийся ум никак не мог их усвоить, и потому его неожиданные выходки нередко приводили окружающих в мучительное недоумение.

Что касается бравого профессора, то он во всем полагался на своего друга Ломона.

Остальное общество приучало свои глаза к непривычному зрелищу молодого маркиза, его физических и духовных несовершенств.

Тем временем обрученные — ибо любовь их уже обручила — пьянели от счастья. Вскорости Ансельм разгорячился, заговорил о грамматических неправильностях существительного cubile[293] и поведал возлюбленной о склонении существительного tonitru[294]. Что касается прилагательного comu и имени la come[295], то они, казалось, были известны ей с детства. Эглантина не осталась в долгу и отвечала — «копия судебного решения, экспедиция, трибунал».

Определенное разнообразие в течение вечера внесли несколько невинных игр. В жмурках Ансельм странным образом перепутал пол играющих, а также не замедлил опрокинуть стол и клетку с птицами (которым осталось только ожить, чтобы улететь). В игре в синонимы ему предложили отгадать предмет, имеющий характеристики — добрый, добродетельный, чувствительный, которым можно наслаждаться, изучать, нежнейшим образом проводить с ним время, прижимать к сердцу, прятать под подушку и в молитвенник… Он ответил: «Ветряная мельница».

Вечер закончился наилучшим образом — юный маркиз уже мечтал, как он увидит Эглантину в своих снах, а Эглантина представляла себе невинные радости с непорочным супругом.

На следующий день решился вопрос со свадьбой, а еще через неделю церковные колокола вливали в уши новобрачных тысячи обещаний, одно другого слаще.

Назон Параклет буквально проскакал весь день на одной ножке. Он был просто неузнаваем! Надежды исполнялись, и он провидел, как бесчисленное потомство его любимого ученика — много-много Тийолей! — образует липовые аллеи.

Великий день наступил, однако ни Мирабели, ни Вьей-Пьеры, ни Пертинаксы не лопнули от досады!

Маркиз краснел, как весталка[296] при свете дня; он возжег священный факел Гименея и держал его с религиозным чувством. Ансельм теперь несколько манкировал уроками латыни, но это можно было ему простить. Тотчас по совершении церемонии юный Тийоль собирался вновь усердно приняться за занятия и слово в слово перевести историю любви Дидоны и Энея.

Славный и доверчивый юноша! Беги туда, где ждет тебя счастье, куда влечет наслаждение! Раскрой объятия своей увесистой половине! Неси на вытянутых руках двести пятьдесят фунтов живого веса, что вложила в них любовь! Доверь свои чувства и мысли поэтическому вдохновению божества Цитеры и на законном основании развяжи пояс целомудрия твоей томной супруги!

Старый профессор имел с учеником интимную беседу; он просветил Ансельма насчет его супружеских обязанностей и произнес прекрасный парафраз на тему duo in uno carne[297] из Писания. Великая книга тайн человечества листалась беспрерывно, и молодой Тийоль почерпнул там наивысшие знания. Затем учитель и ученик перешли к сложностям бытия: Ансельм был предупрежден об угрозе измены. Юноша побледнел, и волосы у него встали дыбом, когда он услышал о возможных шалостях слабого пола. Со страхом он прочел биографии некоторых знаменитых мужей античности и разглядел в толще мутной воды действительности не замеченные им подводные рифы: и жизнь и море предстали перед его взором покрытыми черным илом и грязью. Ансельм бросил зонд и наткнулся на скалы, о которые разбилось (и еще разобьется) бесчисленное множество супружеских ладей!

Назону удалось ободрить растерявшегося ученика. Союз, который тот заключал, имел все шансы на удачу — Эглантина Лафуршет была создана, чтобы одарить мужа счастьем. Она казалась нечувствительной к внебрачным соблазнам, а потому сможет устоять против чьих-либо попыток осквернить супружеское ложе. Это было тщательно возделанное поле, ухоженное с нежностью, хранимое со всем бдением, и ее любовь к Ансельму служила пугалом, готовым обратить в бегство любую хищную птицу и претендента на душу и тело добродетельной невесты. А потому женитьба маркиза непременно будет полна гармонии, как одна-единственная музыкальная нота, без вариаций, без коды[298], без фальши, ключом к которой являются лишь наслаждение и счастье!

Вечер перед первой брачной ночью был волнующим и полным страстей. Нетерпеливый маркиз захотел уединиться с юной супругой в спальне еще до заката солнца. Однако решительный сторонник соблюдения приличий, профессор энергично противопоставил желанию ученика аблатив и твердую волю, которым тому пришлось подчиниться.

— Не торопите, мой благородный ученик, не торопите тот блаженный миг, когда мечта вашей страсти сольется с ее реальным воплощением! Не забывайте о различных способах выражения в латыни предлога «без» перед инфинитивом: вы должны провести ночь без сна, noetem insomnem ducere, без того, чтобы ранить стыдливость супруги, salva fide, без внимания к возможным досадным мелочам, dissimellanter! Не забывайте также, что женитьба сродни точному переводу и что вы должны слово в слово повторять вашу супругу, прежде чем позволите себе обратиться к вольному стилю.

Наконец звезда Венеры поднялась над горизонтом наслаждения. И пора! Ансельм давно уже уставил на нее телескоп своего нетерпения!

Прелестная Эглантина Лафуршет тщетно пыталась выдавить слезинку — целомудрие так и не смогло растворить врата потоку слез, паводка не получилось. Она направила свою пышную, слегка взволнованную плоть к дверям супружеской спальни, а общество с многозначительными улыбками продефилировало перед маркизом.

Веко отеческого глаза Назона невольно увлажнилось, а его новый друг Марон мог изъясняться лишь междометиями: О! Э! Дала! Хм! Уф! Пф-ф!

Но вот Ансельм де Тийоль, до того момента последний в роде, поцеловал своего учителя, тестя и исчез за дверями.

Птицы взмахивали крылышками в своих гнездышках; напоенная ароматными дуновениями ночь колыхала прозрачный полог своей эбеновой[299] кровати; вечерняя звезда бросала в таинственный мрак луч своего взгляда, а само Небо, эхом отзываясь на прерывистые вздохи, в какой-то момент блаженно содрогнулось от наслаждения, молодости и любви!

Девять месяцев спустя Тийоли расцвели совершенно, и ничто не омрачало счастья двух соединившихся семейств. Только свояк Лафуршет, слегка склонный к насмешке, как и большинство старых судопроизводителей, поддразнивал иногда Назона по поводу трудностей в латыни.

— Вы знакомы с Федром?[300] — спрашивал он.

— Безусловно!

— Как вы переведете anus ad amphoram?

— Anus — старуха; ad amphoram — с амфорой. Это название басни.

— Вы допустили грубую ошибку.

— А именно?

— Прямо-таки возмутительную ошибку!

— Месье Марон, выбирайте выражения!

— Amphoram переводится как «горшок».

— Какая разница?

— Ad означает «на».

— Ну так что же?

— A anus[301] совсем не значит «старуха»!

Параклетом овладевал праведный гнев, и два чемпиона латинской грамматики вцепились бы друг другу в волосы, если бы не носили париков.

Однако вскоре подобные инциденты стали редкостью, оба знатока латыни зачехлили кинжалы насмешки и сложили в колчан стрелы сарказма. Ведь жизнь в этом избранном Богом уголке, где камни мощеных улиц дремали в ожидании редкого прохожего была покойна и прекрасна.

На горизонте семейной жизни маркиза де Тийоля не проплывало ни облачка; ежегодно еще один ребенок — мальчик или девочка — появлялся на свет, утверждая незыблемость рода Тийолей. Благочестивый Назон Параклет, закончив работу над неправильными склонениями, занялся исследованием тайных причин, которые, рассмотренные в двойном свете грамматики и женитьбы, мешают средним глаголам управлять аккузативом.

ОСАДА РИМА. 

 Глава I. ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА.

Убийство господина де Росси[302] должно было предварить всплеск революционного движения в Италии. Свободы, объявленные Пием IX[303], грозили обернуться против него самого и опрокинуть древний престол святого Петра.

Либеральная власть рушится повсюду, и это является следствием избыточности ее институтов. Прошлое далеко от настоящего; во времена, когда абсолютные правители покушались на свободы общества и уничтожали их, эти свободы, низвергаясь, действовали подобно разлетающимся осколками бомбам; но в XIX веке народы сами требуют ограничения слишком либеральных реформ, ибо последние способны столкнуть общество в бездонную пропасть. Свобода в понимании республиканцев различного толка, свобода анархическая, изжила себя, свобода в теории и свобода на практике — взаимоисключающие вещи: там, где слишком очевидно провозглашен принцип, нет места факту. В то же время, когда свобода не претворяется в практику, ее принципы сводятся лишь к роли лозунгов на челе общественных памятников.

Шестнадцатого ноября 1848 года Квиринал, дворец духовного владыки, был окружен гражданской гвардией и регулярными войсками. Но их требования реформ заглушали ружейные выстрелы швейцарцев, которые, храня верность власти и своему жалованью, храбро защищали временное королевство Папы.

Уже в течение некоторого времени воздух Рима был насыщен грозой. Франция успела передать Италии свою неспокойную атмосферу, и жители Апеннинского полуострова полной грудью вдыхали этот пьянящий аромат. Дело в том, что итальянцы дышат лишь с позволения австрийского императора, а пушки и генералы не слишком-то великодушны. Шум и беспокойство, доносившиеся с той стороны Альп, возбуждали римлян, которым захотелось быть причастными к празднику и без церемоний порадовать себя зрелищем небольшой революции.

В то время как одни осаждали, а другие защищали Квиринал, молодой человек со злым и неприятным лицом шнырял среди заполнивших площадь людей. Он являл собой определенный тип итальянцев — лживых, лицемерных, подвластных злу и неподвластных добру, ультрамонтанов[304], низких, завистливых, трусливых негодяев, не направленных и не просвещенных ни обучением, ни разумом. Бывший секретарь Папы Пия IX, он был хорошо известен в свете, на который некогда высокомерно изливал свою наглость и спесь. Его прошлое положение заставляло подозрительно относиться к его сегодняшним занятиям — почему Андреани оставил служение Папе и бросился в водоворот заговоров и мятежа?

— Друзья мои, братья мои, — бросил он перевозбужденной толпе, — владычество пап временно, оно уйдет, и свободная Италия никогда больше не будет носить траур по своим тиранам! Последуем за Францией в устремлении к свободе, и ее дети придут нам на помощь!

— Вы не из наших, — отвечали ему.

— Я солдат, я с вами и я за вас! Я знаю все бесчисленные злоупотребления этой прогнившей системы, все эти так называемые реформы, которыми вас развлекали, пустые уступки, которыми, как фальшивой монетой, оплачивали ваши великодушные порывы. Я солдат! Увидите, я буду сражаться в первых рядах, чтобы свергнуть абсолютизм и навечно обеспечить вашу независимость!

— Должно быть, вы в курсе всего, что происходит во дворце, — обратился к нему один честный малый, — и знаете, что Пий Девятый уступает нашим требованиям и дает нам либерального министра.

— Министры — пассивное орудие власти, они ничего не могут изменить в политике, — все более распаляясь, отвечал Андреани. — Папа просто меняет перчатки, вот и все, рука же его не станет ни мягче, ни щедрее. Не придавайте значения именам-однодневкам, которыми власть пытается усыпить вашу бдительность. Что даст смена вывески, если хозяин продолжает обвешивать и продавать фальшивый товар — свои лживые свободы?!

Действительно, святой владыка, чтобы сдержать бурю, попытался в качестве громоотвода использовать ряд министров, на которых без всякого для него вреда разрядились бы молнии мятежа. Но эти затертые и скомпрометированные имена уже не в силах были уберечь понтификальный[305] трон. На улицах Рима правил бал гнев, гремели ружейные выстрелы около Квиринала. Солдаты братались с восставшими, переходили на их сторону. В течение недели Пий IX надеялся укротить свободолюбивое движение при помощи ловких ходов и своевременно проведенных реформ, считая, что имеет дело с простым бунтом. И действительно, бунт можно свести на нет, дав выход народному кипению, но совсем не то с революциями! А это была революция.

Двадцать четвертого ноября 1848 года в сопровождении кардиналов, высших чинов церкви и части духовенства Папа спешно покинул Рим. В течение нескольких дней о месте пребывания его святейшества ничего не было известно. Назначили группу верховных правителей — хунту — для временного осуществления государственной власти и формирования правительства, которое было очень быстро укомплектовано.

Тем временем Папа благополучно добрался до Гаэты[306], откуда 17 декабря выразил протест против правящей хунты. Но он бросил подвластные ему территории не для того, чтобы уступить поле боя революционерам. Его святейшество в полной мере ощущал в себе призвание к мученическому венцу. Однако прежде всего Папе необходимо было сохранить полную свободу и независимость, чтобы католический мир не подумал, что он более не в состоянии осуществлять свою духовную власть.

Папский протест был выражен по всем правилам, однако он остался без ответа — хунта просто не заметила его. В действительности Папе нечего было опасаться; но вскоре под его знамена стали собираться многочисленные сторонники, что вызвало к жизни различные планы интервенции в Италию. Поэтому 2 декабря римское правительство, в свою очередь, воспротивилось экспедиции, намеченной генералом Кавеньяком, бывшим в то время главой исполнительной власти во Франции. Сами французы еще не определились в своих действиях.

Грустной прерогативой социальных потрясений является их способность вызывать на поверхность самые грязные, самые дурно пахнущие придонные слои общества. На одного действительно достойного человека, вознесенного на гребне событий, приходится сотня посредственностей и бездельников. В такие моменты всякий, кто до того втихомолку вскармливал тщетные амбиции, нереальные, бредовые утопии, разрушительную ненависть, некий постыдный порок, лелеял месть, считает себя призванным вершить судьбы народов. Голос узкой, личной выгоды заглушает в них голос общественного интереса, и, чтобы не услышать его, они решительно должны бы оглохнуть. Андреани отличался абсолютной глухотой, и так как отсутствие каких бы то ни было принципов делало его необыкновенно легким в моральном плане, он быстро поднялся на поверхность движения. Как далек он был теперь от поклонов, коленопреклонений и раскаяний прошлых лет! Он вывернул свою одежду наизнанку, но это его ничуть не изменило — одежда его была одинаково грязна с обеих сторон.

После отъезда Папы он с головой ушел в революцию и принялся во весь голос кричать о свободе, в то время как его сердце и сознание погрязли в низости и предательстве. Именно поэтому, когда на политической сцене возник Гарибальди[307], он со всех ног бросился под знамена отважного авантюриста. Он получил чин в славном легионе и сумел зажечь своей ненавистью врагов Пия IX.

Его перебежка в противоположный лагерь никого не удивила: среди духовенства подобное случалось нередко. В стране, где титулы сыплются на головы, словно конфетти, где полным-полно князей и принцев, плодится знать, низшие слои пропитанного религией общества пребывают в абсолютном рабстве. Нравственная же болезнь в нем сильнее поражает высшие слои. Полному разложению мелкого духовенства мешает не только его отчаянная бедность, играет свою спасительную роль и то, что оно подчинено иерархическому деспотизму. Архиепископы и кардиналы умеют окутывать тайной свою постыдную частную жизнь; низшее духовенство не располагает ни виллами, ни дворцами, ни лакеями, то есть ничем, что позволяло бы ему развратничать и покрывать свой разврат. Таким образом, высшие церковные чины кажутся тем, чем на самом деле не являются, и представляют собою то, чем никак не кажутся; в то время как простые служители культа, отнюдь не имея добродетели пребывать в бедности, вынуждаемы этой бедностью быть добродетельными.

Выходец из низов, Андреани чувствовал, как страсти раздирают его душу. Но почему же, выбившись благодаря своим амбициям и ловкости на достаточно высокий пост в околоправительственной понтификальной среде, он оказался вновь низвергнут?

Вот этого ни его друзья, ни его враги никогда не узнали. В один прекрасный день он неожиданно получил отставку и был выслан в Ватикан. Но никогда за стены папских покоев не просочился даже намек на причину этой немилости. Андреани находился на службе непосредственно у его святейшества. Пий IX, человек справедливый, исключительной набожности, известный своей суровостью и неподкупной честностью, которую он часто демонстрировал в отношениях с Францией, видимо, счел невозможным более держать при себе секретарем Андреани. В каком низком поступке раскрылась черная душа этого злого человека? Никто не знал. По городу ходили неясные слухи о злоупотреблении служебным положением и даже о похищении какого-то человека, но ничего точно не было известно; преступление, если оно и было, совершилось, со всей очевидностью, не в Риме, ибо отставка Андреани совпала с его возвращением из Франции, куда он был послан Папой с особым поручением.

Раз уж этот человек посетил Францию, почему ему было не присмотреться и не перенять неподражаемую чистоту французского духовенства? Сколько достоинства! Какое благородство в сравнении с вымогательством и бесстыдством, почти поголовно охватившими архиепископов и кардиналов! В то время как одни заставляют имеющееся у церкви влияние служить своим страстям, другие, аскезой умерщвляя страсти, добиваются усиления влияния религии на общество. Простые французские священники не только проповедуют добродетели, они живут согласно своим проповедям. Благородные же кардиналы соблазняют и губят души детей, пришедших у их колен просить отпущение своим невинным детским грехам. Заплывшие жиром прелаты вынуждают какого-нибудь благородного кавалера своей честью покрыть бесчестье их жертвы, а смиренные каноники кладут жизнь на алтарь служения всем обездоленным, дают свое благословение добрым усилиям каждого грешника, утешают страждущих и, не зная ни отдыха, ни радостей, денно и нощно молятся за несчастных, которым посвятили жизнь.

Видя подобное служение делу Христа, Андреани лишь снисходительно улыбался. После своего падения он провозгласил: «Пути Господни неисповедимы! Да будет прославлено имя Его!» И добавил про себя: «Папы и кардиналы еще получат по заслугам!» Он отдался телом и душой темным махинациям партии республиканцев и стал активно сотрудничать с мятежниками, направившими 16 ноября 1848 года пушки против ворот Квиринала.

Что мог поделать Пий IX, если среди его врагов были люди, поставившие себя вне всякого нравственного закона, вне всякой чести? Грустно, когда ряды достойных республиканцев оказываются замаранными присутствием таких подонков. Как получается, что армии борцов за улучшение общества служат прибежищем для преступников, надеющихся укрыться там от карающей руки закона? Подобные альянсы разрушают честные партии. Когда Папа, лишенный какого-либо репрессивного аппарата, отлучил от церкви лиц, виновных в покушении на временную суверенность Святого Престола, по улицам Рима пронесся вопль: «Да здравствуют отлученные!» Когда-то прежде народ дрожал, если Римский Папа метал стрелы гнева. Считалось, что их влагает в его руку карающая десница Бога! Сегодня над ними смеются: безбожная физика вытеснила веру, вооружив сознание обывателя громоотводами.

Хунта продолжала свое дело, несмотря на отлучение; всеобщее голосование охватило все уголки папских владений. Благодаря то ли небрежности, то ли оплошности, то ли умыслу наблюдателей, к урнам пришло множество иностранцев без роду и племени, без родины и очага, чтобы поддержать недовольных. 9 февраля 1849 года в Риме провозгласили республику. Папское временное правительство было сброшено, однако ему были даны гарантии духовной власти над обществом; безумцы не понимали, что религия, чтобы быть сильной, нуждается в независимости, а независимость эта зиждилась на временной государственной власти ее верховного жреца, ибо защищала его от давления законов и воли чужой нации. Новое правительство должно было устанавливать с Италией отношения, которых требовали общенациональные интересы страны. В то время как Папа собирал в Гаэте своих сторонников, Конституанта[308] аплодисментами встречала Мадзини[309], короля республиканцев Центральной Италии.

И чтобы отпраздновать прекрасный день независимости Италии, под сводами Ватикана загремел, исполненный с дикой яростью, гимн победы, духовная песнь, возносимая армией к Богу и дотоле исполнявшаяся одними служителями Неба, — Те Deum[310].

 Глава II. ПЕРЕМИРИЕ.

В описываемое время Национальная ассамблея Франции занималась проблемой вмешательства в дела Италии. Предполагалось обсудить предложение, касающееся отправки в Италию двенадцати тысяч человек с целью опередить Австрию. Проект этот первоначально был слишком расплывчат, но постепенно раздулся до гигантских масштабов, представив Вечный город необычайно важной территорией, где непременно должны быть собраны французские войска[311].

Палата депутатов одобрила проект интервенции; не замедлил сформироваться и экспедиционный корпус; герцог Удино де Редджо[312] был назначен главнокомандующим, Реньо Сен-Жан-д'Анжели[313] — командующим войсками. Такое двойное назначение нарушало все правила. Назначение герцога де Редджо в этих условиях выходило за всякие рамки и, с точки зрения иерархии было просто нелогично. Под началом одного главнокомандующего следовало объединить хотя бы две дивизии; на деле же имелась только одна, и, чтобы ею командовать, вполне достаточно было одного генерала Реньо Сен-Жан-д'Анжели.

Армейский корпус состоял из одного батальона пеших стрелков, двух линейных полков под командованием бригадного генерала Левайана и двух линейных полков во главе с бригадным генералом Шадейсоном. Три артиллерийских батареи, две группы инженерных войск и два эскадрона 1-го полка конных стрелков дополняли экспедиционный корпус.

Наличный состав из шести тысяч пятисот человек был погружен на корабли; 24 апреля 1849 года корабли встали на рейде Чивитавеккьи. Главнокомандующий не имел представления о настроениях населения, но высадку произвели в указанном месте, потому что иначе эскадра могла стать на якорь лишь в небольшом порту Фьюмичино, расположенном в устье Тибра и очень неудобном. Герцог де Редджо не замедлил узнать, что сто двадцать пушек уже выставлены рядами по берегу Чивиты, что отнюдь не предвещало дружеской встречи. Поэтому герцог немедленно составил и распространил в городе прокламацию, где объявлял, что французская армия прибыла с дружескими намерениями и не собирается навязывать народу правительство, которого оно не захочет.

На борту «Лабрадора» двое молодых людей беседовали, ожидая, когда отдадут якорь. Один из них, молодой штабной капитан, официально не входил в экспедиционный корпус и добился разрешения участвовать в кампании в качестве добровольца. Его просьбе покровительствовало некое высокопоставленное лицо, без сомнения бывшее в курсе тайных побудительных причин этого путешествия, поэтому разрешение далось легко и без проволочек. Молодого человека, грустного и озабоченного, звали Анри Формон. Очевидно, страдания омрачили его юность, ибо он уже пролил слезы в том возрасте, когда юная душа слез не знает. Рядом с ним находился и заботился о нем его добрый товарищ, лейтенант инженерных войск, Аннибаль де Вержен, чья веселость и искрящееся жизнелюбие резко контрастировали с хмуростью и печалью молодого капитана.

— Как ты думаешь, мы сразу же высадимся в Чивитавеккье? — спросил капитан у товарища.

— Надеюсь, что нет, — отвечал тот.

— Тем лучше, ибо мне совсем не улыбается быть убитым в самом начале кампании.

— Поберегись, мой дорогой Анри, ведь волонтеры редко возвращаются назад, для них уже заготовлена пуля.

— О! Только бы она пощадила меня до Рима, — мрачно произнес Анри Формон.

Аннибаль ласково взял его за руку.

— Друг мой, почему ты не хочешь объяснить мне причину своей печали? Ты ошибаешься, не доверяя мне, ведь и мое сердце, и моя рука принадлежат тебе. Если, как я подозреваю, ты хочешь кому-то отомстить, это касается нас обоих!

— Друг Аннибаль, если я и задумал месть, мне так или иначе придется подчинить ее грядущим событиям. Да, в Риме у меня враг, которого я ненавижу всей душой, и молю Небо, чтобы он не обрел честной смерти от чьей-нибудь пули. Мне он нужен живым, чтобы я мог сам с ним поквитаться.

— Отлично! Возьмем его в плен, — предложил Аннибаль. — У меня есть один сапер, славный малый, силач, настоящий Геркулес, может на вытянутой руке удержать троих, Жан Топен, он им займется.

— Нет, — решительно отказался Анри, — если мы захватим этого типа в плен, он удерет. Да к тому же я еще ничего о нем не знаю.

— Надеешься встретить его в Риме?

— Именно!

— А кто тебе его покажет?

— Бог! Через два дня мы вступим в Рим.

— Нет, через два дня мы еще там не будем!

— Думаешь, нас задержат?

— Скорее всего. Даже наверняка! Если римляне не остановят нас силой, они будут чинить нам тысячу дипломатических препятствий и затягивать дело, так что мы долго еще будем топтаться на пороге города.

— Что за напасть! Только бы дожить до этого момента!

— Терпение и мужество, Анри, — серьезно посоветовал Аннибаль. — Видишь, чтобы пробраться в Чивитавеккью, уже приходится хитрить. Можешь судить о том, что нас ждет дальше.

— Тем не менее генерал Удино как будто не сомневается в успехе.

— Право, если он и дальше будет прибегать к подобным уловкам, как с этой прокламацией… Ей-богу, надо было привязать ее к пушечному ядру и дать залп по городу! Ладно, не время выказывать героизм, когда тебя вот-вот стошнит… Черт, опять морская болезнь скрутила… Прощай, друг, умираю… завещаю тебе мой нашейник… О!..

Аннибаль повалился на палубу, но, к счастью для него и его многочисленных товарищей по оружию, эскадра уже подошла к берегу и получила приказ мочить якоря.

Доверившись обещаниям главнокомандующего, муниципальный совет Чивитавеккьи открыл порт для французских кораблей. Высадка произошла спокойно и без осложнений. Город приветливо принял французских солдат, которые начали с того, что арестовали городской гарнизон.

Жителей немедленно ознакомили с истинными планами прибывших: французская армия намеревалась заставить бунтовщиков уважать свободы, которыми Папа Пий IX собирался осчастливить своих подданных. Сопротивляться было поздно. Город промолчал.

Не теряя времени, главнокомандующий отправил своего брата во главе отряда кавалерии провести рекогносцировку на дороге из Чивитавеккьи. Новость о высадке французских частей уже успела распространиться. Посланной на разведку группе была устроена засада, и один французский солдат остался в руках римлян.

Когда адъютант, вернувшись, доложил о происшествии, главнокомандующий произнес следующие слова:

— Они захватили у нас одного человека, завтра мы отнимем у них тысячу.

Два дня спустя главнокомандующий обменял гарнизон Чивиты на захваченный в самом начале кампании французский батальон.

Оставив часть войск в Чивите, генерал Удино быстрым маршем направился к Риму. Аннибаль участвовал в этом доблестном броске, а Анри Формону удалось присоединиться к штабу главнокомандующего. К вечеру армия вступила в Пало и провела ночь, преодолев примерно половину пути, насчитывавшего всего около двадцати лье[314]. На рассвете части продолжили свой марш и вскоре приблизились к римскому аванпосту, где их встретили ружейным огнем.

Охваченный неразумным желанием как можно скорее добиться победы, главнокомандующий решил немедленно атаковать, и, хотя у него было мало войска и оно не приготовилось должным образом к штурму, герцог де Редджо приказал взять Рим, не мешкая ни одного дня, и пригласил офицеров на праздничный обед тем же вечером в «Минерве», одном из лучших ресторанов города. По приказу главнокомандующего собрали все веревочные и приставные лестницы, чтобы солдаты могли вскарабкаться по воздвигнутым перед входом в порт заграждениям.

Дорога из Чивитавеккьи подходит к Риму у ворот Фабрициа, расположенных позади собора Святого Петра. Главнокомандующий оставил дорогу слева и проник в город через ворота Каваллиджери, выходящие на хорошо укрепленный и огражденный бастион, венчающий Джаниколо. Раздались ружейные и пушечные выстрелы, но отважные французские солдаты, не обращая внимания на разрывы снарядов и густой дым, бросились на врага, хотя численность последнего и занимаемая им выгодная позиция делали его практически неуязвимым. 20-й пехотный выказывал чудеса храбрости, и, если бы препятствие, вставшее на его пути, можно было преодолеть, 20-й сделал бы это. Орлеанские стрелки тогда уже продемонстрировали несравненную отвагу и ловкость, которые отличали их затем во все время кампании. Один солдат, спрятавшись в виноградных кустах возле дороги, держал на мушке каждого пушкаря, высунувшегося из амбразуры, чтобы зарядить орудие. Пули точно ложились в цель; снайпера скрывала густая листва, делавшая незаметным даже самый дым его мушкета. Солдат долгое время оставался на своем посту, уложив восьмерых артиллеристов, пока сам не был убит пушечным выстрелом, заряженным картечью.

Тем временем французские отряды пядь за пядью отвоевывали территорию, но они все же почти не продвигались, а в атаке не двигаться вперед значит отступать. Вскоре итальянцы их погнали. Тщетно офицеры старались собрать своих людей и снова поднять их на штурм, они и сами понимали, что победа невозможна. Аннибаль и Анри встретились в разгар схватки, и лейтенант от инженерии не раз спас жизнь штабному офицеру, которого храбрость и ненависть увлекали в самую гущу рукопашного боя.

В пять часов просигналили отступление. Французы обратились в бегство, означавшее полный разгром. Генерал Удино старался как-то организовать отступление и сам мужественно оставался под огнем. Все напрасно. Солдаты, рассеявшись, отступали по двое, по трое, некоторые на скрещенных ружьях несли раненых, другие едва тащились, третьи сами смахивали на трупы, и все они сожалели о мужестве, энергии и храбрости, растраченных впустую. Аннибаль, Анри и Жан Топен ушли из-под стен Рима одними из последних и под руководством сапера Топена, который знал все ходы и выходы, направились на Кастель ди Гвидо. Аннибаль пребывал в ярости, Анри — в печали; Аннибаль переживал провал операции, Анри — плохой знак, под которым началась экспедиция. Аннибаль выходил из себя, Анри же, напротив, замкнулся и страдал молча, в то время как его доблестный товарищ бушевал.

— Лейтенант, — сказал Жан Топен, — мы еще вернемся. А говоря по правде, если из такого пекла удалось унести ноги, то, ей-богу, жаловаться не на что.

— Какой позор! — не унимался Аннибаль. — Да ты посчитал, сколько мы потеряли захваченными в плен и убитыми? Черт подери! Хотелось бы мне одним глазком взглянуть на отчет генерала о сегодняшнем провале!

— Простите, лейтенант, теперь нам известно, с кем имеем дело. Должен сказать, что, хотя эти итальянцы вовсе не герои, сегодня они показали себя настоящими храбрецами. Клянусь честью, я видел своими глазами, как мужественно они умирали.

— Ладно, Анри, — обратился Аннибаль к другу, — выше голову! Ты сражался как настоящий солдат. Думаю, не одно итальянское сердце удивилось, встретив столько гнева и ненависти на конце твоей сабли! Да ты слышишь ли меня?

Молодой капитан не ответил; он ни улыбкой, ни словом отозвался на утешения лейтенанта и на шутки солдата. Те замолчали, и дальнейший путь прошел в тишине; к ночи они выбрались на Кастель ди Гвидо, где присоединились к главнокомандующему.

Другая часть отступившей армии дошла до Мальянеллы, так что солдат смогли собрать лишь в двух лье от Рима. Когда состоялась общая перекличка, выяснилось, что не хватает семисот пятидесяти человек.

Тем не менее разгром, имевший место 30 апреля, квалифицировали как глубокую разведку боем; следует все же думать, что австрийцы, стоявшие лагерем на другой окраине Рима и так же неудачно выступившие еще до прихода французов, да и вся Европа, пристально следившая за событиями в Италии, оценили происшедшее по достоинству.

Эта «глубокая разведка боем» и последовавшая за ней передышка способствовали началу переговоров. Вскоре под стены Рима прибыло необходимое пополнение. Экспедиционный корпус пополнялся в течение всей осады, так что его общая численность достигла в конце концов тридцати тысяч человек. Французская армия в Италии окончательно сформировалась. Она состояла из трех дивизионов под командованием генералов Реньо Сен-Жан-д'Анжели, Ростолана и Гесвиллера, тридцати батальонов, восьми эскадронов, тридцати шести артиллерийских полевых орудий, сорока осадных орудий, гаубиц, мортир, шести инженерных подразделений, одно из которых составляли минеры, — таковы были мощные военные силы, доблестно исполнявшие распоряжения генерала от артиллерии Тири и остроумные комбинации генерала-лейтенанта от инженерии Вайана.

С этого момента положение герцога де Редджо обрело логику — он был главнокомандующим! Он официально носил этот титул, и, что особенно важно, ему полагались все соответствующие почести, но про себя он знал, что в армии есть человек высокого интеллекта и заслуженной известности, который заменит его в боевых действиях и в случае необходимости объявит себя командующим французскими частями. Если до сих пор еще этого не сделали, то лишь потому, что было не принято на пост главнокомандующего назначать генерала специального корпуса. Вот почему генерал-лейтенант от инженерии Вайан держался в тени, но сразу же по прибытии под стены Рима принял на себя командование осаждавшими город войсками.

Армия закрепилась на правом берегу Тибра. На левом — 3-й Дивизион расположился в Монте-Марио, севернее Ватикана, в полутора тысячах метрах от Площади[315], и в Маттеи, на Виа Портуэнзе; 2-й и 3-й дивизионы, образуя центр и правый фланг, занимали Сантуччи; штаб-квартира расположилась более чем в двух тысячах метрах на юг от Рима и Сан-Карло, примерно в семидесяти метрах от Сантуччи. Эти две позиции соединялись с левым берегом реки понтонным мостом, поставленным на Сассере. Кавалерия находилась в Маттеи и Сантуччи; инженерные части стояли бивуаком в Сан-Карло. Вокруг Рима нет деревень, и эти названия обозначают монастыри, кардинальские поместья и земли римских князей. Герцог де Редджо дислоцировался в штаб-квартире в Сантуччи, а генерал-лейтенант Вайан — в Сан-Карло.

Часть Аннибаля стояла в Сан-Карло, бывшем монастыре, где она обнаружила более чем сносные кровати и без лишних слов их присвоила: на войне как на войне! В начале перемирия инженерная часть изготовила несколько тысяч туров[316] и фашин[317]. Так как лес находился поодаль, то работали прямо на месте, а потом перевозили сделанное в лагерь при помощи кавалерии и реквизированных средств транспорта.

Солдаты сначала были обескуражены разгромом 30 апреля, но постепенно к ним вернулись бодрость и хорошее настроение. Казалось, само присутствие генерала Вайана вселяло в них уверенность в победе. Вскоре саперы свели на нет лесочки возле Каза-Маттеи и виа Портуэнзе. Они радовались и смеялись: разрушать — вот что им нравилось больше всего; они не помнили себя от счастья, когда случалось разорить дом, а наивысшим наслаждением было снести с лица земли дворец.

Анри и Аннибаль все время держались вместе — и когда лейтенант руководил работами, и когда они рыскали в окрестностях Рима. Пока артиллерия делала свои туры из виноградных лоз, друзья пытались общаться с самыми отдаленными частями французской армии. Разговоры тянулись долгими часами, да иначе и быть не могло, ибо барабанные перепонки этих благородных воинов, раздираемые оглушительными разрядами мортир и заряженных картечью полевых орудий, не воспринимали человеческую речь, и приходилось кричать во все горло, здороваясь с ними, и еще громче, прощаясь. В подобных случаях Аннибаль шутя требовал в качестве переводчика пушку. Нередко друзья в сопровождении бравого Жана Топена подходили к стенам Рима и беседовали с жителями. Последние частенько впускали французских солдат, хотевших детально ознакомиться с городом. Случалось даже, что и высокопоставленные чины, переодевшись крестьянами или врачами, шли в Рим, чтобы своими глазами увидеть, как он готовится к обороне.

Судя по всему, римляне не сомневались, что скоро будет заключен мир. Гордые своим первым успехом, они считали себя вправе диктовать условия. Поэтому они не придавали большого значения присутствию у своих стен французской армии и не мешали противнику свободно разгуливать по улицам. Рабочие продолжали даже восстанавливать церковь Святого Павла, расположенную на левом берегу Тибра в полулье выше Рима. В качестве внешнего украшения они устанавливали прелестные мраморные колонны, подаренные недавно Папе Пию IX.

Часто римляне сами приходили во французский лагерь; эти визиты никого не беспокоили, потому что работы по осаде города еще не начинались. Однажды триумвират[318] должен был собраться у главнокомандующего. Для торжественной встречи главнокомандующий, не имея под рукой ничего более праздничного, велел расположить двумя рядами армейские туры и фашины. Но эта триумфальная аллея из мертвого дерева не пригодилась, потому что триумвиры так и не решились выйти за ворота Рима. Несколько дней спустя в штаб-квартире распространился слух о предполагаемом визите особы королевских кровей. Одна итальянская принцесса выразила желание почтить своим присутствием расквартированные французские войска. Главнокомандующий проявлял необыкновенную любезность и галантность по отношению к высокой посетительнице и сопровождавшим ее дамам. Но каково же было удивление простых пехотинцев, когда однажды в Риме они узнали в городских служанках своих недавних гостий, прекрасных аристократок, в которых теперь не было ничего царственного, кроме их красоты, и ничего благородного, кроме тех чувств, которые они в обычной жизни никогда не демонстрировали!

На этом фоне в Рим вошел Гарибальди со своим отрядом. И на глазах равнодушно взиравшей на происходящее французской армии стал дерзко преследовать солдат неаполитанского короля. Вскоре тот ударился в бегство со всей своей армией, артиллерией и прочим военным снаряжением, поспешно освободив территорию горстке людей[319].

Кроме этих событий, несколько взволновавших город и его окрестности, все оставалось мирным и спокойным. В пригородах объявились несколько мародеров, но они не нанесли большого ущерба. Анри и Аннибаль, бродя по бесчисленным дорогам окрестностей Рима, не рисковали заблудиться, ибо верхушка Джаниколо, увенчанная куполом собора Святого Петра, всегда четко указывала верное направление.

В течение нескольких дней Аннибаль, казалось, сопротивлялся тайным замыслам Анри, которые тот хотел воплотить в жизнь. Анри упрекал друга в недостатке дружеского участия и в бессердечии. В тот вечер он принялся еще сильнее давить на Аннибаля, но лейтенант продолжал отказываться.

— Ладно, Аннибаль, я пойду один.

— Это еще хуже, Анри, так совсем не годится!

— Думаю, моя храбрость не уступит храбрости большинства наших солдат, которые ходят туда из простого любопытства.

— Конечно нет, но мы офицеры, и наша форма может спровоцировать какой-нибудь неприятный инцидент.

— Так переоденемся! Аннибаль, я в первый раз посвящаю тебя в свой проект. Завтра на рассвете я пойду один.

— Но на кого у тебя зуб? — спросил доведенный до крайности лейтенант.

— Если бы я знал, то не испытывал бы ненависти к нему, потому что уже успел бы отомстить.

— Хорошо, Анри, ты замыслил какую-то дерзкую выходку. Мне не удастся тебя отговорить, но я помогу тебе чем смогу, мы пойдем вместе.

— Завтра! — живо ухватился за эти слова молодой капитан. — Переговоры скоро закончатся, перемирие завершится, и тогда будет поздно.

— Завтра мы войдем в Рим, — грустно согласился Аннибаль.

Главнокомандующий распорядился, чтобы войска заняли самые важные позиции вокруг Рима. Форт Сало, занятый несколькими частями, обеспечивал сухопутную связь с Чивитавеккьей, так же как и охранявшийся маленький порт Фьюмичино на Средиземном море в устье Тибра.

В назначенный день молодые люди, переодетые крестьянами и сопровождаемые Жаном Топеном, явились на римский аванпост. Они преодолели заграждение перед воротами Портезе и по улицам Сан-Микеле и Санта-Мария добрались до середины Трастевере, квартала на Джаниколо, расположенного на правом берегу Тибра. С точки зрения сохранившихся памятников, это самая интересная часть Рима; старый город на левом берегу реки больше и древнее, но в нем одни античные руины.

Анри, однако, явился сюда не любоваться красотами; он пришел все узнать. Поэтому он вглядывался в лица римлян с наглой настойчивостью, которая могла ему дорого обойтись. Аннибаль молча следовал за другом, а вел их Жан Топен. Трое французов вскоре вышли на площадь Святого Петра. Мрачный Анри не спускал глаз с прохожих. Только сумасшедший мог надеяться встретить и узнать кого-то в этом огромном городе, но ведь никто не сказал, что Анри не был сумасшедшим! Если бы не это, он уже давно умер бы от тоски и отчаяния. Капитан быстрым шагом спустился к Тибру, прошел мимо замка Сант-Анджело и направился к Корсо. Когда он вместе с друзьями ступил на эту прекрасную, обрамленную дворцами улицу, то очутился в довольно густой толпе. Не приходилось сомневаться, что один из многочисленных итальянских болтунов разглагольствовал о своих победах над французскими солдатами. Наш герой хотел пройти мимо и продолжить свои горячечные поиски, как вдруг его остановил женский крик. Это были стенания и жалобы вперемежку с бессвязными словами, которые покрывал вой толпы!

— Безумная француженка, безумная француженка! — кричали зеваки.

— Что они так вопят? — начал Аннибаль. — Разве…

Но друг яростно сжал его руку, и лейтенант замолчал.

— Ну, что будем делать? — через некоторое время спросил он.

— Отойдем-ка в сторонку, — предложил Жан Топен. — В этой стране люди скоры на удар стилетом[320].

— Анри, ты идешь? — позвал Аннибаль.

Но Анри рядом не оказалось.

— Анри, Анри! — закричал лейтенант.

— Сюда, мой лейтенант, сюда! — звал его Жан Топен.

Вытащив Аннибаля из толпы, сапер показал ему на простоволосую молодую женщину, спускавшуюся по Корсо с невероятной быстротой. За ней шел Анри, но он все больше отставал, казалось, с каждым шагом теряя силы. Женщина размахивала руками и, описывая бессмысленные зигзаги, бежала к Капитолию.

— Сумасшедшая! Безумная француженка! — завывала толпа.

— Как бы не упала с Тарпейской скалы![321] — раздавалось в толпе, но никто не делал ни одного движения, чтобы удержать несчастную.

Действительно, можно было опасаться, что она бросится вниз с этой высокой скалы.

— На помощь! Ко мне! — кричал Анри, безуспешно пытаясь догнать беглянку. — Это она! Она! Мари!

Оба спутника капитана кинулись следом и вскоре к нему присоединились. Женщина сбежала по ступенькам Капитолия, скорее, скользнула по ним, словно призрак. Она могла до смерти расшибиться на каждом шагу. Заполнявшая улицу толпа суеверно расступалась, давая ей дорогу. Наконец безумная достигла античного форума и как мертвая упала на капитель колонны; но тут же вскочила с криком:

— Горе, горе, горе Риму! Горе подлости, в какие бы одежды она ни рядилась, каким бы именем ни называлась! Горе тем, кто меня погубил, ибо меня избрал Бог, чтобы наказать виновного!

Услышав эти слова, люди задрожали. К женщине приблизился какой-то человек.

— Назад! Все назад! — крикнул он. — Эта женщина моя!

При виде подошедшего женщина потеряла сознание: она узнала Андреани!

Тем временем подошел Анри с друзьями.

— Вот он! Наконец-то! Он самый! — дико закричал несчастный капитан и упал, пораженный в руку стилетом.

— Назад! — воскликнул Аннибаль. — Ко мне, Жан Топен!

Большой и сильный, он подхватил друга на руки и понес на себе. За городом Анри пришел в себя, но был слишком слаб из-за волнений и раны, чтобы добраться без посторонней помощи до лагеря.

В Сан-Карло обнаружилось, что Жан Топен исчез. На следующий день перемирие было нарушено.

 Глава III. ОСАДА.

Посол Франции[322] в Риме активно занимался переговорами, но, обманутый уловками триумвиров, против своей воли вскоре оказался втянутым в республиканские игры мятежных властей. Пакт, предложенный им для обсуждения совету генералов, содержал немало унизительного для Франции. Герцог де Редджо, не будучи силен в тонкостях дипломатического языка, уже почти подписал его. Но генерал Вайан, добрый гений, стоявший за его спиной, вмешался, и пакт был отвергнут. Главнокомандующий никогда потом не имел повода в этом раскаяться.

Итак, перемирие было нарушено. Из Парижа пришел приказ атаковать. В лагере распространили слух, что атака начнется только 4 июня. Римляне попались на эту удочку и были захвачены врасплох, потому что французские колонны пришли в движение 3 июня в четыре часа утра.

Рим защищали не римские части. Триумвиры Армеллини, Мадзини и Саффи избрали командующим Гарибальди. Этот пьемонтец[323] обладал удивительным организаторским талантом. Он с блеском выходил из самых затруднительных положений, ухитряясь дисциплинировать даже наиболее распущенных людей. Этот республиканский Фра-Дьяволо[324] одевавшийся в экзотические костюмы невероятных цветов, внушал страх и уважение. Его особые войска состояли из уланского полка и пехотного легиона числом в шесть тысяч человек. Вокруг него группировались ломбардцы, их молодые офицеры принадлежали к наиболее аристократическим ломбардским семьям, а также два полка Римского Союза, драгуны и папские карабинеры, гражданская гвардия, обслуживавшая внутреннюю часть города, и, наконец, швейцарские артиллеристы, лучшие в Европе, прибывшие из-под осажденной Болоньи, где в течение длительного времени они сдерживали австрийцев. Таким образом, Рим защищали достойные воины. Его арсеналы были забиты боеприпасами, а стены щетинились ста двадцатью пушечными жерлами.

Речь шла не о том, чтобы взять Рим в кольцо и сломить его голодом: французская армия в тот период насчитывала лишь двадцать тысяч человек, с такими силами нечего и думать взять в кольцо город восемнадцати километров в окружности, к тому же прекрасно снабженный и оружием, и съестными припасами. В тот момент, когда командование отказалось от окружения и приняло решение об осаде, а дискуссия велась лишь о способах атаки, во всем блеске раскрылся талант генерала Вайана.

Новый Рим целиком вбирает в себя старый город и к тому же располагается на обоих берегах реки. Самая высокая точка в нем — холм Джаниколо, кажущийся неприступным. Расположен холм на правом берегу Тибра и доминирует над всем городом. Его защищает хорошо укрепленное заграждение, тянущееся от реки и ворот Портезе к замку Сант-Анджело; помимо этого, его перерезает старинная стена, образующая на задах бастиона что-то вроде внутреннего кармана, идущего от ворот Портезе к воротам Сан-Панкрацио. Таким образом, эта часть Рима, защищенная двойной стеной, значительно лучше укреплена, нежели другая часть города, окруженная лишь одной старинной стеной. Казалось, логично было атаковать с одной из позиций на левом берегу. Но, невзирая на возражения артиллеристов, генерал Вайан доказал, что атака с правого берега, хотя более длительная и сложная, имеет больше шансов на победу. Войска сохранят все связи друг с другом, а как только Джаниколо будет захвачен, город падет, потому что окажется распростертым у ног победителя, который с легкостью сможет засыпать его бомбами, в то время как, прорвав заграждение с левой стороны, французские солдаты будут втянуты в убийственную и бесконечную войну, которую римляне развяжут на баррикадах. К тому же не следовало действовать заодно с австрийцами и неаполитанцами, расположившимися на востоке города. Во Франции многие сочли, что выбор направления атаки на Джаниколо продиктован желанием уберечь римские памятники. На самом же деле никто не заботился об античных ценностях, а атака Джаниколо казалась оптимальным вариантом.

Генерал от артиллерии согласился с мнением генерала Вайана. В случае разногласий решающий голос принадлежал главнокомандующему. Некоторые генералы подумывали о захвате замка Сант-Анджело, ибо таково было мнение Луи Наполеона Бонапарта, президента Французской республики, в свое время долго жившего в Риме и потому хорошо осведомленного о его топографии и нравах населения. По его мнению, римляне признают поражение только после того, как неприятель завладеет крепостью Сант-Анжджело. Тем не менее этот проект отклонили и целью атаки был утвержден Джаниколо.

Основным принципом инженерных войск является подготовка и атака в выступающей точке укрепления, в усиленном, а не в ослабленном его звене. Брешь пробивается в самом бастионе[325], а не в куртине[326], соединяющей два бастиона, так как они взаимно поддерживают друг друга и перекрестным огнем делают невозможным подход к куртине. Атаковать следует как можно дальше от обоих ворот, чтобы не облегчать возможный выход осажденных из бастиона.

Итак, какова же была позиция?

Вершина Джаниколо резко выдавалась и несла на себе два бастиона, будучи защищена впереди куртины равелином[327]. Несмотря на мощную защиту, именно этот выступ и был выбран целью атаки. Он находился на равном расстоянии от ворот Портезе и Сан-Панкрацио, отделявшихся друг от друга семью бастионами.

Но надо отдать должное римлянам — во время перемирия они не сидели сложа руки. Появилось множество баррикад, перекрывших все ведущие в центр города улицы, изрытые ямами и перегороженные завалами с оборудованными местами для стрелков. По распоряжению генерала Вайана, один полковник, капитан и несколько саперов произвели разведку до самых стен Рима. Оказалось, что ворота Сан-Панкрацио и прилегающие части крепостной стены обиты и обложены мешками с землей; зубцы на крепостной стене укрыты маленькими корзинками, в которых обычно продают фрукты и которых римляне насобирали многие тысячи. На холмах Тестаччо и Авентине возле церкви Сант-Алессио вздымались грандиозные батареи. Эта церковь стоит на левом берегу Тибра напротив ворот Портезе, смотрящих на левый берег. Тестаччо, холм высотой в сто двадцать футов, представляющий собой свалку старых гончарных изделий, возвышался в пятистах метрах к югу от Авентина. Пространство, занятое французской армией, имело пологий наклон к реке, так что батареи на Тестаччо и Авентине спокойно накрывали его своим огнем.

Мало-помалу защитники Рима полностью вооружили и укрепили четыре бастиона: первый — справа — защищал ворота Сан-Панкрацио, а три остальных располагались цепью слева от них. Два последних находились именно на выступе Джаниколо, так что атаку следовало начинать с них. Пространство, заключенное между бастионами и старой стеной, было изрыто траншеями и уставлено оборонительными сооружениями. Перед церковью Сан-Пьетро ин Монторио на старой стене также возвышались заново установленные батареи, задача которых была поразить собственные бастионы передней линии, если те будут взяты врагом в результате приступа. Слева от этих батарей, не более чем в ста метрах от ворот Сан-Панкрацио, стоял дом, в котором Гарибальди устроил свою штаб-квартиру.

Французам было необходимо обеспечить себе линию атаки, а для этого следовало занять ее оба конца. Прежде всего захватить плато, лежащее напротив той части Джаниколо, которую предполагалось осаждать; на левой стороне этого плато красовались виллы Памфили, Валентини, Корсини и церковь Сан-Панкрацио; с правой его стороны возвышался Монтеверде; между этими двумя точками — Корсини и Монтеверде — планировалось оборудовать плацдарм для атаки шириной в тысячу триста метров. На севере плато Корсини стояли лагерем части Маттеи; на юге Монтеверде размещались части Сантуччи и штаб-квартира. Таким образом, все операции по осаде, математически рассчитанные, геометрически выверенные, проводились на выступе Джаниколо и ограничивались, с одной стороны, дорогой на Чивитавеккью, а с другой — Виа-Портуэнзе. Монтеверде находилось лишь в восьмистах метрах от Сан-Карло, где размещались саперы.

Пространство, на котором должны были развернуться превосходно разработанные генералом Вайаном осада и штурм, представляло собой пересеченную местность, застроенную загородными домами, утопающими в виноградниках и плодовых садах; там сходилось несколько дорог.

Атаку начали с того, что обезвредили итальянские аванпосты[27 - Аванпост — передовой пост, выставляемый войсками для своего охранения.].

Третьего июня в три часа утра бригада под командованием майора инженерных войск Фроссара выступила, чтобы занять плато, с тремя дворцами — Корсини, Валентини и Памфили. Итальянцы, распивавшие вино на этой последней вилле, были захвачены врасплох. Французские саперы при помощи мешка с порохом проделали брешь в крепостной стене. Эффект от взрыва превзошел все ожидания — оказывается, достаточно одного восьмикилограммового мешка пороха, на который кладется камень, доска и еще что-нибудь тяжелое для усиления взрыва, чтобы выломать дубовую дверь толщиной в десять сантиметров.

Французы проскользнули в брешь и закололи итальянцев штыками. Взрыв породил тревогу; защитники приготовились; волонтеры-ломбардцы укрылись на виллах Корсини и Валентини. Французская бригада не мешкая бросилась вперед и овладела двумя новыми позициями, весьма близко расположенными к площади; но в дело вступили батареи у ворот Сан-Панкрацио, ядрами и снарядами сметая смельчаков. Французы были вынуждены оставить захваченные виллы, куда возвратились ломбардцы. Четыре раза эти позиции переходили из рук в руки. Генерал Реньо Сен-Жан-д'Анжели сражался как простой солдат. Заметив неуверенность и колебание какого-либо отряда, он становился во главе и поднимал бойцов в атаку. Наконец, к пяти часам, охваченная пламенем вилла Корсини оказалась в руках французов, которые закрепились достаточно надежно, чтобы не подвергаться риску быть сметенными вражескими пушками. Исходная точка Действий французов с левой стороны плато Корсини была отвоевана.

За это время пришел приказ овладеть кварталом Монтеверде, откуда следовало развернуть наступательные действия французов. Рота первого саперного полка, к которой был приписан Аннибаль, покинула Сан-Карло в три часа утра под командованием капитана де Жуслара и добралась до одного дома, расположенного в семистах метрах от лагеря и в шестистах метрах от площади. Дом состоял из первого этажа с каменным парадным крыльцом и второго этажа с шестью смотревшими на Рим окнами. Здание было известно под именем «дома с зелеными ставнями». Французы там укрепились. Аннибалю приказали захватить также маленькую хижину по правую руку от дома, она доминировала над долиной Тибра, из нее хорошо просматривалась часть города. Расставив часовых, лейтенант в сопровождении помощника вошел внутрь и устроился в комнате на соломе. Внезапно в комнату, осыпав всех пылью, влетело пушечное ядро.

— Вы не ранены? — спросил Аннибаль.

— Нет, — ответил его спутник.

— В таком случае уходим отсюда!

Они торопливо покинули дом и вместе с солдатами укрылись на его задах. Батареи Авентина и Тестаччо стреляли без передышки, осколки градом сыпались на людей Аннибаля, а те, вместо того чтобы смотреть вверх и стараться увернуться, оставались неподвижны, вжимая головы в плечи, и получали смертоносные снаряды. Лейтенант обозвал солдат страусами и, видя, что долго они тут не продержатся, оставил у хижины часового, а с остальными бросился к дому с зелеными ставнями. Все здания позади линии, соединявшей виллы с домом с зелеными ставнями, уже были в руках осаждавших. Благодаря захвату плато Корсини и Монтеверде направление атаки на Джаниколо было обеспечено.

Чтобы обмануть осажденных и как можно дольше скрывать от них истинное направление атаки, главнокомандующий ввел в действие части, расположенные в Понте-Милле, на другом конце города. Несмотря на это, защитники Рима расположили на углу самого близкого к Монтеверде бастиона новую батарею, которая утром 4 июня открыла огонь по дому с зелеными ставнями. Занимавший его капитан де Жуслар приказал солдатам укрыться позади дома. В тот момент, когда Аннибаль спускался с крыльца, влетевший во двор снаряд угодил прямо в грудь морскому офицеру-волонтеру, оторвал голову одному солдату и разнес в осколки руку другому. Не видя больше никого во дворе дома, осажденные решили, что французы его покинули, и прекратили огонь.

Подобные единичные бои вокруг Джаниколо оказались тем не менее весьма кровопролитны — они вывели из строя двести восемьдесят французских солдат и четырнадцать офицеров. Многие из этих несчастных, умирая, просили позвать священника, но не получили ни предсмертного утешения, ни заупокойной молитвы — выросший до трехсот пятидесяти миллионов франков военный бюджет не позволял держать в армии священников.

Наиболее жестокие сражения можно было считать законченными. Рим уже вполне мог счесть свое положение безнадежным и должен был бы радоваться, что дело обошлось малой кровью. В домике перед Сан-Карло французы развернули лазарет; то же на вилле Памфили и в церкви Сан-Панкрацио. Еще два лазарета расположились в Монте-Марио и в Сантуччи, где находилась штаб-квартира.

Подошло время рыть окопы.

Чтобы без особого риска добраться до осажденного города, параллельно стенам прокапывают траншею от шести до семи футов глубиной, причем землю отбрасывают в сторону осажденных. Такая траншея должна быть достаточно широкой, чтобы пропустить артиллерийские экипажи, ведь батареи следует установить в целом ряде точек. Прорыв первую траншею, обычно в тысяче метров от площади, начинают копать, сторонясь особо опасных мест, внешние отводные окопы, направленные к городу, чтобы приступить к рытью второй, а затем и третьей траншеи, беря таким образом цель атаки в тесное кольцо. Артиллерия, все ближе подбираясь к цели, начинает пробивать бреши в укреплениях. Сторониться, избегать опасных мест — значит расположить окоп таким образом, чтобы его обходили выпускаемые из этого опасного места снаряды; иными словами, следует его рыть почти перпендикулярно линии огня. Именно этим объясняются многочисленные зигзаги, которые описывают траншеи и окопы — они то расходятся, удаляясь друг от друга, то сближаются, то поворачивают, то отступают, то бросаются вперед… Все эти отклонения инженерно строго обоснованны и служат единой цели — избежать простреливаемых точек.

Для прокладки траншей саперов разделили на три бригады, каждая под командованием офицера. Офицер имел под своим началом тысячу двести человек работающих и пятьсот человек охраны. Генерал Ростолан с остатками частей расположился в центре, чтобы в любую минуту прийти на помощь.

Первая траншея, прокладывавшаяся от церкви Сан-Панкрацио до домика, в течение нескольких минут занятого Аннибалем, имела протяженность в тысячу триста метров. Работы были разделены на две части: рытьем левого конца руководили майор Гальбо Дюфор и капитан Буасонне, правого — майор Гури и капитан де Жуслар.

Едва на город и лагерь спустились благодатные сумерки, землекопы с лопатами и заступами, неся ружья через плечо, бесшумно подошли к дому с зелеными ставнями и расположились в соответствии с планом, составленным в штабе инженерных войск.

По команде каждый сапер вонзает в землю свой инструмент, копает яму, прячется в ней, углубляет ее, расширяет и удлиняет со всем возможным тщанием и в полной безопасности. В это же время части в Понте-Молле симулируют атаку на ворота Дель-Пополо. Копать траншею так близко от площади казалось делом дерзким и небезопасным, ведь некоторые ее участки проходили не далее чем в двухстах метрах от площади. Но мудрый генерал Вайан знал, с каким противником имел дело. Генерал был осторожен, отважен и хитер.

Вскоре артиллерия приступила к размещению своих батарей. Первая из них, установленная перед домом с зелеными ставнями, держала под прицелом батарею бастиона, огибавшего выступ Джаниколо справа. Вторую разместили у правого конца траншеи, чтобы отражать удары батарей Тестаччо и Авентина. Эти батареи были хорошо защищены парапетом с амбразурами; первая батарея состояла из двух шестнадцатидюймовых артиллерийских орудий и гаубицы; вторая — из двух орудий по двадцать четыре дюйма и гаубицы. Обе могли открыть ураганный огонь уже с утра 5 июня.

Ночью траншеи копали, днем расширяли. Защитники Рима вели непрестанный огонь, но солдаты быстро к нему привыкли и только смеялись над пролетавшими над их головами снарядами. Впрочем, и опасность-то была невелика. Осаждаемые, однако, вскоре заметили, как регулярно сменяются в четыре часа дня и утра пехотные части, и стали направлять огонь на уходившие и приходившие бригады. Чтобы избавиться от этой напасти, в ночь с 5 на 6 июня французы построили крытую дорогу назад от траншеи до самой базы, так что солдаты добирались теперь до объекта, не подвергаясь опасности.

Анри страдал от раны, все еще оставаясь в лазарете Сан-Карло. Нервы его были напряжены, он терзался отчаянием, что замедляло лечение и мешало ране затянуться. Аннибаль проводил возле друга все свободное от службы время. Анри не сомневался, что славный Жан Топен пал жертвой своей преданности, и в бреду постоянно говорил о несчастной безумице и бедном солдате.

— Он пришел туда, чтобы умереть, — твердил больной.

— Нет-нет, он остался там, чтобы отомстить за тебя, — уверял лейтенант.

Но молодой капитан в это не верил и на одре мучился еще и душевной болью.

Земляные работы шли полным ходом. Римским батареям противостоял мощный противник, который, непрерывно атакуя, требовал постоянного внимания и забот. Французская артиллерия занялась выбором места для размещения батарей, предназначенных для нанесения ударов по стенам крепости; в середине параллели, примерно в двухстах двадцати метрах от площади, была устроена третья батарея. Она состояла из мортир, способных забрасывать бомбы на самые бастионы. Ее запустили в дело в ночь с 7 на 8 июня. В это же время справа от параллели прорыли небольшое ответвление, чтобы обезопасить себя от Тестаччо и Авентина. Промежуточные ходы, подводившие ко второй параллели, серпантином подползали к площади; работы часто прерывались из-за гроз, но добросовестное исполнение гарантировало от обвалов.

В траншеях на вилле Корсини и в церкви Сан-Панкрацио засели снайперы, чтобы укротить слишком оживленный огонь защитников города. Эти великолепные стрелки попадали в итальянских артиллеристов через амбразуры. Их карабины были выполнены с редким искусством, что позволяло точно поражать цель на неправдоподобно большом расстоянии. Эти ловкие воины вскоре погибли под развалинами Корсини; тогда сзади выкопали траншею, из которой можно было стрелять под прикрытием пушек.

Девятого июня, ближе к вечеру, осажденные рискнули выйти из ворот Сан-Панкрацио. Перед собой, в качестве подвижной баррикады, они катили бочки, и это позволило им добраться до виноградников, откуда они затеяли ураганную стрельбу из ружей, но разразившаяся вскоре сильнейшая гроза заставила их вернуться в город.

В последующие ночи земляные работы продолжились. Случалось, что маршрут не выдерживался с необходимой точностью, тогда траншеи беспрепятственно обстреливались огнем то с батарей Ватикана, то с крепостных стен; но бравые солдаты не падали духом: следующей же ночью ошибка исправлялась, и неприятель еще ближе подбирался к не заметившим этот маневр горожанам. Работы велись споро. Солдаты толкали перед собой туры — большие наполненные землей корзины — и за этим легким прикрытием копали ямы и прятались в них, расширяя их во всех направлениях. Работавших раздражало то, что не получалось рыть глубокие траншеи, которые позволяли бы им стоять во весь рост, так быстро, как им бы того хотелось.

В ночь с 10 на 11 июня наткнулись на стену. Это оказался, как и предполагал генерал Вайан, равелин, защищавший куртину между двумя бастионами, на которые была направлена основная тяжесть атаки.

Со своей стороны, артиллерия отнюдь не пребывала в бездействии: в ночь с 8 на 9 июня артиллеристы установили рядом с мортирами, в ста семидесяти пяти метрах от площади, четвертую батарею, которая должна была проделать бреши в правом бастионе. В ночь с 10 на 11 июня в ста двадцати пяти метрах выросла пятая батарея, чтобы держать под прицелом правый фланг левого бастиона. И наконец, шестая батарея справа от виллы Корсини предназначалась для атаки левого крыла того же бастиона. На этом пока закончилось устройство батарей, задачей которых было проломить стены крепости. Батареи еще не оснастили, к ним не подвели траншеи. Все говорило о том, что операции по осаде рассчитаны с математической точностью и неминуемо должны привести к желанному результату.

В первом часу ночи осажденные метнули по направлению к мосту Пассера огромный зажигательный снаряд, не причинивший, впрочем, французам вреда.

Вторая траншея уже большей частью была выполнена. Начиная с вершины равелина, траншея шла вдоль невысокой левой стены; работы велись спокойно, ничто не предвещало неожиданной атаки римлян, и вообще в течение ночи не произошло ничего примечательного, кроме захвата возглавлявшим пехотный батальон генералом Мориссом восьмидесяти фур с военными и съестными припасами, а также хорошим запасом вина. Но в восемь часов утра четыре подразделения повстанцев бесшумно приблизились под прикрытием стены равелина, ворвались в траншею и тут же овладели ею. Между ними и частями 55-го линейного полка завязалась перестрелка. Рана больше не удерживала Анри Формона в госпитале, и он оказался поблизости. Возбужденный выстрелами, капитан бросился на поле боя и дрался, как герой, как безумный или как отчаявшийся человек, бок о бок с командовавшим обороной полковником инженерных войск Ньелем. Рука Анри ни на минуту не переставала трудиться в течение всех сорока пяти минут битвы, нанося удары направо и налево. Наконец повстанцы ретировались, оставив на поле боя сорок павших, а французы, сложив свои черные от пороха ружья, продолжили углубление и расширение параллели.

В ночь с 12 на 13 июня вторая траншея была закончена, по ней пошли артиллерийские экипажи, и, как обещал генерал, три батареи, предназначенные ломать стены, и батарея мортир приготовились открыть огонь. 

 Глава IV. ШТУРМ.

Дерзкие люди, стоявшие во главе республики, призывали население города к его защите. Но мирные жители, обязанные служить во внутренней охране, совсем не желали идти умирать на стены. Гражданская гвардия, не привыкшая к граду пуль и совершенно потрясенная меткостью орлеанских стрелков, тащилась на укрепления с большой неохотой. Этих случайных бедолаг-бойцов сменяли лишь после того, как они расстреливали все свои боеприпасы, поэтому они торопились, не глядя, израсходовать все патроны до последнего и с чистой совестью покидали опасное место.

Триумвиры не брезговали ничем в попытках разбудить гражданское сознание соотечественников: они распространяли слухи о своих успехах, поражение французов 30 апреля преподносилось как замечательная и окончательная победа повстанцев. Бегство неаполитанского короля от легиона Гарибальди тоже склонялось на все лады и было занесено в ряд важнейших исторических дат и событий Рима.

Затянувшаяся осада заставляла осажденных посмеиваться, они и думать не думали, что их поражение неизбежно. Французам не важно было, когда войти в город, им важно было войти. Генерал Вайан поставил перед собой благородную задачу исполнить воинский долг и сохранить жизнь своим солдатам, поэтому потери оказались незначительными. Будь римский гарнизон компетентнее в вопросах осадной войны, он смог хотя бы воспрепятствовать некоторым действиям осаждавших, если не остановить их вовсе. Римляне бы поняли, что их капитуляция необходимо вытекает из решения некоторых геометрических задач.

Андреани активно вмешивался в пропаганду триумвиров. Женщина, отнятая им у Анри и его друзей, больше не появлялась на улицах города. Да она и не занимала его до такой степени, чтобы он не принимал самого активного участия в обороне и не мелькал одновременно во множестве мест. Во время недавней кровавой сцены безумия он узнал французского офицера; он помнил также об узах, связывавших этого молодого человека с его жертвой. Но предатель не предполагал, что за ним наблюдает и преследует его по пятам честный Жан Топен. Увидев, как упал молодой капитан, этот храбрец бросился вдогонку за Андреани. Следуя за ним по его извилистому пути, он собрал о бывшем секретаре Папы кучу самых мерзких подробностей. Когда же он наконец решил вернуться в лагерь, городские ворота уже закрыли, а на следующий день перемирие было нарушено.

Став пленником в городе, где его никто не знал, но который он не мог покинуть, Жан Топен решил проникнуть в тайну, из-за которой оказался в такой опасной ситуации. Он понимал, что между несчастной безумицей и Анри Формоном существуют какие-то особые отношения. Следовательно, необходимо было выяснить, какую власть и почему имел Андреани над молодой девушкой, каковы его намерения и в какой омут бесчестия и рабства погружено существование этого бедного ребенка.

Каждый вечер, с наступлением ночи, Андреани выходил через ворота Сан-Панкрацио, Жан Топен не знал, куда идти, он боялся часовых и потому не решался выходить за пределы города. Однако и Андреани не мог отойти далеко от городских стен, иначе он неминуемо попал бы в руки французских аванпостов. Топен решил ограничиться наблюдением за бывшим секретарем в самом городе, но пока не открыл ничего, что пролило бы свет на преступление негодяя.

Андреани взялся распространять неточные и даже лживые новости, провозглашал несуществующие победы над осаждавшим город неприятелем, которым охотно верило большинство населения. Нередко его рвение пугало триумвиров, как, бывало, Эбер[328] пугал болото и умеренных в Конвенте[329] Дантоном[330] и Робеспьером[331]. Андреани ненавидел французов, как убийца может ненавидеть свою жертву. Он не желал с ними никакого перемирия, считая, что все они пришли, чтобы отомстить одному ему за совершенное преступление.

Поэтому его возбуждение достигло предела, когда 12 июня в шесть часов вечера майор Пуль предложил от имени главнокомандующего триумвирам условия капитуляции. Андреани собственноручно разорвал эту бумагу, после того как с нею ознакомили жителей города.

«Жители Рима, — говорилось в документе. — Французская республика прислала нас с миссией мира, вы же встретили нас как врагов; до сих пор мы лишь едва отвечали на огонь с ваших укреплений; приближается час, когда неминуемо разразится военная катастрофа; уберегите от ее ужасов город, полный славных воспоминаний! Римляне, примите нас как посредников в ваших внутренних разногласиях и не взваливайте на себя бремя ответственности за непоправимые несчастья!».

Подобные условия не могли, конечно, устроить противников мира и чести. Поэтому майор вернулся в лагерь ни с чем, и на следующее утро, в шесть часов, из штаб-квартиры французов пришел приказ открыть огонь.

Разом заговорили все три батареи; мортиры обрушили на стены и укрепления град бомб, что сделало пребывание на них смертельно опасным. Некоторые снаряды достигали даже Трастевере, сея там разрушение и смерть.

— Убийцы! — кричали римляне со стен. — Убийцы! Вы убиваете женщин и детей!

Ряды защитников смешались. Сначала они отступили перед смертоносным огнем, но затем отважно вернулись на свои позиции и во все стороны направили бесчисленные пушки; их было так много, что, стреляя через амбразуры, повстанцы накрывали французов прицельным огнем и заставили их залечь. Все годилось для отражения атаки противника: лопаты, щипцы, железные прутья, булыжники, всевозможные снаряды… Орудия республиканцев изрыгали смерть во множестве обличий. Они сумели даже воспользоваться плохим качеством французских снарядов — нередко бомбы, падавшие на территорию повстанцев, не разрывались, тогда защитники города закладывали их в свои орудия и с успехом посылали в обратном направлении.

Однако, несмотря на все усилия защитников, батарея правого бастиона замолкла.

В это время расположенные в первой траншее французские батареи, предназначавшиеся для разрушения стен, с большим трудом проделывали в них запланированные бреши; и не потому, что орудия слишком далеко отстояли от площади, трудность заключалась в том, что спуск к реке здесь оказался слишком крут, и это мешало направлять удар в точно заданное место, тем более что кирпич в стенах был связан на удивление крепким цементом. Чтобы в стене проделать пролом, следует примерно на высоте двух третей стены снарядами как бы прочертить две параллельные горизонтальные линии, расстояние между которыми также изрешечивается ядрами. В результате стена обрушивается, засыпая ров, тогда по нему можно пройти.

В ночь с 15-го на 16-е, когда новые траншеи придвинулись совсем близко к городу, французские артиллеристы возвели в пятидесяти метрах от площади седьмую батарею, которая должна была атаковать куртину, и еще одну, восьмую, в сорока пяти метрах, которая предназначалась для нанесения ударов по правому бастиону. Новые батареи были вооружены орудиями первых батарей.

Но вот Тестаччо снова разразился ураганом огня, сметавшим все на своем пути. Расположение траншей защищало французов от прямого попадания, но осколки и разрывавшиеся в траншеях снаряды делали пребывание в них крайне опасным. Главнокомандующий решился открыто выдвинуть полевое орудие к левому углу Сан-Карло. Артиллеристы стреляли с беспримерной отвагой и точностью; через час батареи Тестаччо больше не существовало, а холм покрылся трупами.

За ночь артиллеристы установили еще несколько батарей: девятая должна была бить по левому бастиону; десятая, расположенная возле Корсини и значительно оттянутая назад, посылала свои «гостинцы» на бастион, замыкавший слева ворота Сан-Панкрацио; ей также вменялось в обязанность контролировать расположенные по соседству батареи противника, здания бастионов, великолепный дворец Вакелло, стоявший на левой стороне дороги, и дом, где расположился Гарибальди.

В следующую ночь вперед от батарей были проложены новые траншеи и к каждому из трех проломов подведен особый ход. 19 июня новые батареи открыли огонь. Повстанцы яростно ответили, а восстановленные ночью батареи Тестаччо стали беспокоить французов еще сильнее, чем раньше. Их попробовали усмирить с помощью полевого орудия — напрасно. Чтобы парализовать Тестаччо, пришлось вновь вооружить расположенную на правом краю траншеи вторую батарею.

Республиканцы ввели в бой артиллерию замка Сант-Анджело, с противоположной стороны Джаниколо, с целью затруднить взятие Понте-Молле. Но французы ответили мощным пушечным огнем, и вскоре весь этот район, идущий от площади Дель-Пополо к Понте-Молле, был разрушен.

В последующие ночи саперные работы французов продолжились. Бастионы ворот Сан-Панкрацио сжали в своих объятиях новые траншеи, образовавшие третью параллель. Таким образом, осаждавшие максимально приблизились к бастионам и куртине в выдающейся части Джаниколо.

Пушки работали весь день 21 июня. Сделанные проломы признали удачными и на следующую ночь назначили штурм.

В 11 вечера для штурма выделили три войсковые колонны, каждая из которых была укомплектована двумя ротами гренадеров и пехотинцев; колоннами командовали офицеры от инженерии, им было также придано по бригаде из тридцати саперов, в задачу которых входило завершение проломов и проведение саперных работ на месте. Половина бригады шла после гренадеров, а другая, с инструментами и мешками с порохом, следовала за пехотинцами. Штурмом командовал полковник Гальбо Дюфор.

Колонны должны были броситься в три проделанных в бастионах и куртине пролома. Снаряды достаточно разрушили стены, а отводы от траншей заканчивались непосредственно перед проломами, позволяя, таким образом, нападавшим оставаться в укрытии до того, как они вплотную приблизятся к стене.

Аннибаль и Анри находились в распоряжении капитана де Жуслара, командовавшего первой колонной. Эта колонна нападала на бастион справа. Ее позиция была уязвимой — бастион венчало хорошо сохранившееся здание, где было полно повстанцев, они вели из его окон яростную пальбу.

— Огонь! — скомандовал капитан де Жуслар. Сопровождаемый капитаном д'Астеле, он бросился во двор дома, стремясь выломить двери. Но в тот момент, когда храбрецы перелезали через невысокую ограду, их настигли пули противника.

— Вперед! — закричал Аннибаль.

Подбежали саперы, подхватили еще дышавшего капитана де Жуслара и отнесли его в дом с зелеными ставнями, где он через несколько часов скончался.

С криком: «Отмщение и кровь!» — Анри устремился вперед. За ним последовали остальные, разъяренные гибелью командиров.

Вот уже дверь разлетается в щепы под ударами прикладов и топоров. Тщетно республиканцы пытаются противостоять натиску французов; тщетно стараются выкинуть их из дома — они уже смяты, разодраны в клочья накатывающейся стеной штыков, теснящих защитников города на их последние позиции.

— Смилуйтесь! Пощадите! — на коленях молят итальянцы. — Не убивайте!

— Никакой пощады! — мрачно отвечает Анри, сабля которого беспрестанно залита кровью.

Ни один повстанец не вышел живым из этой страшной мясорубки.

В это время прибыл резерв саперов с турами и завершил инженерную подготовку бастиона — быстро прорытые ходы связали отбитый дом с углом куртины и бастиона, который, таким образом, оказался взятым в кольцо; еще одна траншея соединила его с задним проломом.

По своему невежеству, защитники города не позаботились о том, чтобы хорошенько подготовиться к встрече с врагом. У проломов в стенах они поместили несколько просмоленных фашин, но не смогли вовремя их зажечь; сделали несколько минных камер, но мины не взорвали, и на следующий день французские саперы их обезвредили. А ведь это был наиболее верный способ остановить наступавших, потому что ничто так не пугает солдат, как угроза взрыва. Мину сделать просто. За ночь шесть или семь саперов легко могут вырыть колодец — и адские машины готовы к действию в нужный момент. Заложенные на глубине четырех метров девяносто три килограмма пороха дают взрыв, после которого остается воронка диаметром в восемь метров, а если мины уложить в несколько этажей, то разверзшаяся земля поглотит целую армию. Нет ничего хуже пороховых ран; пуля валит человека на землю, и он умирает молча; ожоги же исторгают у несчастных страшные крики, они корчатся в мучениях. При штурме Константины[332], возле пролома в стене, взорвался пороховой склад; первые ряды штурмующих были превращены в пепел; остальные, обугленные, почти сожженные заживо, бежали, оглашая воздух страшным воем. При осаде Рима французские солдаты, конечно, с меньшим пылом бросались бы на штурм брешей, если бы под их ногами взорвалось несколько мин.

Тем не менее римляне продолжали стойко сопротивляться. На рассвете они разместили у церкви Сан-Пьетро ин Монторио несколько новых батарей. Одни из них высовывались из-за старинной стены, другие выросли на бастионе, замыкавшем правую часть ворот Сан-Панкрацио. Линию защиты сильно оттянули назад и держали под ее прицелом воздвигнутые французами за ночь сооружения. Укрепления Тестаччо восстановили, и они как прежде изрыгали страшный огонь. В семь часов утра французам пришлось оставить занятое ими здание на первом бастионе, иначе они погибли бы под его развалинами. Им снова завладели итальянцы. На штурм дома бросилась элитная французская рота. Не заботясь о том, следует ли кто-нибудь за ним, Анри обогнул бастион и, не обращая внимания ни на огонь батарей, ни на затруднявшие бег траншеи, устремился на улицы Трастевере.

Пули градом сыплются вокруг; ядра вспахивают землю и устилают ее осколками. Капитан бежит без остановки. По его следам бросаются несколько римских солдат, его сабля метко отражает удары, но он один против двадцати повстанцев, силы его тают… Молодого человека подхватывает чья-то сильная рука.

— Какой храбрец капитан! — слышится рядом с ним.

На помощь спешат еще несколько французов. Римлян понемногу теснят, и, оставив двадцать трупов своих товарищей, они покидают бастион. Ани опять устремляется в погоню.

Кто-то кричит ему:

— Не так быстро! Не забегайте слишком далеко, капитан!

Анри оборачивается — и видит перед собой Жана Топена, призывающего его вернуться.

Они вместе возвращаются на бастион, где уже готовы защитить людей от огня новые траншеи.

Аннибаль и Анри обняли Жана Топена. Он пообещал им подробно рассказать свою историю.

Французы потратили день на то, чтобы, углубив траншеи, тверже закрепиться на своей позиции и не подвергаться опасности прямого попадания. Итак, дела у них шли по плану: оба бастиона были взяты, на их орудийных площадках вот-вот будут установлены французские батареи и станут обстреливать последние укрепления повстанцев. Штурм унес жизни четырех офицеров и тридцати солдат; больше всего пострадали выдвинутые вперед во время атаки инженерные части. Но генерал Вайан уже одной ногой на площади и не замедлит поставить там и другую.

Следующую ночь молодые офицеры и Жан Топен провели вместе.

— Ты не погиб! — радовался Аннибаль.

— Простите, лейтенант, но я сделал все, что мог…

— Чтобы погибнуть?

— Напротив, чтобы остаться в живых, и, надо сказать, преуспел!

— Жан… — грустно произнес Анри.

— О, простите, капитан! С этого надо было начать… Я больше не видел ту молодую даму.

— Ни разу?

— Ни разу.

— Ты добровольно определил себя в пленники города? — спросил лейтенант.

— Совсем нет! После того как этот итальяшка набросился на вас, я побежал за ним. А когда захотел выйти из города, ворота оказались закрытыми, а перемирие нарушенным. С того момента, чтобы с пользой употребить свое невольное заточение, я превратился в тень того преступника; я мог его убить, но…

— Ты хорошо сделал, что сохранил ему жизнь, — холодно отозвался Анри.

— Женщина не могла покинуть Рим, — заметил Аннибаль.

— Я тоже так думаю, лейтенант, но найти ее не удалось. Я многих расспрашивал о прекрасной француженке. Мне сказали, что она появилась в Риме лишь три месяца назад, уже с признаками безумия, и что этот Андреани вроде как о ней заботится.

— Тебе известно его имя? — вздрогнул Анри.

— Не только имя, мне известно, чем он занимается.

— Он что-то вроде помощника у Гарибальди?

— Это сейчас, но до войны он был собственным секретарем Папы!

— Так это предатель и перебежчик! — воскликнул молодой капитан.

— Не совсем. Он ведь был светским лицом, но это ничего не меняет, Папа его выгнал, и никто не знает за что.

— Я знаю, я! — вскричал Анри. — Папе наверняка стало известно о его подлом преступлении. О! Моя бедная Мари!

— Анри, — Аннибаль сжал руки друга в своих, — настало время довериться нам. Не сомневайся в нашей преданности, этот честный малый рисковал для тебя жизнью, мою дружбу унесет только смерть. Открой нам свое сердце, пусть один из нас станет заботиться о той, кого ты любишь, а другой поклянется за нее отомстить.

Анри схватил друзей за руки и тихо заговорил:

— Три месяца назад мы с Мари должны были пожениться. Я любил ее и продолжаю любить. Она очень страдала, даже чуть не умерла от нервного потрясения — девушку пытались похитить, неведомые преступники покушались на ее честь. Чтобы я днем и ночью мог быть возле невесты и защитить ее, необходимо было немедленно пожениться. Наконец церемония состоялась, мы предстали перед алтарем, и она пред Богом поклялась мне в супружеской верности. Когда мы выходили из церкви, внезапно раздался взрыв. Все смешалось, нас окутал густой дым. Я бросился к Мари… О Боже! Она исчезла, а я не увидел лица ее похитителя и не знал его имени. В течение двух дней я был в беспамятстве, иначе мне удалось бы ее разыскать. Едва придя в себя, я кинулся на поиски, все поставил вверх дном и узнал, что в день нашего бракосочетания город покинула почтовая карета. Я проредил весь ее путь от стоянки до стоянки, он привел меня в Марсель, на границу Франции. Там мне стало известно, что некий молодой человек с больной сестрой отплыл в Рим. Бог подсказал мне, что это была Мари. Я собирался сесть на корабль, но тут объявили войну, мне удалось добиться разрешения отправиться туда за свой счет, в качестве волонтера, и вот я здесь, у этих неприступных стен, за которыми страдает моя бедная девочка! Ах, как бы мне хотелось умереть! Она безумна… Вы видели ее — она даже не узнала меня! Мне чудится, что иногда ее безумие помрачает и мой разум, и я повторяю вслед за ней: горе! горе!

Здесь с беднягой случился нервный кризис, из которого его вывели добрые заботы друзей.

— Мы отомстим за нее, — пообещал Аннибаль Жану Топену.

— Конечно, лейтенант, но тут замешан рок, уж я-то разбираюсь в таких делах. Боюсь, наш капитан слишком несчастен, он уже никогда не сможет радоваться жизни.

Друзья разошлись по своим постам.

Оба передних бастиона уже были в руках французов. Теперь атака направлялась на левый фланг. Чтобы стать полными хозяевами Джаниколо, следовало завладеть двумя бастионами, оборонявшими ворота Сан-Панкрацио. Для этого принялись копать новые параллели: начинаясь у брешей, оставшихся от первого приступа, параллели должны были окружить позицию, которую предстояло взять. Захваченные с бою, бастионы становились укрепленными тылами штурмующих; артиллеристы уже принялись разворачивать на них свои батареи. Чтобы поднять уровень земли до уровня стен в том месте, где должна была встать куртинная батарея, пришлось немало покопать. Осуществилось третье продвижение осадных батарей.

В ночь с 22-го на 23-е и с 23-го на 24-е траншеи удлинили, начиная от площади, бастионов у ворот Сан-Панкрацио и от Вакелло. Утром 25-го вооруженная двумя пушками по шестнадцать дюймов и двумя по двадцать четыре дюйма, батарея на куртине начала стрелять. Ей ответили две батареи на Сан Пьетро ин Монторио, батареи следующих бастионов и далекие, но по-прежнему грозные орудия на Тестаччо и Сант-Алессио. Французская батарея на куртине оказалась один на один с пятью батареями противника, которые засыпали ее снарядами и в конце концов смяли. Пришлось вновь заделать амбразуры и ждать, пока оба бастиона не вооружатся пушками, чтобы прийти ей на помощь.

Новая параллель была закончена в ночь с 24 на 25 июня. Канонада республиканцев не замолкала ни на минуту, поливая огнем французские позиции. На Авентине возле церквей Сант-Алессио и Санта-Сабина обнаружилась еще одна, новая батарея повстанцев. Чтобы подавить ее и огонь с Тестаччо, пришлось в четвертый раз заново вооружать батарею в конце первой параллели. Настал трудный момент, и уныние закралось в сердца французов — не сметут ли с лица земли бесчисленные снаряды повстанцев казавшиеся так хорошо укрепленными позиции французов?

Но вот утром 25 июня у траншей появился парламентер с несколькими сопровождающими. Французы его сначала не заметили и продолжали вести огонь, так что рядом с парламентером упало замертво несколько человек, в том числе один француз, некто художник Лавируа, один из тех храбрецов, что не задумываясь встают под знамена любой сомнительной борьбы за свободу и любого революционного мятежа. Но мало-помалу огонь прекратился, и парламентера отвели в штаб-квартиру. По досадной случайности, ему не позаботились завязать глаза, так что посланник республиканцев мог видеть строительство новой батареи. Не исключено, что в этом и заключалась истинная причина появления парламентера. В качестве предлога он принес подписанный многими европейскими консулами протест против бомбардировок.

Парламентеру пришлось пройти через ряды инженерных частей.

— Это он! Опять он! — закричал Анри Формон.

— Клянусь Богом, мы его не выпустим! — отозвался Жан Топен.

Храбрый сапер бросился к незваному гостю. Андреани (а это в самом деле был он) посмотрел на друзей с гневом и презрением: ему было известно, что он под охраной законов военного времени и что никто не вправе его задержать.

— Неприкосновенен! — вздохнул Аннибаль.

— Я пойду за ним! Я хочу его видеть, хочу посмотреть ему в лицо, пусть ненависть навечно запечатлеет в моем сердце его образ.

Сказав это, молодой капитан до самой штаб-квартиры следовал за предателем, которого у него отнял военный закон.

Генерал Удино не обратил на протест консулов никакого внимания. Как честному солдату ему было нелегко разрушать город.

Кроме того, он знал, что на Рим падают не французские бомбы. Но он нес ответственность за бомбы, отклонившиеся от своего пути, за случайные снаряды. В то время как он мог бы похоронить Тестаччо под градом снарядов, он довольствовался тем, что обстреливал наиболее опасные для французов позиции повстанцев — их траншеи и батареи Сан-Пьетро.

Итак, миссия Андреани оказалась безрезультатной. Но двойной предатель многое разузнал о военной подготовке противника и не с пустыми руками вернулся на свой аванпост. Кроме того, он увидел своего личного врага — штабного капитана и выказал ему свою ненависть.

На следующую ночь французы копали по дороге от Вакелло. Днем попробовали снова ввести в бой куртинную батарею, но повстанцы опять засыпали ее огнем, и она замолчала. Наконец закончилось столь необходимое вооружение бастионов: правый получил четыре пушки для обстрела ворот Сан-Панкрацио и батарей Сан-Пьетро; на левый водрузили три пушки и шесть гаубиц, направив их против Сан-Пьетро, правого бастиона Сан-Панкрацио и дома Гарибальди. Вечером 26-го артиллеристы соорудили возле виллы Корсини четырнадцатую батарею; она находилась самое большее в двухстах метрах от площади и должна была делать проломы в бастионе справа от ворот Сан-Панкрацио. В это же время по правому бастиону станет палить одна из батарей, построенных в самом начале осады, и таким образом французы проделают новые бреши для нового штурма, в ходе которого овладеют обоими бастионами ворот Сан-Панкрацио. Это заставит город капитулировать. Никогда еще французы не вели себя столь активно.

Утром 27 июня разом заговорили тринадцать батарей — начиная от Тестаччо и до церкви Сан-Пьетро. В пространстве от вилл до дома с зелеными ставнями снаряды и бомбы чертили в воздухе огненные линии, которые накрывали сражавшихся своей светящейся сетью. Были убиты многие французские офицеры, но нападавшие сумели быстро заставить замолчать орудия Сан-Пьетро.

Дело с проломами в бастионах ворот Сан-Панкрацио продвигалось неравномерно: пролом в правом бастионе был уже почти готов, но в левом это никак не удавалось. Причина заключалась в том, что с батареи Корсини не видно было подножия стены, большинство снарядов не задевали его, но скользили по гребню и терялись на улицах Рима. Один из снарядов снес голову какому-то памятнику на Капитолии, а другой даже влетел в зал заседаний Триумвирата.

В ночь с 28-го на 29-е осаждавшие работали не покладая рук, они являли собой неплохую мишень для стрелков повстанцев. Тем не менее им удалось прокопать отводные ходы прямо к самому пролому. Римляне решили, что последует атака, и попытались осветить французов осветительными ракетами, но, несмотря на открытый ими беглый огонь, работы остановить не смогли.

Следующий день начался штурмом. Организован он был следующим образом: шесть элитных бригад, набранных в отрядах второго дивизиона, образовали две штурмующие колонны; первая должна была войти через пролом, вторая оставалась в резерве в траншее. Третья колонна, образованная элитными бригадами саперов, стояла, готовая немедленно броситься с правого бастиона, чтобы вместе с первой завладеть бастионом; для этого ей приходилось пересекать территорию между оградой бастиона и старой стеной, эта территория была вся изрыта траншеями и прекрасно простреливалась батареями Сан-Пьетро. Во главе каждой колонны, сформированной так же, как и при первом штурме, стоял офицер инженерных войск. Старшим командиром назначили полковника Леспинаса, а командовал штурмом снова полковник Гальбо Дюфор.

Наконец наступила ночь с 29 на 30 июня. Части в Санта-Пассера вовремя заметили и обезвредили около тридцати зажигательных снарядов, брошенных повстанцами на мост. Чтобы отвлечь римлян, генерал Гевийе симулировал атаку на ворота Дель-Пополо.

В два часа ночи первая колонна под началом капитана д'Острелэна устремилась в пролом, встреченная плотным огнем из внутренних укреплений повстанцев и дома Гарибальди. Французы ворвались в траншеи повстанцев, закололи штыками сто пятьдесят человек и захватили сто пленных, в том числе восемнадцать офицеров. Саперы также бросились на батареи, установленные на старой стене, и врукопашную сражались с вражескими артиллеристами, многие из которых были убиты на месте. В руках саперов оказалось восемь пушек. Возбуждение и упоение победы толкнуло солдат к самым воротам Сан-Панкрацио, но вскоре им пришлось отступить к захваченному бастиону. Туда же вступила со своими турами резервная бригада саперов и замкнула кольцо. Правый ход уперся в покинутую батарею, а позади соединился с расположенным на углу бастиона домом. Именно во время инспекции этих двух позиций храброго полковника Гальбо Дюфора настигли две пули. Его перенесли в лазарет, и несколько дней спустя он умер в Риме. Командование штурмом перешло в руки полковника Ардана. Третья колонна выступила со своего бастиона и захватила позиции повстанцев. Случилось так, что нападавшие некоторое время стреляли друг по другу, но третья колонна присоединилась к штурмовавшим; Джаниколо был захвачен.

На поле боя остались девять французских офицеров и сто десять солдат. Повстанцы мужественно защищались — слишком уж важна для них была эта позиция. В четыре часа утра огонь возобновился еще более интенсивно. Пленников отвели в штаб-квартиру, а затем отправили на Корсику. К десяти часам огонь прекратился — следовало похоронить мертвых. Работы по рытью траншей продолжились.

Генерал Вайан только что нанес решающий удар. Осаждавшие доминировали над городом. Захват бастионов у ворот Сан-Панкрацио делал французов хозяевами положения; они могли при желании переходить из дома в дом по улицам Трастевере или забрасывать Вечный город бомбами.

 Глава V. КАПИТУЛЯЦИЯ И РАЗВЯЗКА.

Рим умирал.

Жители, не имевшие причин к особой ненависти или к победе любой ценой в этой напрасной войне, требовали сдачи города. На деле те, кто упорствовал в его защите, не были настоящими римлянами. Генерал Гарибальди активно настаивал на продолжении борьбы, но этот человек предлагал свои военные таланты и случайные отряды бойцов-авантюристов любым хорошо платившим экстремистам и мятежникам. Его легион славился храбростью, отвагой, отчаянной смелостью, но существовать он мог лишь в условиях войны; в мирное время эта горстка людей не находила себе применения; чтобы жить, они должны были убивать и принимать смерть.

Триумвиры Маддзини, Саффи и Армелини также хотели продолжения войны: для них победа означала власть, поражение — потерю власти и безвестность. Несмотря на прокламируемую аскезу, республиканцы очень даже любят мягкое кресло власти, а особенно демократы, не привычные к роскоши трона, — для них она имеет особую притягательность. Так уж устроен мир! Истинные короли стремятся заставить народ забыть об их титулах, тушуются, отступают в тень; правители же, всплывшие из низов, высоко несут обретенную корону и строят из себя королей поелику возможно. Поэтому триумвиры, представлявшие в городе абсолютную власть, поклялись бороться за нее до конца. Рим еще не подвергся вторжению врага, еще было время бежать, предложить свои услуги какой-нибудь свежеиспеченной республике или переждать где-нибудь в безопасном месте, например в Лондоне, где правительство столь конституционно, столь либерально и столь сильно, что недавно позволило одному известному эмигранту спокойно опубликовать работу об упадке Англии[333].

Дело в том, что настоящая свобода может существовать только при крепкой несменяемой власти, стабильность которой не зависит от результатов выборов или от ее случайных успехов или провалов. В республике же каждый имеет право законно претендовать на власть; амбициозные личности, которым нечего терять, но выиграть они могут все, вступают в открытую борьбу с властителями дня. Пышные цветы анархии свободно расцветают в жарких оранжереях революций. Тем не менее правительство — это серьезно, хождение во власть — не скачки с препятствиями, здесь нельзя, чтобы быстрее достичь цели, словно ненужные тряпки, отбросить условности, принципы, предрассудки и конституции, то есть все, что составляет незыблемый фундамент государства. В случае, когда реализуются самые безумные амбиции, когда они не сдерживаются стабильностью основного принципа, а именно, принципа наследования власти, в стране воцаряется анархия, которая душит свободу, тогда в дверь стучится диктатура, и, пока мятежники ищут способа избежать возмездия, мирное население теряет свое дело, свое благополучие, теряет все, вплоть до своего будущего.

Вот что происходило в Риме: спокойные и наиболее чувствительные к свободе люди никогда еще не были столь несвободны, как во времена республики. Они очень скоро начали сожалеть о Пии IX и его реформах. К тому же Папа, человек выдающегося ума, понимал, что должен секуляризовать власть и доверить ее и другим рукам, кроме рук прелатов. Она не должна принадлежать одной лишь церкви. Чтобы в глазах католического мира утвердить свою независимость, глава церкви должен быть мирским правителем своих владений, осуществлять исполнительную власть, иначе, не сосредоточив у себя эти высшие функции, он легко может оказаться игрушкой в руках правительства, пожелавшего их присвоить. Тогда Папа превратится в чиновника на жалованье у государства, а религия, потеряв свободу, перестанет быть истинно католической религией. Но, будучи полновластным владыкой своего королевства, Папа вправе доверить осуществление своих полномочий уму и компетентности светских исполнителей, в некоторых случаях он даже обязан это сделать. Так, например, в Риме полицейский надзор осуществляли священнослужители, и даже самым небрезгливым людям было противно смотреть, как стражи порядка в сутанах проникали в места, которые хуже сточных канав, в места, где собираются нечистоты и отбросы всего общества. Кардинал-викарий, шеф полиции, командовал целой армией священников, самый сан которых должен был бы держать их подальше от подобных занятий; ко всему прочему, великий принцип тайны исповеди ставится в этом случае под сомнение, ибо как могут его гарантировать служители культа, ежедневно практикующие доносы и шпионаж? Поэтому Папа собирался незамедлительно изменить подобное, оскорбительное для нормального государства и его подданных положение вещей.

Надо сказать, население понимало ситуацию более верно и точно, нежели его республиканские правители, сознательно закрывавшие глаза на положение дел. Римляне сожалели о прошлой спокойной жизни и не верили победным реляциям триумвиров. Они видели, что французы подходят все ближе к городу, еще немного, и они будут в нем хозяйничать. Затянувшееся сопротивление совершенно бесполезно, оно только усугубит тяготы войны и ввергнет захваченный силой город в катастрофу бомбардировок и мародерства.

Со своей стороны, Учредительное собрание также испытывало сильное стороннее давление: революционное движения во Франции, на которое оно рассчитывало, сошло на нет, а Луи Наполеон Бонапарт, президент Республики, уже давал почувствовать, что его власть отнюдь не призрачна, что, усмирив страну, задушив анархию, возродив торговлю, добившись доверия к себе, подарив государству прочные и долговременные институты власти, он не собирается никому уступать плоды своих усилий[334].

Римское Учредительное собрание, таким образом, сочло за благо прислушаться к народным жалобам и решило прекратить войну. 30 июня оно распространило в городе воззвание, которое завершалось следующими словами:

«Учредительное собрание с этого момента объявляет всякую борьбу бесполезной и возлагает на триумвиров исполнение данного решения».

В шесть часов вечера, когда французские батареи усилили огонь, со стороны города появился парламентер с белым флагом. Это был офицер гражданской гвардии; он перебрался через траншею и закричал:

— Прекратите огонь! Мы сдаемся!

Огонь прекратился сразу по всей линии. Парламентера с завязанными глазами препроводили в штаб-квартиру, где он передал главнокомандующему текст опубликованного в городе воззвания.

Тотчас начались переговоры. Муниципальные власти Рима явились в Сантуччи и попытались выговорить какие-нибудь поблажки, но генерал Удино желал войти в город победителем, так что члены магистратуры вернулись в Рим, не доведя переговоры до конца. Предвидя осложнения и даже отказ от мира, та и другая сторона продолжили военные приготовления. Осажденные снова занялись защитой левого бастиона ворот Сан-Панкрацио, в то время как Аннибаль со своей ротой принялся за установку новой батареи, которая должна была этот бастион разрушить. Анри ему помогал. Теперь, когда его драматическая история близилась к завершению, он обрел некоторое спокойствие, которого ему так не хватало. Он чувствовал, что одолеет рок, что победа французских войск избавит его от сглаза и черного колдовства, до сих пор уродовавших его жизнь. Победа Франции станет и его победой, ведь, пока два народа сражались за принципы, двое мужчин бились за право мести. Эти двое во всей массе сражавшихся видели только друг друга; им казалось, что устилавшие поле боя убитые принесли свою жизнь на алтарь их обоюдной ненависти. Но теперь Андреани был среди побежденных, тогда как Анри — среди победителей.

За ночь с 30 июня на 1 июля были завершены четвертая и пятая параллели; ворота Сан-Панкрацио оказались в кольце траншеи, соединившей правый бастион с великолепным дворцом Вакелло, недавно оставленным повстанцами. На следующий день переговоры так и не были возобновлены.

С 1 на 2 июля работы не прекращались. Осажденные постепенно отступали, и полковник инженерных войск Фроссар с несколькими частями вошел в Трастевере; дома стояли пустые, и он беспрепятственно продвинулся до самого Тибра.

Однако в целом ряде мест римляне оставались на своих позициях; в Сан-Пьетро ин Монторио ломбардцы сменили солдат Гарибальди. Великий авантюрист не замедлил бежать из Рима и укрыться в Апеннинах. По его следам была отправлена бригада, но с приказом не брать Гарибальди в плен. Что было с ним делать?

Ночью со 2 на 3 июля, а это была двадцать восьмая ночь осады, французы выкопали небольшую траншею рядом с воротами Сан-Панкрацио. Но искать «мертвые» зоны, чтобы укрыться от прямого огня, было теперь практически невозможно — повстанцы беспрерывно отступали, и линия огня постоянно менялась. Вот уже два дня как исчез Андреани. Однажды вечером он, как обычно, вышел через ворота Сан-Панкрацио, и больше его никто не видел.

Вакелло — прелестный летний дворец, он стоит по левую сторону плато Корсини, слегка выдвинувшись вперед от ворот Сан-Панкрацио. Повстанцы долгое время использовали его в качестве аванпоста, поэтому ядра, бомбы и снаряды его совершенно разрушили и опустошили. Прекрасный сад изуродовали траншеями и ходами, статуи превратились в пыль. На изрешеченных пулями и осколками стенах еще виднелись роскошные фрески. Скорбный дворец, казалось, воплощал страшный лик войны — это были трагические руины, обугленные, изуродованные… Они так разительно отличаются от тех руин, что оставляет время! Оно постепенно точит старинные здания, долго сохраняя их живописность, украшая еще крепкие каменные останки цветами и зеленью. Время любовно лепит красивых старцев с серебряными кудрями; войны же, как и всякая пагубная страсть, рождают лишь истощенных юношей, умирающих в расцвете лет. Андреани каждый вечер направлялся в подземелья дворца Вакелло. Выход из них отстоял далеко от дворца, в римском предместье. В этих сырых лабиринтах, в тесном и темном каменном мешке была заживо погребена несчастная безумная француженка. Каждый вечер, как выслеживающий свою жертву тигр, сюда приходил Андреани. Ему хотелось видеть, насколько жизнь и искра разума еще теплились в этом иссушенном страданиями существе. Подлое похищение помутило рассудок бедной девушки. Андреани все еще сдерживал свои низменные страсти. Он щадил пленницу потому, что стремился к обладанию не только ее телом, но и ее душой. Вот почему он так жадно старался разглядеть в своей жертве искру разума.

В этот вечер Андреани почувствовал, как в его сердце пополам с раздражением бушует ненависть. Его соперник был в стане победителей, его враг приближался. Преступник наточил свой кинжал; у него был фонарь; уже два дня он провел в сырых катакомбах разрушенного замка. Но что ему было за дело до развалин вокруг — внутри его самого все лежало в руинах! В опоры здания он заложил девятнадцать ящиков пороха, они ждали только искры, чтобы взметнуться и посеять вокруг разрушение и смерть.

Стоя на коленях в камере Мари, преступник торопливо задавал девушке кучу вопросов:

— Мари, ты меня слышишь? Мы одни. Приди в себя! Проклятье! Знает ли она, что этот чертов француз уже под стенами города? И что, может, завтра он явится сюда победителем? Мари, я тебя убью, но ему не отдам! А еще раньше я овладею тобой, пусть ты безумна, ты будешь моей… Мари!

Развратные губы оскверняли произносимое имя. Бедная девушка неподвижно распростерлась на земле. Временами по ее мертвенно-бледному лицу скользила слабая тень какой-то мысли. Тогда исхудавшие руки сжимались, зубы начинали стучать. Ей исполнилось всего восемнадцать лет! Ее лишили семьи, счастья, любви, она вот-вот умрет у ног подлеца… Мать не утешит ее поцелуем, рука любимого не обовьет ее плечи!

Андреани, словно хищный зверь, кружил возле своей жертвы, метался по камере. Девушка обезумела от ужаса, он — от гнусности собственной души. Преступник то поднимал кинжал для удара в грудь жертвы, то направлял его острие в свое собственное сердце; то вдруг ему на ум приходило взорвать себя вместе с дворцом и бывшими в нем — он в этом не сомневался — французами. То вдруг им овладевало желание, кровь вскипала в жилах и он приближался к Мари.

— Слышишь ли ты меня? — твердил он.

— Святая Дева Мария, иже еси на небеси, молись за нас, — шептали губы девушки.

— Замолчи!

— Молись за нас и сейчас, и в час нашей смерти…

Андреани накрыл рот девушки рукой.

Внезапно в подземелье послышался шум. Безумная поднялась. Ее глаза, уши, сердце поймали какие-то ведомые только им сигналы.

— Анри! — вскрикнула она.

— Он! Опять он! Везде он! — заскрипел зубами Андреани.

К темнице кто-то приближался, вот он рядом, ищет, высматривает…

— Анри! — снова раздался вопль.

— Ко мне, ты — моя собственность! — взревел Андреани.

Звуки голосов все ближе:

— Сюда!

— Смотрите, снова порох!

— Осторожнее, лейтенант, он тут повсюду, во всех опорах!

— Мари здесь, здесь, я знаю!

Это Анри! С ним Аннибаль и солдаты; обследуя дворец, они наткнулись на ящики с порохом. Продвигаясь вперед, попали в подземелье. Теперь они уже подошли к самой двери темницы.

Анри бросается на дверь, но она не поддается. Солдаты наваливаются и выламывают дверь. Анри вбегает в каменный мешок. Андреани исчез, но его кинжал еще дымится в груди девушки. Теперь она мертва, наконец-то мертва! Она умерла в страданиях, в тот самый миг, когда перед ней забрезжило счастье.

— Мари! — с трудом произносит Анри и замертво падает рядом с любимой.

Тем временем Андреани ускользнул другим выходом и снова очутился в подземелье. Его заметили Жан Топен и Аннибаль.

— Сюда! — кричат они. — Месть негодяю!

Началась бешеная гонка по лабиринту подземелья. Андреани освещал себе дорогу фонарем. Хорошо зная здесь все ходы и выходы, он далеко опередил своих преследователей. Аннибаль и Жан Топен уже отчаялись его догнать. Они попытались достать его выстрелами из ружья, но густой дым, наполнивший подземелье, сделал его еще темнее.

— Горе, горе вам! — кричал Андреани.

Он зажег приготовленный заранее фитиль и ускользнул.

Жан Топен зарычал от гнева, бросился к фитилю и успел его загасить. Если бы не сапер, страшная месть негодяя удалась бы.

Аннибаль обнял храброго солдата.

— Лейтенант, а как же бедный Анри? Надо вернуться!

Камера была пуста. Друзья капитана пошли во дворец, думая, что он уже там, но поиски ничего не дали. Анри во дворце не оказалось.

— Это судьба! Я же вам говорил, лейтенант, — покачал головой Жан Топен.

— Завтра мы перевернем весь Рим, но найдем его. — Аннибаль не скрывал слез. — Найдем!

Андреани вышел на поверхность далеко в предместье Рима, и никто о нем больше никогда не слышал.

В конце концов мирные переговоры завершились, и Рим раскрыл свои ворота безо всяких предварительных условий. 3 июля французская армия вошла в Вечный город через ворота Портезе. Жители Трастевере радовались окончанию войны и с энтузиазмом встретили победителей. Французский Генеральный штаб с триумфом расположился в помещении французского посольства. Войсковые части были расквартированы в монастырях и дворцах Рима. Учредительное собрание было распущено, а его зал заседаний занял драгунский полк. Украшавшие Корсо красные знамена тут же содрали.

Итак, генерал Вайан[335] вышел победителем из трудной и дерзкой схватки. Сочетая инженерный талант с мудростью, он сохранил жизнь многим солдатам и взял город с той стороны, которая считалась неприступной. Его слава на два года опередила официальное признание его заслуг, почести и награды.

Напрасно опечаленный Аннибаль искал своего друга. Анри был уже трупом. Его позднее обнаружили возле понтонного моста Санта-Пассера. И молодой лейтенант все повторял и повторял следом за Жаном Топеном:

— Рок! Злой рок!

Через неделю после вторжения французов в Рим в соборе Святого Петра провозгласили папское правительство, и цвета Пия IX сменили в Ватикане знамя итальянского восстания.

САН-КАРЛОС. 

 — Хакопо вернулся?

— Нет еще! Он ушел по дороге на Котре уже два часа назад. Видно, чтобы ознакомиться с окрестностями, ему пришлось сделать немалый крюк.

— Никто не знает, паром через озеро Гоб все еще водит старый Корнеду?

— Никто не в курсе, капитан. Вот уже три месяца, как мы не были в долине Брото[336], — ответил Фернан. — Этим чертовым таможенникам известны все наши берлоги. Пришлось отказаться от проторенных путей. Хотя вы-то, капитан, знаете все здешние ущелья и бухты как свои пять пальцев.

— Верно, — согласился капитан Сан-Карлос, — но когда еще я был новичком в этих местах, то и тогда не было времени раздумывать и выбирать маршрут. Со стороны Восточных Пиренеев за нами охотились днем и ночью, так что свое пропитание мы добывали, постоянно рискуя, прибегая к умопомрачительной хитрости. Когда на карту поставлена жизнь, надо выиграть, а мы постоянно могли проиграть. Что же это Хакопо не возвращается? Эй вы, там! — обратился он к группе из семи-восьми человек, прислонившихся спинами к громадному гранитному блоку. Контрабандисты обернулись на зов главаря.

— В чем дело, капитан? — спросил один из них.

— Мы должны тайком провезти десять тысяч prensados[337]. Заплатят звонкой монетой! Вам наверняка понравится, что государственная казна готова преподнести нам такой подарок.

— Браво, капитан! — обрадовались контрабандисты.

— Мы легко ушли из Яки и, оставив по правую руку дорогу на Сарагосу, сегодня утром добрались до Сальенты[338]. Там получили запакованный в мешки товар. Потом дошли до долины Брото, и, хотя окрестности кишели зелеными мундирами, нам удалось пересечь границу Франции, и вот мы уже в одном дне пути от Катарава[339]. Там обменяем груз на деньги.

— Скорее в путь! — закричали наиболее ретивые.

— Терпение! — охладил их пыл Сан-Карлос. — Осталось самое трудное. Мы стоим лагерем в двух лье[340] от озер Арастиль[341] и Гоб дорога на Котре слева от нас. Только бы добраться до этих озер, а там мы легко собьем с пути таможенников, если они возьмутся нас преследовать. Мне известна одна лодка, ею управляет некий Корнеду, он сыграет с ними не одну злую шутку, а за несколько часов мы затеряемся в лесах Герета![342].

— Капитан, так у вас есть карта местности? — спросил один из бандитов.

— Да, так что ничего не бойся и полностью положись на меня в этом трудном деле.

— Мы в вашем распоряжении, капитан. Что нужно делать?

— Почистите оружие и обновите порох в полках. Спускается ночь, ночная сырость на руку нашим преследователям. Как досадно, что Хакопо еще не вернулся! Помните, что эти prensados, как благородные иностранцы, должны въехать во Францию, не заплатив ни сантима пошлины! Но в то же время следует остерегаться, чтобы их прибытие не было отмечено фейерверком из карабинов. Хорошенько проверьте кремни ваших ружей, чтобы они могли ответить по первому требованию! Что там за шум вдали?

Сан-Карлос замолчал и приложил ухо к земле.

— Это шаги Хакопо, — сказал он, поднимаясь. — Я их узнаю. Должно быть, он взбирается по противоположному склону. Через полчаса будет здесь. Отдохните пока. Отвага и осторожность — вот наш девиз. Поспите вполглаза, когда надо будет, разбужу, guenos noches[343].

— Si Dios quiere[344].

Контрабандисты послушно, словно большие дети, завернулись в свои плащи, положили рядышком карабины и заснули, утомленные многочасовым переходом с тяжелым грузом.

На долину Брото, неся с собой тишину, спускалась ночь. Нижнюю часть ледников заливала влажная тьма, на горизонте снежные пики Эстура розовели в последних отсветах зашедшего солнца. Было девять часов вечера; темная завеса скрыла звезды. Казалось, время сгустилось и тяжело давило на землю, как бывает в дни поздней осени. Впрочем, зацепившиеся за горные вершины густые тучи не таили в своей черной глубине ни грозы, ни снега. Температура воздуха уже значительно понизилась в преддверии зимы, но почва, еще прогретая сентябрьским солнцем, сопротивлялась холодным туманам. Воздух будто замер, беря пример с контрабандистов, спавших так тихо, что и на расстоянии трех шагов их никто не услышал бы. Они казались осколками нависших над их головами гранитных глыб и жили той же жизнью, в равной мере спокойной и подверженной случайностям: они то застывали, распростертые на земле, застигнутые тяжелым сном, неподвижные как скалы, на которых лежали; то стремительными, гибкими и быстрыми движениями они напоминали сверкающие и бурлящие пиренейские потоки в их извилистом ложе. Жизнь контрабандистов то текла медленно, то неслась вскачь в бесконечной борьбе с постоянным врагом — таможенниками, которые или теснили и гнали их, подобно диким зверям, или по лени либо по неведению отступали, давая им несколько часов передышки. Контрабандисты были истинными аборигенами этих затерянных в небе гор, людьми непонятной породы, казалось сотворенной Богом из скал, горных потоков и облаков.

Группа капитана Сан-Карлоса отдыхала в своего рода орлином гнезде; это была глубокая ниша в склоне недоступной вершины. К ней вела извилистая тропка, поднимавшаяся по южному склону и известная лишь одному главарю. Убежище было надежно укрыто нагнувшейся над ним громадной елью. Кроме капитана, эту заваленную падающими камнями мрачную дорогу знал лишь господин Случай, двуликий предатель, помогающий то одному из противников, то другому.

На рассвете из этого убежища можно было видеть на горизонте гигантский, созданный самой природой барьер между Францией и Испанией — вздымающуюся в небо горную цепь длиной в девяносто лье. К юго-западу глаз поражает необычная форма склонов Роландовой бреши[345], на 1460 метров вонзившейся в облака. У ее подножия контрабандисты проходили накануне; но взгляд напрасно искал бы гору Пердю, самый высокий пик Пиренеев[346], вершины которых на головокружительной высоте вечно окутаны белым снежным покрывалом.

К северу бесчисленные разветвления Гава[347], озёра этих прелестных долин и живописно раскиданные по склонам холмов леса составляли впечатляющий контраст с угрюмыми красотами южной части гор. Здесь природа вновь обретала спокойствие и безмятежность. Нужно было лишь спуститься, чтобы попасть на возделанные человеческими руками поля и встретить возделанные цивилизацией умы, но, чтобы добраться до владений капитана Сан-Карлоса, следовало преодолеть почти недоступные высоты. Нет, Хакопо не мог проделать этот путь быстрее!

Сан-Карлос в ожидании товарища погрузился в размышления. Капитан был невысоким, худым, его нервное лицо не отличалось изысканностью черт. Одним словом, персонаж из комической оперы про контрабандистов. Нужда сделала Сан-Карлоса бандитом. Он был хитер от природы, имел несгибаемый характер и необычайно плодовитый, математически организованный ум. Разработанные им планы операций представляли собой дерзкие теоремы, которые он решал с помощью практической геометрии. Общие места их ремесла были известны и его товарищам. Сам же капитан обладал тем совершенным инстинктом, который даже в самых отчаянных ситуациях подсказывает неожиданные блестящие решения. Для капитана Сан-Карлоса не существовало безвыходных положений — он всегда все предвидел, находил ответ на любой вопрос, интуиция не подводила его даже в наиболее опасных обстоятельствах.

Его сотоварищи прекрасно знали цену своему командиру и верили в него с фанатизмом ярых католиков. Сан-Карлос подавлял банду не физическим, но моральным превосходством. Кроме того, он был крепок телом, быстр как серна, ловок как пиренейская коза, зорок как орел и прекрасно владел своим длинноствольным карабином, точность прицела коего оказывалась весьма неприятной для тех «зеленых мундиров», которые завязывали с ним знакомство. Как и остальные, Сан-Карлос был одет в куртку и яркие короткие штаны; на его поясе висел остро отточенный нож; из-под широкополой шляпы на спину спускалась цветная шелковая сетка для волос. Наряд дополняли повязанный на шее платок и легкие сандалии. Карабин лежал радом с ним, а скомканный плащ — на земле, среди кожаных мешков с товаром. Его товарищи спали; он терпеливо ждал.

Тишину нарушил какой-то звук, похожий на мычание. Сан-Карлос ответил таким же звуком, и через несколько минут появился Хакопо.

— Ну как?

— Плохие новости!

— Тем лучше!

— Почему?

— Плохие новости позволят мне действовать решительно, а хорошие непременно оказались бы ложными и ввели бы в заблуждение.

— О нашем походе известно, таможенники нас ищут.

— Мы от них уйдем!

— Да поможет нам Бог!

— Как далеко тебе удалось уйти?

— До озер.

— Что с паромщиком?

— Я не смог его повидать, гам полно «зеленых мундиров».

— Мы пересечем дорогу на Котре и выйдем на озеро Гоб выше, чтобы избежать притоков Гава, что идут через лес Герета.

— А как переберемся через озеро?

— Не думай об этом, Хакопо. Еще до озера нам предстоит встреча с таможенниками.

— Черт возьми, — буркнул Хакопо, — тем хуже для нас!

— Почему?

— По нашему следу идет бригадир Франсуа Дюбуа, тот, что гнался за нами в Серданье. Он поклялся страшной клятвой, что схватит нас живыми или мертвыми. Сейчас он командует отрядом с Арастильских озер.

— Я приму меры.

— За вашу голову, капитан, назначена цена. Карабин в ваших руках слишком разговорился во время последней встречи с «зелеными мундирами», да так громко, что нескольких из них заставил умолкнуть навсегда!

— Не волнуйся обо мне. Разбуди остальных, и в путь!

— Я пришел не один, — остановил капитана Хакопо. — Тут у меня человек, он хочет потолковать с вами об одном-двух мешках сигар.

— Ладно, приведи его. Остальные пусть готовятся.

Хакопо ушел. Оставшись один, Сан-Карлос минуту размышлял, потом, потирая руки, сказал:

— Что же, встретим достойно господина Франсуа Дюбуа, оказавшего нам такую честь! Я не прочь познакомиться с ним поближе.

Вернулся Хакопо в сопровождении крестьянина-горца и стал будить товарищей.

— Вы начальник? — спросил крестьянин.

— Потом! — огрызнулся Сан-Карлос.

— Можно с вами поговорить?

— Потом! — повторил Сан-Карлос, но скоро смягчился. — Чего тебе?

— Раз вы продаете товар городским перекупщикам, то, может, и мне уделите немного, я хорошо заплачу.

— Смотря какой товар! Чего тебе нужно?

— Ну… то, что у вас есть!

— Так что же?

— Сигары!

— Кто тебе сказал, что унас есть сигары?

— Никто! Просто у контрабандистов всегда есть сигары!

— Сколько тебе?

— Тысячу.

— Где будешь торговать?

— В Тарбе[348]. На этой сделке я заработаю комиссионные, которые берут себе, продавая нам обратно тот же товар, перекупщики Катарава.

— Ладно, договоримся, только…

— Что?

Как ты доберешься до города?

— Ну, это не трудно!

— А как обойдешь таможню?

— Черт возьми! Пойду с вами!

— Ах вот как!

— Я пришел только заручиться вашим согласием.

— Да ты знаешь ли, кто я?

— Ну и вопрос! Вы Сан-Карлос.

— Сан-Карлос! Кто тебе сказал?

— Черт побери, да таможенники же!

— Таможенники? А где они?

— У Арастильских озер.

— Ты их видел?

— Как вижу вас, капитан Сан-Карлос!

— Хорошо. Стой здесь. Хакопо! — громко крикнул Сан-Карлос.

Подошел Хакопо. Капитан отвел его на несколько шагов в сторону и тихо спросил:

— Где сейчас таможенники?

— У Арастильских озер.

— Уверен?

— Абсолютно.

— Ты не говорил об этом тому человеку?

— Нет, я с ним не разговаривал.

— Он делал попытки тебя разговорить?

— Он и рта не открыл.

— Где ты его встретил?

— По дороге в Котре.

— И что он сказал?

— «Мне нужны сигары». Я ответил: «Пошли».

— В путь!

Сан-Карлос вернулся к крестьянину.

— Пойдешь с нами, обговорим все по дороге.

— К вашим услугам!

Капитан посмотрел на свою группу; все уже были готовы: плащ на одном плече, карабин на другом, а на спине хитроумно креплены перекрещенными веревками мешки с грузом.

Тьма стояла — глаз выколи, тропа была узкой и каменистой. Казалось, эта тропка случайно прилепилась к боку горы, иногда она нависала над бездонной пропастью. Из-под ног катились камни, сталкиваясь друг с другом и высекая искры. Шли гуськом: Сан-Карлос впереди, за ним крестьянин, потом остальные. Немалое мастерство требовалось для хождения по таким воздушным дорогам, чтобы не сорваться!

Капитан уверенно продвигался вперед. После четверти часа акробатической ходьбы он повернул налево, и группа оказалась у подножия пика, на который ей предстояло взобраться.

Контрабандисты привязали к ногам металлические крючья и начали восхождение. Опираясь на эти «кошки», они без особого труда достигли вершины. Крестьянин не отставал, он пользовался теми же приспособлениями, что и его попутчики.

— Тебе не в новинку такие путешествия, — заметил Сан-Карлос.

— Еще бы! Мне не впервой высоко забираться.

— Вот как? — хмыкнул капитан.

— Конечно. До того как капитана Урбано задержали французские таможенники, и у меня были с ним дела. Он продавал мне сигары, а я хорошо платил. Вы знали Урбано?

— Знал. Он был храбрец, и, если бы не предательство, он и сейчас еще доставлял бы немало хлопот проклятым таможенникам!

— Он напоролся на крепкого бригадира.

— На кого же?

— На Франсуа Дюбуа. Это имя здесь хорошо известно, черт возьми! Сейчас он охраняет ворота Серданьи.

— Нет-нет, он у Арастильских озер.

— Не может быть! — удивился крестьянин.

— И он поклялся, что схватит капитана Сан-Карлоса живого или мертвого!

— Вот как? Ну, капитан, будьте начеку! Я вас очень уважаю, но, честно говоря, не дам и понюшки табаку за ваш товар.

— Почему так?

— Потому что и вы, и ваш товар рискуете не попасть в Катарав.

— Ты так уверен?

— Настолько, что предлагаю: мы ни о чем не договаривались, я ни о чем вас не просил. Я обойдусь без ваших сигар, а вы без моей компании.

— Боишься? Значит, этот Дюбуа такой страшный?

— О! Вы… Вы просто его не знаете!

— Верно, не знаю. А он узнал, что таможенники никак не могут схватить мою команду, и преследовал нас в Серданье, но попусту. Впрочем, он вроде парень не промах, я его уважаю и не прочь снова померяться с ним силой. Хитрость против хитрости, ловкость против ловкости! У нас есть преимущество — всегда легче строить козни, чем их раскрывать. Никогда бригадир Дюбуа не схватит капитана Сан-Карлоса!

— Почему это?

— Потому что слишком громко хвастает.

Группа приблизилась к дороге на Котре и вышла на нее с левой стороны. Контрабандисты остановились, Сан-Карлос пошел на разведку. Крестьянин вызвался его сопровождать.

— Останься! — приказал капитан.

— Пожалуйста, разрешите мне пойти с вами!

— Ни в коем случае.

— Но почему, капитан?

— Ты слишком труслив.

Крестьянин замолчал и остался с бандитами. Сан-Карлос вышел на дорогу. Все казалось спокойным. С каждой стороны дороги вздымались высокие, труднопроходимые нагромождения камней. Казалось, проще всего было идти по проторенному пути, ведь таможенники обычно устраивают засады в узких, непроходимых местах. Но у Сан-Карлоса был свой план, он сделал знак товарищам следовать за ним.

— Что это за дорога? — спросил капитан у крестьянина.

— На Котре.

— Хорошо.

Группа пересекла дорогу и углубилась в нагромождение скал и камней. Эти гранитные завалы громадных размеров казались даже какими-то ненатуральными. Должно быть, поле боя, где Юпитер одолел объединившихся гигантов, было так же усеяно снарядами великанов, обернувшимися против них самих. По краям дороги высились гигантские блоки, застывшие каменные каскады; валун смогла бы поднять лишь рука Энкелада. Камни имели округлую форму, видимо, под дождями их неровности стесались, и теперь их обволакивала тишина, резко контрастируя с застывшей энергией завалов, в каждой вмятине хранивших эхо громовых раскатов и отблеск молний.

Прошло полчаса, и команда Сан-Карлоса остановилась. Контрабандисты пришли к одному из своих тайников, где они прятали товары, если таможенники преследовали их слишком настойчиво. Сан-Карлос оставил крестьянина в нескольких шагах позади и убедился, что путь свободен. Тогда он вернулся к товарищам и приказал собрать вместе все мешки с грузом.

— Сколько сигар тебе нужно? — спросил он у крестьянина.

— Тысячу, если можно.

— Сколько заплатишь?

— Капитан, ваши перекупщики продают во Франции сигары по четыре соля; государство — по пять…[349] Я хочу заработать больше чем истрачу.

— Значит, тридцать экю[350], — решил Сан-Карлос.

— Двадцать пять экю![351] И я от своих слов не отступлюсь!

— Тридцать экю, дружок. Это самое меньшее, что можно заплатить за prensados, доставленные потихоньку от бригадира Франсуа Дюбуа.

— Да поможет мне Бог! — воскликнул крестьянин. — Они еще не прибыли по назначению. Двадцать пять экю звонкой монетой! Я их перепродам по пятьдесят[352] и заработаю мои семьдесят пять франков чистыми.

— Будь по-твоему. Бери этот мешок, в нем тысяча сигар.

Крестьянин счел своим долгом открыть мешок.

— Ты нам не доверяешь? — заметил капитан.

— Вовсе нет, но я люблю в делах точность.

— Делай как знаешь. А где деньги?

— Вот пятнадцать замечательных французских монет.

— У тебя нет испанских?

— При себе нет.

— Ладно! Поторопись, мы уходим.

Крестьянин открыл мешок, рассмотрел содержимое и снова завязал его, незаметно подложив к иностранному товару свои сигары. Затем закинул груз за плечо. Группа вновь последовала за Сан-Карлосом через каменный лабиринт. Капитан возобновил разговор с крестьянином.

— Вы направляетесь к озерам? — спросил тот.

— Нет, — ответил Сан-Карлос, — хочу сыграть шутку с Дюбуа. Я просто сделаю крюк и зайду в долину Аржелес, а оттуда вернусь в Катарав.

— А как же пост в Фурмоне?

— Он слеп и глух!

— Я бы рискнул через озера, ведь у таможенников нет лодки. Причаливаете с противоположной от них стороны, и, прежде чем они успеют обогнуть озеро, товар в полной безопасности спрятан в лесах Герета.

— Будь я проклят, дружок, ты неплохо знаешь эти места! Но зачем столько предосторожностей? У меня среди таможенников есть свои люди, они помешают им встать на моей дороге.

— Что-то не верится! — пожал плечами крестьянин.

— Эй, — посуровел Сан-Карлос, — не хочешь ли ты сказать…

— Говорю, что это невозможно!

— Но ты-то должен бы об этом знать, ведь ты столько всего знаешь! Кстати, а почему бы тебе не заделаться настоящим контрабандистом?

— Не люблю пальбы из ружей.

— А если встретим «зеленые мундиры»?

— Тут же растянусь на земле.

— Ты все же трус, каких мало, я уже тебе это говорил.

Группа вышла на широкую дорогу, менее каменистую, чем те тропы, по которым она пробиралась до сих пор. Между камнями — они здесь не так тесно прижимались друг к другу — какие-то растения робко высовывали свои красивые головки и жмурили глазки, дожидаясь восхода солнца. Пышные, с длинными листьями, султаны камнеломки[353] грустно поникли, забыв в дремоте об опасном соседстве красного чертополоха и колючелистника. Папоротники разных пород там и сям переплетали длинные стебли. Рододендроны, закрывшие свои бесчисленные лепестки, ожидали солнечных лучей, чтобы напитаться от них богатством красок, а белые лилии, таинственно смежившие атласные очи, томились в предчувствии золотой зари, чтобы вознести к небу гимны красоты и ароматов, смешав их с пением птиц и добрыми делами человека.

Но всю эту поэзию накрыла тяжелая черная ночь, нимало не заботясь о том, что ее темные крылья попирают красоту и гасят лучи света. Ночь не краснела от того разгула красок и свежести что разгорались в ее недрах. Люди капитана Сан-Карлоса тоже не обращали никакого внимания на тайную жизнь земли и, выйдя на дорогу, не заметили никаких изменений в растительности. Они не знали, куда их ведет главарь, и никто из них не сумел бы определить, на какой высоте находятся эти новые для них места.

Сан-Карлос следовал своему плану. Он нарочно петлял, желая кое-что для себя прояснить. Сейчас, чтобы добраться до озера Гоб, он снова вернулся на дорогу в Котре.

— Эй, дружок! — окликнул он крестьянина. — Где мы находимся?

— Где находимся? — удивленно переспросил крестьянин.

— Ну да. Что это за дорога?

— Большая дорога в Аржелес.

— Прекрасно! Ты и в самом деле подкован в географии. Само Небо послало мне тебя, один я уже давно бы заблудился в этих зарослях. Спасибо!

— Ну что же, капитан, раз вы близки к цели, я вас покину.

— Ни в коем случае!

— Почему это?

— Вот почему, дружок. Двое моих людей глаз с тебя не спустят.

— С меня?! — Крестьянин, казалось, был поражен.

— Именно с тебя! Это дорога не на Аржелес, а та самая, в Котре, что мы пересекли час назад. Так что ты или нездешний, или, напротив, слишком хорошо знаешь эти места. Если последнее, то ты меня обманул, чтобы я заблудился. Если нездешний, то снова обманул, сказав, что сам из этих мест и что проворачивал дела с капитаном Урбано. В обоих случаях ты мошенник и плут, а на этих дорогах мошенник — значит шпион. Я мог бы тебе голову раскроить, да не стану.

Крестьянин промолчал. Он занял место в последнем ряду между двумя контрабандистами. Сан-Карлос больше им не занимался. Он поторопил своих компаньонов и, оставив по правую руку, далеко за горизонтом, Арастильские озера, направился прямо к озеру Гоб.

Уже можно было различить гору Виньмаль, отражавшуюся в прозрачных водах озера. Ходьбы оставалось не более получаса. Группа шла через малохоженую территорию. Дорогу время от времени преграждали гранитные стены, которые приходилось преодолевать, в кровь разбивая руки и колени. Перешли несколько неглубоких ручьев. Контрабандисты не жаловались ни на трудности, ни на длительность путешествия.

Капитан Сан-Карлос стремился к тому, чтобы между ним и его преследователями оказалась водная гладь, которую совсем не просто было бы преодолеть. Он надеялся на ту, известную только ему барку, которую старый Корнеду приготовил для особенно опасных экспедиций. Таможенники не смогут его долго преследовать, и он вскоре окажется в густых темных лесах, где следы отряда легко затеряются. Надо было многое предвидеть и просчитать — он все просчитал и предусмотрел: и то, что Корнеду может не быть на месте; и то, что барка могла за это время исчезнуть… Сан-Карлос направлялся к пику Эстур[354] и там, в заранее подготовленных тайниках, собирался оставить товар.

Из-за неточности рассказа Хакопо ему теперь приходилось решать — взять ли влево или вправо от озера. Что же касается своих людей среди таможенников, то у него их не было, он соврал, чтобы запугать затершегося в ряды банды лазутчика.

Контрабандисты пробирались на северо-запад, стараясь ступать неслышно, словно призраки. Чем ближе к озеру, тем реальнее становилась опасность. Из каждой расщелины могла вылететь меткая пуля, из-за каждого валуна мог просыпаться смертоносный град. Поэтому глаза смотрели, уши слушали, руки сжимали карабины, но сердца бились ровно, их привычный ритм не ускорялся ни волнением, ни страхом. Группа по-прежнему продвигалась гуськом, во главе с капитаном — узкие тропы не давали перестроиться. Крестьянин шел сзади между двумя не спускавшими с него глаз мужчинами. Он казался нисколько не озабоченным и благодушно покуривал извлеченную из кармана terlena.

— Хотите? — обратился он к охранникам.

Те не отказались.

Крестьянин предложил им самим выбрать по сигаре в недавно купленном им мешке, и теперь оба держали в зубах по прекрасной prensados. Но через несколько минут головы у них отяжелели, ноги стали подгибаться, глаза упорно желали закрыться; они стали звать на помощь товарищей, но те их не услышали. На крики обернулся Сан-Карлос, в два прыжка он уже был возле них.

— Что случилось? Что с вами?

Ответом были долгие зевки, и оба контрабандиста рухнули на землю, сраженные непобедимым сном.

— А где же крестьянин? — теребил их Сан-Карлос.

Группа остановилась, все стали оглядываться — никого. Усыпив сторожей сигарами, начиненными опиумом, лазутчик бежал.

— Вперед! — крикнул капитан. — Эти двое завтра проснутся. Мы не можем терять ни минуты. Враг уже наступает нам на пятки. Спасение только в скорости. Через четверть часа мы должны быть на озере. У таможенников нет лодки, они не смогут нас догнать. Поторопимся, и горе отставшим!

Капитан нагрузился брошенными уснувшими бандитами мешками и устремился с оставшимися восемью товарищами на боковую тропинку. Темнота сгущалась. Впереди маячил Виньмаль со своими непроходимыми склонами. Сан-Карлосу была известна одна узкая расщелина, найдя ее, он без колебаний туда нырнул, хотя один-единственный человек легко мог бы, зайдя со стороны озера, расстрелять всю группу.

Контрабандисты ощупью пробирались в полной темноте, растопырив руки, чтобы не удариться об острые выступы каменных стен расщелины, и на коленях проползая под низко нависшими над тропой скалами. Группа походила на ужа, бесшумно скользящего по трещине развалившейся стены.

В конце этой естественной траншеи дремало озеро Гоб. Несомненно, таможенники уже поджидали там свою жертву. Сан-Карлос рассчитывал на их плохое знание местности, в особенности на то, что они не подозревали о существовании этого тайного хода. Выйдя к озеру, группа окажется в ста шагах от домика паромщика, а его лодка обеспечит им безопасность. Но существует ли еще эта лодка? Будет ли старик на своем посту? Не удастся ли таможенникам отсечь главаря от группы?

Сан-Карлос начал приближаться к озеру. Он продвигался один, ползком и так тихо, что даже самое чуткое ухо не уловило бы ни шороха. Он вылез из расщелины, высунул голову наружу, но ничего не увидел. Он скользнул на берег… Опять ничего! Капитан повернулся в сторону хижины и заметил на берегу неподвижную фигуру. Он бесшумно подобрался к человеку, охватил его поперек туловища и закрыл ему рот рукой.

— О Господи! — пробормотал тот.

— Кордену! — позвал Сан-Карлос.

— Сан-Карлос! — обрадовался Кордену. — Какого черта…

— Тихо! Мы окружены!

— Немудрено! Таможенники так и снуют…

— Лодка в порядке?

— Готова!

— Садись в нее и причаль у самой расщелины.

— Будет сделано, капитан!

Сан-Карлос вернулся к группе и сделал знак следовать за ним. Контрабандисты и лодка подошли к берегу одновременно. Сан-Карлос и его люди погрузились. Паромщик остался на берегу, а лодка устремилась на середину озера.

— Теперь мы спасены! — воскликнул Сан-Карлос. — Можно спокойно плыть.

Озеро Гоб имеет в окружности не более полутора лье. Глубина его местами достигает двадцати — двадцати пяти туазов[355]. В него впадает множество ручейков и потоков. Расположено озеро в одном лье от Пон-д’Эспань, моста, переброшенного над одним из его притоков, и примерно в двух лье от Котре и Катарава.

Барка, на которой плыли контрабандисты, имела странную конфигурацию, с утолщениями на обоих концах; скорость ее была более чем умеренной. Мешки с табаком, ружья и порох сложили в большие дубовые сундуки, изнутри обитые медью, где им не была страшна никакая сырость. Даже если бы лодка затонула, они бы не пострадали. Эти сундуки, весьма вместительные, предназначались для товаров, перевозимых ловкими контрабандистами тайком от властей: шерсти, изделий из кожи, платков, ветчины, сливочного масла, дорогих вин, тканей, растительных масел, табака, красителей, мыла, цветных металлов. Все это ежедневно занимало свое место в сундуках, а затем пряталось под подпольными прилавками приграничных городов.

Восемь человек молча гребли. Сан-Карлос сидел у руля. Барка медленно продвигалась по гладкой поверхности озера — ни ветер, ни волна не помогали беглецам. Но Сан-Карлос знал, что один из рукавов Гава вытекал непосредственно из озера и что задолго до его выхода из акватории в него устремлялось довольно сильное подводное течение, которым капитан и хотел теперь воспользоваться.

Внезапно послышался какой-то необычный шум, похожий на неравномерные удары весел по воде.

— Что это? — удивились контрабандисты.

— Тихо! — шепотом прикрикнул на них главарь.

Впереди ничего не проглядывалось на расстоянии пяти шагов.

— Эй, на лодке! — раздался окрик с сильным французским акцентом.

— Мы в ловушке, — промолвил Сан-Карлос, но уверенно направил лодку в сторону известного ему течения.

— Эй! — снова окликнули невидимые преследователи. — Отвечайте, или будем стрелять!

— Обвяжитесь каждый веревкой на уровне груди, — обратился капитан к своей команде.

Он говорил о длинных, длиной в десять туазов[356], веревках, прикрепленных к бортам лодки.

— Эй, вы, открываем огонь! — предупредили из темноты.

Озеро озарилось яркой вспышкой. Сан-Карлос увидел вокруг себя четыре лодки с таможенниками. Ими командовал сбежавший крестьянин. Это был Франсуа Дюбуа, Сан-Карлос его узнал.

— Я поймал тебя, Сан-Карлос! — крикнул бригадир.

— Еще нет, дружок! — ответил капитан.

— Вперед! — скомандовал бригадир.

— Вниз! — скомандовал капитан.

Лодки таможенников находились всего в нескольких футах от беглецов, и по приказу командира они устремились к ним. Удар лодок таможенников о барку контрабандистов должен был разнести ее в щепы, но как же изумились преследователи, когда их лодки стукнулись друг о друга, а Сан-Карлос, его люди и барка бесследно исчезли!

— Погибли, — предположили таможенники.

— Странно, — задумался Франсуа Дюбуа. — Положим, тела утонули…

Лодки таможенников во всех направлениях утюжили место катастрофы. Ничего! Ни одного обломка, ни одного трупа!.. Прошло четверть часа бесплодных поисков. Ничего не нашли. Зажгли факелы и тотчас узрели контрабандистов с мешками на спине, карабкавшихся по противоположному склону! Ярости таможенников не было границ.

Дело в том, что бригадир ничего не знал о судах, у которых нос и корма наполняются воздухом, он поддерживает их на определенной глубине, когда они погружаются под воду. В тот самый момент, когда барку должны были ударить и разнести в щепы лодки таможенников, Сан-Карлос открыл вентиль в дне барки, и она погрузилась примерно на десять туазов. Благодаря быстрому течению затонувшая барка отбуксировала привязанных к ней людей прямо к берегу. Там контрабандисты вытащили лодку на берег, вынули из сундуков товар, ружья и порох и быстрым шагом преодолели расстояние, отделявшее их от лесов Герета на глазах у ошеломленных таможенников.

— Огонь! — скомандовал бригадир, но пули уже не могли достать беглецов. — Смелее, ребята, вперед! — вскричал Дюбуа.

Он был вне себя. Лодки таможенников полетели во весь опор к бухточке, где высадился капитан Сан-Карлос. Но таинственная барка уже исчезла в глубинах озера, откуда ее потом выловит старый паромщик, чтобы без помех спрятать от жадных взглядов чиновников фискальной службы.

Таможенники высадились на берег и с ружьями наперевес бросились по следам беглецов. Но те имели немалую фору во времени и, несмотря на тяжелый груз, двигались быстро. Тем не менее каждый раз, когда беглецы поднимались на небольшое возвышение, Сан-Карлос оглядывался и видел, что преследователи наступают им на пятки. Упрямые таможенники время от времени стреляли, и тогда пули ложились у самых ног смертельно уставших контрабандистов.

Группа добралась до Пон-д’Эспань — моста из массивных сосновых стволов двадцати пяти — тридцати футов в длину, который пересекает Гав, опираясь на огромные гранитные блоки высотой сорок футов. Сан-Карлос видел, что его товарищи утомлены сверх всякой меры и таможенники вот-вот их настигнут. Поэтому, преодолев мост, он бросился за одну из скал, с которых низвергается великолепный каскад Гава, и ловко съехал по ее крутому боку. Товарищи последовали за ним, выскочили на тропинку — скорее это был каменный карниз шириной в ступню — и оказались за завесой падающей воды. Они побросали мешки в открывшуюся их взору пещеру и разбежались в разных направлениях.

Достигнув моста, таможенники быстро прошли по нему, никого не обнаружили, вернулись обратно и еще долго тщетно прочесывали окрестности, утешаясь тем, что посылали друг друга к чертям. Надо заметить, что последние отнюдь не жалуют этот сорт людей.

На следующий день мешки с табаком прибыли в Катарав: городские перекупщики послали за ними специальных людей, которые доставили груз из пещеры возле Пон-д’Эспань. Некоторое время спустя Сан-Карлос и его люди, которым хорошо заплатили, пустились в обратный путь. Они во все горло распевали самые веселые песни и клялись самыми почитаемыми святыми своего календаря, что контрабандисты всегда были и будут счастливейшими из людей, до тех пор пока в Испании водятся сигары, а во Франции — «зеленые мундиры», тщетно пытающиеся помешать им доставлять товар по назначению.

ЖЕДЕДЬЯ ЖАМЕ. 

Глава I,  трактующая о месье Жедедье Жаме, о его внешности, морали, одежде, Его жилете и панталонах.  

    МЕСЬЕ ЖАМЕ,     собственнику в Туре. Месье, Месье Опим Ромуальд Тертульен, бывший торговец, кавалер Почетного легиона и член многих ученых обществ с прискорбием сообщает о потере, понесенной в собственном лице вышепоименованным Опимом Тертульеном. Он просит Вас присутствовать при его отпевании, которое состоится в церкви Святой Колетты-вихляющей-бедрами.      13 июня 1842 г.

Месье Жаме жил в Туре. Он, как улитка, никогда не покидал своего домика. Сплетницы Шинона, городка, расположенного в девяти лье от Тура, утверждали даже, что видели у него рожки! Но обитатели Верона[357] слывут ярыми хулителями, в этом они могут поспорить с жителями Нанта и Эвруата.

Как бы там ни было, месье Жедедья Жаме был притчей во языцех у злых людей, но оттого не менее гордо подавал руку мадам Перпетю Жаме, урожденной Ромуальд Тертульен.

От этого союза родились юный Франсис и прелестная Жозефина. Так как месье Жаме обещал на этом остановиться, мадам Перпетю жила в постоянном обожании Всевышнего и его представителей на грешной земле.

Месье Жаме не страдал ревностью. Его нельзя было обвинить ни в гордости, ни в сладострастии, ни в чревоугодии, ни в лени, ни в гневливости, ни в скупости, ни в зависти! Он никого не убил и ни разу не позволил себе солгать в частном письме. Он являл собой образец члена Национальной гвардии, поклявшегося всегда находиться в состоянии готовности, нежного и покорного супруга, взвешенного и добропорядочного избирателя, приятного собеседника и пользовался до самого Лудена[358] репутацией честнейшего человека, на котором не сказался упадок нравов нашего века.

Будучи по складу характера оптимистом, он не верил в жестокость знаменитого герцога Альберта, и его гладкие безбородые щеки заливал юношеский румянец, когда ему рассказывали о плаще Иосифа[359] и о том, как священник Урбен Грандье околдовал урсулинок[360].

— Урбен не показывал дьявола этим Христовым невестам, — прибавлял он с восторженным видом, — и жена фараона непорочной рукой сорвала одежды с сына Иакова только для того, чтобы прикрыть утренний беспорядок своего туалета.

Месье Жаме называл Мольера шалунишкой и играл роль дядюшки — торговца сахарными палочками и расхожей моралью из детских пьес Беркена[361]. Так что, как видите, славный житель Тура был вполне достоин своей высокой репутации и даже превосходил ее. Этот простой и скромный человек, живи он во времена Августа[362], непременно был бы воспет Горацием[363], но судьба помешала многоголосому эху Тибура[364] мелодично прославить имя нежного Жедедьи.

Жедедья Жаме был худ, от его облика веяло холодом. Всегда гладко выбритое лицо имело желтый оттенок; и зимой и летом заря заставала его окунающим державшуюся на узких плечиках голову в большой жбан с ледяной водой. Он был мал ростом, и нельзя сказать, чтобы хорошо сложен. Даже если бы целомудренное воображение Жедедьи позволило себе представить мужской корсет, а его стыдливый торс согласился бы облечься в подобный предмет туалета, пропорции его тела не стали бы более гармоничными. Не следовало ждать никакого изящества от этих зауженных бедер, никакой гибкости от этой одеревенелой поясницы. Таким его создала природа; в один прекрасный день она бросила зерно в землю, и оно проросло подобно пальме в ливийской пустыне или подобно северной сосне, вздрагивающей при звуках мелодичных песен шотландского барда.

Во времена римлян нашего героя, без сомнения, использовали бы в качестве баллисты[365] при осаде Карфагена.

Можно быть сработанным из железного дерева и быть честным, одно другому не мешает.

И руки и ноги Жедедьи, бесспорно, принадлежали человеку как его определил Платон[366] и представил Диоген[367], этот Хам[368] своего времени. Но ни в какой мастерской он позировать бы не смог. Роли проклинающего старца, Христа на кресте или Олоферна[369] после произведенной над ним операции были ему противопоказаны; ни в одной из них, кроме как в роли мумии, он не имел бы успеха, даже если бы платили по пять франков за сеанс. Таков портрет Жедедьи во весь рост. А поскольку он достаточно комичен, то, не смущаясь, подобным особям разрешается задавать вопросы в стиле: «Привет, Жедедья, как здоровьичко?» Полиция не возбраняет также дружески похлопывать их по животу.

Этот безупречный человек имел все же один недостаток, даже порок, являющийся, впрочем, оборотной стороной добродетели: он был чистоплотен до педантизма, до такой степени, что не мог позволить одежде снашиваться!

По утрам он проводил несколько часов за выбиванием, чисткой и утюжкой доставшегося ему от отца черного фрака. Отец Жедедьи был скромным судебным исполнителем[370] в маленьком городке Шамбери. Фрак — это было все, что сын от него унаследовал, все состояние, одним словом, вся легитимная собственность месье Жаме.

На первый взгляд фрак судебного исполнителя должен был походить на своего хозяина — протертый на деревянных скамьях коридоров судов, лоснящийся от постоянных тесных соприкосновений с одеждой толпящихся в залах суда собратьев по профессии, пооборвавшийся в жарких схватках при арестах движимого и недвижимого имущества. Место ему было в мешке старьевщика. Но честный чиновник, взыскуя добропорядочности, а не выгоды, ухитрился в течение всей своей жизни заключать только разорительные сделки. После его смерти не нашли ни ренты, ни акций Северной железной дороги, ни ценных бумаг Лондонского, Амстердамского или Берлинского банков. Всякого рода кредиторы, налоговзыматели и прочие мздоимцы, как мухи на мед, налетели на открывшееся наследство: булочники, мастера погребальных дел, мясники, портной, нотариус — все, словно туча саранчи, набросились на мебель, которая еще украшала скорбное жилище. Бедный наследник, жалкий и явно обойденный судьбой, принуждаемый законом представлять усопшего, не придумал ничего лучше, как надеть на себя засаленный и брошенный было за изношенностью фрак.

После регистрации наследства, став законным владельцем отцовского фрака, Жедедья Жаме как заботливый и набожный сын поручил лучшему местному портному его перелицевать. Тот, возвращая новому хозяину отреставрированную одежду, шедевр портняжного искусства, сказал с тонкой улыбкой мастерового, часто имеющего дело со старьем:

— Месье Жедедья, этот фрак вас переживет, если только не порвется раньше!

Наш герой так испугался открывшейся перспективы своего близкого конца, что весьма остроумно ответил ухмылявшемуся хитрецу:

— Думаю, он все-таки порвется!

Этот портной был немцем, родом из Гарта в Померании[371] и почерпнул на берегах Одера свои свежие остроты, коими он так славился.

Жедедья Жаме незамедлительно облачился в обновленное отцовское наследство, и, когда, несколькими годами позже, получив еще одно от своего кузена, отважного аэронавта, свалившегося с высоты в три тысячи метров, он предложил мадемуазель Перпетю Тертульен сердце и рукав своего фрака, ее взволнованная семья охотно приняла его в свое лоно. С того времени каждый вечер он заботливо складывал вчетверо предмет туалета, коему был обязан счастьем, и каждое утро вновь в него облачался, дабы заняться обычными делами.

Но каковы же были его заботы о фраке, или, вернее, каковыми они не были? Чего он всеми силами избегал?

Он не терпел, когда какая-нибудь неделикатная муха своим тонким хоботком рылась в глубинах этого допотопного Эльбёфа[372]; впрочем, бедное насекомое, по высоконаучному выражению юного Франсиса, не нашло бы там ни зернышка, ни червячка. Мы же возьмем на себя смелость предположить, что она нашла бы на куртке юного Жаме соседку, с которой бы могла поделиться своими неудачами.

Месье Жедедья ничего не снашивал, кроме щеток для одежды.

Аккуратно надев фрак с помощью годами отработанной геометрии большого и указательного пальцев, Жедедья изящно приподнимал обшлага, чтобы выпустить наружу манжеты сорочки, затем ловким и деликатным щелчком сбивал одному ему видимые пылинки с отворотов, воротника и фалд.

Подобная забота распространялась также на жилет и каждодневные брюки. Скроенный на английский манер, жилет застегивался на все пуговицы и составлял компанию обвивавшему шею Жедедьи белому галстуку. Месье Жаме походил на адвоката, приготовившегося принести присягу, и каждый раз, когда он, жестикулируя, воздевал руку к небу, так и казалось, что с его уст вот-вот сорвется сакраментальное: «Клянусь!».

Черные панталоны месье Жаме, лоснящиеся и даже засаленные, с поясом с тремя пуговицами, ясно свидетельствовали о своем почтенном возрасте и о том, что они родом из конца Золотого века[373]. Глядя на них, невольно думалось о временах осады Трои[374], бедствий Актеона[375] и о законах Ликурга[376]. Эта необходимая часть мужской одежды, одно название которой так шокирует английских леди, свободно ниспадала до земли значительно ниже щиколоток хозяина; из-под штанин грешную землю попирали с математической точностью зашнурованные черными шнурками башмаки, которые и довершали облик гордого собственника из Тура, придавая ему в нижней части фигуры неотразимое сходство с перепончатопалыми водоплавающими.

Простите нам этот углубленный экскурс в область одежды; французская поговорка «Не одежда делает монаха» совершенно справедлива: скорее, монах сделает одежду. Дело в том, что если уж природа одарила Жедедью лишь одним, и то совсем безобидным, пороком — излишней чистоплотностью, — следовало составить представление о герое через призму этого его недостатка.

 Глава II,  из которой видно, что месье Жедедья Жаме никогда сразу не сердился, что он давал. Юному Франсису уроки чистописания, в то время как прелестная Жозефина упражняла. Свои маленькие пальчики на фортепьяно.

Месье Жаме был человеком добрым, но отнюдь не добрячком. Он был неповторим, как и всякий другой, и размышлял больше, чем это могло показаться на первый взгляд. Справедливый, но твердый, он шел прямиком к цели, не сворачивая ни на шаг; на его решение не повлияли бы ни мольбы рвущей на себе волосы супруги, ни слезы матери. Менее сильный, чем Брут[377], он все же убил бы своего сына, будь у него еще один. Не способный без крайней надобности и муху раздавить или без убедительного повода насадить на булавку бабочку, он пролил бы кровь близких, чтобы уберечь каплю своей собственной. Нужно отметить, что подобные жестокости отнюдь не брали начало в непролазных горах Эгоизма: они являлись следствием исключительно методичного ума, который ни при каких условиях не добавил бы к дюжине пирожков тринадцатый за ту же цену.

В трудных обстоятельствах он демонстрировал хладнокровие, достойное героических времен, и газеты департамента многократно воздавали должное его исключительному присутствию духа.

Однажды он прогуливался по своему обычному маршруту и раздумывал, нельзя ли применить свойства гипотенузы при штопке хлопчатобумажных чулок. Ему уже почти удалось подобраться к решению этой важной проблемы, когда за деревьями послышались громкие крики. Месье Жаме направился туда не торопясь, своим обычным размеренным шагом. Мадам Перпетю, урожденная Ромуальд Тертульен, уверяла, что он вообще никогда не торопится.

Итак, Жедедья очутился на берегу речки, стремительный бег которой, умело направляемый плотинами, крутил расположенную ниже по течению мельницу. Он увидел даму, уже в годах, но вполне респектабельную, испускавшую душераздирающие вопли. Без сомнения, так могла рыдать лишь несчастная мать. Респектабельная, хотя и немолодая дама старалась при помощи денежных посулов склонить молодого пастуха броситься в воду.

— Будет поздно! Гектор! — восклицала она. — Гектор! Я потеряла тебя! Ах, почему я не мужчина! Гектор! Гектор! Почему я не Ахилл!

Месье Жедедья Жаме, чьи мысли совсем спутались от этого странного союза имен[378], с удрученным видом приблизился к ломавшей руки женщине.

— Что за боль терзает ваше сердце? — вопросил он, приняв классическую позу.

— Ах, вы мой спаситель! Вы Ахилл, месье! Пристыдите этого повесу. — Дама указала на пастуха, нерешительно топтавшегося с посохом в руке.

— Но вы кого-то оплакиваете? — настаивал месье Жаме.

— На помощь! На помощь! Разве вы не видите, его несет быстрое течение?!

— Где, слева?

— Нет, справа!

— Он умеет плавать?

— Очень плохо, месье, очень плохо!

— Тогда, возможно, что он утонет.

— Без сомнения! Наверняка! Позвольте, месье, вас раздеть!

— Мадам! — вскричал Жедедья голосом, каким Наполеон обращался к Жозефине накануне развода.

Бедная женщина уже успела поднести свою неловкую материнскую руку к безукоризненно чистому вороту знаменитого фрака.

Месье Жаме спокойно отвел руку, щелчками почистил отдельные детали своего туалета, удовлетворенно оглядел себя и снова произнес:

— Мадам!

При этом он сбросил со своей туфли букашку, которая собралась было устроить себе там уютный домик.

— Моя собака! Мой бедный Гектор! — рыдала безутешная мать.

— Так это только собака?

— Только собака?! — взвизгнула разъяренная мать.

— А что, я точно получу монету в сто су? — подал голос все это время погруженный в размышления юный пастух.

— Две, дитя мое, целых две!

— Идет!

И пастух стал раздеваться, не обращая внимания на женщин, которые уже собрались на берегу вокруг этой группы.

Бедная собака барахталась в холодной воде как могла, но неумолимо приближалась к расположенному выше мельницы шлюзу.

Обнаженный пастух уже собирался броситься в речку, но Жедедья остановил его мановением руки.

— Храбрый молодой безумец, вы рискуете жизнью!

— Нисколько!

— Пастух!

— Месье, что вы вмешиваетесь? — завопила обезумевшая мать. — Гектор! Гектор!

— Мадам, послушайте меня!

— Гектор, ты меня слышишь?

— Я хладнокровен…

— Да и мне совсем не тепло, — прошептал голый пастух.

— Нет никакой нужды…

— Замолчите, презренный!

— …бросаться в воду!

— Гектор!

— Мы его выловим…

— По какому праву вы убиваете Гектора?!

— …когда его прибьет к шлюзу.

— Вы так думаете? — спросила смягчившаяся мать, сердце которой коснулся луч надежды.

— Совершенно уверен, — твердо ответил Жедедья Жаме и медленно, не спеша направился к мельнице, в то время как любопытство и умиление приделали крылышки к пяткам присутствующих.

Тем временем собака, силы которой уже были на исходе, попала в сильное течение, образованное двумя близко стоявшими дамбами, и вскоре скрылась под продолжавшим крутиться мельничным колесом.

Когда месье Жедедья Жаме подошел к шлюзу, бездыханное раздавленное тело Гектора покоилось на траве, а эхо повторяло жалобные вопли несчастной матери.

— Вот ваша работа! — вскричала она при виде Жедедьи и упала без чувств.

— Господа, — взволнованно обратился месье Жаме к аудитории, — мы могли вытащить его живым, обрели его мертвым, но, как я и предсказывал, мы его обрели!

Вряд ли нужно добавлять, что пожилая респектабельная дама не была Гектору истинной матерью, но ее называли этим нежным словом.

Эта история наделала много шуму в Солони, а газеты пересказали ее в пользу месье Жедедьи Жаме, которого, расхвалив на все лады, стали рекомендовать как кандидата на будущих выборах.

Благодаря стоустой молве месье Жаме не замедлил превратиться в местного оракула. Каждый день посоветоваться с ним приходили люди со всей округи, и эта заслуженная известность заставила померкнуть звезду месье Оноре Рабютена, королевского нотариуса.

За короткое время благодаря превосходным советам месье Жедедьи прибывшие вовремя пожарные не сумели потушить пожар на ряде ферм; несколько раз случились неурожаи, потому что крестьяне полностью полагались на суждения месье Жаме, когда и что сажать и сеять; на охоте произошло несколько несчастных случаев, были убиты люди, ибо охотники стреляли особым образом, как обучил их всезнающий наставник; целые стада вымерли от овечьей оспы, которой у них не было и в помине, после применения лекарств, привезенных месье Жаме, племянником Опима Ромуальда Тертульена.

Крестьяне были счастливы и с изяществом приветствовали обретенногоидола, когда тот, спустившись с пьедестала, прогуливался в окрестностях своего загородного дома, расположенного в трех лье от Амбуаза на благословенных берегах Луары.

Впрочем, все эти сельские заботы не могли отвратить месье Жедедью от его привычек чистюли; поэтому его никогда не видели в грязной толпе подвыпивших односельчан; он никогда не снисходил до участия в танцах на свежем воздухе, в час, когда заходящее солнце золотит землю своими последними лучами. Он побоялся бы замутить девственное сияние своих одежд, и как мать со страхом удерживает дочь под своим крылом, так и он опасался, что единственный предмет его забот и размышлений подвергнется грубым и грязным прикосновениям.

А в остальном, если с ним случалось какое-либо происшествие, он прежде всего старался исправить положение вещей при помощи своего знаменитого хладнокровия, которому позавидовал бы и сам Муций Сцевола[379], а уж сердился во вторую очередь.

Когда на улице его обдавал водой экипаж — не важно, дворянский или принадлежавший буржуа, богатый или бедный, на рессорах или нет, — месье Жаме укрывался в темной аллее и там с помощью платка дрожащей рукой восстанавливал изначальный блеск и чистоту забрызганной части туалета. Затем он ругал себя за то, что вышел на улицу в такую дурную погоду.

— Дождь, занудный, как бритва! — говорил он.

Это было единственное острое словцо, которое Жедедья себе позволял, хотя и сам не понимал его смысла. Утешившись таким образом, месье Жаме укорял небо, чьей жертвой стал, а уж потом обзывал растяпой и неумехой забрызгавшего его неловкого кучера.

Если ему на голову падали уличные часы, а он в этот момент раскланивался со знакомым, то он считал себя везунчиком, так как страдал только его череп, но не шляпа.

Одним словом, при наездах телег и тележек, тычках запозднившихся грузчиков и мастеровых, ударах кнутом форейторов почтовых карет месье Жедедья оставался верен раз и навсегда принятому правилу поведения, и в тот момент, когда он, устранив нанесенный ущерб, разражался бранью, телега уже прибыла по назначению, грузчик вернулся к торговцу вином, а почтовая карета катила в трех перегонах от места действия.

К тому же слово «растяпа», произнесенное с большим или меньшим ударением, вполне удовлетворяло его ежедневную потребность в бранных выражениях, и даже пурист-академик не смог бы потребовать большей корректности от месье Жаме в выражениях своего неудовольствия в критические минуты жизни.

Один только раз гадкий уличный проказник заставил месье Жаме выйти за единожды и навсегда очерченные границы бранных слов. Этот подросток вбил в землю колышек, а сверху пристроил продолговатую дощечку; положенная горизонтально, она представляла собой как бы качели, на один конец которых юный обитатель сточных канав положил жабу, уже несколько месяцев назад найденную им в болотистой почве соседнего карьера. Жаба несколько дней как подохла и не вызывала никакой жалости у праздных прохожих. Соорудив свою незамысловатую конструкцию, проказник мощным ударом по свободной части качелей послал ввысь бренные останки несчастной.

Погода стояла превосходная, и ласковое весеннее солнце приглашало буржуа подышать воздухом. Месье Жедедья Жаме прогуливался, как обычно, с зонтиком под мышкой, и был настроен вполне благодушно, как вдруг его шляпа просела под весом какого-то инородного тела. Сначала он не понял, в чем дело, испугался, поднес руку к пострадавшему месту и с понятным отвращением ощупал омерзительный предмет. Догадавшись, что за дождь просыпался на него с неба, месье Жаме, не вдаваясь в подробности космографии, истошно закричал:

— Свинья! Свинья!

Затем он вернулся домой. Голову он не потерял, но шляпу — безусловно. По возможности отчистив последнюю от вонючего подарка, посланного ему, как он думал, небесами, месье Жаме отказался от обеда и лег, чтобы в одиночестве полной мерой насладиться своим несчастьем.

Это было самое большое приключение в его жизни! Он никогда не забывал его и не хотел забывать.

Не удивляйтесь, что до сих пор вы не услышали специального рассказа о шляпе Жедедьи Жаме. Дело в том, что ей будет посвящена отдельная глава.

После упомянутого события жизнь месье Жаме потекла обычным порядком; он продолжал обучать юного Франсиса каллиграфии, причем с редким мастерством затачивал ему перья. Разок-другой его заставили поболеть чернильные брызги, вылетевшие из-под строптивого пера незрелого наследника. Но ни один отец не станет долго страдать от случайных ошибок своих отпрысков, если уж взялся за их духовное и религиозное воспитание.

Юный Франсис не был особенно охоч до прямых и косых палочек, приходилось его заставлять. Жаме-отец, который вообще никогда не шутил, отнюдь не был склонен к шуткам и в данном конкретном случае. Заточив все имевшиеся в доме перья, он запирал перочинный нож в ящик под двойной ключ и брал в свои учительские и отеческие руки линейку. Тут уж волей-неволей юному Франсису приходилось вступать на стезю наук, уже однажды пройденную Ньютоном[380] и Лавуазье[381].

Со своей стороны, мадам Перпетю Жаме, в безоблачном детстве награжденная пятой премией за игру на фортепьяно, бесплатно, по-матерински, давала уроки прелестной Жозефине. Эта юная девица была вылитая мать и совсем не походила на месье Жедедью. Однако добродетельность племянницы Ромуальда Тертульена была настолько вне подозрений, что никакой самый отчаянный сплетник не осмелился бы сделать далеко идущие выводы из их разительного несходства.

Каллиграфия, одежда, клавесин занимали все время сей простой, но достойной семьи.

Какая же случайность выхватила месье Жаме из его уютного прозябания и швырнула в эпицентр событий и происшествий, таких далеких от его привычной жизни?

 Глава III,  рассказывающая о том, почему мадам Перпетю Жаме носила в девичестве имя. Ромуальд Тертульен и каким образом месье Ромуальд Тертульен оказался ее дядей.

— Мадам Жаме! Мадам Жаме! Где мадам Жаме? Такое событие! Такое событие! Невероятное событие! Мадам Жаме! Скоропостижная смерть! На нас целое состояние падает с неба, откуда обычно ничего, кроме дождя и аэролитов[382], не дождешься! Мадам Жаме, Перпетю! Да иди же сюда!

Так кричал месье Жедедья, мечась как угорелый. Он читал и перечитывал знаменитое письмо с уведомлением о смерти его дяди Опима Ромуальда Тертульена.

— Да что там делает твоя мать? — с досадой спросил он юного Франсиса.

— Не знаю, — ответил ребенок, сидевший в туалете, примыкавшем к супружеской спальне.

— Должно быть, он очень богат, этот торговец! Но кто, черт возьми, мог написать мне это письмо? Мадам Жаме! Мадам Жаме!

В голосе месье Жедедья явно звучали необычные нотки.

— Франсис, пойди поищи мать!

Месье Жедедья жадным и любопытным взором рассматривал письмо, словно кабалистический[383] документ, окаймленное черной полосой.

— Отсутствие родственников, могущих сообщить о смерти Опима Тертульена, говорит о том, что мы единственные наследники; только мы могли бы отправить подобное письмо нашим друзьям и знакомым. Ну что, Франсис, ты сходил за матерью?

— Я не могу! — ответил мальчик голосом чревовещателя.

— Не можешь, шалун? И кто только наградил меня таким ребенком! Франсис!

— Угу!

— Франсис! Что ты делаешь в уборной?

— Вчера я ел клубнику со сливками, и теперь у меня болит живот.

— Проклятый ребенок! Будешь ты меня слушаться?!

— Но я не могу!

— Франсис!!!

Юный Франсис вышел из своего убежища в жалком виде. По счастью, длинная детская блуза скрывала следы столь важного, но рано прерванного занятия.

— Где, черт побери, мог жить этот Опим? — спрашивал себя старший Жаме.

В этот момент вошла мадам Перпетю, браня юного Франсиса за то, что он отправился ее искать в таком неподобающем виде.

— Противный шалун, посмотрите только, на кого он похож?

— Но папа…

— Молчи!

— Мадам Жаме, да идите же, наконец, бегите сюда, прочтите же!

И месье Жаме сунул жене под нос причину своего необычного возбуждения.

Что касается юного Франсиса, то, попав между двух огней и, сверх того, мучимый непобедимым противником, он тотчас ретировался в уборную, предусмотрительно закрыв за собой дверь.

— Ну как? Что скажешь? Что ты об этом думаешь, жена?

— Просто не верится!

— Но такую новость невозможно придумать!

— Бедный дядя Опим Тертульен! — воскликнула мадам Перпетю и принялась искать белый платок.

— Бедный! Думаю, совсем наоборот! Он должен быть весьма богат. Эти крупные торговцы живут на копейки, едят обертку от своих товаров и жиреют на них как крысы! Ну и счастье нам привалило, мадам Перпетю!

— Кажется, эта смерть вас очень развеселила, — ответила нежная племянница, прилагая в этот момент большое усилие, чтобы пролить несколько слезинок, дабы потом не каяться своему исповеднику в бессердечии.

— Ах, нет, совсем нет! — пролепетал месье Жедедья. — Отнюдь! Этот милый дядюшка… Право, что за удар для семьи… Но в конце концов!.. Когда у тебя дети… Сейчас у меня нет желания стенать, я поплачу завтра!

Славный человек не мог скрыть своей радости, она изливалась из него будто вода из лейки.

— Где жил этот дядя?

— Вот уже десять лет, как мы ничего о нем не слышали.

— А раньше?

— Он жил в Роттердаме.

— Где этот Роттердам? В Голландии?

— Думаю, да.

— Скоро узнаем, на каком мы свете!

— Кто прислал нам это письмо?

— Да какая разница! Должно быть, покойник распорядился. Вполне правдоподобно! Главное, дядя Опим умер!

Добропорядочный Жедедья мысленно совершил в это утро больше убийств, чем пристало честному человеку.

О! Жаме, какими злоключениями придется тебе заплатить за твою наивную доверчивость!

— Шляпу! — потребовал месье Жаме.

Мадам Перпетю в ужасе отступила. Подобное требование Жедедья высказывал впервые после катастрофы. Если он забыл, что его столетняя шляпа была осквернена рукой злодея, то умственные способности месье Жаме действительно вызывали опасения!

— Куда ты идешь? — Голос мадам Перпетю дрожал.

— К моему нотариусу, мэтру Оноре Рабютену. Я расскажу ему всю нашу генеалогию и попрошу совета. Прощай. К завтраку не ждите, а может, и к обеду тоже. Возможно, и завтра не приду! Поцелуй меня, Перпетю, и молись. Когда вернусь, не знаю. Прощай! Прощай!

И месье Жаме выбежал из комнаты; в гостиной он опрокинул табурет, на котором прелестная Жозефина со скукой вот уже два года твердила один и тот же этюд, налетел на кухарку, подметавшую прихожую, и вывалился на улицу, на манер Ахилла, принесшего солдатам Агамемнона[384] победу на кончике своего меча.

Жедедья пересек квартал быстрым шагом, подобно Энею, бежавшему из горящей Трои. Обитатели прилипли к окнам и застыли в изумлении, ибо месье Жаме раскрыл свой зонтик! А в этот момент с неба ничего не лилось, кроме солнечных лучей! Слух об этой странной выходке не замедлил распространиться по всему городу; никто не знал, чему приписать возбужденное состояние почтенного гражданина. На перекрестках стали собираться группы взволнованных жителей; гвардия, весьма мало национальная, от страха схватилась за оружие. Вечером в газетах можно было прочесть:

«Следует предположить, что навигация на Луаре будет приостановлена: есть основания думать, что между восемью и девятью часами утра обрушилась судоходная арка моста Сэ. Как известно, этот мост был построен еще римлянами, что вполне объясняет его ветхость. Основания для подобных предположений дает необычное возбуждение месье Жедедьи Жаме, провалившегося на последних выборах».

Преодолев немалый путь за несколько минут, нововоиспеченный наследник явился к дверям своего нотариуса, Оноре Рабютена, и с такой силой нажал на кнопку звонка, что она развалилась, не успев оповестить о приходе посетителя. Дверь открыли на крики гостя.

Месье Оноре Рабютен, хотя и был нотариусом, в этот ранний час принимал ванну. Он резвился как дитя, стараясь погрузить в желтоватую воду некоторое количество воздуха, содержавшегося в складке его халата; нотариус называл эту игру «устраивать пузыри».

Внезапно в его любимое убежище ворвался незваный посетитель. Мэтр Рабютен едва успел запахнуть на мокрой груди влажную одежду купальщика и укрыть от жадных взоров клиента свои зарегистрированные и скрепленные нотариальной печатью прелести. Если бы нотариус был Дианой, то месье Жедедью Жаме, как внука Кадмуса, сожрали бы его собственные собаки[385]. Но у него был только ободранный и страдавший запорами кот, которому мадам Перпетю каждое утро устраивала мытье с мылом.

— Простите, месье Рабютен, но вот что со мной случилось, — возопил, весь в пене, Жедедья. — Что вы об этом думаете? Видели ли вы когда-нибудь, чтобы с неба так нежданно сыпались наследства? Считаете ли, что, кроме меня, существуют и другие наследники? Говоря «меня», я имею в виду мою жену, потому что именно она является племянницей Ромуальда Тертульена. Не должен ли я отклонить это наследство? Или должен принять его полностью и безоговорочно? Может, другие наследники, если они есть, уже успели его перехватить? Думаете ли, что месье Опим Тертульен оставил завещание? И как объяснить заботливость, с которой он сообщает мне о собственной смерти? Не было ли письмо написано еще при жизни господина Тертульена, и нельзя ли рассматривать его как последнее волеизъявление покойного? Не разослал ли он подобных извещений и другим, не известным нам родственникам? При какой степени родства возможно наследование? Должен ли я ехать немедленно или следует дождаться повторного уведомления? Ибо из двух верно лишь одно: либо месье Ромуальд Тертульен жив, либо он умер. Если жив, то вряд ли повторит подобную шутку; если мертв, тем более не напишет. Следовательно, в обоих случаях я буду ждать дождичка в четверг, и ждать долго. Но, скажете вы мне, месье Тертульен, воз можно, еще жив. А кто, возражу я, сказал вам, что он не успел умереть после отправки этого письма? И получится так, что я, вместо выражения уважения, приличествующего дяде, оставившему мне наследство, буду рассматривать письмо как глупую шутку! Ведь если с этого дня он по закону, по правилам морали и по церковному уложению считается усопшим, разве не следует мне поторопиться с вступлением в права наследства? Не станет ли государство претендовать на него и не перехватит ли его у меня как ничейное? Какая статья гражданского кодекса трактует о возможности такого шага со стороны правительства? Слышали ли вы когда-нибудь о церкви Святой Колетты-вихляющей-бедрами? Почему эта Колетта называется вихляющей бердами или, точнее, почему эта вихляющая бедрами зовется Колеттой? Или, еще лучше, почему эта Колетта вихляла бедрами, а особенно, что самое важное, ибо это может направить нас по верному пути, где именно эта Колетта вихляла бедрами? А если вышеозначенный Опим жив, то нельзя ли его приговорить к смерти за моральный и всякий иной ущерб, причиненный этим мошенническим письмом? Нельзя ли обвинить его в продаже или закладке чужого имущества под видом собственного или, может быть, в закладке одного и того же имущества разным лицам? Да скажите же что-нибудь, ответьте мне, анадиомный[386] нотариус!

Так разглагольствовал благородный Жедедья; небо открыло в нем не ведомый доселе дар, который сближал его с гидравлическими и газовыми аппаратами: выбрасываемая им струя оказалась столь же неиссякаема.

Вода в ванне совершенно остыла, но дрожавший и голубой от холода Оноре Рабютен не получил разрешения выбраться из своего морозильника. Пребывая в нем, нотариусу пришлось выслушать всю генеалогию мадам Жаме и тысячу и одну причину, по которым она должна была считаться ближайшей наследницей дядюшки Опима Ромуальда Тертульена.

Вот что всё более холодевший месье Рабютен узнал из отверстого рта неутомимого Жедедьи, речь которого не только не усыпила бы судей на первичном рассмотрении дела, но, напротив, привела бы их в сильнейшее возбуждение. 

 КАНВА РОМАНА «ЖЕДЕДЬЯ ЖАМЕ».

Жаме никогда ничего не слышал о дяде своей жены. — Он никогда этого дядю не видел. — После смерти его брата Вильфрида он унаследовал деньги последнего, ничего не зная о дяде Опиме… — Жедедья едет в Роттердам; никого там не находит; узнает от одного нотариуса, что месье Опим действительно жил в Роттердаме, но четыре года назад исчез, и с тех пор никто о нем ничего не слышал; этот нотариус заявил, что ничего не знает о церкви Святой Колетты-вихляющей-бедрами и что перед отъездом месье Опим говорил о своем намерении отправиться в А. — Тогда месье Жаме берет к себе на службу пугливого и чревоугодливого мальчика, которого очень хвалили за верность и находчивость, и из Роттердама отправляется в А. — В горах он подвергается нападению грабителей. — Никаких следов ни Опима, ни Святой Колетты… — Его отсылают в Б., где месье Опим приобрел собственность… — Он отправляется в Б. и принимает владельца за своего дядю, в чувствах которого хочет разобраться, прежде чем сделаться судовладельцем.

Его адресуют в В., где его дядя был героем трагического приключения. В В. он встречается с наследниками Опима Тертульена, которые тут же начинают его преследовать. В одной рубашке Жедедья бежит в Г., куда верный слуга привозит его гербарий. Там также нет Опима, но в письме от него говорится, что если через четыре года о нем не будет известий, то следует вскрыть другое оставленное им у доверенного письмо. — Вскрывают письмо, в нем Опим объявляет, что едет в Д. в целях одной коммерческой сделки, которая должна добавить к его наследству миллион или два. Новая встреча с наследниками. — Отъезд в Д., захват Жаме враждебной партией, его арестуют как шпиона. — Жаме грозит повешение. — Бегство и отъезд на судне в Е. — Морская болезнь, голод, кораблекрушение. Капитан тоже наследник и утверждает, что бывал в церкви, носящей имя Святой Колетты-вихляющей-бедрами. — Захват судна пиратами. Месье Жаме ранен в ягодицу. Прибытие в Америку. Встреча наследников, или семей. Месье Опима должны найти на севере; долгий переход через прерии. Скалистые горы. Месье Жаме продолжает поиски по всей стране. Потеря уха, попытка [ ] месье Жаме. Возвращение в Европу. Конец приключений, связанных с наследством месье Опима.

Второй лист, приложенный к рукописи.

ОПИМ.

М. Ромуальд Тертульен, негоциант из Роттердама.

У него старший брат, Вильфрид Тертульен.

Было несколько семей Тертульенов.

Каролюсы Тертульены [ ] <?> Тертульены и Ромуальды Тертульены.

Один из основателей семьи Каролюсов Тертульенов оказался замешан в неприятную историю, покинул Гаагу и отправился за счастьем в чужую страну. — Там он как простой солдат встал под знамена Вашингтона и отважно сражался за независимость Соединенных Штатов Америки.

Лафайет дал ему [ ].

Но его семья деградировала, разорилась, рассеялась по белому свету, и время поглотило ее.

ОЗНАКОМИТЕЛЬНАЯ ПОЕЗДКА. 

 Глава I. ЛИБРЕВИЛЬ.

Третьего сентября сего года на дверях резиденции администрации Либревиля появилось объявление. Вот что могли прочесть, к своему вящему удовлетворению, французские обитатели города, равно как и англичане, немцы, бельгийцы и португальцы, жившие в соседних факториях[387]. Текст объявления поняли все, потому что он был написан на эсперанто[388], универсальном языке, в то время широко распространенном среди населения Центральной Африки.

Приводим точный перевод этого текста на французский:

Судно «Туат» компании «Фрэссине», показавшееся в виду Либревиля, встанет на якорь на рейде сегодня, 3 сентября, в четыре часа. Генерал-губернатор призывает население достойно, как она этого и заслуживает, встретить прибывающую на пакетботе комиссию. Два члена палаты депутатов согласились принять участие в этой познавательной поездке, имеющей целью рассмотрение и решение вопроса о том, должна ли колония быть представлена в парламенте одним сенатором и одним депутатом. Решение этой проблемы может иметь для Французского Конго[389] весьма важные последствия, и мы призываем администрацию города оказать комиссии возможно теплый прием. Гражданские и военные власти должны прибыть в порт, чтобы официально встретить комиссию и препроводить ее в резиденцию.      Генерал-губернатор Г. Реньо

Хотя население города было весьма пестрым, сомневаться в его чувствах по поводу события не приходилось. Оно с радостью встретило новость, так что комиссия могла рассчитывать на самый радушный прием. В хоре встречавших не должно было прозвучать ни единой фальшивой ноты. Сферу своей компетенции комиссия очертила предельно ясно, и соседним колониям нечего было опасаться, что она станет посягать на их права. И немцы в Камеруне, и бельгийцы в Свободном Государстве, и португальцы в Анголе, и даже англичане, все более углублявшиеся в Центральную Африку, могли быть спокойны.

В Либревиле, главном городе, можно сказать, столице Французского Конго, с 1844 года жили в основном вольноотпущенники. Город построили на северном берегу эстуария реки Габон[390], и он террасами поднимался на высоту в двести метров, а с северо-востока над городом доминировали горы Буе и Боден. В центре группы домов и домишек, известной под именем Плато, возвышался, четко выделяясь на фоне жилых строений, симметричный контур резиденции.

В то время Либревилю сулили неплохое будущее, он быстро разрастался и протянулся более чем на семь километров вдоль бухты. За несколько лет его население удвоилось и достигло примерно трех тысяч человек, белых и сенегальцев. Город оставался центром военного управления колонией, там находилась резиденция генерал-губернатора, поэтому значение Либревиля день ото дня росло. Вокруг него, в зарослях, под сенью драцены[391], там, где качались кокосовые и масличные пальмы, лепились бамбуковые хижины племени мпонгве[392]. На берегу бухты стояла католическая миссия, в ней содержались более двухсот детей, которых обучали ремеслу, не говоря уж о французском языке и об эсперанто: и тот и другой успешно применялись в торговых сделках с городами и деревнями внутри колонии. На юго-западе, в Барака, располагалось еще одно учреждение, где также обучали французскому языку, считавшемуся тогда в колонии языком официальным. Благодаря своему положению в дельте Габона Либревиль являлся как бы естественным центром всего региона и контролировал дорогу на Огове, проходившую по северной части конголезской колонии.

В тот день и желать нельзя было лучшей погоды для прибытия комиссии. Конечно, в сентябре, в нескольких градусах выше экватора, достаточно жарко. Но в центральной части страны, посреди бескрайних равнин, по которым бродят племена аборигенов, страдать приходится еще больше. Здесь, по крайней мере, на побережье с моря дует бриз, он освежает воздух и наполняет его соленым ароматом. Жгучее солнце временами заслоняют облака, и длинные тени бороздят гладь вод.

Пусть читатель не удивляется энтузиазму, с которым население откликнулось на призыв губернатора. Горожане — приезжие и аборигены, мужчины и женщины, дети, разряженные в праздничные одежды, — спешили со всех сторон, чтобы достойно встретить прибывающих из Франции членов комиссии. Излишне говорить, что в городах исконные конголезцы больше не разгуливали голыми, как это было у них принято прежде. Все они очень живописно выглядели в своих цветастых хлопчатобумажных одеждах; женщины, как и во времена завоевания, украшали руки и плечи массивными медными украшениями, вес которых иногда достигал шестидесяти килограммов.

Гарнизон получил приказ при высадке делегатов встать под ружье. Свои казармы покинули офицеры и солдаты — сенегальские стрелки, матросы[393] и вся конголезская милиция, набиравшаяся преимущественно среди племен бакеле[394] и осейба[395]. Все они были готовы воздать гостям военные почести. Персонал католической миссии присутствовал в полном составе; рабочие фактории Барака также пожелали принять участие в церемонии, которой предстояло навечно остаться в анналах Либревиля.

Примерно через три часа, когда волны прилива достигли неровной линии выброшенных на песок водорослей, выстроившаяся вдоль берега толпа издала единодушный крик: «Вот они… Вот они!..».

«Туат» еще не показался из-за мыса Жуенвиль, но первые ленты дыма, отклонившиеся к юго-западу, свидетельствовали о приближении пакетбота.

Судно быстро шло к берегу. Показался нос корабля, и наиболее зоркие различили брейд-вымпелы[396] на грот- и фок-мачтах. А тут и гафель[397] пакетбота не замедлил украситься французским флагом, так что не оставалось никаких сомнений, что судно, форштевень которого вспарывал белые от пены буруны, был не что иное, как «Туат», регулярно курсировавший между Марселем, Дакаром и Либревилем.

Не только любопытные с нетерпением следили за движением пакетбота. Сколько колонистов ждали новостей из Франции, Бельгии, Германии, Португалии! Скольким нетерпеливым адресатам, рассеянным по факториям этого обширного региона, по берегам Огове и Конго, он вез весточку из дальних краев!

Гавань Либревиля образована мысом Жуенвиль и полуостровом Фужер. Вход в нее не очень удобен — обширные отмели делают плавание в ней достаточно опасным, особенно банки Ла-Решерш и Милья; но, с другой стороны, эти банки облегчают якорную стоянку в бухте, так как большие волны открытого океана, весьма бурного в этой части Атлантики, разбиваются о них. Впрочем, за «Туат» бояться было нечего. Его капитан прекрасно знал эти места, он плавал здесь не один год. Судно благополучно прошло по фарватеру между двумя банками и без четверти четыре стало на якорь на глубине шести саженей[398], в двух кабельтовых[399] от берега.

Настоящего порта в Либревиле не было, и суда вынуждены были бросать якорь на открытом рейде. Но благодаря молу или, скорее, причалу на сваях, выгрузка пассажиров и товаров происходила без особых затруднений.

Губернатор и другие официальные лица собрались на площадке на оконечности мола. В тот момент, когда «Туат» выбросил в знак приветствия трехцветный флаг, на сигнальной мачте мола в ответ тоже взвился стяг. Обмена пушечными выстрелами не последовало; но воздух наполнился свистом вырывавшегося белыми султанами из клапанов машины и труб пара.

Когда судно встало на якорь, с него спустили шлюпку. В неё поместились несколько пассажиров, и вскоре она причалила к молу. Среди пассажиров шлюпки был и капитан «Туата», он первым взбежал по ступеням, сопровождаемый остальными. Прибывших, кроме капитана, оказалось пятеро. Капитан представил, их встречавшим в следующем порядке:

— Господин Исидор Папелё, депутат от Верхней Вьенны[400];

— Господин Жозеф Денизар, депутат от Нижней Сены[401];

— Господин Андре Дельтур, инженер дорожного департамента;

— Господин Луи Мерли, генеральный секретарь Географического общества;

— Господин Никола Ванофф, представитель Международного общества эсперантистов.

Господин Реньо пожал каждому руку. Гости и хозяева обменялись любезностями; толпа разразилась приветственными криками. Губернатор от имени конголезских властей произнес короткую, но теплую речь. Ответ возглавлявшего снаряженную французским правительством комиссию месье Андре Дельтура был не менее сердечен.

— Господа, — сказал губернатор, — добро пожаловать в нашу колонию. Мы знаем о том интересе, который она у вас вызывает. Нам известно, с какой целью предпринята эта поездка, в результате которой наша колония окажется еще более тесно связанной с метрополией. Мы горячо желаем, чтобы ваша миссия проходила в наиболее благоприятных условиях, и сделаем для этого все, что от нас зависит.

С ответным словом выступил Андре Дельтур, а его товарищи присоединились к его благодарственным речам в адрес правительства. Не исключено, что господа Папелё и Денизар в качестве представителей французского парламента намеревались произнести несколько подобающих случаю фраз, но в тот момент, когда они наконец ступили на твердую конголезскую землю, сделать это оказалось не в их силах. По бледным и изможденным лицам все поняли, что путешествие на «Туате» стоило им немалых страданий.

Действительно, хотя Средиземное море во время перехода между Марселем и Гибралтарским проливом было благосклонно к путешественникам, океан обошелся с ними намного суровее, особенно с господами Денизаром и Папелё. Если от Марселя до Гибралтара господа депутаты могли похвастаться морской закалкой, то на просторах Атлантики, когда пакетбот, подгоняемый господствующими в этих широтах сильными ветрами, принялся валиться с борта на борт, их самоуверенности сильно поубавилось. Начиная от марокканского берега, от мыса Спартель, и до самого Сенегала, ни тот, ни другой были не в состоянии любоваться красотами природы — далекими горами и берегом, то утопавшим в зелени, то голым и унылым, как окраина Сахары. Прикованные к своим койкам последовавшим за первыми рвотами полным изнеможением, они вновь увидели землю, лишь когда «Туат» стал на якорь в Дакаре. Возможно, менее ответственные путешественники сочли бы благоразумным остаться в Сенегале. Но что подумали бы о господах депутатах в их департаментах и, что еще важнее, какое мнение составили бы о своих депутатах избиратели? Какие же они депутаты, если какая-то вульгарная морская болезнь способна остановить их на полпути? Зачем же тогда они так добивались участия в этой поездке?! На нее рассчитывали многие их коллеги — ведь как заманчиво совершить длительную экскурсию в конголезскую колонию за счет государства! Желающих было хоть отбавляй! Нет-нет! Конец их путешествия не в Дакаре, но в Либревиле! Совестливые депутаты сделали над собой мужественное усилие и решили остаться на борту корабля. Поэтому, когда «Туат» покинул Дакар, среди пассажиров, которых он переправлял на Берег Слоновой Кости[402], в Гран-Басам[403], в Дагомею[404] и в Конго, числились также и господа Денизар и Папелё. Их спутники, инженер и географ, поздравляли себя с такой удачей, ибо серьезно опасались, как бы их экспедиция по специальному изучению колонии в плане ее политического будущего с самого начала не потерпела неудачу из-за отсутствия в ней двух представителей парламента.

Настрадавшиеся пассажиры «Туата» надеялись, что в Гвинейском заливе плавание будет более спокойным и что между мысом Пальмас[405] и мысом Лопес[406] волнение станет умереннее, чем в открытом океане. Увы! Ничего подобного! Напротив, на траверзе Фернандо-По[407] сильный ветер заставил пакетбот отклониться от курса на запад, иначе его могло выбросить на берег. Однако через сутки шторм утих, судно вернулось на прежний курс и при хорошей погоде спокойно встало на якорь на рейде Либревиля.

Приготовления к экспедиции могли занять несколько дней, в течение которых господа Папелё и Денизар надеялись восстановить свои истощенные силы, что было им совершенно необходимо.

Впрочем, как это обычно и бывает, как только страдальцы ступили на твердую землю, они почувствовали себя гораздо лучше, приободрились и смогли, не покидая своего официального места в кортеже, пешком преодолеть расстояние до Плато, на котором возвышалось здание резиденции. Можно смело утверждать, что шествие властей сопровождало все население Либревиля, как европейское, так и местное, как белые, так и черные. Эти последние уже утратили свои дикие черты, которые отличали их во времена завоевания[408] господином де Бразза этой обширной и, пожалуй, наиболее важной во всей Экваториальной Африке территории. Аплодисменты и крики «Виват!» не утихали, иногда прерываемые сухими звуками мушкетных и карабинных выстрелов. В воздухе плыли легкие, пахнувшие порохом дымки, от которых птицы удирали во все лопатки.

Таким образом, губернатор и гости прибыли в резиденцию в сопровождении многочисленного и шумного эскорта, который продолжал громогласные излияния своих чувств до позднего вечера.

Депутатов и их спутников препроводили в комнаты, которые они должны были занимать во время пребывания в Либревиле; вскоре туда же доставили и багаж.

Господам Папелё и Денизару следовало в течение нескольких часов хорошенько отдохнуть. Но как же не присутствовать на ожидавшем их парадном обеде, не посидеть за одним столом с губернатором, не ответить на многочисленные приветственные речи, которые, безусловно, будут там произнесены?! Страдальцы разошлись по своим комнатам. Они оказались смежными, так что депутаты могли переговариваться. У них впереди был еще час, чтобы заняться туалетом и переодеться во фраки, чего требовал протокол.

Глядя на кровать с необходимым в здешних местах противомоскитным пологом, депутат Верхней Вьенны сказал:

— Я бы охотно прилег…

— Еще бы! И я не прочь… — откликнулся депутат Нижней Сены.

— Провести целую ночь на кровати, которая не будет из-под тебя выворачиваться! — продолжил господин Папелё.

— И в которой не рискуешь проснуться с ногами выше головы! — подхватил господин Денизар.

Еще несколько часов мужественного терпения, и оба пассажира «Туата» смогут до утра наслаждаться заслуженным отдыхом.

Официальный обед был организован и сервирован как нельзя лучше. Его почтили и украсили своим присутствием многие дамы европейской части колонии. Двух или трех предводителей соседних племен усадили за губернаторский стол, и они смогли принять участие в беседе, когда та велась на эсперанто. Меню в основном состояло из даров местной природы: дичь была представлена замбезийской уткой с виноградом и в сухом вине; белыми поганками — видом водоплавающих птиц — с желтыми хохолками; «могангой», за свой изысканный вкус прозванной «котлеткой из антилопы». Из рыбы — сом и карпы разных пород; из овощей стол украшали горошек, салат-латук, портулак, ямс, баклажаны, «мьюмбу» — сорт бататов, капуста, помидоры, морковь; из фруктов — бананы, «соколобвес» — косточковые[409], величиной с кофейные зерна, которые в эту пору уже достигли полной зрелости, «сакомбик» — мелкие фиги, самые вкусные из диких фруктов, золотистые апельсины, «ки-кунда» со вкусом винограда, «мампотас» — сливы с нежной сладкой мякотью. Среди напитков красовались пиво, капские и канарские вина, а также вина из Франции. Нечего и говорить, что стол украшали самые прекрасные цветы саванны: гемантус[410], строфант[411], ризома[412], фикус[413], эритрина[414], зеленый василек, глориоза[415], протея[416], «мьюмбом», в общем, все богатство флоры, распускающейся под лучами африканского солнца.

Никакая комиссия не могла бы пожелать лучшего приема. Доброжелательность, с которой гостей из Франции встречали в административном центре конголезской колонии, в дальнейшем демонстрировали и остальные города и поселки, куда экспедиция наведывалась по делам службы. Племена аборигенов тоже показали себя гостеприимными хозяевами. Во время обеда один из вождей, Раззи Казамбе из Кимонго[417], от имени всех проживавших в южной части колонии племен обратился к инженеру Дельтуру со следующим предложением:

— Благородный начальник экспедиции, от имени аборигенов Нижнего Конго я прошу вас закончить ваше путешествие в регионе, примыкающем к южной границе колонии. После Браззавиля самым удобным будет спуститься по Заиру[418] до Лоанго[419]. Между этим портом и Либревилем расстояние невелико, и дорога там легкая. Таким образом, вместо того чтобы возвращаться уже пройденным путем, вы познакомитесь с новыми для вас территориями конголезской колонии.

Туземный вождь принадлежал к очень интересному племени басунди[420]. У этих туземцев были вполне разумные лица, и именно на них могла опираться французская администрация в деле скорейшей цивилизации этого прекрасного края. Вождь, естественно, изъяснялся на эсперанто, в то время весьма распространенном в Центральной Африке, и, что тоже естественно, был отлично понят всеми сидевшими за столом. Только депутатам пришлось попросить, чтобы им перевели его слова; господин Никола Ванофф тотчас с удовольствием это исполнил.

Обед закончился часам к девяти под самые теплые тосты; гости еще немного посидели и отправились восвояси. Господа Дельтур, Папелё, Денизар, Мерли и Ванофф, в последний раз пожав руку губернатору, разошлись по своим комнатам.

Собираясь нырнуть под полог кровати, господин Папелё сказал своему коллеге:

— Ну вот мы и в этом знаменитом Конго.

— Мы сюда попали, но отсюда еще не выбрались, — заметил господин Денизар, думая о том, что при возвращении придется вновь пережить морские мучения, ибо иной обратной дороги — увы! — не существовало.

Наконец оба путешественника заснули глубоким сном, впервые с тех пор, как «Туат» вышел в Атлантический океан.

 Глава II. ФРАНЦУЗСКОЕ КОНГО.

Более полувека прошло уже с тех пор, как отважные исследователи Африканского континента Спик и Грант (1857–1858) пустились в путешествие через обширную страну, носившую тогда общее название Конго. Начало ее изучению положили португальцы Альмейда в 1798-м и Граса в 1843-м. Спик и Грант продолжили начатое ими дело.

В 1876-м появившийся на Луалабе[421] Стенли[422] через девять месяцев добрался до конголезского региона. Он прошел с запада на восток одиннадцать тысяч шестьсот шестьдесят три километра и единственный из принимавших участие в экспедиции четырех белых остался в живых. До конца перехода из трехсот пятидесяти шести человек в отряде выжили лишь сто пятнадцать.

В 1880 году был заключен мир между пришельцами и туземцами. Саворньян де Бразза[423] занял пункт Мфоа[424], потом оставил его, а в 1883 году этот пункт был уже окончательно снова занят белыми. С военной точки зрения, поселение Мфоа представляло чрезвычайно важный объект ввиду его близости к Великой реке[425] и к Стенли-Пул[426] в землях, принадлежавших балалли[427]; его население составляло тогда не менее пяти тысяч жителей.

Эта прекрасная страна по справедливости принадлежит Франции, поскольку ее покорили своим мужеством и настойчивостью самые отважные и энергичные из французских граждан. Многие из них погибли при выполнении этой, можно сказать сверхчеловеческой, задачи, преодолевая на каждом шагу невыносимые трудности и опасности. После первой попытки Саворньяна де Бразза покорить Западную Африку (1875–1877) в Конго вновь появляется Стенли, уже снискавший славу своим путешествием в южную часть Африканского континента, предпринятым ради спасения Ливингстона[428]. Возвращение Стенли в Конго (1887–1889) связано с возложенной на него задачей — найти следы Эмин-паши[429].

Но к этому времени французские путешественники уже высаживались в Порт-Жантиле, почти в самом устье Огове, поднимались вверх по реке, останавливались в Ламбарене, Самките, Сангалади, посещали племена окота, апинги, оканда[430] в Лопе, закладывали фактории, осваивали целые области в землях адума, подолгу жили в Нгеми, который вскоре превратился во Франсвиль, исследовали регион, где обитали батеке[431], и пополняли знания о бассейне Огове, составлявшем северную часть территории Конго.

В 1887 году Поль Крампель[432] со специальной миссией, порученной ему министром народного образования, отправился в качестве личного секретаря господина де Бразза, тогда генерального комиссара Конго, в Экваториальную Африку. Когда господин де Бразза вынужден был вернуться во Францию, Поль Крампель в сопровождении господ Бискарра и Небу появился в Ластервиле с группой аборигенов из племен адума и лоанго, нагруженный целым ворохом различных вещей для обмена с туземцами. Уехал он оттуда 12 августа, посетил земли племен шаке, бакота, перебрался из бассейна Огове в бассейн реки Дило, завернул в Йебе немного севернее экватора, поднялся по Ивиндо[433], притоку Огове, вступил в контакт с людьми осейба из племени м'фан, или пагуины[434], народом многочисленным, но шумным, лживым и вороватым, доверять которому было никак нельзя. Пробыв какое-то время в деревне племени биндзоко, он решил, поскольку его группа очень страдала от жары и усталости, подняться до горы Кул, крайней точки французских владений, и 14 января стал лагерем у истоков Ивиндо. Там его атаковали пагуины, ему пришлось отступить, вернуться на запад, и только ценой нечеловеческих усилий группе удалось добраться до первого форта, где развевался французский флаг, а затем достичь побережья.

В апреле 1890 года Поль Крампель рискует предпринять второе путешествие в Конго. Он прибывает в Дакар, оттуда отправляется в Либревиль, где и высаживается 7 мая. Из Либревиля он едет в Лоанго, с трудностями и опасностями пересекает лес Майомбе и только лишь 20 августа добирается до Браззавиля. Из Браззавиля он направляется на север, поднимается вверх по течению Конго и устремляется в Убанги, приток Конго. Там экспедицию встречают воинственные племена бузеру и саланга[435], уже убившие исследователя Мюзи. После пребывания в Банги группа должна преодолеть бурные потоки Бири-Нгома. Крампель и его спутники заболевают. Самого Поля одолевает лихорадка, и в таком состоянии он устремляется мимо деревни Бембе, через незнакомые земли, к озеру Чад. По дороге он вступает в контакты с местными племенами — лангуасси, дакоа, н'гапу[436], среди которых проводит весь май, а после прибывает наконец к мусульманским племенам снусси.

В это время распространяется слух о его смерти — это известие принес в большой мир один из самых верных соратников Крампеля, господин Небу, бывший начальник вокзала в Рюфиске[437]. Он сообщил, что Поль Крампель и с ним еще несколько человек из экспедиции стали жертвами кровожадных туземцев и что после тщетных поисков господину Небу пришлось повернуть к югу и возвратиться в Браззавиль.

Прошел уже год, как Поль Крампель отправился в путешествие для изучения восточного Конго[438]. Комитет по делам Французской Африки решил послать новую экспедицию, которая должна была отыскать отважного Крампеля и присоединиться к его отряду. Руководство новой экспедицией поручили господину Жану Дибовски[439], только что вернувшемуся из двух научных экспедиций по исследованию Сахары. Он должен был организовать новую группу и подняться с нею вверх по Конго и Убанги. Дибовски покинул Париж 9 марта 1893 года, 24 марта прибыл в Дакар; на рейде Либревиля он был 3 апреля, оттуда, как в свое время Поль Крампель, отправился в Лоанго, затем, по следам Крампеля, повел свой караван к Браззавилю, дошел до форта Лудима, затем до Комба, на пирогах переправился через реку Н'Джуе и закончил этот первый большой этап путешествия в Браззавиле.

Сразу по прибытии в город Дибовски от епископа Браззавиля узнал грустную новость. Прелат как раз находился в Лиранге, на протоке Убанги, в тот самый момент, когда там высадился с двадцатью неграми месье Небу. Он-то и сообщил прелату о гибели Поля Крампеля и его спутника Бискарра от рук людей племени снусси. Через несколько дней вестник этого несчастья прибыл в Браззавиль и во всех подробностях сам рассказал о происшедшем.

Вот что он поведал.

Крампель решил оставить водный путь, которого до того придерживался, и направился к северу с целью добраться до озера Чад. Регион этот пользовался дурной славой, с носильщиками были большие проблемы, поэтому экспедиции приходилось преодолевать значительные трудности. Господа Небу и Бискарра на некоторое время задержались у гостеприимно встретивших их людей племени дакоа. По распоряжению Поля, начальника отряда, они должны были дожидаться его возвращения. Но дни шли, а новостей все не было, и Бискарра с половиной стрелков отправился следом за Крампелем; за ним вскоре последовал и обеспокоенный Небу. Ему оставалось всего два дня пути до лагеря господина Бискарра, когда он узнал, что Поль Крампель и его товарищ убиты в Эль-Кути.

В распоряжении господина Небу находилось всеговосемнадцать стрелков и около тридцати носильщиков, но он все же решил идти в Эль-Кути. Однако негры отказались его сопровождать, и Небу пришлось вернуться в форт Банги. Спустившись затем вниз по Конго, он прибыл в Браззавиль.

Таково было положение вещей. Что мог предпринять Дибовски если не для спасения Крампеля и Бискарра, которые, как можно было думать, уже распростились с жизнью, то хотя бы для их отмщения? Естественно, отправиться в Эль-Куги! Отважный путешественник ни минуты не колебался. Невзирая на трудности с носильщиками, он уговорил господина Небу сопровождать его в Эль-Кути и пустился в путь на той же канонерке, на которой только что прибыл в Браззавиль его новый компаньон.

Прежде чем пускаться в столь трудное путешествие, следовало хорошенько ознакомиться с многочисленными притоками Убанги, например с М'Бали и М'Поко[440], выше форта Банги; с деревней Йонка, где обитало племя бузеру. Господин Дибовски потратил сорок семь дней на ознакомление с реками Омбелла и Кемо. Только после этого, 8 октября, группа собралась в полном составе. Приготовления закончились, носильщиков наняли, багаж упаковали, и 23 октября экспедиция покинула Банги, устремившись по следам отряда Крампеля.

Направившаяся к Бембе группа насчитывала пять белых, сорок пять солдат и пятьдесят носильщиков. С самого начала Дибовски стала трепать лихорадка, но это его не остановило, и 15 ноября он пересек территорию дакоа, имея все основания опасаться племен снусси, агрессивных мусульман, известных своей жестокостью. 22 ноября путешественники встретили в деревне Пангула сенегальца, которому удалось спастись во время погрома в Эль-Кути.

Кровавая драма произошла именно там. 8 апреля экспедиция Поля Крампеля покинула Эль-Кути и двинулась на север. Самого Поля несли в гамаке. На первой же остановке на палатку Крампеля напали люди племени снусси и зарубили его топором. Бискарра тоже стал жертвой нападавших. Так погиб отважный предводитель первой французской экспедиции.

Уцелевший сенегалец рассказал господину Дибовски, что в окрестностях замечены племена снусси. Дибовски решил их преследовать, чтобы, во-первых, отомстить за смерть своих соотечественников, а во-вторых, спасти тех членов группы Крампеля, которым, возможно, посчастливилось избежать побоища в Эль-Кути. Однако деревня Эль-Кути находилась на расстоянии двухсот километров. С большим количеством людей туда добраться нелегко, но, с другой стороны, нельзя отправляться на встречу с таким опасным врагом и в малом составе. Поэтому, хотя Небу советовал идти прямо к Эль-Кути, Дибовски, поразмыслив, отверг этот план и решил вернуться в форт Банги. Но как горевали и он, и его спутники, что не могут отомстить за соотечественников и достойно, по-христиански, их похоронить!

Однако Дибовски не отказался от своих первоначальных планов. По возвращении в Банги он раздобыл небольшое паровое суденышко с буксиром, которое доставило ему носильщиков и множество разных товаров. Месье Небу воспользовался случаем и 12 января вернулся на этом же суденышке в Браззавиль. Как известно, целью экспедиции Дибовски было тщательное ознакомление с Кемо, правым притоком Убанги. Поэтому он со спутниками погрузился на пироги людей племени банзири, самых надежных и самых умных аборигенов этого края. За пять дней они достигли поселка Вадда. Нелегко пробираться через болота и топи Кемо по землям племен лангваси и тогбо! Дибовски договорился с их предводителем Крумой и присоединил к французским владениям часть этой еще независимой территории. Именно тогда был заложен очень важный форт Кемо, немного выше пятого градуса северной широты. У подножия горы с помощью тогбо построили обширное здание, на котором впервые в истории этого региона взвился трехцветный флаг, чтобы развеваться там и впредь!

Закончив со строительством и с посадкой дотоле неизвестных местным жителям томатов и папайи, Дибовски вернулся в поселок Вадда, но уже по новому маршруту — через земли между Кемо и Омбеллой. Завершив исследование этой территории, он вновь спустился к Браззавилю, где встретился с французским исследователем Мэтром. Мэтр собирался в новую экспедицию, а Дибовски, измотанному лихорадкой и тяжелейшими переходами, было предписано покинуть Конго и возвращаться во Францию, что он и сделал. Экспедиция под руководством Дибовски выполнила громадную и очень сложную работу — она поднялась в северо-западном направлении до водораздела между бассейнами Убанги и Шари, главного потока, питающего озеро Чад.

Во Франции теперь узнали о печальной судьбе миссии Крампеля. Поэтому Комитет по делам Африки принял решение усилить следующую экспедицию. Ее главой — а это была уже третья экспедиция — назначили месье Мэтра, только что вернувшегося из двухлетнего путешествия по Мадагаскару. Загадочная и таинственная Африка неудержимо влекла его к себе.

Десятого января 1892 года Мэтр и его спутники, Клозель, де Беагль и де Мезьер, погрузились в Бордо на корабль. Наняв в Дакаре грузчиков, они добрались до Лоанго, где в прибрежных факториях смогли нанять четыреста носильщиков, и небольшими партиями отправили их в Браззавиль, куда после тридцатидневного перехода прибыл и сам Мэтр. Именно там, как мы уже говорили, он встретился с Дибовски, готовившимся к отъезду на родину. Получив в свое распоряжение две канонерки, Мэтр решил как можно скорее попасть в форт Кемо.

По прибытии в Банги Мэтр взял в качестве помощника месье Брюнаша, уже исполнявшего эти функции у Дибовски. Затем экспедиция погрузилась на пироги племени банзири и через двенадцать дней высадилась в Кемо. С отъезда Мэтра из Франции прошло пять месяцев.

Мэтр разработал следующий план: как можно дальше углубиться в направлении Багирми[441], на север Французского Конго, и достигнуть озера Чад. В случае неудачи вернуться через восточную окраину, чтобы добраться до побережья новым маршрутом.

Экспедиция состояла из господина Мэтра, его четырех спутников и сопровождавших их шестидесяти человек, в большинстве своем сенегальских солдат, вооруженных карабинами и девятизарядными ружьями.

Отряд выступил 29 июня. Он пересек земли племени ндри; в те времена эти люди были каннибалами, возможно, таковыми они остаются и по сей день. Заключив мирное соглашение с одним из их вождей, Мэтр дошел 9 июля до деревни Амазага и углубился в чащу. Отряд уже покинули несколько носильщиков и проводников, съестные припасы подходили к концу, охота не удавалась, а тут еще под устрашающий бои тамтамов на отряд напали люди племени манджиа. Мэтру с большим трудом удалось отразить нападение, и 19 июля он разбил лагерь в одной деревне, в густонаселенной местности, где его небольшой отряд мог отдохнуть и запастись провиантом. Однако Мэтру и его людям приходилось быть настороже, потому что в течение двадцати дней случилось множество атак диких манджиа, относящихся, однако, к тому же народу, что ндрис и тогбо. Наконец отряд достиг реки Грибинги, являющейся одним из истоков Шари. Сможет ли экспедиция продолжить свое движение к Чаду? Не без труда преодолев водную преграду, Мэтр 10 сентября остановился у племен акунга, мягких, добродушных, общительных и гостеприимных людей. На всей их территории экспедиции был обеспечен хороший прием. Мэтр заключил соглашения с несколькими вождями. 19 сентября отряд прибыл на территорию аретуза, граничащую с Грибинги до впадения реки Вассако, переправа через которую состоялась 4 октября. Племена сара, в объятия которых попала экспедиция на другом берегу, приняли ее очень хорошо. Но достать съестного оказалось непросто. 10 октября отряд встретил племя бахарсара, посетил территории Дай, Сада, Кумра, Кангара, где завязались отношения с аборигенами Багирми и функционерами Борну в районе проживания тумокс. 7 ноября Мэтр остановился лагерем в городе Палеме, там уже побывал путешественник Нахтигаль[442]; затем Мэтр направился к Логону, одному из притоков Шари, в районе проживания габери.

Тем временем стало ясно, что нет никакой надежды достичь озера Чад. Такой поворот событий был предусмотрен. Мэтру оставалось идти на запад и попытаться добраться до побережья. Преодолев значительные трудности, избежав больших опасностей и потеряв убитыми двух сенегальцев, экспедиция 21 ноября прибыла в Лай, город с десятью тысячами жителей на правом берегу Логоне, в некотором роде столицу, под управлением одного из султанов Габериса.

Двадцать седьмого ноября отряд покинул Лай; отбившись от грабителей, пересек Ба-Тенна[443], приток Логона, и перешел через высокие плато, разделяющие бассейны Чада и Нигера. Оставив позади деревни Гудумбин и Кагененга, где обитали племена лака, Мэтр углубился в регион, в котором до самой деревни Ланне вода встречается крайне редко. За Ланне — отряд покинул ее 10 января — простираются пустынные земли, отделяющие деревню от владений мусульманских племен. 19 января, мучимые страшной жарой, члены экспедиции вступили в первую мусульманскую деревню. В ней обитало племя адамауа. За ней простиралась богатая плодородная долина Бенуэ, ее пересекли за пять дней и остановились в фактории Иола. От побережья эту факторию отделяли четыреста километров. Поскольку вода стояла очень низко, Мэтр не смог воспользоваться паровым катером. 4 февраля он снова пустился в пеший поход, и понадобился целый месяц, чтобы достичь Иби — большого английского центра, расположенного на Бенуэ. Там 4 марта отряд пересел на судно и 23 марта добрался до порта Акасса в устье Нигера[444].

За время этого путешествия, длившегося четырнадцать месяцев, экспедиция Мэтра прошла пять тысяч километров, из них сто пятьдесят — по совершенно неизвестным регионам. Только 12 марта 1893 года Мэтр и его спутники вновь ступили на родную землю.

Так закончилось это дерзкое предприятие. Следует отметить, что в основном, исключая территории между Лоанго, Браззавилем и постом Банги, экспедиция передвигалась за границами Французского Конго.

Эти опасные и трудные путешествия преследовали цель как можно лучше ознакомиться с обширной колонией, которая, будучи объединена с Суданом, когда-нибудь образует большое африканское государство, и толчок этому даст Франция. Северная часть этой территории была исследована первой экспедицией Крампеля, прошедшей через бассейн Огове. Что касается южных районов, то другие путешественники, направлявшиеся из Лоанго в Браззавиль, хорошо изучили дорогу вдоль южной границы, к тому же по ней часто проходили караваны. Благодаря неоднократным попыткам подняться к северу вверх по течению рек Конго и Убанги восточные области Конго оказались тоже неплохо изученными, тем более что вдоль этой границы много деревень и заселенность их достаточно высока. Но в целом внутренние области исследованы очень плохо, о них знают скорее по рассказам караванщиков и торговцев, рискующих вступать в деловые отношения с вождями отдельных племен. Дело в том, что многие из обживших внутренние территории племен пребывают в совершенно диком состоянии. Географы испытывают острую нужду в проверенных официальных данных.

Территория Французского Конго весьма обширна. На севере она граничит с немецким Камеруном, с юга к ней примыкает португальская Ангола, которую Великая река и ее главный приток отделяют от Свободного государства Конго, несколько лет назад перешедшего под корону бельгийского монарха, со столицей Леопольдвиль[445]. Французское Конго населяет большое количество аборигенов, среди них есть оседлые и кочевые, они иногда образуют конгломерации от двух до пяти тысяч жителей черной расы. В целом по конголезской территории разбросано не менее миллиона африканцев.

Миссия инженера Андре Дельтура, если бы ей удалось осуществить свою программу, заполнила бы многочисленные лакуны на географической карте страны и завершила бы изучение этой обширной колонии. С другой стороны, благодаря участию в экспедиции двух депутатов французского парламента мог быть наконец решен вопрос о представительстве Конго в сенате и палате депутатов, подобно другим заморским территориям. Господа Папелё и Дизанкур охотно взяли на себя изучение на местах этой проблемы и были полны решимости во что бы то ни стало довести свою работу до конца.

Основными городами Конго в ту эпоху считались Либревиль, Ластурвиль, Франсвиль и Браззавиль. Первый располагался в эстуарии Габона, последний — на берегу Великой реки, а два других — в глубине страны.

Было решено, что месье Дельтур и его соратники не будут повторять уже проторенный путь между Лоанго и Браззавилем. Оставив Либревиль, экспедиция должна будет пересечь бассейн Габона и направиться на юго-запад к Ластурвилю и Франсвилю. Оттуда, спустившись вниз по реке Алима, предполагалось достичь ее слияния с Конго и по нему доплыть до Браззавиля. В этом случае возвращаться пришлось бы по дороге Лоанго, что полностью отвечало бы пожеланиям вождя Казембе Раззи на приеме у генерала-губернатора.

Конечно, передвижение по региону в описываемое время стало значительно легче и безопаснее, чем в эпоху Крампеля, Дибовски и Мэтра. Но все же путешественников поджидали нелегкие испытания, связанные с тяжелым климатом, дорожными трудностями и враждебностью некоторых местных племен. План предстоящей поездки разработали со всей тщательностью, господин Дельтур и его товарищи были полны энергии, отваги и решительности. Никто не сомневался, что они достойно выполнят возложенную на них нелегкую миссию.

 Глава III. РУКОВОДИТЕЛЬ ЭКСПЕДИЦИИ И ЕГО СПУТНИКИ.

Андре Дельтуру, руководителю экспедиции, снаряженной под эгидой французского правительства, исполнилось тридцать пять лет. Он блестяще окончил Высший политехнический институт и работал инженером в дорожном департаменте. Ему уже поручали миссии подобного рода, и он всегда успешно с ними справлялся. Так, в Судане и Индокитае Дельтуру удалось не только обследовать неизвестные дотоле новые территории, но и включить их в общее торгово-промышленное развитие. Господин Андре Дельтур отличался завидным здоровьем, позволявшим ему безболезненно переносить вредный климат южных стран, который погубил не одного исследователя и путешественника; удивительным хладнокровием, которое не в силах было поколебать ни одно из ряда вон выходящее событие; энергией и силой духа, противостоящими любым испытаниям, и, наконец, отменной храбростью, которую ему уже не единожды приходилось демонстрировать. Это был одновременно боец и ученый, превосходный тип отважных исследователей, сумевших к исходу предшествующего века сделать столько поразительных географических открытий. Поставленная на этот раз перед ним задача — подробное изучение уже известных территорий — не предполагала ни особых опасностей, ни особой ответственности. Тем не менее во время путешествия могли возникнуть затруднения и осложнения, требующие от руководителя сообразительности, знаний и умений. Андре Дельтур в совершенстве отвечал этим требованиям; товарищи полностью на него полагались.

Андре Дельтур был среднего роста, с крупной головой, коротко подстриженными жесткими каштановыми волосами, слегка висящими усами, открытым высоким лбом, решительным лицом, живой его взгляд прятался за полуприкрытыми веками; широкие плечи и грудная клетка, вообще вся его мощная конституция говорила о большой физической выносливости. Его тело и душа не чувствовали усталости, а исключительное хладнокровие, как уже говорилось, не покидало его даже в самые трудные минуты. Он казался очень сдержанным человеком, скупым на слова и жесты. Таков в нескольких чертах портрет руководителя снаряженной во Французское Конго экспедицииС двойной — экономической и политической — весьма деликатной миссией. Министр не мог сделать лучшего выбора.

Господин Луи Мерли, секретарь Географического общества, страстно увлекался дальними путешествиями. Ему исполнилось всего двадцать пять лет; это был славный юноша, преуспевший во многих видах спорта: в фехтовании, гребле, велосипеде, игре в мяч, в теннисе и в футболе. Он захватил с собой велосипед в надежде на то, что непременно воспользуется им, когда возникнет необходимость срочно переправиться на большое расстояние по труднопроходимым дорогам Африки. Храбрость господина Мерли была такова, что ее приходилось постоянно сдерживать.

«Когда я думаю, — сказал он как-то, — что по этим отвратительным дорогам, по равнинам и саваннам однажды побегут автомобили со скоростью сто сорок километров в час, я, право, начинаю сожалеть, что родился на полвека раньше, а не на полвека позже!».

Нечего и говорить, что Луи Мерли был прекрасно осведомлен о стране, куда они прибыли, о ее геодезических[446] особенностях, материальных ресурсах, о характере обитавших в ней племен, о нравах и обычаях аборигенов. Он знал во всех подробностях о путешествии Крампеля, Дибовски, Мэтра и других исследователей, благодаря трудам которых за последние пятьдесят лет приподнялся покров тайны, окутывавший африканскую территорию, теперь уже окончательно ставшую французской колонией.

Господин Исидор Папелё являлся депутатом парламента от Верхней Вьенны, а господин Жозеф Денизар — депутатом от Нижней Сены. Сорокадвухлетний господин Папелё был высок, худ, костист, с чуть седеющими волосами, еще черными — естественными, некрашеными — усами и бородкой; близорукость заставляла его прибегать к лорнету при чтении и письме, но он легко обходился без него, когда ему случалось руководить. Господин Денизар не мог соперничать с коллегой в росте, будучи по меньшей мере на шесть дюймов ниже, кроме того, его уже отягощала явная полнота. Обоих членов парламента сближало отменное здоровье, бурный темперамент и нечувствительность к лишениям, которыми могла изобиловать экспедиция под руководством Андре Дельтура.

Хотя внешне депутаты различались между собой, их характеры имели немало общего, и они неминуемо должны были сблизиться. И действительно, с самого начала пребывания в парламенте между Папелё и Денизаром установились дружеские отношения, которых не нарушало никакое расхождение во мнениях. Не имел никакого значения тот факт, что один приехал из Верхней Вьенны, а другой из Нижней Сены, что в жилах одного текла нормандская кровь, а в жилах другого — кровь жителей провинции Лимузен[447]. Вот уже десять лет, как они стали парижанами и намеревались оставаться ими столько времени, сколько разрешат их избиратели, которых, впрочем, оба депутата вполне удовлетворяли — и тот и другой проявили себя как любезные, внимательные и весьма преданные своим мандатам люди, всегда готовые оказать услугу. По своей натуре оба были оппортунистами[448], всегда держали нос по ветру, со всеми политическими кругами их связывали только дружеские отношения, и если уж следовать парламентским обычаям навешивать всем какие-либо политические ярлыки — консерваторы, прогрессисты, националисты, радикалы, радикалы-социалисты, социалисты-коллективисты и т. д., — то следовало бы назвать их «заединщиками». Да-да! Исидор Папелё и Жозеф Денизар всегда и везде поддерживали большинство, выступая заодно с ним. Они не возражали, не дискутировали, не произносили речей, ни разу не поднялись на трибуну парламента, но голосовали с регулярностью автоматов, в любой ситуации присоединяя свои бюллетени к бюллетеням официального большинства. По сути, это были услужливые и безобидные люди, каких немало в самых разных политических фракциях любого парламента.

Уже несколько лет, как установилась мода, если здесь уместно употребить это слово, на «ознакомительные поездки». Члены парламента охотно принимали в них участие. Газеты весьма неделикатно называли подобные поездки «путешествиями за счет Принцессы». Хотя кошелек этой щедрой и благородной дамы не всегда оказывался полон, такие экскурсии проходили для депутатов в весьма приятных и комфортабельных условиях: проезд в специальных поездах, плавание на борту государственного судна, пышные приемы в местах назначения и неограниченные всевозможные почести. Справедливости ради следует заметить, что все эти поездки, в конце концов, приносили обществу определенную пользу.

Африканский континент представлял широкое поле для подобной деятельности, и депутаты оспаривали друг у друга приглашения правительств Алжира, Египта, Туниса и даже Марокко. И вот впервые представилась возможность посетить главные города и деревни аборигенов во Французском Конго. Причем речь шла не только об экономике, географии и этническом состоянии страны, но и об изучении проблемы представительства новой колонии в парламенте по примеру старых колоний. Жители Конго этого требовали, и следовало рассмотреть, насколько их требования правомерны.

Исидор Папелё и Жозеф Денизар уже давно вынашивали намерение присоединиться к подобной экспедиции.

— Должно быть, весьма приятно побывать в стране в качестве члена официальной комиссии, — частенько повторял депутат Нижней Сены, — и не заботиться о всех этих мелочах, что так досаждают в путешествии.

— Думаю, — соглашался депутат Верхней Вьенны, — нам следует воспользоваться первым же удобным случаем и поговорить с министром.

— Да он рад будет нам услужить! — подхватывал Исидор Папелё. — К тому же вскоре намечается ознакомительное путешествие во Французское Конго, а это обширная страна.

— И очень любопытная страна! — восклицал Жозеф Денизар. — Какие просторы! Какие нравы! Да и жители, наши соотечественники, и вожди племен, претендуют на представительство в парламенте. Для решения этого вопроса требуется глубокое изучение местных условий. Конго можно, пожалуй, сравнить с французским Алжиром. Члены комиссии должны объехать города и поселки, завязать отношения со всеми племенами, разбросанными по территории колонии. Присутствие в комиссии нескольких депутатов или сенаторов просто совершенно необходимо.

— Придерживаюсь того же мнения, — кивал головой Исидор Папелё, — оно совершенно необходимо, даже если путешествие и небезопасно. Не может быть никаких колебаний! — храбро отвечал Жозеф Денизар.

И разгоряченное воображение уносило обоих на бескрайние конголезские равнины, в непроходимые чащи; в мечтах они преодолевали на хрупких пирогах быстрое течение речек и рек и блистательно завершали на благо Франции доверенное им дело!

По их настойчивым просьбам, поддержанным министром торговли, депутата от Нижней Сены и депутата от Верхней Вьенны включили в комиссию под руководством господина Андре Дельтура.

Одновременно с господами Папелё и Денизаром, которым министр доверил политический аспект деятельности комиссии, участия в экспедиции добивался господин Никола Ванофф, член Туристического клуба и делегат от Конгресса эсперантистов.

Господин Ванофф был русский, тридцати лет, приятный в обхождении, при желании просто очаровательный, душа нараспашку, страстный поборник интернационального языка. Трудно даже представить себе, с каким жаром этот, если можно так выразиться, апостол эсперанто отдался служению делу доктора Заменгофа. Достойный соратник Кара, Бофрона, Дельфура и других адептов эсперанто, он весьма способствовал распространению в славянских странах этого универсального языка, призванного значительно облегчить контакты между народами Старого и Нового Света. Как известно, эсперанто уже давно проникло на широкие просторы Центральной Африки, двигая вперед цивилизацию и торговлю.

Надо было видеть и слышать этого энтузиаста поголовной эсперантизации населения земного шара, когда он летал из страны в страну, с конференции на конференцию, извергая на слушателей потоки своего красноречия то на русском, то на французском, то на немецком или английском языках, то на самом эсперанто, которое постепенно набирало силу.

— Нет, господа! — восклицал он своим вибрирующим голосом. — Речь не идет о языке, который подобно воляпюку[449] исчезнет после нескольких тщетных попыток его распространения. Нет и не может быть ничего общего между воляпюком и эсперанто! Дитя доктора Иоанна Шлеера уже родилось мертвым! Чтобы подарить человечеству всем доступный новый язык, нужно быть филологом, а доктор был лишь полиглотом. Он изменял наиболее известные корни, руководствуясь только своим капризом, на окончания почти не обращал внимания, так что в результате, соединенные без всякой логики, и те и другие элементы слов становились совершенно неузнаваемыми! А посмотрите, почему он дал имя «воляпюк» своему детищу! Что он сделал?.. «Вол» происходит от английского «world», по-французски «monde»[450], а «пюк» происходит тоже от английского «speak», что значит «parler»[451], отсюда и «воляпюк», универсальный язык. Что же получилось? Эти комбинации удобны для саксонской расы; латинская раса в них уже ничего не понимает, а что говорить о жителях самых отдаленных уголков земного шара, как они поймут естественное значение этих слов?!

Совсем иначе обстоит дело с эсперанто. Вот вы, что сейчас меня слушаете, вы понимаете меня так, словно я говорю на вашем родном языке! А все потому, что слова в эсперанто составлены из корней, заимствованных из разных языков. Это объясняет, почему за двадцать лет эсперанто распространилось и на старом, и на новом континентах. Разве вы не знаете, что только в Европе на нем говорят в Австро-Венгрии, в Германии, в Англии, во Франции, в Бельгии, в Богемии[452], в Болгарии, в Дании, в Финляндии, в Швеции, в Норвегии, в Испании, в Италии, в Голландии, в России, в Моравии[453], в Португалии, в Турции!.. Представьте себе, этот язык без труда проникает за моря! Поезжайте в Америку, в Африку, в Океанию — повсюду найдете эсперантистов, и они тоже вас поймут. Эсперанто — самый надежный, самый мощный локомотив цивилизации!

Именно так изъяснялся Никола Ванофф. И действительно, чтобы язык стал универсальным, мало так его назвать. «Por ke lingvo estu universala, ne suficas doni al gitian nomon». Эта фраза стоит в качестве эпиграфа на брошюре доктора Лазаря Заменгофа, уроженца города Белостока[454], что недалеко от Гродно, в Российской империи. Население городка пестрое, тут и русские, и поляки, и немцы, и евреи; в ходу четыре языка, получается такая смесь, что невозможно разобраться! Это и натолкнуло доктора Заменгофа на его гениальную идею, претворение которой в жизнь было отпраздновано 5 декабря 1887 года.

Первая публикация доктора содержала интересное предисловие, в котором говорилось о преимуществах нового универсального языка, связанных с ним проблемах и путях их разрешения. Затем следовало несколько отрывков в стихах и прозе, грамматический справочник эсперанто и, наконец, словарь девятисот основных корней.

Главный редактор специальной эсперантистской газеты, страстный поклонник русского доктора, господин де Бофрон, перепечатал брошюру Заменгофа в своей газете.

Следует заметить, что изучение эсперанто не представляет трудности ни в плане произношения, ни в плане запоминания слов и правил. Его учишь, как дышишь, да простится мне это вульгарное сравнение. После десяти уроков обучающиеся могут свободно говорить друг с другом. Вышла даже брошюра под названием «Эсперанто за десять уроков» — «Esperanto in dos lecciones». Поэтому нечего удивляться, что в настоящий момент число приверженцев эсперанто во всем мире уже превысило сотню тысяч. И никак нельзя забывать, что именно благодаря Туристскому клубу во Франции, его постоянным заботам, многочисленным публикациям, успешной пропаганде новый универсальный язык получил такой мощный толчок к развитию.

Прежде всего, эсперанто — язык легкий, гибкий, гармоничный, он в равной степени годится и для прозы, и для поэзии. На нем можно выразить самые глубокие мысли и самые тонкие чувства. В его основе лежит выбор корней в зависимости от степени их универсальности, в некотором роде всеобщее избирательное право. Чтобы сделать произношение удобным для широких масс говорящих, доктор Заменгоф отождествил фонетику универсальных корней с их написанием.

Единственное, что можно поставить в укор эсперанто, — это то, что шведский и русский языки, с точки зрения произношения, стоят от него дальше, нежели другие европейские языки. Их носители, обучаясь эсперанто, должны делать больше усилий, чем народы латинского или саксонского происхождения. Тем не менее эсперанто представляет такое практическое удобство, что первое место по числу его приверженцев занимает Россия, а второе — Швеция.

По всем этим причинам новый язык пустил глубокие и мощные корни во всех странах. Можно с гордостью утверждать — и Франция немало этому способствовала, — что ныне не существует более страны, где нельзя было бы встретить эсперантистов.

Таким образом, страстные пропагандисты эсперанто добились поразительных успехов. Весьма серьезны их достижения и в Центральной Африке. Как делегат Туристского клуба, Никола Ванофф собирался сначала закрепить эти достижения во Французском Конго, а затем распространить их на Свободное государство Конго при помощи «Belga Sonivolo», бельгийской эсперантистской газеты.

Поэтому ничего удивительного, что, пока «Туат» глотал милю за милей между Марселем и Либревилем, эсперанто оставался в центре разговоров наших путешественников. Инженер Андре Дельтур и Луи Мерли были только рады случаю обучиться языку, который мог оказаться весьма полезным в предстоящем путешествии. С таким увлеченным учителем они очень быстро двигались вперед. Делать на корабле было нечего, и Никола Ванофф смог прочно закрепить со своими учениками основы грамматики и лексику словаря эсперанто. Так что по прибытии в Либревиль они говорили на новом языке, как на своем родном.

Другие пассажиры судна, промышленники, торговцы, ехавшие в Конго для длительного пребывания, воспользовались случаем и тоже выучили язык, который значительно облегчал им жизнь и работу в незнакомой стране. Можно сказать, «Туат» представлял собой плавучий класс, двигавшийся к западным берегам Африки. Если и не весь экипаж судна овладел простыми и логичными структурами эсперанто, то совсем немного не хватало, чтобы его капитан, по прибытии на рейд Либревиля, начал отдавать приказы на этом замечательном языке, который из области торговли может вскоре проникнуть и в сферу мореплавания.

А что же депутат от Нижней Сены и депутат от Верхней Вьенны? Разве они не числились среди лучших учеников эсперанто?

Прежде всего, надо заметить, что море не благоволило к Исидору Папелё и Жозефу Денизару. Лишь однажды они смогли покинуть свою каюту — когда «Туат» шел Гибралтарским проливом. Но в каком они находились состоянии! Естественно, что им не удалось прочувствовать все прелести нового языка, впрочем, как и вкус разнообразных яств в столовой корабля. Уроки не пошли бы им впрок, как и самые лучшие блюда, — и мозг, и желудок не были бы в состоянии их переварить. Вот почему достойные члены парламента, прибыв в Либревиль, понимали язык доктора Заменгофа не больше, чем при отплытии из Марселя!

К слову сказать, ни тот, ни другой не чувствовали в себе особого призвания к эсперанто. Они принадлежали к тем бравым французам, настоящим патриотам, которые ценят свой родной язык превыше всякого другого и считают, что могут им обойтись в любой самой сложной ситуации. Будь они даже в состоянии учить эсперанто на корабле, то и тогда, скорее всего, уклонились бы от уроков. Оказавшись на африканской земле, наши депутаты даже и не подумали наверстать упущенное. У них была одна забота — восстановить силы после изнурительного морского путешествия.

Впрочем, в Либревиле они однажды поступились своей непреклонностью. Никола Ванофф без устали твердил о пользе, которую эсперанто принесет их экспедиции.

— Вероятно, вы правы, — согласились депутаты, — мы не спорим. Если бы на борту «Туата» у нас появилась возможность, мы, наверное, воспользовались бы вашими уроками. Но ведь вы знаете этот новый язык, господин Дельтур и господин Мерли тоже его знают, а раз мы не будем расставаться, то и мы как бы его знаем!

— Может случиться, — возразил Никола Ванофф, — что вам самим придется на нем общаться…

— Ну, для такого случая нам достаточно знать несколько слов, в основном чтобы спросить о чем-нибудь, — заявил господин Исидор Папелё.

— И несколько слов, чтобы ответить, — присовокупил господин Жозеф Денизар.

После этого разговора депутаты выучили на эсперанто две фразы «Как вы себя чувствуете?» и «Премного вам благодарен!».

— Зная эти слова, — утверждали они, — можно смело пускаться в кругосветное путешествие!

 Глава IV. ПОСЛЕДНИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ.

По рельефу территория Французского Конго достаточно однообразна. Обширные, почти голые равнины с потрескавшейся от тропической жары почвой чередуются с густыми, труднопроходимыми лесами, где путника защищают от палящего солнца сомкнувшиеся кроны высоких деревьев. Там и сям вырисовывается силуэт средневысотного поднятия, скорее холмов, нежели гор, у подножия которых проложили свои извилистые русла высыхающие летом и бурные и полноводные в период дождей потоки.

Страна разделена на две половины бассейнами крупных рек — Огове в северной части страны и Конго, или Заира, — в южной. В колонии практически нет ни проезжих дорог, ни средств транспорта, торговля осуществляется посредством караванов, которым требуются долгие месяцы, чтобы покрыть расстояние от побережья до западной границы. Обычно их маршрут начинается в Лоанго или в Либревиле.

Сейчас, когда экспедиция Андре Дельтура стремилась по возможности расширить имевшиеся о колонии сведения, передвижение по ее территории таило в себе те же трудности и опасности, что и в эпоху господ де Бразза, Крампеля, Дибровски и Мэтра, рисковавших углубляться в неисследованные земли. Нужно было довериться опыту предшественников и следовать их примеру. О лошадях, повозках, экипажах и речи не шло: во-первых, не существовало дорог, во-вторых, отсутствовали пастбища, потому что безжалостное солнце выжгло на равнинах траву и прочую растительность. Экспедиции предстояло пешим ходом достичь внутренних районов страны, пройти через леса и саванны, преодолеть водные преграды, поднимаясь и спускаясь затем по течению крупных рек. В качестве водного транспорта должны были служить пироги аборигенов, а также паровые катера и канонерки, с большей или меньшей регулярностью осуществлявшие сообщение между Конго, Огове и их притоками.

Нечего и говорить, что Андре Дельтур и Луи Мерли тщательно изучили страну по самым свежим и самым точным документам, ознакомились со всеми проведенными до них исследованиями этого обширного района Восточной Африки. Им следовало позаботиться о безопасности экспедиции — ведь ее путь будет пролегать среди не до конца покоренных племен, многие из которых до сих пор пребывают в дикости, а также обеспечить достаточный запас питания, потому что полагаться только на охоту и рыбную ловлю никак нельзя, о чем свидетельствовал опыт прежних отважных покорителей африканских просторов.

Если не считать самого господина Андре Дельтура и его спутников, экспедиция была укомплектована следующим образом.

Генерал-губернатор колонии, господин Г. Реньо, предусмотрительно снабдил экспедицию военным отрядом. Он состоял из сорока сенегальских стрелков и матросов под началом двух сержантов, Троста и Сезэра. Оба по происхождению были французами, одному исполнилось двадцать семь, другому — тридцать лет. Они уже довольно давно состояли на службе в колонии, слыли прекрасными солдатами, хорошо приспособились к местным особенностям и климату. Сильные, энергичные, ловкие, они прекрасно управлялись с аборигенами, и руководители экспедиции могли полностью положиться на их усердие и преданность.

Стрелки, все один к одному, отбирались среди самых обученных и дисциплинированных солдат специального корпуса, учрежденного приказом министра колоний. Их амуниция состояла из суконной блузы темного цвета и хлопчатобумажных рубашки и брюк, на голове красовалась красная феска со спадающей на плечо голубой кистью. К этому наряду полагалось вооружение, необходимое и достаточное для отражения нападения некоторых опасных для караванов племен, преимущественно во внутренних областях страны. У каждого сенегальца было девятизарядное ружье со штыком, сабля и топорик; на спине — вещевой мешок, на поясе — чехол для штыка и патронташ.

Солдаты под руководством сержантов Троста и Сезэра уже несколько месяцев проходили в окрестностях Либревиля усиленную подготовку; все они были хорошо тренированы и прекрасно стреляли. Поскольку их отобрали из самых лучших воинов гарнизона, то физические качества и надежность эскорта экспедиции сомнений не вызывали. Отряд дополняли шестьдесят носильщиков-аборигенов, отобранных специальными бригадирами. Носильщикам платили не деньгами, а товарами. Им вменялось в обязанность тащить все снаряжение экспедиции, личные вещи ее участников, а также нести в гамаках белых, когда те по болезни или по другой причине не смогут передвигаться сами. Гамак несут четыре носильщика — двое спереди и двое сзади. В экспедиционное снаряжение входили также тюки с товарами и бесчисленные ящики с провизией для более чем сотни человек — деревни местных жителей разбросаны на больших расстояниях и надеяться на частое пополнение припасов не приходилось.

Товары предназначались для подарков, торговли, обмена с племенами и оплаты их услуг; в основном это была белая и красная ткань, до которой конголезцы особенно охочи, а также ножи, зеркала, золоченые гвозди, медная проволока и другие мелочи.

Что касается съестных припасов, то выбор оказался невелик — бочонки с салом, мясные консервы и сушеная рыба. Поскольку невозможно взять с собой все необходимое количество еды, то приходилось частично надеяться на охоту в лесах и саванне, а также на рыбную ловлю, которая обещала быть неплохой в это время года, пока тропическая жара еще не иссушила быстрые потоки.

В Либревиле Андре Дельтур и Луи Мерли тщательно следили за экипировкой каравана. Они прекрасно знали о поджидавших экспедицию трудностях и хотели удостовериться, что никакие неожиданности не застанут их врасплох. Условия для похода вполне благоприятствовали участникам, но им грозили усталость, лишения и опасности, в том числе со стороны некоторых недружелюбных, всегда готовых к бунту племен, а также нападения мусульман из северо-западных районов. В обширных землях центральных областей, где нередко населенные пункты отстояли друг от друга на шестьдесят и более километров, бесчинствовали грабители караванов. Генерал-губернатор принял близко к сердцу интересы экспедиции и сделал все от него зависящее, чтобы облегчить ей выполнение трудной миссии, в частности, снабдил отряд всеми необходимыми документами. Он также позаботился обеспечить экспедицию падежным проводником.

Этот проводник принадлежал к бакота[455], занимавшего земли по реке Огове на восток от Либревиля. Его звали Линвого. Ему было лет тридцать, он отличался отменным здоровьем и незаурядным умом. Господин Реньо уже неоднократно прибегал к его услугам и ни разу не имел случая пожаловаться на отсутствие верности и отваги этого туземца. Уже несколько месяцев Линвого числился в штате резиденции и регулярно получал жалованье. Он, конечно, не знал всех местных наречий, которые сильно отличаются друг от друга, но хорошо говорил на основном конголезском[456] языке. Надо сказать, Никола Ванофф с большим удовлетворением узнал, что проводник неплохо владеет и эсперанто.

Вся эта подготовка к походу не слишком интересовала коллег по Бурбонскому дворцу[457]. Во всем, что касалось организации экспедиции, они полагались на ее руководителя. Ведь их интерес к стране имел особый характер. Должна ли конголезская колония иметь представительство в парламенте и сенате? Вот что должны были решить господа Исидор Папелё и Жозеф Денизар. Нё откладывая дела в долгий ящик, они начали свою работу уже в Либревиле. Действительно ли и европейское и черное население колонии хотят всеобщих выборов? Нет ли противоречий во взглядах людей со столь различным менталитетом? Конечно, в палате депутатов, как и в сенате, есть мулаты и негры. Так почему бы и лоангам, бакото, адума, батеке и пагуинам не выдвинуть своих кандидатов с таким же цветом кожи, как и у них? Ведь в данном случае этот фактор служит показателем не политических, но социальных различий!

Какое мнение на этот счет имели депутаты от Верхней Вьенны и Нижней Сены? Ответ прост: никакого! Они посмотрят, изучат, проконсультируются, поговорят с теми, с другими… Организуют конференции в главных городах колонии, куда пригласят представителей разных политических и социальных групп будущего электората. В самом Либревиле губернатор и другие представители местных властей возражали против расширения избирательного права на всех жителей колонии, включая туземцев.

Оба депутата в глубине души, возможно, тоже придерживались мнения, что право голоса должно распространяться только на европейцев, населяющих Французское Конго. Но окончательное решение они, как ответственные исследователи, составят лишь после самого серьезного изучения вопроса на местах, тем более что маршрут экспедиции должен был привести их во все наиболее значимые регионы колонии.

Тем не менее господин Исидор Папелё спросил у господина Г. Реньо:

— Почему вы лишаете туземцев права принимать участие в голосовании?

— Почему? Да потому, что, хотя прогресс и цивилизация довольно быстро распространяются в этой стране, они еще недостаточно захватили оседлые и особенно кочевые племена, так что большая часть туземцев еще не готова к всеобщим выборам.

— Однако, — возразил господин Жозеф Денизар, — в других французских колониях, на Антильских островах например, или в Индокитае, и даже в Африке, в Сенегале, дела обстоят иначе!

— Бесспорно, — согласился господин Реньо, — но в названных вами колониях уже существует средний класс, который еще не сформировался в Конго. Союзы между европейцами и туземцами крайне редки, здесь нет ни метисов, ни квартеронов[458], ни других продуктов смешения белой и черной рас, коих так много, например, в Америке.

— Ваши рассуждения вполне логичны, господин губернатор, — господин Исидор Папелё был готов принять любое мнение, — но не исключено, что нам будут возражать, и довольно резко!

— Вполне возможно, господин депутат. Но должен заметить, что, хотя Алжир является французской колонией вот уже шестьдесят лет и в нем нет племен-каннибалов, как в Конго, и там живет пять миллионов арабов, ни один представитель туземного населения не появлялся в стенах парламента.

— В конце концов, — заключил господин Жозеф Денизар, — мы изучим вопрос со всех сторон и объективно изложим в отчете все точки зрения, включая персональные, чтобы правительство могло квалифицированно принять решение.

— Во время ознакомительной поездки, — заметил губернатор, — вы войдете в контакт с основными племенами колонии, познакомитесь с их обычаями, нравами, традициями, восприятием жизни… Все это поможет вам судить о проблеме с полным знанием дела. Повторяю, в некоторых уголках Конго еще живут туземцы-каннибалы. И что получится, если — вы только представьте себе такую возможность — в результате равного избирательного права в парламенте объявится парочка каннибалов?

Депутаты переглянулись, но промолчали, не рискнув сказать, что в стенах парламента каждодневно происходит если не физическое, то моральное взаимное пожирание партий и фракций разной политической окраски. В любом случае, подумали депутаты, мы не уедем из страны, не изучив досконально этой проблемы, не увидев всех подробностей своими глазами, не составив объективного и окончательного отчета.

Намерение, если даже хотите претензию, туземцев фигурировать в списках избирателей подтвердили многочисленные визиты к вождю Казембе Раззи, с которым депутаты познакомились на приеме у губернатора. Во время этих визитов их сопровождал Никола Ванофф, ведь депутаты не говорили ни на конголезском языке, ни на эсперанто, а вождь только их и понимал, так что без переводчика было не обойтись. Раззи утверждал, что туземцы колонии рассчитывают на господ Папелё и Денизара в положительном решении их избирательных проблем. Он настаивал, что вожди основных племен, с которыми депутаты обязательно встретятся во время путешествия, не только придерживаются того же мнения, но даже идут дальше — кроме права избирать, претендуют на право быть избранными во французский парламент.

Во время подобных бесед господа депутаты вели себя весьма сдержанно, но заверили Казембе, что их отчет правительству отразит точку зрения аборигенов на проблему всеобщего избирательного права.

Раззи повторил свое приглашение посетить его земли по возвращении экспедиции из Браззавиля. Он надеялся, что господин Дельтур со спутниками вернется в Лоанго по южной конголезской границе и найдет общий язык с обитавшими там племенами, в том числе с его собственным. Со своей стороны, он обещал исследователям самый сердечный прием.

По просьбе депутатов Никола Ванофф заверил Казембе, что они вполне разделяют его пожелания, так как те отвечают их намерениям провести возможно полное и объективное изучение мнения аборигенов.

План ознакомительной поездки составился такой.

Было решено использовать опыт предшествующих исследователей, маршруты которых Луи Мерли, заручившись согласием Андре Дельтура, тщательно изучил. Выйдя из Либревиля, караван пешим ходом пройдет двести километров на юго-запад, до реки Огове, через которую переправится со всем снаряжением и наличным составом. После переправы экспедиция продолжит пешее движение через равнины и чащи до Ластурвиля, где проведет несколько дней.

Этот первый этап пути, если не случится ничего непредвиденного, предположительно продлится четыре недели.

Оставив Ластурвиль, или Мадивиль, как он теперь называется, отряду, скорее всего тоже пешим ходом, придется отклониться от своего маршрута и через земли племен адума выйти к Франсвилю, так как почти все водные пути региона в это время года не пригодны к навигации. До Франсвиля отряду придется пройти двести километров. Там предполагалась еще одна остановка на неделю, чтобы люди отдохнули и чтобы господа депутаты смогли продолжить свои исследования в этом крупном центре конголезской колонии. К тому же экспедиция надеялась пополнить пищевые запасы, чтобы без хлопот преодолеть третий этап пути, который должен был привести их на берег Великой реки.

Там начинался следующий этап через дикие, малоизученные земли, бедные водой, но ощетинившиеся лесами, которые сильно замедляли и затрудняли движение. Но зато через сто пятьдесят километров караван дойдет до Алимы, притока Конго, и путникам останется только сесть в пироги и отдаться на волю течения. Оно донесет их до слияния рек, а там начнется следующий переход по воде длиной в восемьсот пятьдесят километров, который они осуществят на паровых катерах или обслуживающих речную навигацию больших пирогах. Браззавиль — конечная точка их путешествия на этом этапе.

В Браззавиле опять длительная остановка, во время которой должна значительно пополниться справка, касающаяся проблемы выборов и электората колонии, как и справка по индустриальному и торговому развитию Французского Конго.

По расчетам, в которые, впрочем, жизнь частенько вносит коррективы, экспедиция должна добраться до Браззавиля в конце ноября. От Браззавиля начнется последний этап маршрута — к побережью, в направлении Лоанго, с визитом к Раззи и племенам, живущим вдоль южной границы.

По этому плану, ознакомительная поездка продлится но три с половиной месяца, если только не произойдет ничего непредвиденного и не возникнет никаких препятствий. Из Лоанго в Либревиль отряд собирался переправиться на пакетботе, обслуживавшем основные пункты на африканском побережье Атлантики.

План был хорошо продуман и позволял выполнить все стоявшие перед экспедицией задачи.

Девятого сентября, после недельного пребывания в Либревиле, экспедиция завершила все дела. Отправление назначили на следующий день. Снаряжение было упаковано, тюки с товарами распределены между носильщиками, которым оставалось только поставить их себе на голову и гуськом двинуться за своими бригадирами. Сенегальцы под командованием сержантов Троста и Сезэра будут эскортировать колонну — одна часть возглавит шествие, другая замкнет его.

Андре Дельтуру, как и его товарищам, не терпелось пуститься в дорогу; с каким нетерпением ждали они отъезда! Исидор Папелё и Жозеф Денизар, безусловно, разделяли чувства спутников. И действительно, последние месяцы они столько путешествовали в мечтах, что просто сгорали от желания обратить мечту в реальность.

Носильщики и солдаты, сопровождавшие экспедицию, пребывали в хорошей форме и обещали показать неплохую выносливость и трудолюбие.

В последний вечер в Либревиле опять состоялось торжество. Губернатор пригласил гражданские и военные власти на прием, который должен был закончиться прощальным пуншем под крики «ура!».

Прием прошел очень весело. Андре Дельтур, Луи Мерли, Никола Ванофф получили от собравшихся самые сердечные поздравления и искренние пожелания доброго пути. Впрочем, господа депутаты от Верхней Вьенны и Нижней Сены также не были забыты. Бурные выражения теплых чувств в их адрес растрогало коллег чуть ли не до слез. Церемония завершилась тостом губернатора, к которому с энтузиазмом присоединились остальные. Ответная речь Андре Дельтур а вызвала единодушные аплодисменты.

Вечер закончился к десяти часам, а на следующий день караван, провожаемый всеми обитателями города, покинул Либревиль. Отряд уже скрылся за последними домами, но еще звучали радостные крики и прощальное «ура!».

 Глава V. ЭТАП.

Несмотря на сентябрь, стояла сильная жара. Первый этап маршрута экспедиции не предвещал никаких осложнений. С моря дул бриз, он смягчал жар солнца и пригонял легкие облака; в окрестностях Либревиля росло много деревьев, они тоже на какое-то время накроют своей тенью отряд, направляющийся на юго-запад, к левому берегу Огове.

Сержант Трост шагал рядом с проводником во главе звена сенегальских стрелков. За ними шли члены экспедиции. Господин Дельтур и его спутники были одеты в легкую и мягкую фланелевую одежду, их головы предохраняли от солнца белые полотняные шлемы со специальным задним козырьком[459]. У каждого через плечо висело ружье, даже у депутатов, которые надеялись не упустить случай, если вдруг мимо прошмыгнет какая-нибудь дичь. И это не было пустой самонадеянностью. Разве господа Исидор Папелё и Жозеф Денизар не принимали участие постоянно в президентских охотах в Марли и Компьене?[460].

Несколько позади шли носильщики с тюками на головах, с голыми ногами и грудью; от ходьбы босиком подошвы у них ороговели и стали твердыми как дерево. Они шли парами, под зорким взглядом своих бригадиров. Вторая группа стрелков с сержантом Сезэром замыкала колонну.

Маршрут первого дня проходил по правому берегу эстуария Габона. Земля под ногами представляла собой смесь глины и песка. Жаркое экваториальное солнце превратило ее в камень.

 Послесловие.

ВЫБОР ПУТИ.

Вот и перевернута последняя страница этого весьма пестрого по содержанию тома. Здесь рядом с известным русскому читателю романом «Цезарь Каскабель» соседствуют произведения, о существовании которых большинство почитателей творчества Ж. Верна еще три-четыре года назад и понятия не имели, а потому логично обратиться прежде всего именно к этим произведениям.

Итак, перенесемся в апрель 1847 года, когда девятнадцатилетний Жюль по настоянию отца отправляется в Париж. Ему предстоит учеба в Школе права, готовящей адвокатов и нотариусов. Подумать только! — сидеть над скучными фолиантами, вникая в хитросплетения юридических закавык, зубрить латынь, усваивая мудреные термины, проводить время в душных судейских помещениях, в то время... В то время как младший брат Поль на легкокрылой шхуне «Лютен» мчится к Антильским островам... (Дальние путешествия — заветная мечта и смысл всей жизни для юного Жюля!) В то время как Каролина, юношеская любовь Жюля, вступает в брак и становится мадам Дезоней... (Сколько отроческих грез, сколько юношески неровных, неотделанных поэтических строк было посвящено неверной!..) Жюль только вступает в мир, но жизнь уже кажется конченой, да и может ли быть иначе, если самые радужные мечты рухнули, если самые большие надежды обманули? «Увы, дорогая мама, — признается он в одном из писем, — не все в жизни идет гладко, и некоторые люди, строившие себе блестящие воздушные замки, не находят их и на своей родной земле!»[461].

А тут еще революционный вихрь ворвался в Париж. Восстание 22 февраля 1848 года смело монархию, но очень многие демократически настроенные люди были не удовлетворены установившимся строем. В июне революционное пламя с новой силой заполыхало над французской столицей. Жюль не участвовал в этих бурных событиях. Воспользовавшись тем, что занятия в Школе права были прерваны, он поспешил в Нант, в родительский дом. Июньские бои закончились разгромом революционеров, улицы Парижа были залиты кровью. Месяц спустя, когда занятия возобновились и будущий писатель опять появился в Париже, он обошел все районы недавних боев. «Я побывал в разных местах, где происходило восстание, — сообщает он родителям 17 июля 1848 года. — Ужасное зрелище!»[462] Запомним эти слова.

Возможно, Жюль еще долго продолжал бы заниматься нелюбимой юриспруденцией, однако случай изменяет его жизнь. Дядя по материнской линии, Шарль де ла Селль де Шатобур, вводит юношу в модные светские салоны мадам де Жомини, мадам де Барер, мадам Мариани. «Чем больше я посещаю дам литературного света, — пишет воодушевившийся студент домой в конце 1848 года, — тем больше вижу, как много здесь можно завести знакомств. Я хорошо понимаю, что знакомства эти достаточно поверхностные, но, как бы то ни было, они придают разговору не знаю уж какой блеск, усиливающий сияние, несколько напоминающее ту позолоченную бронзу, блестящий налет которой груб, но все равно нравится глазу! Впрочем, все эти беседы, вся эта бронза достаются так дешево! Во всяком случае, все эти люди, принятые в самом высшем обществе, кажется, на короткой ноге с самыми замечательными личностями эпохи! Ламартин, Марраст[463], Наполеон[464] подходят к ним пожать руку; с одной стороны — мадам графиня, с другой — мадам княгиня; там говорят о каретах, лошадях, собаках, ловчих, лакеях, о политике и литературе; там судят о людях с точки зрения наиновейшей, хотя нередко измаранной ложью. Это, говорит В. Гюго, всего лишь оптическая иллюзия; есть люди, которые упорно принимают свечу за звезду. И что самое примечательное, это общество можно описать, на мой взгляд, такой вот характерной чертой: хотя на любую тему тут говорят весьма дружественно, хотя различные мнения никогда не сталкиваются настолько, чтобы воспламенить спор, собеседники ни в малейшей степени не отступают от своих взглядов; говорят так спокойно, потому что всё знают друг о друге заранее; выдвигают мало аргументов, но никогда не позволяют себя переубедить... Впрочем, и я повторяю только то, что мне говорили, я сумел всем понравиться! В самом деле, как не найти меня очаровательным, когда я, в частности, постоянно разделяю мнение своего собеседника! Понимаю, что своего мнения я иметь не могу, иначе буду опозорен! О, двадцать лет! Мои двадцать лет! Очень надеюсь, когда-нибудь я отплачу этим людям тем же»[465].

Впрочем, молодой провинциал весьма охотно посещал литературные салоны. В другом письме к отцу он сообщает: «Это истинное удовольствие, хотя и не очень понятное в Нанте, быть в курсе всех литературных событий, интересоваться новейшими веяниями, следить за различными фазами, через которые проходит литература... Нужно глубоко постигнуть современный жанр, чтобы угадать предстоящий»[466]. Итак, в неполных двадцать лет Жюль уже сделал свой выбор: его будущее — литература, но, пока он не нашел своего места среди писательской братии, можно потратить толику времени и на юриспруденцию. И он не скрывает своих намерений от отца, что видно хотя бы из написанного 24 января 1849 года письма: «Если бы после всех моих литературных упражнений, которые — как ты сам признаешь — в любом положении всегда полезны, я решился бы на более серьезную попытку в этой области, то... лишь в порядке дополнительного занятия, ни в коей мере не отвлекающего от намеченной цели... Тем не менее ты меня спрашиваешь: «Ты хочешь сказать, что станешь академиком, поэтом, знаменитым романистом?» Если бы мне предстояло достичь чего-либо подобного, ты же сам, дорогой папа, толкнул бы меня на этот путь! И ты первый гордился бы мной, ибо это ведь самое лучшее в мире положение! И если бы мне предстояло такое поприще, то призвание неодолимо влекло бы меня к нему. Но до этого еще далеко!»[467] Не надо обольщаться здесь сослагательными наклонениями. Заветное желание явно проглядывает сквозь них, и Пьер Верн понял, что отныне для сына адвокатское будущее отодвигается на второй план.

Стало быть, писательство... Но какой же литературный жанр избрать? Казалось бы, Жюлю и размышлять нечего: он с детства занимался стихосложением. Только в Париже юношу увлекла другая муза — попав в театр, студент правоведения воспылал к этому колдовскому месту «просто неистовой страстью»[468]. И вот свободными вечерами у себя в комнатке он трудится над пятиактной пьесой в стихах «Александр Шестой», едва закончив которую садится за сочинение водевиля «Морская прогулка», одновременно продолжая работу и в серьезном жанре — опять пьеса в стихах, опять на историческую тему — «Пороховой заговор». Это уже начало революционного 1848 года. У начинающего автора, как видим, драмы современной жизни интереса не вызывали. До конца года юноша успевает сочинить еще одноактную комедию «Миг расплаты» и... попробовать свои силы в прозе, написав две коротенькие новеллы «Тетерев» и «Дон Галаор»[469]. Вся эта продукция пошла, как сказали бы сейчас, в стол, да, похоже, автор особо и не надеялся на ее обнародование. Просто творческий порыв требовал отдачи, и Жюль писал — самозабвенно, неустанно, лихорадочно. Ему, как и большинству начинающих, кровью и потом доставался каждый следующий шаг.

Впрочем (это открылось совсем недавно), устремившийся в литературу студент, как едва ли не каждый второй мечтающий о писательской славе юноша, не смог совсем отказаться от стихов. В 1989 году парижское издательство «Шерш Миди» выпустило его поэтический сборник, состоящий из. опусов, которые сохранились в двух тетрадках под сиреневой и голубой обложками. Долгое время тетрадки находились в муниципальной библиотеке Нанта. Стихи эти относятся к 1847 — 1848 годам, то есть к самому начальному периоду пребывания Ж. Верна в Париже. Они весьма разнообразны по содержанию. Достаточно привести здесь заглавия некоторых: с одной стороны — «Парафраза 129-го псалма», «Юпитер и Леда», «Коран», «Смерть», «Сиротка в монастыре», с другой — «Шестой город Франции» (сонет, посвященный родному городу Верна — Нанту), «Кабинет 29 октября», «Генералу Камброну», «Рождение коррупции». И вместе с тем юноша посвящает особый сонет канкану, а затем сочиняет озорную балладу на арго. Немало стихотворений посвящено Эрмини Арно-Гросетьер, тогдашней пассии молодого провинциала. Чувство это, как и все юношеские влюбленности Ж. Верна, осталось без ответа, и в июле 1848 года Эрмини вышла замуж, после чего в тетрадках появляются другие женские имена. Но вот неожиданно среди этой описательной, любовной или подражательной поэзии появляется «Песня баррикад»:

Народ французский, твои руки тверды, Их яростный и мстительный напор Смел и вельмож, и королей когорты, Простолюдинов клявших с давних пор. Напрасны на тебя трусливые засады, Без пользы шпиков злую рать плодить. Народ могучий, тщетны канонады — Они тебя не могут укротить.

И еще шесть куплетов в том же духе, причем последние две строчки общие для всех октав. Словом, почти боевая песня. Жаль только, что она не добралась до баррикад. Эти пышущие революционным огнем строчки были сочинены в спокойном Нанте, а когда их автор появился наконец в Париже, с баррикадами, как говорилось выше, было уже давно покончено. Напомним, что в недавнем прошлом не раз делались попытки представить Ж. Верна чуть ли не революционером. Это не соответствует истине. Выходец из добропорядочной и преуспевающей буржуазной семьи; Жюль никогда не был склонен к революционным эскападам, хотя его в целом либеральные убеждения и подергивались время от времени чуть более радикальным (но всегда в рамках законности) флёром. 10 декабря 1848 года, когда Луи Бонапарта избрали президентом республики, Жюль писал отцу: «Хотя выборы уже прошли, вполне возможно, что еще будет шум. Вчера вечером огромные толпы народа пробегали по бульварам с ужасными криками и бранью. По улицам фланировали усиленные патрули. Повсюду собираются возбужденные группы людей... Теперь дело может кончиться не мятежом, а гражданской войной. Чью сторону держать? Кто будет представлять партию порядка? К какому флагу примкнуть?»[470] Вопросы несколько риторические, потому что адвокатский сын, изучающий юриспруденцию, давно сделал свой выбор: он за порядок, то есть в принципе готов даже поддержать идеи социалистов, но только в их эволюционном варианте. Разумеется, Жюля как художника всегда будут волновать бунтарские личности, но заметьте: на страницах его романов бунтари постоянно терпят неудачи и, только примирившись с властью, добиваются успеха.

Но вернемся к стихам. Молодой автор пробует себя в различных жанрах: пишет сонеты, баллады, рондо, элегии, пародии, песни. Пишет то в изысканном романтическом стиле, то вдруг «снисходит» до грубого уличного языка («Песенка на арго»). Не чурается он и эпиграмм, обнаруживая при этом недюжинные способности юмориста. О тематическом разнообразии стихов уже упоминалось. Интересно, что записи в тетради, особенно в первую, Жюль делал каллиграфически уверенным почерком. В них нет ни помарок, ни исправлений. Ясно, что речь идет об окончательных текстах, которые переписывались набело для подготовки к изданию. (Первая тетрадь даже содержит на последней странице слово «конец».) Однако большинству этих произведений так и не суждено было увидеть свет при жизни автора. Особняком среди поэтических творений юноши стоит только песня «Марсовые».’ Она была посвящена брату Полю, уходившему в декабре 1847 года в плавание к острову Реюньон на трехмачтовике «Регулус». В 1851 году Ж. Верн опубликовал ее текст, его друг Аристид Иньяр положил стихи на музыку, песня была исполнена со сцены Лирического театра, долетела до морского побережья и вскоре стала одной из любимейших у французских матросов. Слова ее стали считаться народными.

Между тем посещение литературных салонов приносило определенные плоды: юноша знакомится со своим кумиром Виктором Гюго, потом с Теофилем Готье и обоими Дюма. Знакомство с Дюма-отцом стало решающим в жизни начинающего литератора. Они встретились в феврале 1849 года в ложе руководимого А. Дюма Исторического театра, на премьере «Юности мушкетеров». Прославленный писатель согласился принять молодого человека и просмотреть его сочинения. Жюль выбрал для показа две исторические драмы — «Пороховой заговор» и только что законченную «Трагедию из времен Регентства». Первую мэтр отклонил по цензурным соображениям, а вторую нашел недостаточно сценичной. Однако в целом юноша произвел неплохое впечатление на маститого автора, и тот предложил ему попробовать себя в водевиле. Верн согласился и уже через несколько месяцев читал свой первый водевиль «Сломанные соломинки» в салоне композитора Адриана Талекси. Друзья шумно одобрили пьесу, а вскоре она понравилась и Дюма-отцу. Он принял водевиль к постановке в своем театре. 12 июня 1850 года состоялась премьера. На сцене Исторического театра одноактная пьеса в стихах выдержала 12 представлений, осенью того же года с успехом прошла в Нанте, а текст был напечатан отдельной брошюрой. Пьер Верн гордился сыном, хотя и находил текст водевиля «слишком фривольным». Впрочем, в глубине души отец, видимо, еще надеялся, что сын, вкусив успеха на литературной стезе, удовлетворится и предпочтет неверной писательской карьере обеспеченную жизнь в родном городе.

Но сына уже крепко-накрепко привязал к себе артистический Париж. Одно из первых его тесных знакомств — с Александром Дюма-сыном. Это было не просто знакомство. Между молодыми людьми все время происходил обмен идеями. Жюль Верн позднее признавался в письме Абрааму Дрейфюсу: «В „Сломанных соломинках” есть несколько прелестных штучек: и — да будет позволено мне это сказать — принадлежат они Дюма-сыну»[471]. А Дюма-сын с немалым восторгом отзывался о своем приятеле: «С моим отцом его роднит воображение, молодой задор, чудесный юмор, неистощимая выдумка, здоровый дух, ясность мысли и еще одна добродетель, которую не признают слабосильные, — плодовитость»[472].

Последнее подмечено очень верно. Начинающий писатель работает весьма и весьма напряженно: в 1849 году заканчивает двухактный водевиль «Абдаллах», в 1850-м — водевиль «Кто смеется надо мной» и двухактную комедию в прозе, в 1851-м — «серьезную» комедию «Ученые» (никогда не публиковавшуюся и не ставившуюся) и начинает сочинять одноактную лирическую комедию в стихах, которая сначала называлась «Леонардо да Винчи», потом «Джоконда» и, наконец, была переименована в «Мону Лизу». В том же, 1851 году Жюль увлекся литературой о путешествиях и проводил целые вечера в Национальной библиотеке. Результатом нового увлечения стали рассказы «Первые корабли мексиканского флота» и «Путешествие на воздушном шаре». При всем при этом день (с семи утра до девяти вечера) молодой Верн, закончивший к тому времени курс обучения, проводил в нотариальной конторе Гимара, где служил сверхштатным писцом за 600 франков в год, что давало возможность кое-как сводить концы с концами. В это же время начинающий литератор близко сходится с молодым композитором, своим земляком Аристидом Иньяром, и пишет либретто для оперетты «Тысяча вторая ночь», музыку к которой сочинил его новый друг.

Не менее ценным для Жюля оказалось и знакомство с известным в то время путешественником Жаком Араго, к тому же владевшим искусством интересного рассказа о своих странствиях — рассказа как устного, так и письменного. Впоследствии именно на вечерах у Араго молодой писатель познакомится и сдружится с такими учеными, как Теофиль Лавалле и Вивьен де Сент-Мартен, оказавшими большую помощь Ж. Верну в углубленном изучении географии. У Араго же сочинитель водевилей и куплетов встретился с перуанским художником Игнасио Мерино, чьи красочные пейзажи родной страны настолько захватили начинающего литератора, что у того под их воздействием да еще под влиянием не менее колоритных рассказов южноамериканца возник замысел «этнографической повести». Речь идет о «Мартине Пасе», опубликованном в середине следующего, 1852 года в журнале «Мюзе де фамий».

В конце богатого для Ж. Верна событиями 1851 года он впервые становится свидетелем уличных боев. В ночь на 2 декабря Луи Наполеон совершает государственный переворот. «В четверг, — сообщает Жюль домой, — жестоко сражались в нижнем конце моей улицы. Дома продырявлены орудийными снарядами! Это гнусно! Нарастает всеобщее негодование против президента и армии, опозоривших себя такими действиями. Должно быть, это первый случай, когда право и законность могут целиком и полностью перейти на сторону вооруженного восстания. Погибло много честных и порядочных людей... Вчера я обошел весь Париж, занятый армией. Все бульвары заполнены пехотой, кавалерией, артиллерией; днем и ночью армия на взводе. Вплоть до Опера-Комик все дома изрешечены пулями»[473]. Приходится повторяться: Жюль не был революционером. Да, увиденное потрясло его, он осуждает действия власти в частном письме, он выражает сочувствие поверженным — и это все. Его сейчас занимают совсем другие вопросы, и прежде всего — на что жить? Он, в ущерб, конечно, занятиям литературой, пошел было юрисконсультом к адвокату Полю Шампьонеру, но тот неожиданно умирает, Жюль расценивает это как «ужасное несчастье». Видимо, в материальном плане так оно и было, но для творческой судьбы писателя потеря имела благоприятное значение. «Я работаю, — сообщал Жюль матери, — и пусть мои произведения не приносят немедленного результата — я подожду!.. Я могу стать хорошим писателем, тогда как адвокатом буду плохим, потому что во всех делах вижу только комические стороны да художественный способ их подачи, совершенно не воспринимая реального положения вещей. Надо работать в настоящем да верить в будущее»[474].

Образцом раннего прозаического творчества Верна в этом томе являются сохранившиеся главы романа «Жедедья Жаме», над которым автор работал с 1848 года. Главы эти — пропуск в творческую мастерскую молодого писателя, знакомство с его художественными навыками и вкусами, до определенной степени отражающими вкусы литературных салонов, усердно посещавшихся в то время жадным до литературной науки провинциалом.

В поисках средств к существованию Жюль начинает давать уроки. Это очень не понравилось отцу. Месье Верн уговаривает сына вернуться в родной город и поступить в солидную отцовскую адвокатскую контору. Вернуться? Это совсем не привлекает Жюля. «Литература прежде всего, — отвечает он отцу, — потому что только в ней я могу преуспеть, потому что мой ум постоянно устремлен к ней»[475]. И словно для успокоения отца сын добавляет: «Твоя контора в моих руках только захиреет»[476].

Наконец в декабре 1851 года Жюль получает предложение от директора Лирического театра Жюля Севеста и становится его секретарем с окладом 100 франков в месяц. Это позволяет освободиться от слишком назойливой родительской опеки. 17 января 1852 года Ж. Верн пишет отцу: «Мне больше всего подходит именно та карьера, которой я следую... А если я не смог выделиться, то это не по причине отсутствия таланта, а из-за недостатка терпения, из-за упадка духа, и больше всего в мире мне подошла бы адвокатура, которая вернула бы меня в Париж»[477].

А тем временем Жюль сочиняет вместе с Шарлем Валлю пятиактную драму «Башня Монлери» (так и не увидевшую свет), а вместе с Питром Шевалье — комедию-пословицу «Замки в Калифорнии, или Катящийся камень мхом не обрастет», которую публикует издаваемый соавтором журнал «Мюзе де фамий». В 1852 году создаются и два рассказа — «Мастер Захариус» («Мюзе де фамий» опубликует его в 1854 г.) и «Пьер-Жан», представленный на суд читателей только в 1988 году в приложении к монографии Оливье Дюма.

1853 год был отмечен целым рядом событий в жизни молодого Верна. Прежде всего он поселяется вместе с Иньяром в мансарде на бульваре Бон-Нувель. Переезд молодые люди отметили интенсивной работой над опереттой «Спутники Маржолены», причем Жюлю в работе над текстом помогал поэт Мишель Карре. А в театре 18 апреля была поставлена написанная той же троицей годом ранее «Игра в жмурки». Потом Жюль заболел: от постоянного переутомления его стали мучить хронические головные боли, появилась бессонница. Здесь стоит отметить, что писателю со студенческих лет периодически докучали две болезни: паралич лицевого нерва и булимия — постоянное ощущение голода. Создатель красочных романтических фантазий хвастался в дружеской компании тем, что вместе с «воображением рода Аллоттов»[478]  унаследовал от матери и «желудок Аллоттов». Как-то он пожаловался отцу: «Какой скверный желудок дала мне мама!»[479] Интенсивная литературная работа обострила желудочно-кишечный кризис. В одном из писем домой молодой человек признается: «У меня опять возобновились колики и поносы». Основательно описав течение одного такого расстройства, писатель едко замечает: «Одним словом, зад мой не закрывается как следует»[480]. Постоянные колики вызывали страх перед холерой, и Жюль стал носить на животе амулет — заячью шкурку.

Пришлось взять двухмесячный отпуск в театре и уехать на побережье Северного моря, под Дюнкерк. Там Жюль, кажется, впервые серьезно заболел Севером, ибо Дюнкерк для француза почти то же, что для нас, скажем, Кольский полуостров. И здесь, в деревушке Мортань, молодой литератор упорно работает над повестью «Зимовка во льдах», впервые взявшись за полярную тематику, он не расстанется с нею до самого конца жизни. Вернувшись в Париж, писатель успевает еще сочинить до окончания года пятиактную комедию в стихах «Сегодняшние счастливцы». К тому же к 1853 году относится и не публиковавшийся до недавних пор рассказ «Осада Рима», в котором со скрупулезной документальностью воссоздаются эпизоды интервенции французских войск, направленных в Италию для подавления революции. Помимо естественного в таких случаях оправдания соотечественников, помимо одностороннего (по самой своей сути пристрастного, то есть партийного) взгляда на исторические события — что опять-таки отчасти объяснимо национальностью одной из борющихся сторон — автор пытается сделать и далеко идущие обобщения. Он горько, но вполне справедливо замечает: «Несмотря на прокламируемую аскезу, республиканцы, а особенно демократы, не привычные к роскоши трона, очень даже любят мягкое кресло власти, — для них власть имеет особую притягательность. Так уж устроен мир! Истинные короли стремятся заставить народ забыть об их титулах, тушуются, отступают в тень; правители же из низов высоко несут обретенную корону и строят из себя королей, поелику возможно...» Сегодня мы знаем, что анализ молодого парижанина справедлив не только для французских реалий середины XIX века. Юридическая образованность позволила молодому человеку высказать суждение достаточно оригинальное для лица, еще недавно сомневавшегося, к какому же лагерю примкнуть: «Настоящая свобода может существовать только при крепкой несменяемой власти, стабильность которой не зависит от результатов выборов, от случайных успехов или провалов. В республике же каждый имеет право законно претендовать на власть; амбициозные личности, которым нечего терять, вступают, желая выиграть все, в открытую борьбу с сегодняшними правителями...» Нет, не стоит после таких слов записывать Жюля Верна в монархисты — просто его устами говорит человек, переживший столичные беспорядки (пусть и не в самом крайнем их проявлении) и напуганный непримиримостью противостоящих лагерей, толкающей противников к вынужденной жестокости. Молодой писатель очень рано понял, что революции не приносят пользы ни государству, ни народу, ни культуре. «В случае, когда реализуются самые безумные амбиции, когда они не сдерживаются стабильностью основного принципа, а именно принципа наследования власти, в стране воцаряется анархия, которая душит свободу, и тогда в дверь стучится диктатура, а, пока мятежники ищут способа избежать возмездия, мирное население теряет свое дело, свое благополучие, теряет все, вплоть до будущего». Кажется, впервые молодой литератор столь ясно излагает политическое кредо. Со временем, конечно, резкость выражений смягчится. Мэтр Жюль будет выдвинут кандидатом в муниципальные советники Амьена и будет избран; он даже шутливо отнесется к высказыванию одного восторженного журналиста, утверждавшего, что, мол, если бы автор приключенческих и фантастических романов согласился выдвинуть свою кандидатуру в президенты страны, то победил бы с огромным преимуществом. Но основа его политических убеждений уже заложена: Верн за разумный консерватизм, революционные взрывы он признает только в литературных фантазиях. Летом 1853 года Жюль на короткое время приезжает в Нант и успевает по уши влюбиться в Лоране Жанмар, причем влюбиться без всякой надежды, потому что девушка отдала свое сердце Шарлю Дюверже, женой которого она и стала в августе 1854 года.

Жюль с некоторых пор проявлял интерес к супружеству, что ясно видно по письмам к матери. В 1851 году, прося подыскать себе невесту, он восклицает: «Да я женюсь на любой женщине, какую ты найдешь, женюсь с закрытыми глазами...»[481] В декабре 1853-го требования становятся еще настойчивее: «Найдите для меня хоть горбунью, лишь бы у нее была рента»[482].  Год спустя, огорченный браком Лоране, он сетует: «Молодые девушки, которых я удостаивал вниманием — все в скором времени выходили замуж! Смотрите-ка! Мадам Дезоней, мадам Папен, мадам Тер-рьен де ла Ай, мадам Дюверже и, наконец, мадемуазель Луиза Франсуа»[483].

Вместе с тем укоренившийся в Париже провинциал упорно отвергает все союзы с деревенскими девушками, которые ему предлагают родители. Литературовед Кристиан Шельбур говорит в связи с этим о появившемся у Верна «комплексе Эрмини», хотя влюбленность именно в мадам Террьен де ла Ай уже давно прошла. И вот такая странная смесь одновременного желания и боязни женитьбы у творческого человека не могла не вылиться на бумагу. Жюль садится за повесть «Женитьба господина Ансельма де Тийоля», всю пронизанную добродушным юмором. Здесь и критика брака, и сатира на школьное преподавание латыни. Писатель создал нечто вроде водевиля в прозе, он наслаждается простой игрой слов, рассыпает по тексту всевозможные намеки, в том числе и эротические. Современных исследователей творчества Ж. Верна удивляет как смелость текста этой новеллы, так и ее незаслуженное отлучение от читающей публики на 130 лет. Обуянный мыслью о женитьбе, Ансельм, герой повести, находится в том же возрасте, что и автор. За «Женитьбу» писатель взялся, видимо, сразу же после возвращения из Мортани и закончил ее в 1854 году. Оливье Дюма подмечает любопытную деталь: хотя Жюль страстно желает жениться, его пугают девственницы. Молодых девушек после неудачи с Эрмини он просто-напросто избегает. «Так вот и герой „Женитьбы” не обручится с каким-нибудь зеленым фруктом, но — с по-настоящему перезрелой грушей, считая ее, без сомнения, более съедобной»[484]. У самого Верна уже сложилось на этот счет определенное мнение: он выберет в подруги жизни, вероятнее всего, какую-нибудь приятную вдовушку, дабы не осложнять себе жениховскую жизнь отношениями с родителями избранницы. Кстати, и герои его романов чаще всего женятся на вдовах. Говорят иной раз о слиянии писательской фантазии с реальной жизнью автора. Кажется, здесь именно такой случай. И два года спустя, в мае 1856 года, когда Жюль приехал в Амьен на свадьбу своего приятеля Огюста Леларжа, он знакомится с двадцатишестилетней вдовой Онориной Морель и влюбляется в нее, что называется, с первого взгляда. Через полгода Онорина станет госпожой Верн.

Тем временем Франция вступила в войну против России. Автор водевилей и шуточных куплетов, то и дело исполнявшихся в артистических кафе Парижа, не остался в стороне от этой авантюры. Жюль пишет походную песню «Вперед, зуавы!», которая не раз звучала над горами и равнинами Крыма. Вот так впервые появились в России сочинения Ж. Верна... 1854 год принес очередные изменения в жизнь молодого писателя. В конце июля умирает от холеры Жюль Севест, и Верн некоторое время руководит Лирическим театром, но потом расстается с ним. Новый директор театра, Эмиль Перрен, пытается удержать Жюля, но тот выбирает свободу: «Я отказался. Он было предложил мне даже руководить театром — мне одному, лишь формально оставив себе директорство и делясь со мной бенефисами; но я снова отказался; хочу быть свободным и доказать, чего я стою»[485].

А стоил он пока немногого. В июне 1855 года были поставлены «Спутники Маржолены», но ни эта оперетта, ни написанные им в том же году и не увидевшие ни света рампы, ни печатного издания стихотворные комедии «Приемный сын», «На берегу Адура», «Война с тираном» славы ему не принесли. «Жюль Верн, бесспорно, был одаренным драматургом, хотя и с ограниченными возможностями»[486]. Не прибавляли известности и публикации в «Мюзе де фамий». Средств к жизни часто не хватало. Время от времени Жюль вынужден обращаться к отцу. Так, в марте 1855 года он отправляет в Нант обширное рифмованное послание, которое начиналось следующим образом:

«Дорогой мой папа! Дорогая маман! Переезд очень сильно уел мой карман, Да к тому же растет счет соблазнам моим — Как с карманом пустым мне управиться с ним?»[487]

Перечислив подробно свои беды, писатель умоляет выслать хотя бы небольшую сумму:

«Так любите меня по-папашкински, Так любите меня по-мамашкински, Умоляю деньжат хоть немного прислать, Чтоб устроить мой быт среди новых палат»[488]

На что Верн-отец, также в рифмованной форме, ответил:

«Мой милый сын, твои стихи, Быть может, и не так плохи, Но были бы намного лучше, Не обойдись мне франков кучей»[489].

Но в конце концов отец все же сжалился и предложил Жюлю взять в долг шестьдесят франков у кузена Анри, обещав оплатить эту сумму, однако далее шла настойчивая рекомендация сыну — бросить рифмоплетство и заняться серьезным делом:

«А не то у кузена и в кассе его В скором времени ты не найдешь ничего»[490].

Жюль работает целыми днями, и упорный труд подрывает здоровье. В его комнате холодно, от этого воспалилось среднее ухо. Болезнь затронула и лицевой нерв, дело дошло до паралича этого нерва. Позднее писатель будет объяснять Этцелю: «Одна сторона моего лица — живая, а другая — мертвая; одна двигается, другая неподвижна! Хорошенькая ситуация. С одной стороны, у меня профиль разумного человека (позвольте уж мне так выразиться ради следующего противопоставления), с другой — идиота»[491] (это письмо было написано во время очередного обострения болезни в 1864 году). Матери Жюль сообщал в ноябре 1855 года: «Если я не открываю рот, не закрываю глаз, не втягиваю носом воздух, не морщу лоб, то ничего и не замечаю»[492].

Значительные перемены произошли в жизни молодого писателя в 1856 году. В это время, как уже упоминалось, он познакомился со своей будущей женой Онориной. Жюль хотел было сразу жениться, но отец его и брат Онорины ставят условие: прежде чем заключать брачный контракт, молодой человек должен заняться делом. Отец предлагает сыну работу биржевого маклера, помощника известного парижского финансиста Фернана Эггли. Пришлось согласиться, хотя сам Верн смотрел на смену занятий как на временную уступку, как на передышку, которая поможет ему собраться с новыми силами. К тому же он оставляет себе для работы вечера.

Свадьба состоялась в самом начале 1857 года. В том же году в Буфф-Паризьен состоялась премьера комической оперы Иньяра «Месье Шимпанзе» (со стихами Ж. Верна). Вместе с Шарлем Валлю Жюль пишет текст оперетты «Сабинянки», от которой сохранилось лишь первое действие.

Через пару лет наконец-то сбывается мечта Жюля о дальнем путешествии. Летом 1859 года он вместе с Иньяром посещает Шотландию, родину своих предков. Эту поездку молодым людям устроил брат композитора, служивший агентом пароходной компании. Писатель был в настоящем восторге от недолгого странствия. Вернувшись в Париж, он тут же берется за перо и в шутливых тонах — как и пристало автору водевилей и оперетт — сочиняет рассказ о своей поездке — «Путешествие в Англию и Шотландию задом наперед». В этом произведении, в свое время, к сожалению, не нашедшем издателя, уже отчетливо видны характерные черты творчества «настоящего» Верна. Это — и обстоятельность рассказа, и обилие географических и историкогеографических описаний, и мягкий, ненавязчивый юмор, и динамичность сюжета, слегка замедляемая потоками познавательных сведений... Верновская повесть о путешествии в Англию и Шотландию увидела свет только в 1989 году. На русском языке она впервые появится в нашем собрании сочинений знаменитого писателя.

Подобную поездку друзья хотели повторить через два года на «маленьком угольщике», который намеревался заходить в датские, норвежские, шведские порты, но Ж. Верн вынужден был прервать это путешествие: Онорина ожидала ребенка, и супругу пришлось спешно возвращаться из Копенгагена на родину. Жюль все равно опоздал, он приехал на следующий день после появления на свет Мишеля Верна.

Тем временем заканчивался «театральный период» творчества писателя. В 1860 году Лирический театр поставил одноактную комическую оперу «Гостиница в Арденнах», написанную А. Иньяром на либретто Ж. Верна и М. Карре. В 1861 году театр «Водевиль» поставил трехактную комедию «Одиннадцать дней осады», написанную Жюлем в соавторстве с Шарлем Валю, только что ставшим руководителем «Мюзе де фамий», сочиняет «Племянника из Америки», трехактную комедию, поставленную только в 1873 году, и, если не считать переделок собственных романов, больше не пишет для сцены. Успехи Верна как драматурга были незначительны. Он прекрасно это понимал. Его честолюбие требовало большего. В феврале 1860 года он убеждает отца: «Я уверен, что рано или поздно достигну своей цели. Иногда меня страшит, что мне уже тридцать два года. Однако я не теряю надежды к тридцати пяти занять прочное место в литературе»[493].

К тому времени Жюль был не только хорошо знаком с лучшими географами Франции — он свел дружбу с братьями Сен-Клер Девиль: Шарлем, известным геологом, и Анри, химиком, в приятельских отношениях он был и с химиком Марселеном Бертло, математиком Жозефом Бертраном, физиологом Грасио-ле, естествоиспытателями Мильном Эдвардсом и Катрфажем. Верн внимательно прислушивался к ученым разговорам своих друзей, иногда входил в тонкости разных наук, набирался знаний и идей. Он начал составлять свою знаменитую картотеку, куда заносил сведения о новейших открытиях и достижениях в самых различных областях науки и техники. Здесь же нашлось место для смелых гипотез и оригинальных технических новшеств, внедрение которых коренным образом меняло жизнь человечества. И вместе с тем, получив опыт путешественника, хотя, надо признать, весьма скудный, Жюль вернулся к своей детской мечте о далеких странствиях. Что? Он не может сам поехать на край света? Так за него это сделают его герои!

И молодой писатель засел за приключенческий роман «Дядюшка Робинзон» — первый серьезный подступ к «Необычайным путешествиям»[494].

Но роман не был написан. Верна увлекают новые идеи, отражением которых являются два произведения, вошедшие в данный том. Прежде всего это рассказ о контрабандистах «Сан-Карлос», написанный в 1863 году[495] и предназначавшийся для журнала «Мюзе де фамий». По какой-то причине рассказ не был принят, и публикации пришлось ждать 130 лет, хотя, как считают некоторые литературоведы, его давно стоило выпустить в свет — хотя бы потому, что в нем присутствуют две осевые линии верновской тематики: комбинационное начало и чрезвычайные обстоятельства[496]. Интересно, что техническое усовершенствование, предлагаемое в рассказе — лодку с двойным дном для обмана пограничников, — Ж. Верн использует в своем творчестве еще один раз — в позднем произведении «На прекрасном желтом Дунае», опубликованном посмертно, в трудах Общества имени Жюля Верна.

«Ознакомительная поездка» занимает особое место в творчестве французского автора. Писатель принялся за сочинение этого романа («Ознакомительная поездка» — только рабочее название) в 1902 году. Однако сил для написания задуманного не хватило. Осталось только начало — те самые 50 страниц, опираясь на которые, по мнению О. Дюма, Мишель и сочинил после смерти отца «Необыкновенные приключения экспедиции Барсака». Мишель, публикуя «последний роман отца», объяснил, что смертельно больной, полуслепой старый мастер делился с ним планами своего нового детища. Он, мол, только запомнил монологи отца, записал их суть, а потом восстановил на бумаге. С подобным утверждением трудно спорить. Однако известны и другие высказывания Мишеля Верна, хваставшего тем, что он настолько овладел стилем и литературным методом отца, что фактически написал сам все посмертно изданные романы. Имя отца, мол, только торило прямой путь к читателю. Так это или не так, мы скорее всего никогда не узнаем. Но в данном случае отечественный читатель впервые имеет возможность сравнить замысел и воплощение, первые задумки и последующие разработки, сложившиеся в один из самых «таинственных» и гуманистических романов Жюля Верна.

«Цезарь Каскабель», написанный в основном в 1889 году, относится к числу романов, созданных в период жизненного и творческого кризиса писателя. Эти произведения, как признают многие, в том числе и внук писателя Жан, уступают предыдущим[497]. Автор не случайно выбрал героями романа цирковых артистов. Он в те годы весьма интересовался цирком[498]. Поэтому так любовно выписаны «прекрасный человек Каскабель и его не менее прекрасная жена Корнелия». Видимо, первая часть романа предназначалась юным читателям журнала «Магазэн д’эдюкасьон...». Это — типичный приключенческий роман для юношества, с жанром которого Ж. Верн крепко сжился. Мы находимся в исконно верновском приключенческом пространстве, насыщенном событиями и описаниями природы. Здесь, если отвлечься от географии, автор проигрывает стандартные для себя ситуации. Для российского читателя роман интересен тем, что действие его во второй части происходит на русской территории. Более того, в книге один из главных героев — русский. Конечно, графу Наркину, в образе которого отразились некоторые черты князя П. А. Кропоткина, далеко до Михаила Строгова, да и все путешествие по сибирскому Северу по динамизму значительно уступает приключениям царского курьера. К сожалению, и в географическом плане «Цезарь Каскабель» уступает своим предшественникам. Прибегая к искусственным литературным ситуациям, автор вольно обращается и с географическими реалиями, допуская порой грубые ошибки. Напрасно искать в романе достоверных географических описаний Сибири. И кажется, это происходит не потому, что автор перестал учить географию. Здесь больше подходит другое объяснение. Выбрав сибирский вариант следования циркового фургона, Верн, видимо, очень скоро убедился в нереальности подобного путешествия, но отступать — подобно своим героям — не хотел. Поэтому он переносит действие в ирреальное пространство, в выдуманную географическую среду, связанную с действительностью разве что общностью географических названий. Но в таком случае роман уже никак нельзя отнести к «русским». Он становится ординарным приключенческим романом, каких немало выходило в конце XIX века, и верновской фантазии так и не удалось вывести его на приличествующий знаменитому автору уровень. «Цезарь Каскабель», как уже сказано, был закончен в 1889 году. Печататься в журнале «Магазэн д'эдюкасьон» стал с января 1890 года. В июле того же года вышел отдельным изданием у Этцеля-младшего.

А. МОСКВИН 

Примечания.

1.

«Мелкие разменные деньги Соединенных Штатов» (англ.).

2.

Цент — мелкая разменная монета США, сотая часть доллара.

3.

Су — старинная французская монета; в 1795 году была заменена монетой достоинством в 5 сантимов (двадцатая часть франка), отчего за этой монетой в народе еще долго сохранялось название «су».

4.

В частности, широта Сакраменто 38 градусов 30 минут северной широты, а широта Мадрида 41 градус.

5.

Блокгауз — оборонительная огневая постройка, приспособленная для круговой обороны.

6.

Янки — прозвище американцев, уроженцев шести северо-восточных штатов (Новой Англии).

7.

Калифорния была присоединена к США в 1848 году, по окончании американо-мексиканской войны.

8.

Месторождение золота Грасс-Валли известно с 1851 года; всего за сто лет там было добыто 324 тонны благородного металла.

9.

Карибу — горная система западнее главного водораздельного хребта Скалистых гор, отделенная от последнего долинами рек Фрейзер (с севера) и Норт-Томпсон (с юга).

10.

Фунт — старинная единица веса, равная в английской системе мер 453,6 г.

11.

Алкиона (Алциона) — в древнегреческой мифологии дочь Эола, супруга Кеика; жизнь супругов протекала исключительно счастливо, так что они впали в гордость, сравнили себя с Зевсом и Герой, верховными греческими богами, и были превращены в птиц — зимородка и чайку.

12.

Геракл — величайший герой Древней Греции, прославленный во многих мисках и литературных произведениях.

13.

Провансалки — жительницы Прованса — исторической области на юге Франции, у побережья Средиземного моря.

14.

Нормандец — житель Нормандии — исторической области на севере Франции, у побережья Ла-Манша.

15.

Ангажемент — приглашение артиста на какой-то срок или на определенное, оговоренное контрактом число выступлений.

16.

Гильдия — средневековое профессиональное объединение (чаще всего купеческое или ремесленническое).

17.

Леметр Фредерик (1800-1876) — французский актер романтического направления.

18.

Евстафий — легендарный христианский святой, живший, вероятно, во II веке до н. э.; известна легенда об обращении его в христианскую веру после встречи на охоте с оленем, между рогов которого сверкал крест.

19.

Эндор — местность в Палестине; к эндорской волшебнице обращался за разрешением мучивших его сомнений библейский царь Саул (Первая Книга Царств, гл. 28).

20.

Лоу Гудсон (1769 — 1844) — английский генерал, бывший с апреля 1816 года губернатором острова Св. Елены и главным «тюремщиком» Наполеона.

21.

Джон Булль — прозвище типичного англичанина.

22.

Пакетбот — устаревшее название почтового судна; однако в XIX веке оно могло в незначительных количествах перевозить также груз и пассажиров.

23.

Герцог Данцигский — Пьер-Франсуа-Жозеф Лефебр (1755 — 1820), маршал Франции с 1804 года, герцог — с 1808-го.

24.

Караибы — общее название для группы индейских племен, ныне обитающих в бассейнах южноамериканских рек Ориноко и Амазонки; в прошлом жили также в Вест-Индии.

25.

Гамилькар (ум. 229 г. до н. э.) — выдающийся карфагенский полководец, завоевавший для родного города часть Иберийского (Пиренейского) полуострова.

26.

Аттила (ум. 453 г.) — предводитель гуннов, кочевого народа, совершавшего опустошительные набеги на Центральную и Западную Европу; Аттила возглавил походы гуннов в Галлию (451 г.) и Италию (452 г.).

27.

Ганнибал (ок. 247-183 гг. до н. э.) — прославленный карфагенский полководец, известный прежде всего своими войнами с Римом; одержал ряд выдающихся побед над римлянами во время Второй Пунической войны.

28.

Менестрель — средневековый поэт, певец и музыкант.

29.

Ваграм — село в Австрии, на берегу Дуная, возле которого 5 — 6 июля 1809 года наполеоновские войска нанесли тяжелое поражение австрийским, которыми командовал эрцгерцог Карл; потери австрийцев составили 37 тысяч человек.

30.

Маренго — деревушка на севере Италии, возле которой 14 июня 1800 года французские войска под командованием Наполеона Бонапарта (20 тыс. чел.) разбили австрийскую армию генерала Меласа (30 тыс. чел.).

31.

Генрих Четвертый (1553 — 1610) — король Франции (с 1594 г.) и Наварры; первый представитель династии Бурбонов на французском престоле. Ставшие знаменитыми слова сказаны королем в ходе победного для него сражения при Иври 14 марта 1590 года, перед кавалерийской атакой, которой монарх руководил лично.

32.

Кошениль — общее название нескольких видов насекомых из отряда кокцид, из которых добывают ценную краску — кармин.

33.

Великая Магистраль — имеется в виду трансконтинентальная железнодорожная линия, соединившая атлантическое и тихоокеанское побережья США.

34.

Фламандцы — народность, живущая в Бельгии (главным образом на севере страны), а также на севере Франции и в Нидерландах.

35.

Кубрик — общее помещение для команды на судне.

36.

Муслин — хлопчатобумажная или шелковая ткань полотняного переплетения.

37.

Галиот — старинное парусное судно водоизмещением 200 — 300 тонн.

38.

Прерии — равнинные области с растительностью степного типа (в США и Канаде).

39.

Олбани — здесь: город на северо-востоке США, столица штата Нью-Йорк.

40.

Ниагара (точнее: Ниагара-Фолс) — город по обоим берегам одноименной реки, возле Ниагарского водопада; делится рекой на американскую и канадскую части.

41.

Страна мормонов — американский штат Юта, где жила и проживает до настоящего времени основная масса мормонов. Мормоны — члены религиозной секты, основанной в США в первой половине XIX века; их верования представляют из себя смесь библейских ветхозаветных поучений и оригинальных идей, собранных в книге вымышленного пророка Мормона, объявленного одним из родоначальников североамериканских индейцев; мормоны пропагандировали духовные ценности общества свободного предпринимательства, одновременно восхваляя физическое здоровье и личную нравственность, понимаемую прежде всего как сочетание трудолюбия и бережливости.

42.

Бера Фредерик (1801 — 1855) — французский поэт и композитор, автор большого числа популярных песенок; здесь имеется в виду его песня «Моя Нормандия».

43.

Сьерра-Невада — горный массив в системе Кордильер, на юго-западе США.

44.

Лишь немногие вершины Сьерра-Невады превышают 4000 м: высшая точка горной системы — гора Уитни (4418 м) да расположенная несколько севернее гора Норт-Палисейд (4344 м); все прочие вершины значительно ниже.

45.

Эльдорадо («Золотая страна») — мифическое государство в труднодоступных внутренних районах Южной Америки, будто бы изобилующее золотом и драгоценными камнями; отыскать его в течение многих десятилетий тщетно пытались испанские, португальские, английские авантюристы. Такое же название получило графство на востоке Калифорнии, в котором было открыто золото.

46.

Калаверас — графство на востоке Калифорнии, один из основных золотоносных районов штата.

47.

Дилижанс — большой крытый экипаж, запряженный лошадьми; использовался для перевозки пассажиров, почты и багажа.

48.

Собственно Гольфстрим («течение из Залива») оканчивается у мыса Гаттерас, примерно в 1200 км от Флоридского пролива, где оно начинается; дальше, через океан, направляется Северо-Атлантическое течение; именно его ответвление и достигает западных берегов Европы.

49.

Новая Англия — северо-восточный район США, в котором возникли первые колонии британских переселенцев; включает в себя шесть штатов: Мэн, Нью-Гэмпшир, Вермонт, Массачусетс, Коннектикут и Род-Айленд.

50.

Суд Линча — самосуд, внесудебная расправа над подозреваемым без расследования; впервые применен в южных штатах США во время Войны за независимость по предложению плантатора Ч. Линча, откуда и название.

51.

Самая высокая вершина хребта Сьерра-Невада в этом районе — гора Грант (3426 м).

52.

Лье — старинная французская мера длины, равная 4 км.

53.

Действие романа начинается в феврале 1867 года, тогда как договор о продаже Аляски был подписан 18 (30) марта того же года; официальная передача Аляски произошла 18 октября 1867 года.

54.

Наименьшая ширина Берингова пролива составляет 86 км.

55.

Самоеды — устаревшее название ряда народностей северной Сибири; автор употребляет его расширительно на все туземное население этого обширного края, хотя в ряде случаев подразумевает под ним совершенно конкретные малые сибирские народности — таймырских энцев и нганасан, а также селькупов, живших в XIX веке по реке Таз.

56.

Мансанилья — видимо, недоразумение: яблоко по-испански и в самом деле называется «мансана» (manzana), но «мансанилья» (manzanilla) — это сорт маслин.

57.

Высота горы Шаста в метрической системе единиц составляет 4317 м; упомянутый ранее городок называется Маунт-Шаста.

58.

Юджин — английская форма французского имени Эжен.

59.

Олбани — на этот раз имеется в виду небольшой городок на западе штата Орегон.

60.

Йедр — очевидно, имеется в виду растение, которое американцы называют «гадючей травой» (adder's grass), или «языком гадюки» (adder's tongue); по-русски оно называется «кандык», или «собачий зуб»; это травянистое растение семейства лилейных (Ery thronium).

61.

У французов это вызывает слуховую ассоциацию с «vile amette» — «подлая душонка».

62.

Высота вулкана Сент-Хеленс — 2950 м.

63.

Высота горы Бейкер — 3285 м (10 778 футов).

64.

Шинук (или чинук) — индейская народность группы пенути, проживавшая в основном к северу от реки Колумбии.

65.

Вотком — такое название носит озеро, расположенное к западу от горного массива Бейкер; значительного населенного пункта с таким названием в этих краях нет.

66.

Бьют (Джин Стюарт, граф Бьют; 1713-1792) — фаворит английского короля Георга III, в мае 1762 — апреле 1763 годов был премьер-министром Великобритании, от имени короля вел мирные переговоры с Францией, приведшие к окончанию Семилетней войны (1756 — 1763).

67.

Эта гора на русских картах конца прошлого века называлась Гукер, но высота ее указывалась значительно меньше приводимого автором значения: так, в Большом настольном атласе Маркса ее высота равна 4730 м, а это заметно ниже Монблана; сейчас эта гора носит название Колумбия, ее уточненная высота составляет 3747 м; гора Броун, по картам того же атласа, имела высоту всего 2760 м, сейчас она называется горой Робсон, и ее уточненная высота составляет 3954 м. Высшей точкой Британской Колумбии является вершина Уоддингтон в Береговом хребте (4042 м). И только далеко на северо-западе Канады, у самой границы с Аляской, поднимаются несколько исполинских вершин, значительно более высоких: Логан (6050 м), Святого Илии (5488 м), Лукейния (5227 м), Вуд (4840 м) и Фэруэтер (4663 м).

68.

По современным данным, остров Ванкувер протянулся с северо-запада на юго-восток на 460 км при средней ширине 95 км.

69.

Первым из европейцев к острову Нутка подошел в 1773 году испанский мореплаватель Хуан Перес, который основал гавань Сан-Лоренсо (современный город Нутка); потом, в 1778 году, остров исследовал британский капитан Дж. Кук.

70.

В 1789 году к острову Нутка подошли испанские корабли «Сан-Карлос» и «Принсеса» под общим командованием Эстебана Хосе Мартинеса.

71.

Ванкувер Джордж (1757 — 1798) — британский мореплаватель; в море с 13-ти лет, участвовал во 2-м и 3-м плаваниях Дж. Кука, в 1791 — 1794 годах совершил собственное путешествие вокруг света, основной задачей которого было детальное описание и нанесение на карту северо-западного побережья Северной Америки, возле которого путешественник вел исследования в 1792 — 1794 годах; трехтомное описание его плавания вышло в свет в 1798 году.

72.

Капитан Квадра — Хуан Франсиско де ла Бодега и Квадра (1744 — 1794), испанский мореплаватель, исследователь северо-западного побережья Северной Америки (описание его путешествия увидело свет в 1792 г.), один из первых исследователей острова Ванкувер; в 1792 — 1794 годах занимался вопросами англо-испанского разграничения в Северной Америке.

73.

Это не совсем так: англичане всерьез заинтересовались островом Нутка только в 1843 году, когда там был построен форт Компании Гудзонова залива; в 1846 году правительство США признало права британцев на этот остров, и три года спустя была основана британская колония Остров Ванкувер, которая в 1866 году слилась с Британской Колумбией.

74.

На самом деле этот остров назывался Грейам.

75.

Чиликотты — видимо, имеются в виду чилкотины, индейское племя из группы атапасков, жившее в западных предгорьях Скалистых гор.

76.

На самом деле книга, автором которой является Фредерик Вимпер, рассказывает о путешествиях его отца. Отрывок из этой книги вышел в русском переводе: Уимпер Фредерик. Русская Аляска. Санкт-Петербург, 1872.

77.

Язык индейцев племени шинук (чинук) послужил основой так называемого «Шинукского жаргона», основного языка торговли и межплеменных сношений, которым пользовались все индейцы тихоокеанского побережья Северной Америки от Калифорнии до Аляски включительно.

78.

Пиастр — старинная испанская серебряная монета.

79.

Карибу — так называют канадские индейцы северных оленей.

80.

Золото в Британской Колумбии было открыто в 1858 году.

81.

Катапульта — античная военная машина, предназначенная для метания камней, бочек с горящей жидкостью и т. п. в осажденную крепость.

82.

В подлиннике игра слов: название индейского племени кокен (фр. Koquin) созвучно французскому слову «coquins», переводящемуся как «мерзавцы», «мошенники».

83.

Баронет — низший дворянский титул в Англии, отделяющий нетитулованное дворянство («джентри») от аристократии.

84.

Сатисфакция — удовлетворение, даваемое оскорбленному в форме поединка, дуэли.

85.

Ситка — основан русскими в 1804 году и назывался Ново-Архангельском.

86.

Лаперуз Жан-Франсуа (1741-1788) — французский мореплаватель, потерпевший крушение и погибший в начале 1788 года у тихоокеанского острова Ваникоро; в ходе своего столь несчастливо закончившегося кругосветного плавания (в 1787 г.) проводил исследование северо-западного побережья Северной Америки.

87.

Франклин Джон (1786-1847) — английский полярный исследователь, возглавлявший несколько экспедиций, пытавшихся открыть Северо-Западный проход из Атлантического океана в Тихий вдоль северного побережья Америки; погиб во время своего последнего путешествия, начатого в 1845 году; отсутствие вестей от Франклина вызвало в Англии такую обеспокоенность его судьбой, что правительство вынуждено было направить ряд поисковых отрядов, один из которых возглавлял капитан Роберт Мак-Клюр (1807-1873).

88.

Доктрина Монро — декларация принципов внешней политики США, выдвинутая в послании президента страны Дж. Монро Конгрессу от 2 декабря 1823 года, где выражался протест против вмешательства европейцев в дела американских государств; кратко содержание доктрины формулировалось в получившем широкую известность лозунге: «Америка — для американцев!».

89.

В метрической системе единиц площадь Аляски составляет полтора миллиона кв. км.

90.

Разумеется, Ж. Верн знал, что правительство Российской империи находится в Санкт-Петербурге; здесь оно определено как «московское» по старинному названию, под которым русское государство было известно в Европе в XV — XVII веках, — Московия.

91.

Государственный секретарь — название должности министра иностранных дел в США.

92.

Урядник — неточность автора: в царской полиции это был уездный чин, подчиненный становому приставу, но учрежден он был только в 1878 году.

93.

Бригантина — двухмачтовое парусное судно с треугольными парусами.

94.

Арника — род многолетних трав семейства сложноцветных.

95.

Перечисленные племена аляскинских индейцев относятся к северным атапаскам, крупнейшей группе родственных индейских племен.

96.

Российско-Американская компания — русская купеческая торговая компания, существовавшая в 1799 — 1868 годах и монополизировавшая торговлю с русскими владениями на Американском континенте.

97.

Штатом (то есть полноправным членом Федерации) Аляска стала только в 1959 году; столицей же этой территории американцы определили городок Джуно, к северу от Ситки, на материковом побережье.

98.

Тиволи — город в Италии, славившийся античными руинами, сказочной красоты окрестностями и роскошным парком с каскадом фонтанов и массой развлечений; известный туристский центр. В честь этого города был назван летний развлекательный парк в центре Копенгагена, в котором помимо аттракционов размещались концертный зал, театр пантомимы и варьете.

99.

Расположен западнее острова Баранова.

100.

Гора Эджкем значительно ниже указанной автором цифры; она не превышает и 1000 метров (около трех тысяч футов).

101.

Аборигены — коренные жители какой-либо страны, территории.

102.

Порт-Кларенс — бухта на юго-восточном берегу Берингова пролива. Жюль Верн, судя по последующим разъяснениям, имел в виду поселок Уэйлс.

103.

Кентавр — в древнегреческой мифологии — получеловек-полулошадь.

104.

Прюдом Жозеф — тип самодовольного ничтожества, чудовищно банального человека, изображенный в романе Анри Монье «Воспоминания Жозефа Прюдома» (1857). Многие цитаты из этой книги стали популярными изречениями. Указанное место в романе читается так: «Le char de I'Etat navigue sur un volcan» («Колесница Государства движется и по вулкану»).

105.

В XIX веке считалось, что река Юкон образуется слиянием двух истоков, правого, Пелли, и левого — Льюиса. Теперь Льюис принят за основной исток Юкона и носит название главной реки. Стоит заметить, что верховья Юкона находятся на канадской (тогда — на британской) территории.

106.

Неточность: как уже сказано, река Пелли считалась одним из истоков Юкона.

107.

Бёрчи — название племени образовано автором от английского слова birch — («береза»).

108.

Маниту — в мифологии индейцев Северной Америки так называются сверхъестественные силы или существа, выполняющие роль личного духа-покровителя. Одновременно Маниту — магическая власть, невидимая сила, торой могут обладать люди, животные и предметы неживой природы.

109.

Долина Пелли от слияния с главной рекой (бывшей рекой Льюис) уходит на восток, следовательно, путешественникам передвигаться по ней вовсе не стоило.

110.

Стьюарт является крупнейшим притоком Юкона; длина этой реки достигает почти 530 км, а площадь водосбора — 57 тыс. кв. км.

111.

Йорк-Фактори — в то время торговое поселение (фактория) на южном берегу Гудзонова залива, в устьях рек Нельсон и Хейс.

112.

Морской зуб; моллюск из класса лопатоногих, раковина которого по внешнему виду напоминает слоновый бивень или клык хищника; распространенное украшение среди индейцев Северо-Западной Америки.

113.

Раскурить трубку мира — индейская церемония, символизирующая дружбу или скрепляющая союз; заключается в раскуривании специальной церемониальной трубки («калюме»), к которой поочередно прикладываются, по одной затяжке, все участники встречи или соглашения.

114.

Сальто-мортале (ит.) — смертельный прыжок; так цирковые артисты называли сложный акробатический прыжок, при исполнении которого прыгун совершал в воздухе полный оборот через голову.

115.

Широта Тронхейма в Норвегии. (Примеч. автора.)

116.

Автор не прав: исследования этнологов показали, что антропологически эскимосы очень близки к жителям азиатского северо-востока; культура эскимосов очень близка к культуре береговых чукчей; больше того, азиатский берег Берингова пролива и побережье Чукотского моря были населены эскимосами.

117.

Каяк — это слово европейцами переводится как «байдарка», но здесь идет о другом типе лодки — байдаре (эскимос. «аньяпик»), открытом плоскодонном суденышке; деревянный решетчатый остов его закреплялся ремнями и обтягивался моржовой шкурой; большая байдара могла поднимать до 4-х тонн груза.

118.

В климате Чукотки и Аляски существенных различий нет. Земли, расположенные на одних широтах, принадлежат к одним и тем же климатическим поясам (если не считать Алеутских островов, собственно полуострова Аляски и прибрежных районов вдоль тихоокеанского побережья, относящихся к умеренному поясу). Что касается «теплого течения», то надо сказать, что водообмен Тихого океана с Беринговым морем осуществляется главным образом через проливы в 3ападной части Алеутских островов; попадая в Берингово море, поверхностные тихоокеанские воды включаются в направленный против часовой стрелки круговорот; отделяясь от этой системы течений, одна ветвь направляется на север, к Берингову проливу, причем следует именно вдоль азиатского берега. Кроме того, автор не учел известного климатического парадокса: теплое течение привело бы к еще большей суровости чукотского климата, поскольку над более теплым морем создавался бы постоянный минимум давления, отчего сюда бы с западными ветрами привносился воздух с менее прогретых материковых районов, вызывавший бы понижение температуры.

119.

Островок Диомида — правильно: острова Диомида, поскольку этот крохотный архипелаг состоит из двух островков — Ратманова (с российской стороны границы) и Крузенштерна, ныне принадлежащего США.

120.

За длительный период гидрологических и ледовых наблюдений еще не отмечалось устойчивого ледового покрова по всему Берингову проливу одновременно: отдельные ледяные поля разделяются полосами свободной воды.

121.

Минимальная ширина пролива Па-де-Кале (или Дуврского пролива) составляет 33 км.

122.

Максимальная глубина Берингова пролива составляет 58 м.

123.

По современным геологическим представлениям. Чукотка и Аляска являются частями одной крупной структурной единицы земной коры («литосферной плиты»); связь между ними прерывалась несколько раз за последние 60 миллионов лет, причем последнее погружение Берингова пролива произошло около одного миллиона лет назад, однако в начале последнего оледенения, примерно 115 тысяч лет назад, уровень океана стал на 60 м ниже современного; в дальнейшем уровень океана продолжал уменьшаться, а следовательно, Азия и Америка были соединены сухопутным мостом, который просуществовал свыше 100 тысяч лет; именно по этому мосту древнейшие обитатели северо-восточной Азии перебрались в Америку.

124.

Лессепс Фердинанд (1805-1894) — французский дипломат, инженер, предприниматель, руководитель строительства Суэцкого канала (1859 — 1869), член Французской академии наук.

125.

На самом деле глубины в российской части Берингова пролива, вблизи Чукотского полуострова, достигают только 48 м, тогда как восточнее островов Диомида, в американской части пролива, они доходят до 58 м. Основное течение на поверхности пролива направлено на север: через Берингов пролив в Северный Ледовитый океан ежегодно вливается около 30 млн. куб. км, или 20% всего притока вод в Арктический бассейн. Лишь иногда, в летний сезон, по западной части пролива «работает» стоковое течение из Ледовитого океана.

126.

Остров Колючин расположен примерно в 40 км к северу от выхода из Колючинской губы.

127.

Норденшёльд Нильс Адольф Эрик (1832-1901) — шведский полярный исследователь; в 1878 — 1879 годах первым прошел так называемым Северо-Восточным проходом вдоль берегов Северной Европы и Северной Азии из Атлантического океана в Тихий; член Стокгольмской и член-корреспондент Петербургской академий наук.

128.

Автор имеет в виду течение в восточной части Берингова пролива, идущее на север.

129.

Как уже говорилось выше, Чукотка и Аляска принадлежат одному прадавнему континенту; их общее развитие продолжалось не менее 400 миллионов лет; никаких крупных тектонических нарушений в районе Берингова пролива не выявлено.

130.

Правильнее было бы сказать не о схожести очертаний или идентичности расположения островов, а об их симметрии.

131.

Согласно современной зоологической классификации, морские котики входят в семейство ушастых тюленей; это семейство относится к отряду ластоногих и включает в себя три вида: сивучи, морские котики и морские львы; «морской медведь» — так в Европе называют морских котиков, что нашло отражение и в научной классификации, в которой котик называется Callorhinus ursinus, где слово ursinus переводится с латыни как «медвежий»; морской коровой называли млекопитающее совершенно другого отряда — сирен, но эти животные были уничтожены еще во второй половине XVIII века, хотя пока еще сохранились их близкие родственники — дюгони и ламантины.

132.

Амфибии (земноводные) — класс позвоночных животных; здесь же речь идет о представителях класса млекопитающих, обладающих способностью жить как в водной среде, так и на суше. Специалисты предпочитают в таких случаях говорить о «полуводных зверях».

133.

Намек на роман швейцарского писателя Иоганна Давида Висса (1743-1818) «Швейцарский Робинзон», бывшей одной из любимых книг Ж. Верна в детстве.

134.

Камчатское (Восточно-Камчатское) — течение, следующее на юг вдоль восточного побережья полуострова Камчатка; начинается оно к югу от мыса Олюторского и к Берингову проливу непосредственного отношения не имеет.

135.

Мыс Восточный в 1898 году был переименован в мыс Дежнева.

136.

Фут — старинная мера длины, равная 30,48 см.

137.

Туаз — старинная французская мера длины, равная 1,949 м.

138.

Кратчайшее расстояние от острова Врангеля до материка составляет около 150 км, что примерно в два раза больше указанного в романе.

139.

На острове Врангеля нет никакого действующего вулкана.

140.

Мыс Северный сейчас носит имя О. Ю. Шмидта.

141.

Гиперборейский — здесь: полярный (гипербореями античные географы называли народ, живший на Дальнем Севере, у самого края известного тогда мира).

142.

Широта островов Анжу — то есть несколько севернее 75-го градуса.

143.

Острова Анжу расположены между 75-м и 76-м градусами северной широты, 135-м и 151-м градусами восточной долготы.

144.

Расстояние от мыса Медвежьего на острове Котельном до мыса Святой Нос на материке составляет около 250 км.

145.

Мыс Шелагский, крайняя северо-западная точка Шелагского хребта, за которым, через пролив Средний, открывается вход в Чаунскую губу.

146.

Мыс Большой Баранов восточнее устья Колымы.

147.

Деревня Кабачкова на правом берегу Колымы, близ устья реки.

148.

Паковый лед — многолетний дрейфующий лед в полярных бассейнах, образующий ледяные поля толщиной до нескольких метров.

149.

Остров Ближний (Ближний Ляховский) — старинное название Большого Ляховского острова.

150.

Малый Ляховский остров.

151.

Первыми Ляховские острова открыли в 1712 году зверопромышленники Вагин и Пермяков.

152.

В тексте романа постоянно смешиваются Новосибирские острова с южной частью архипелага — Ляховскими островами. Котельный в последнюю группу не входит; он, вместе с Фаддевским, Бельковским, Новой Сибирью и двумя мелкими островками (Фигурина и Наносным), входит в группу островов Анжу.

153.

Ошибка автора: Лена образует выдвинутую в море дельту к западу от «обширного залива», под которым понимается, очевидно, губа Буор-Хая.

154.

Согласно представлениям античных географов, крайняя северная точка обитаемого мира. Еще ближе к полюсу расположен архипелаг Северная Земля, но он во времена Ж. Верна не был известен.

155.

Никакого постоянного населения на острове Котельном не было, хотя время от времени он и служил убежищем для зверобоев; так, в начале XX века на юго-западном берегу, под 75-м градусом широты существовало зимовье Егорова (еще одним зимовьем на Новосибирских островах было Дыроватое на Фаддевском острове).

156.

Моравские братья — члены чешской религиозной секты, возникшей в XV веке; отрицали государство, сословность, имущественное неравенство, однако проповедовали отказ от насильственных методов борьбы; на родине община моравских братьев была разгромлена в XVII веке; в 1722 году в Германии основали евангелическую общину в местечке Херрнхут.

157.

Сольфатары — газовые струи с температурой 100-120°, выделяющиеся из трещин в вулканических областях и состоящие главным образом из сернистого газа, углекислоты, сероводорода и водяного пара.

158.

Автор ошибочно относит о. Котельный к Ляховским островам.

159.

Это утверждение автора неверно, хотя коренные обитатели сибирского Севера в той или иной степени и были знакомы с русским языком.

160.

Централ — в царской России большая каторжная тюрьма; в Якутске такого учреждения не было.

161.

Очередная неточность автора: «тундрой» называется физико-географическая зона или определенный природный ландшафт, а вовсе не «пласт земли».

162.

Манжин Альфонс (1825 — 1885) — французский военный инженер, занимавшийся, в частности, внедрением технических изобретений в армейский обиход. Французские инженерные войска были экипированы особыми касками.

163.

Анероид — металлический барометр, прибор для измерения атмосферного давления.

164.

Такого топонима, как «Ленский залив», в географической номенклатуре Арктики нет. Автор имел в виду либо губу Буор-Хая, куда впадают восточные рукава ленской дельты, либо более обширный морской бассейн, южную часть современного моря Лаптевых, который в конце XIX — начале XX века назывался морем Норденшёльда.

165.

Лена, или по-якутски Улахан-Юрях («Большая река»), впадает в море Лаптевых, образуя разветвленную, далеко вдающуюся в море дельту; длина реки, по данным третьего издания Большой Советской энциклопедии, составляет около 4400 км, тогда как общая площадь бассейна реки оценивается в 2490 тыс. кв. км (в других источниках можно встретить иные цифры).

166.

Кёс — якутская мера длины («якутская миля»); среднее ее значение равнялось 10 км; это была так называемая конная миля; наряду с этим существовали пешая миля (7 — 8 км), бычья миля (с тем же значением) и миля бегущей рысью лошади (13 — 14 км).

167.

Это была деревня Максика (совр. Таймылар).

168.

Кинээс (букв.: «князец, князек») — в XIX веке у якутов выборный староста, который нередко становился наследственным хозяином в селении.

169.

Речь, очевидно, идет о речке Уэла (Юеле).

170.

Конечно, каторжников на Дальний Восток через сибирский Север не водили — здесь автор в очередной раз заблуждается.

171.

Видимо, имеется в виду одно из мелких озер в верховьях реки Дудынты, притока Пясины.

172.

Дикуша (Falcipennis falcipennis) — птица из семейства тетеревиных, нечто между тетеревом и рябчиком, но ближе к последнему.

173.

Остяки — устарелое название нескольких северных народностей: хантов, кетов, селькупов.

174.

Шайтан (тюрк., араб.) — черт, дьявол.

175.

Березов считался уездным городом с 1782 года, но был он центром не уезда, а округа, самого северного в Тобольской губернии, в конце XIX века в округе, занимавшем площадь чуть больше тысячи квадратных километров, жило 31,2 тыс. человек.

176.

Ошибка автора: река Таз впадает в одноименную губу, часть более крупной Обской губы, а не Енисейского залива, расположенного гораздо восточнее.

177.

Горных баранов на Северном Урале никогда не было. «Козлом», или «малым козлом», местное русское население называло косулю (Cervus capreolus).

178.

Березов (Березово) расположен в низовьях Северной Сосьвы, левого притока Оби.

179.

В современной географии длина Оби исчисляется двояко: либо от слияния Бии и Катуни, либо за исток водной артерии берется Иртыш (в месте слияния — более полноводный, чем «главная» река Обь); в первом случае длина реки составляет 3650 км, во втором — 5410 км (данные третьего издания Большой Советской энциклопедии). Площадь бассейна составляет 2990 тыс. кв. км, или около 300 миллионов га.

180.

Утверждение автора о параллельности системы хребтов Северного и Полярного Урала нижнему течению Оби можно принять только в первом приближении, да и то с очень серьезными оговорками.

181.

Старинное русское поморское название этого залива — Обская губа.

182.

Речь идет о селе Мужи, которое на русских дореволюционных картах называлось также Мужинским.

183.

Разумеется, речь идет не о городничем, а о сельском старосте.

184.

Коринка (фр. raisins de Corinthe) — сорт мелкого винограда, родина которого — острова Ионического моря, соседствующие с Коринфским заливом.

185.

В Западной Сибири не было селения под названием Верники.

186.

Речь идет о горном кряже Тёльпосиз (старинное написание Тёль-Пос-Из) высотой 1617 м (до революции высота этой горы определялась в 1656 м) и сопке Нинчур-чахль (1190 м).

187.

Это толкование автором взято, видимо, в работах выдающегося немецкого естествоиспытателя и путешественника Александра фон Гумбольдта, который, в свою очередь, позаимствовал его у русского историка В. Н. Татищева. В современной науке распространены три версии происхождения названия Урал: а) от мансийского «ур-ала» — «горная вершина»; б) от тюрко-татарского, а точнее монгольского «арал» — «остров»; в) от имени героя одного из башкирских сказаний Урал-батыра.

188.

Протяженность Уральских гор вдоль меридиана составляет около 2000 км.

189.

Преувеличение автора: самая высокая уральская гора (Народная) достигает только 1894 м, но ее высота была установлена только в первой половине XX века, а во времена Ж Верна самыми высокими на Урале считались горы Тёльпосиз, Сабля (1647 м) и Яман-Тау (1645 м).

190.

Имеется в виду Нейи-сюр-Сен, пригород Парижа, возле Булонского леса; в XVIII веке там был построен королевский дворец, а впоследствии — квартал богатых вилл; в середине XIX века в местечке был устроен увеселительный парк.

191.

Население Пермской губернии, к которой относилась большая часть Уральского региона, составляло чуть больше 3 млн. человек, что при площади около 300 тысяч кв. верст давало среднюю плотность жителей около 9 человек на 1 кв. км.

192.

Екатеринбургской губернии в России не было, что, впрочем, видно и из дальнейшего изложения (см. начало гл. XIII).

193.

Длина реки Печоры, по современным данным, составляет 1809 км.

194.

Речь идет о вершинах Денежкин камень (1493 м) и Конжаковский камень (1569 м).

195.

Соликамск находится примерно в 125 км от водораздельного хребта Уральских гор, то есть на расстоянии почти в два раза меньшем, чем указывает автор (боковые хребты горной системы еще ближе).

196.

Расстояние от Соликамска до Перми по прямой составляет около 170 км.

197.

Автор не упомянул еще Уфимскую губернию, граничившую с Пермской с юга и юго-запада.

198.

В 1722 году возле открытого месторождения медных руд был построен Егошихинский медеплавильный завод; возникшая рядом с ним деревня Егошиха в 1781 году была преобразована в город Пермь.

199.

Население Перми в конце XIX века (1897 г.) составляло 45 403 человека.

200.

«Комеди Франсез» — знаменитый французский театр академического направления, основанный в 1680 году; на сцене его идут главным образом пьесы французского классического репертуара.

201.

«Амбигю» (Амбигю-Комик) — парижский театр, основанный в 1769 году комедиантом Одино; существовал сначала как кукольный театр, потом — как сцена для юношества; впоследствии стал функционировать как театр мелодрамы.

202.

Рампа — здесь употребляется переносный смысл этого слова: театральная сцена, театр вообще.

203.

Фиакр — наемный экипаж, стоянки которого (подобно современному такси) были расположены на определенных городских площадях; фиакр можно было нанять на определенное расстояние или на определенное время.

204.

Понторсон — городок в Нормандии близ побережья залива Сен-Мало, в департаменте Манш.

205.

Одиссея — длительное, полное опасностей и приключений путешествие (по имени главного героя древнегреческого эпоса Одиссея, совершившего именно такое странствие).

206.

Палисандр — очень ценная прочная порода дерева различной окраски, Которую дают некоторые южноамериканские деревья. Идет на изготовление мебели.  (Примеч. перев.)

207.

Энкелад был самым известным среди восставших против Зевса титанов. При бегстве он был остановлен на Сицилии, поражен молнией верховного бога и погребен под Этной. Дыхание поверженного титана вызывало, по мнению древних, извержения вулкана.  (Примеч. перев.)

208.

Антиной — один из женихов Пенелопы, верной жены мифического царя острова Итаки Одиссея, участника осады Трои, прославившегося своими подвигами, занявшими несколько лет и описанными в древнегреческой поэме «Одиссея».  (Примеч. перев.)

209.

Губки — беспозвоночные животные, низшие представители многоклеточных животных, не имеющие нервной ткани, явно дифференцированных органов и ротового отверстия.  (Примеч. перев.).

210.

Дворянство, приобретенное на гражданской службе.  (Примеч. перев.)

211.

Людовик II, сын Карла Лысого, король Франции в 877–879 годах.

212.

«Тийоль» в переводе с фр. значит «липа» (дерево).  (Примеч. перев.)

213.

Сын Роберта Сильного, герцог Французский и граф Парижский, защитил Париж от норманнов и был провозглашен королем (887–898); с 896 года делил престол с Карлом Простоватым.  (Примеч. перев.).

214.

В битве при Павии (на севере Италии) 24 февраля 1525 года французская армия была наголову разбита соединенными испано-германскими войсками.

215.

Здесь речь идет о выступлении Католической лиги против короля Генриха III 12 мая 1588 года.

216.

1756–1763 годы — война между Австрией, Францией, Швецией, Саксонией, Россией и Испанией, с одной стороны, Пруссией, Англией и Португалией — с другой. В результате Англия вытеснила Францию из Индии; Пруссия закрепила за собой исконно польскую землю Силезию. За Англией закрепились ранее принадлежавшие Франции Канада и Восточная Луизиана. От Испании Англия бучила Флориду, а к Испании переходила Западная Луизиана.  (Примеч. перев.)

217.

Фридрих II (1712–1786) — прусский король; в результате войн значительно увеличил территорию Пруссии. При нем была создана сильная прусская армия. Во время Семилетней войны потерпел поражение от русских войск.  (Примеч. перев.)

218.

Морис де Сакс, прозванный маршалом Саксонским (1696–1750), сын Августа II курфюрста Саксонии и польского короля, маршал Франции, один из самых выдающихся военачальников своего времени.

219.

Имеется в виду Великая Французская революция.  (Примеч. перев.)

220.

Назон — прозвище латинского поэта Овидия (Публия Овидия Назона, 43 до н. э. — 17 н. э.); Параклет — одно из имен Святого Духа.  (Примеч. автора)  Параклетос —  (греч.;  визант. произношение — Параклитос) — защитник, заступник, утешитель.

221.

Телемах — сын Одиссея, главного героя древнегреческой эпической поэмы «Одиссея».

222.

В «Энеиде» Вергилий часто прилагает к своему герою Энею эпитет «благочестивый».  (Примеч. автора.)  «Энеида» — эпическая поэма латинского поэта Вергилия (70–19 до н. э.).  (Примеч. перев.)

223.

Аббат Шарль Франсуа Ломон (1727–1794) — французский филолог, кроме латинской грамматики, также автор педагогического труда «De viris illustribus urbis Romae» («О славных мужах города Рима»), который был настольной книгой многих поколений юных латинистов.  (Примеч. автора.)

224.

Вы совершите этот путь!  (лат.) (Примеч. перев.)

225.

Жадный к жизни!  (лат.) (Примеч. автора.).

226.

«Святый Боже»  (лат.).

227.

«Добродетель и порок несовместимы»  (лат.). (Примеч. автора.).

228.

Procumbere u recumbere (recumbit — 3 л. ед. ч. наст. вр.) — близкие по значению (ложиться, оседать, падать), но различные по употреблению латинские глаголы.  (Примеч. перев.).

229.

«Энеида». Победитель в схватке с быком убивает его ударом кулака меж Рогов.  (Примеч. автора.).

230.

Однако.  (Примеч. автора.)

231.

Честному человеку, умеющему слово сказать.  (Примеч. перев.)

232.

Ни фактически, ни визуально, ни слухом, ни ощупью.  (Примеч. автора.)

233.

Я люблю  (лат.), (фр.).

234.

Речь идет о различных залоговых формах и значениях латинских глаголов.  (Примеч. перев.).

235.

Винительный падеж в латинском языке. (Примеч. перев.)

236.

Неопределенная форма глагола. (Примеч. перев.).

237.

Именительный падеж в латинском языке. (Примеч. перев.).

238.

Следовательно. (Примеч. автора.)

239.

Я люблю Бога. (Примеч. перев.)

240.

Ориген из Александрии (около 185–254) — раннехристианский богослов и философ. (Примеч. перев.).

241.

Абеляр Пьер (1079–1142) — французский философ, богослов, поэт. (Примеч. перев.).

242.

Эней любит Дидону. Эней — один из греческих мифологических героев, участник Троянской войны, легендарный родоначальник римлян. Миф об Энее послужил основой эпической поэмы римского поэта Вергилия «Энеида». Дидона — тирская царевна, основавшая, согласно эллинской мифологии, Карфаген (IX в. до н. э.). (Примеч. перев.)

243.

Настоящее время глагола в латинском языке. (Примеч. перев.).

244.

Здесь игра слов, в основе которой лежит корень «infini» — бесконечный, вечный, то есть имеется в виду вечность, смерть.  (Примеч. перев.).

245.

Повелительное наклонение в латинском языке. (Примеч. перев.)

246.

Супин — отглагольное существительное в латинском языке. (Примеч. перев.)

247.

Герундив — отглагольное прилагательное в латинском языке. (Примеч. перев.)

248.

Я люблю, ты любишь, он любит, мы любим  (лат.). (Примеч. перев.)

249.

Цитера (др.-греч. Китера) — остров Китира в Критском море у южного окончания Пелопоннеса. Так же назывался главный город острова, в котором был выстроен великолепный храм богини любви Афродиты; культ Афродиты, как полагают, достался островитянам в наследство от финикийцев. В поэтическом языке античных поэтов название острова аллегорически передавало словосочетание «родина любви». В классической русской поэзии остров именовался Киферой («Вотще Киферу и Пафос / Мертвит дыхание мороза…» А. С. Пушкин).  (Примеч. перев.)

250.

Анна, сестра моя, какие ночные видения печалят и устрашают меня? (Энеида, IV, 9).  (Примеч. автора.)

251.

Намек на слова героини сказки Перро «Синяя борода», обращенные к ее сестре Анне, высматривавшей с башни братьев, которые должны были спасти от смерти свою сестру — очередную провинившуюся жену Синей бороды. (Примеч. перев.).

252.

Имеется в виду ответ сестры Анны с балкона башни — то есть никого и ничего не видно, кроме солнца и травы (там же). (Примеч. перев.).

253.

Александр Македонский (356–323 до н. э.) — крупнейший полководец и государственный деятель древнего мира, царь Македонии; в результате завоеваний создал мировую монархию от Дуная до Инда, которая распалась после его смерти. (Примеч. перев.)

254.

Ксенофонт (греч. Ксенофон, ок. 432–353 до н. э.) — древнегреческий философ, историк, военный. Автор «Анабасиса, или Рассказа об отступлении Десяти Тысяч, которыми он руководил», «Греческой истории» и др. произведений. (Примеч. перев.)

255.

Фукидид — крупнейший древнегреческий историк, автор «Истории Пелопоннесской войны» (ок. 460 — ок. 395 до н. э.). (Примеч. перев.)

256.

Юпитер — верховное божество в римской мифологии, царь богов Олимпа, отождествляется с богом Зевсом у древних греков. (Примеч. перев.)

257.

Так сказал бы я, если бы имел привычку сравнивать великие вещи с малыми. (Примеч. автора.)

258.

Авсоний — Децим Авсоний Старший (ок. 310 — ок. 395), латинский поэт, ритор и грамматик, деятельность которого проходила главным образом в Галлии. (Примеч. перев.)

259.

Лейденская банка — электрический конденсатор, в котором диэлектриком, разделяющим обкладки конденсатора, является стеклянная стенка банки, а роль обкладок играет металлическая фольга, которой банка оклеена с обеих сторон.

260.

Вергилий. «Буколики», I, 18.  (Примеч. автора.)  «Буколики» (пастушеские песни) — раннее произведение Вергилия. Титир — пастух, один из двух пастухов — героев 1-й эклоги «Буколик». (Примеч. перев.)

261.

Увлеченный своим большим весом, он тяжело упал на землю (Энеида, 447–448). (Примеч. автора.)

262.

Труднопереводимая игра слов: сочетание petits enfana  (фр.)  — букв: «маленькие дети», может иметь значение и «ничтожные дети», и «внуки». Верн в своей фразе объединяет оба значения. (Примеч. перев.)

263.

Советовать, убеждать  (фр.). (Примеч. перев.)

264.

Амазонки — в древнегреческой мифологии — воинственные женщины, жившие у берегов Черного моря и совершавшие походы в соседние страны. (Примеч. перев.)

265.

Аякс и Ахилл — герои древнегреческой мифологии, принимавшие участие в Троянской войне. (Примеч. перев.)

266.

Барбакан — внешнее фортификационное укрепление с прорезанными бойницами, служившее для прикрытия крепостных ворот, мостов и т. п.

267.

Аблатив, или отложительный или отделительный падеж в латинском языке (Примеч. перев.).

268.

Наречие времени  (лат.),  здесь имеет значение «тому назад». (Примеч. перев.)

269.

В латинском языке инфинитив (неопределенная форма глагола) имеет три временные формы: настоящего времени — для выражения одновременности с действием управляющего глагола, прошедшего и будущего (выражается действие, предшествующее или следующее за главным). Во французском языке в последнем случае употребляется личная форма глагола и сложное будущее время; в русском — личная форма глагола и простое будущее — «(он) закончит». (Примеч. перев.)

270.

О! Стыд!  (лат.) (Примеч. перев.)

271.

Лафонтен Жан (1621–1695) — французский писатель, автор знаменитых басен. (Примеч. перев.).

272.

Имя с партитивным, или частичным, артиклем во французском языке. (Примеч. перев.)

273.

Родительный падеж в латинском языке. (Примеч. перев.)

274.

Какая мать не любит своих детей? (Примеч. автора.)

275.

Я держу волка за уши (цитата из Формиона де Теранса), что означает «нахожусь в весьма затруднительном положении», но нередко этому выражению придается значение «я знаю, как поступить».  (Примеч. автора.)

276.

Какое безумие ударило тебе в голову? (Примеч. автора.)

277.

Национальная гвардия — городская милиция, состоявшая из буржуа.

278.

Покидаю тебя! (Примеч. автора.)

279.

Те, кого я… В «Энеиде» (I, 135) эти слова выражают гнев Нептуна против ветров, спущенных с цепи Эолом.  (Примеч. автора.)  Эол — в греческой мифологии повелитель ветров. (Примеч. перев.)

280.

Цицерон Марк Туллий (106 — 43 до н. э.) — выдающийся оратор, писатель и политический деятель Древнего Рима. Идеолог аристократической республики. (Примеч. перев.)

281.

Цитата из Цицерона: quousque tandem — «Доколе…» — начало первой речи против Каталины; vernum enimvero — «но в действительности…» — извлечено из речи против Верреса. (Примеч. автора.)  Каталина (108 — 62 до н. э.) — политический деятель Древнего Рима периода кризиса республики, руководитель заговора против сенатской олигархии. Веррес (ок. 119— 43 до н. э.) — политический деятель Древнего Рима. В 73–71 годах управлял провинцией Сицилия и жестоко разорил ее. (Примеч. перев.)

282.

Менелай — в древнегреческой мифологии царь Спарты, брат Агамемнона. Похищение троянцем Парисом жены Менелая Елены послужило причиной Троянской войны. (Примеч. перев.)

283.

Осторожно, не упадите. (Примеч. автора.)

284.

Все три латинские фразы представляют собой различные грамматические способы выражения одного смысла. (Примеч. перев.)

285.

Фамилия протоколиста происходит от французского слова la fourchette, что значит «вилка». (Примеч. перев.)

286.

Юстиниан — византийский император (527–565). (Примеч. перев.).

287.

Достигшая половой зрелости. (Примеч. автора.)

288.

— Сколько времени? — Пять часов. (Примеч. автора.)

289.

Жюль Верн поселил судебного писаря на улице Вье-Паршемен, что означает ул. «Старых Пергаментов» (или ул. «Старых Бумаг»).  (Примеч. перев.)

290.

Афродита — в греческой мифологии богиня любви и красоты. В Древнем Риме отождествлялась с Венерой. (Примеч. перев.)

291.

Квинтиллиан Марк Фабий (ок. 35–95 н. э.) — римский ритор, учитель красноречия, автор книги «Об ораторском искусстве».  (Примеч. перев.)

292.

Корбильон — интеллектуальная игра, во время которой играющие обязаны отвечать в рифму на «юн».

293.

Ложе, постель, в частности, брачное ложе  (лат.). (Примеч. автора)

294.

Гром  (лат.) (Примеч. автора.)

295.

Cornu, la corne  (фр.)  — рогатый, рог. (Примеч. перев.)

296.

Весталки — у древних римлян жрицы богини Весты, давшие обет целомудрия. В случае нарушения обета весталки умерщвлялись.  (Примеч. перев.)

297.

Двое в одном теле. (Примеч. автора.).

298.

Кода  (муз.)  — заключение, последняя завершающая часть пьесы после репризы. (Примеч. перев.)

299.

Из черного дерева. (Примеч. перев.)

300.

Федр — латинский баснописец, живший приблизительно в I в. н. э. (Примеч. перев.).

301.

Здесь имеет место омонимия — сходство форм двух слов при разных значениях. Назон имеет в виду существительное anus женского рода — старая женщина, старуха; Марон же намекает на существительное мужского рода anus анус, задний проход, так что вся фраза приобретает совершенно другой смысл. (Примеч. перев.).

302.

Пеллегрино Росси (1787) — известный французский дипломат и экономист. Итальянец по происхождению. Возглавлял папское правительство. Убит 15 ноября 1848 года. (Примеч. автора.).

303.

Папа Пий IX (1792) — наследовал Григорию XVI в 1846 году. Считалось, что Пий IX симпатизирует либеральным и националистическим тенденциям в Италии. После 1849 года отказался от всех реформ в понтификальном государстве. Умер в 1878 году. (Примеч. автора.)

304.

Ультрамонтанство — политическое направление, призывающее неограниченную власть Римского Папы. (Примеч. перев.).

305.

Понтификальный — папский, епископский. (Примеч. перев.).

306.

Гаэта находилась на неаполитанской территории. Пий IX таким образом уходил от давления, установленного в Риме в результате революции нового правительства. (Примеч. автора.)

307.

Джузеппе Гарибальди (1807–1882) — революционер и патриот; вернулся из Южной Америки в 1848 году и поступил на службу молодой Римской республике. Его отвага и мужество стали легендой. (Примеч. автора.)

308.

Учредительное собрание в Италии. (Примеч. перев.)

309.

Джузеппе Мадзини (правильно — Маддзини) родился в 1805 году в Генуе; участвовал во многих мятежах и не единожды был в ссылке. Среди итальянских революционеров пользовался большим авторитетом. (Примеч. автора.)  Мадзини был основателем тайного общества «Молодая Италия», ставившего своей целью объединение страны и установление республиканского строя. Умер в 1872 году.

310.

«Те Deum» — начальные слова (и название) католического гимна «Тебя, Господа, хвалим».

311.

Луи Наполеон Бонапарт был избран президентом республики 10 декабря года. За него проголосовало 75 % всех голосовавших. К итальянским революционерам, которых он посещал в дни своей юности, он испытывал симпатию. Поколебавшись некоторое время, он, чтобы угодить католикам, решает отправить французский корпус в Рим. (Примеч. автора.)

312.

Удино Никола-Шарль-Виктор, герцог де Редджо — французский генерал, сын знаменитого наполеоновского маршала Никола-Шарля Удино (1767–1847). (Примеч. автора.)

313.

Реньо де Сен-Жан-д'Анжели Опост-Мишель-Этьен (1794–1870), позднейший маршал Франции.

314.

Расстояние между Чивитавеккьей и Римом равняется семидесяти километрам. (Примем. автора.)

315.

Под Площадью автор, очевидно, понимает площадь Святого Петра перед одноименным собором.

316.

Туры — плетенные из прутьев цилиндрические корзины без дна, наполнявшиеся землей и применявшиеся с древности до середины XIX века для устройства различных укреплений и укрытий от стрел, пуль, снарядов, а также для крепления оснований высоких земляных насыпей. (Примеч. перев.)

317.

Фашины — пучки хвороста, перевязанные скрученными прутьями или проволокой, начинялись камнями и в прежних войнах широко применялись фортификационных сооружениях. В мирной жизни фашины применяются для защиты от размыва русел рек и каналов, для укрепления откосов насыпей и т. д. (Примеч. перев.)

318.

Триумвират — так назывался в Древнем Риме союз трех самых могущественных горожан, заключенный в целях временного управления городом. Этот античный институт был возрожден в XIX веке, когда мэр Рима получил — вместе с двумя видными горожанами — всю полноту административной власти в городе. (Примеч. перев.)

319.

Этот подвиг ярко иллюстрирует смелость и дерзость Гарибальди. Ж. Верн показывает дальше, как широко национальный герой пользовался такой тактикой, чтобы подбодрить осажденных. В 1860 году Гарибальди снова атаковал Неаполитанское королевство и захватил его. (Примеч. французского издателя)

320.

Стилет — короткий кинжал с очень острым лезвием.

321.

Арпейская скала — обрыв на Капитолии, с которого, по древнему преданию, сбрасывали осужденных изменников.

322.

Федринад де Лессепс (1805–1894) — французский дипломат и предприниматель; был руководителем работ по проектированию и строительству Суэцкого канала.

323.

Гарибальди родился в Ницце, принадлежавшей тогда Сардинскому королевству, частью которого был Пьемонт.

324.

Фра-Дьяволо (настоящее имя Микеле Пецца) — главарь бандитской шайки, позднее ставший на сторону неаполитанского короля и боровшийся против французов; в 1806 году был взят в плен и повешен. (Примеч. перев.)

325.

Бастион — пятиугольное укрепление, обычно в исходящих углах замкнутой крепостной ограды. (Примеч. перев.)

326.

Куртина — средняя часть бастионного фронта в крепостных укреплениях.

327.

Равелин — вспомогательное крепостное сооружение в виде треугольника с вершиной, обращенной к противнику; впереди равелина часто был ров или вал. (Примеч. перев.)

328.

Эбер Жак-Рене (1757–1794) — деятель Великой французской буржуазной революции XVIII века. Принадлежал к левому крылу якобинцев. Был заместителем прокурора Парижской коммуны, редактором одной из самых ультрареволюционных газет и одним из вдохновителей сентябрьского террора (1792 г.). Был обвинен сторонниками Робеспьера в подготовке восстания против якобинской диктатуры и казнен. (Примеч. перев.)

329.

Конвент — представительное Собрание во Франции, высшее законодательное учреждение в период французской революции XVIII века. (Примеч. перев.)

330.

Дантон Жорж Жак (1759–1794) — видный деятель французской революции XVIII века; выступал за примирение жирондистов и якобинцев. Был казнен 5 апреля 1794 года. (Примеч. перев.).

331.

Робеспьер Максимилиан (1758–1794) — выдающийся деятель французской революции XVIII века; глава революционного правительства якобинской диктатуры. Выступал против эбертистов (левых якобинцев). После переворота 27 июля 1794 года был арестован и на следующий день казнен. (Примеч. перев.)

332.

Константина — город в Алжире; был взят Ламорисьером 13 октября 1837 года. (Примеч. автора.)

333.

Этот «известный эмигрант», вероятно, Луи Наполеон Бонапарт. Он жил в Лондоне с 1838 по 1840 год, вернулся туда снова в 1846 году после своего побега из форта Гам. Он обнаружил в Англии нищету рабочих и опубликовал много Работ, в частности, по социальным проблемам. (Примеч. автора предисловия).

334.

Обращаю внимание читателя на этот панегирик твердой политике Луи Наполеона в 1849 году. Политика эта часто менялась между 1849 и 1870 годами и никого не удовлетворяла. (Примеч. автора.).

335.

Генерал Вайан составил военную славу Второй империи. В 1851 году он был произведен в маршалы Франции, в 1854 году стал военным министром, а в 1859 году — главнокомандующим Итальянской армии. Мы приносим благодарность Андре Палюелю из Шамберийского университета за любезно предоставленные исторические справки. (Примеч. автора.)

336.

Брото — городок в испанских Пиренеях, находится к югу от пика Виньмаль. (Примеч. автора.)

337.

Пакеты прессованного табака. (исп.)

338.

Употреблено вместо «Сальента де Гальего» — последнее перед перевалом Пурталет испанское поселение. (Примеч. автора предисловия.)

339.

Катарав — измененное Каттаравес, селение на север от Котре. (Примеч. автора предисловия.)

340.

Около восьми километров. (Примеч. автора.)

341.

Озеро Арастиль — искаженное Арратиль, озеро, расположенное в 4 км к юго-западу от озера Гоб. (Примеч. автора предисловия.)

342.

Герет, или Жерет — лесистая ложбина, соединяющая Котре и Пон-д’Еспань (Примеч. автора.)

343.

Спокойной ночи (исп.).

344.

Как захочет Бог (исп.).

345.

Роландова брешь нависает над ледниковым цирком Гаварни. (Примеч. автора.)

346.

Этот пик находится на испанской территории и в настоящее время на картах называется по-испански: Монте-Пердидо; однако автор не точен, называя эту гору самой высокой в Пиренеях; высота Моте-Пердидо составляет 3355 м; самым высоким в Пиренеях является пик Ането  (фр.  Нету) — 3404 м.

347.

Во французских Пиренеях есть несколько рек с таким названием; здесь речь идет о Гав-де-По.

348.

Тарб — центр департамента Верхние Пиренеи.

349.

Четыре соля, или четыре су, составляют 20 сантимов; пять солей равны 25 сантимам. (Примеч. автора.)

350.

Тридцать экю — 90 франков. (Примеч. автора.)

351.

Двадцать пять экю — 75 франков. (Примеч. автора.)

352.

Пятьдесят экю — 150 франков. (Примеч. автора.).

353.

Камнеломка — живучее растение, которое хорошо растет в расщелинах скал. (Примеч. автора.)

354.

Пик Эстур — без всякого сомнения, искаженное пик Эстом, расположенный в массиве Виньмаль. (Примеч. автора предисловия.).

355.

Двадцать — двадцать пять туазов: от сорока до пятидесяти метров. (Примеч. автора.).

356.

Десять туазов: примерно двадцать метров. (Примеч. автора.)

357.

Верон — юго-западная часть бывшей провинции Турень; городок Шинон был центром Верона.

358.

Луден — городок в 20 километрах от Шинона, в департаменте Вьен.

359.

Иосиф Прекрасный — младший любимый сын патриарха Иакова. Братья, завидовавшие Иосифу и боявшиеся его будущей власти над ними, решили погубить его и бросили его в колодец. Проезжавшие мимо купцы вытащили юношу из колодца и продали другим купцам за 20 сребреников. Так Иосиф попал в Египет, во дворец фараона. Юноша был очень красив. Жена фараона, воспылавшая к нему страстью, желая заставить его лечь с ней в постель, схватила его за одежду, но целомудренный Иосиф убежал, оставив одежду в руках женщины. Она оклеветала его, и Иосифа бросили в тюрьму. Впоследствии Иосиф стал правителем Египта. (Примеч. перев.).

360.

Грандье Урбен (1598–1634) — кюре из Лудена; обвиненный в дьявольском воздействии на монахинь местного монастыря Св. Урсулы (урсулинок) и в овладении их душами, был предан суду и заживо сожжен.

361.

Баркен (Баркин) Арно (1747–1791) — французский писатель, автор «Друга детей» и многих слащавых элегических пьес, которые породили во французском языке слово «беркинада» — пошлое, плоское литературное произведение.

362.

Август (63 до н. э. — 14 н. э.) — римский император, внучатый племянник Юлия Цезаря. До 44 г. до н. э. носил имя Гай Октавий, с 44-го — Гай Юлии Цезарь Октавиан; с 27-го — император Цезарь Август. (Примеч. перев.).

363.

Гораций (64 — 8 г. до н. э.) — крупнейший римский поэт и философ. Вначале республиканец, затем придворный поэт императора Августа. Автор «Од», «Сатир», «Посланий», «Эподов» и др. (Примеч. перев.).

364.

Тибур — древний город к северо-западу от Рима, основан двумя братьями в честь их третьего брата Тибурта. Охотно посещался богатыми римлянами; воспет Горацием. Славился глиняными изделиями, фруктами, оливковым маслом, каменоломнями. Нынешнее название Тиволи. (Примеч. перев.).

365.

Баллиста — придуманная римлянами военная машина для метания стрел и других снарядов при помощи регулируемой наклонной плоскости. (Примеч. автора.).

366.

Платон (427–347) — древнегреческий философ, ученик Сократа. (Примеч. автора.).

367.

Диоген из Синопы (ок. 404–323 г. до н. э.) — древнегреческий философ. (Примеч. перев.).

368.

Хам — библейский персонаж, сын Ноя, посмеявшийся над опьяневшим отцом, уснувшим в обнаженном виде. Имя стало нарицательным. (Примеч. перев.).

369.

Олоферн — полководец у ассирийского царя Навуходоносора, поработившего многие народы, в том числе иудейский. Олоферн был послан для их усмирения и порабощения. Он осадил иудейскую крепость Витулию. Иудейская вдова Юдифь (Иудифь) предложила себя Олоферну в качестве лазутчицы и четыре дня провела в его лагере. Олоферн доверял ей и пригласил на пир. После пира, оставшись одна со своей служанкой и опьяневшим спящим Олоферном, Юдифь отрубила ему голову и тем спасла свой город. (Примеч. перев.).

370.

Судебный исполнитель — должностное лицо, на которое возложено исполнение судебных решений и определений по гражданским делам и приговоров в отношении имущественных взысканий по уголовным делам. (Примеч. перев.).

371.

Померания — северная область тогдашней Германской империи, расположенная вдоль побережья Балтийского моря, от Варнемюнде до Гданьска. Сейчас бoльшая часть Померании, к востоку от реки Одры (Одера) находится в составе Польши.

372.

Эльбёф — промышленный город во Франции, в департаменте Сен Маритим, славившийся своими тонкими сукнами. (Примеч. перев.).

373.

Золотой век — по понятиям античных философов, человечество пережило несколько эпох в своей истории, первую из которых назвали «Золотым веком»; в это время люди будто бы жили в полном достатке и согласии с природой; всякое насилие им было неизвестно; среди землян царили абсолютное равенство и единодушие.

374.

Троя — древний город на северо-западе Малой Азии, близ пролива Дарданеллы, открытый в XIX веке археологом-любителем Генрихом Шлиманом (1822–1890). О войне древних греков с Троей повествует древнегреческая эпическая поэма «Илиада». (Примеч. перев.).

375.

Актеон — в греческой мифологии фиванский охотник, подсмотревшим за купавшейся Артемидой. В наказание она превратила его в оленя, и несчастного растерзали его собственные собаки. (Примеч. перев.).

376.

Ликург — легендарный законодатель в Спарте (Древняя Греция). (Примеч. перев.).

377.

Брут Марк Юний (85–42 до н. э.) — один из руководителей заговора против Юлия Цезаря и один из его убийц. (Примеч. перев.).

378.

Ахилл — герой древнегреческой поэмы «Илиада». Согласно мифу, мать Ахилла — морская богиня Фетида, — желая сделать сына бессмертным, погрузила его в священные воды Стикса; уязвимой осталась лишь та пятка, за которую она его держала. Ахилл погиб от стрелы, поразившей его в эту пятку. Гектор — один из главных героев «Илиады», предводитель троянцев в борьбе против греков. Погиб от руки Ахилла. (Примеч. перев.).

379.

Муций Сцевола — по древнеримскому преданию, юноша, отправившийся в лагерь осаждавших Рим в 508 г. до н. э. этрусков с целью убить их Царя Порсену. Был схвачен и, чтобы доказать свое презрение к пыткам и смерти, сжег свою правую руку на огне, после чего и получил свое прозвище Сцевола, то есть Левша. (Примеч. перев.).

380.

Ньютон Исаак (1642–1727) — знаменитый английский физик, механик, астроном и математик. (Примеч. перев.).

381.

Лавуазье Антуан Лоран (1743–1794) — выдающийся французский химик. (Примеч. перев.).

382.

Аэролит — каменный метеорит. (Примеч. перев.).

383.

Кабалистический (каббалистический) — таинственный, загадочный, от существительного «каббала» — еврейского религиозно-мистического учения, основанного на толковании Священного Писания — Ветхого Завета. (Примеч. перев.).

384.

Агамемнон — в «Илиаде» легендарный царь Аргоса, предводитель ахейского войска во время Троянской войны. (Примеч. перев.).

385.

Здесь автор вновь обращается к легенде об Актеоне. Он использует имена богов, принятые в древнеримской мифологии: Диана — древнеримская богиня охоты, соответствует Артемиде в древнегреческом пантеоне; Кадмус соответствует греческому Кадму, царю Фив, дочь Кадма была матерью Актеона, разорванного его собственными собаками. (Примеч. перев.).

386.

Анадиомный (от греч. anaduomknk, anaduomai — я выхожу из воды) — прозвище Афродиты, родившейся из крови упавшего в море Урана. (Примеч. автора.).

387.

Фактория — торговое поселение европейцев в колониях.

388.

Эсперанто — международный вспомогательный язык, созданный доктором Лазарем Заменгосром в 1887 году, преимущественно на лексической основе романских языков и характеризующийся крайне упрощенной грамматикой. Созданный для облегчения международного общения, этот язык пользовался большой популярностью в начале XX века; во многих странах были созданы общества эсперантистов (в том числе в СССР), созывались международные конгрессы почитателей этого языка. На эсперанто были переведены выдающиеся произведения мировой литературной классики. Позднее широкое распространение английского языка и внедрение компьютерных систем перевода заметно снизили популярность искусственных языков. Жюль Верн, как это видно из предлагаемого текста, связывал большие надежды с эсперанто как средством общения людей различных языковых семей и рас. Кстати, на примере эсперанто читатель может убедиться, что популярный романист следил не только за техническими новинками и достижениями естественных наук.

389.

Французская колония Габон в административном отношении объединена с Французским Конго в 1886 году.

390.

В современной географической номенклатуре нет реки Габон; сейчас так называется далеко вдающаяся в сушу бухта, в которую впадают реки Мбей и Комо.

391.

Драцена — род кустарников или деревьев семейства лилейных, которые растут в тропической Африке и Южной Азии.

392.

Мпонгве — народность группы банту, жившая в Габоне, вдоль океанского побережья, к югу от Либревиля.

393.

Речь идет не только о местных жителях, управляющих пирогами, но вообще о неграх, которых охотно использовали в фортах и на кораблях в Черной Африке. (Примеч. автора.).

394.

Бакеле — народность банту, жившая в Габоне, к востоку от Либревиля (Примеч. автора.)

395.

Осейба (как написано у автора), или ошейба (в русской транскрипции начала XX века) — одна из народностей банту на юго-западе Габона.

396.

Брейд-вымпел — вымпел командира соединения или дивизиона кораблей, а также старшего на рейде. (Примеч. автора.).

397.

Гафель — наклонный рей, к которому крепится верхний конец четырехугольного паруса бизань-мачты. (Примеч. автора.).

398.

Морская сажень во французском флоте соответствовала 162 см.

399.

Кабельтов — десятая часть морской мили; 185,2 м.

400.

Верхняя Вьенна — департамент на западе Франции. Административный центр — г. Лимож. Вьенна — река, приток Луары. (Примеч. перев.).

401.

Нижняя Сена — департамент на севере Франции; административный центр — г. Руан. В настоящее время называется Приморская Сена.

402.

Берег Слоновой Кости — французская колония на западном побережье Африки, современная республика Кот-д'Ивуар.

403.

Порт на Берегу Слоновой Кости, к юго-западу от Абиджана. (Примеч. автора.).

404.

Дагомея — французская колония в Западной Африке, современная Республика Бенин.

405.

Мыс в южной части низменного либерийского побережья. (Примеч. автора.).

406.

Мыс возле Порт-Жантиля, в середине габонского побережья. (Примеч. автора.).

407.

Остров возле побережья Камеруна, прежде — испанское владение, в настоящее время относится к Экваториальной Гвинее.

408.

Между 1875 и 1882 годами. (Примеч. автора.).

409.

Мясистые плоды типа сливы, вишни… (Примеч. автора.).

410.

Род многолетних луковичных растений семейства амариллисовых, насчитывающий более 50 видов в тропической Южной Африке. Широкие листья появляются уже после цветения и развиваются из сидящих в земле клубней. Внешняя часть клубня и стебель густо испещерены красными пятнышками, откуда произошло название растений: (от греч. haima — кровь и anthos — цветок). (Примеч. автора.).

411.

Род растений семейства кутровых; деревянистые лианы, реже кустарники; содержат ядовитые вещества, используемые для изготовления лекарств.

412.

Подземный живой корень, часто занимающий горизонтальное положение, ежегодно пускает новые подземные или воздушные корни. Присутствие этого названия в данном перечне явно ошибочно. (Примеч. французского издателя.).

413.

Род растений семейства тутовых; известно около 1000 видов, произрастающих главным образом в тропиках. (Примеч. автора.).

414.

Древесное растение с ярко-красными цветами; собранные в большие плотные красные соцветия, они напоминают факелы. (Примеч. автора.).

415.

Вид лианы-туберозы с необычными цветами в форме вывернутого зонтика, пурпурного цвета с желтым ободком. (Примеч. автора.).

416.

Растение семейства протеевых, которое насчитывает до шестидесяти видов и до тысячи подвидов; цветы часто сгруппированы в соцветия в форме колоса или перевернутого кубка. (Примеч. автора.).

417.

Поселок недалеко от южной границы Конго, между Браззавилем и побережьем. (Примеч. автора.).

418.

Заир — одно из названий реки Конго.

419.

Лоанго — небольшой порт к северу от г. Пуэнт-Нуар; расстояние между ним и устьем Конго составляет около 200 км.

420.

Племена Южного Конго. (Примеч. автора.).

421.

Луалаба — так называют верхнее течение реки Заир, к югу от экватора. (Примеч. французского издателя.).

422.

Стенли Генри Мортон (настоящее имя и фамилия — Джон Роулендс; 1841–1904) — американский журналист и путешественник, со временем превратившийся в удачливого и циничного колониального администратора.

423.

Саворньян де Бразза Пьер-Поль-Франсуа-Камилл (1852–1905) — французский военный моряк, итальянец по происхождению; около 30 лет путешествовал по разным странам Африки.

424.

Мфоа, или Мфова — местечко, где ратифицировалось соглашение между Бразза и Макко, вождем батеке, 10 сентября 1880 года. (Примеч. автора.).

425.

Великая река — т. е. Конго.

426.

Стенли-Пул — большое озеро на реке Конго, чуть севернее Леопольдвиля (Киншасы).

427.

Одна из этнических групп аборигенов Конго. (Примеч. автора.).

428.

Ливингстон — британский исследователь (1813–1873). (Примеч. автора.).

429.

Эмин-паша (настоящее имя и фамилия — Эдуард Шницеи; 1840–1892) — венгр по национальности, один из сподвижников британского генерала Чарльза Гордона в Судане; после взятия восставшими арабами в 1885 году Хартума ему удалось пробраться в Восточную Африку.

430.

Видимо, речь идет о племенах, являющихся частью народа бакото (как и упоминаемые ниже адума и лоанго).

431.

Народ группы банту, живущий на территории Габона.

432.

Крамнель Поль — французский исследователь (1864–1891). (Примеч. автора.).

433.

Ивиндо — современное название этой реки — Ливиндо.

434.

Пагуины — другое название народности фанг, живущей на западе Камеруна и Габона.

435.

Видимо, речь идет о народах мгири и нгомбо из группы банту.

436.

Этнические группы ареала Конго-Габон. (Примеч. автора.).

437.

Порт в Сенегале недалеко от Дакара. (Примеч. автора.).

438.

Речь идет о восточной части Французского Конго.

439.

Дибовски Жан (1856–1928) — сын польского эмигранта; окончил Национальную сельскохозяйственную школу в Гриньоне; с конца 1889 года вел научные исследования на юге Алжира; после возвращения во Францию из Центральной Африки стал генеральным инспектором сельского хозяйства в колониях, а потом директором Колониального ботанического сада в окрестностях Парижа.

440.

В действительности эти реки впадают не в саму Убанги, а в ее приток — реку Пама.

441.

Багирми — мусульманский султанат в Судане (на территории современной республики Чад), который с конца XVIII века постоянно находился в вассальной зависимости от соседних более сильных государств.

442.

Немецкий исследователь (1834–1885), изучавший преимущественно Борну и регион озера Чад. (Примеч. автора.).

443.

Ба, Бахр, Бахар — на арабском означает «водное пространство», «река». (Примеч. автора.).

444.

Впоследствии этот порт был заброшен.

445.

Огромные территории, захваченные в бассейне Конго бельгийцами под руководством Г. Стенли официально, с 1884 года, назывались Свободным государством Конго, главой которого был бельгийский король Леопольд II; в 1908 году эти земли стали и формально бельгийской колонией. Независимость Бельгийское Конго получило в 1960 году. Сейчас страна называется Заир.

446.

Геодезия занимается изучением формы земли, измерением размеров нашей планеты и необходима при создании карт. (Примеч. автора.).

447.

Лимузен — провинция в центре Франции, в западной части Центрального массива.

448.

Слово «оппортунист» произошло от лат. opportunus — «удобный, выгодный». Французское прилагательное «opportun» имеет значения «современный, уместный; надлежащий; благоприятный».

449.

Воляпюк — еще один универсальный язык, созданный в 1879 году; имел некоторую популярность до появления эсперанто. (Примеч. автора.).

450.

По-английски и по-французски значит «мир». (Примеч. перев.).

451.

По-английски и по-французски значит «говорить». (Примеч. перев.).

452.

Богемия — старое название Чехии, во время работы Ж. Верна над данной рукописью входила в состав Австро-Венгрии.

453.

Моравия — восточная часть современной Чехии; в то время — провинция Австро-Венгрии.

454.

Белосток теперь принадлежит Польше, расположен недалеко от польско-белорусской границы.

455.

Народность банту, обитающая в бассейне Огове и занимающая лесистые районы вблизи экватора. (Примеч. автора.).

456.

Языки населяющих Конго и Габон народов группы банту, хотя и принадлежат к одной лингвистической семье, все же различаются между собой; какого-то «основного» языка среди них нет.

457.

Бурбонский дворец — здание в Париже, на левом берегу Сены, построенное архитектором Джиральдини в 1722 году по заказу герцогини Бурбонской. Во времена работы Ж. Верна над рукописью здесь заседала палата депутатов парламента.

458.

Квартерон — потомок смешанного межрасового брака, сохранивший в себе четвертую часть крови одного из дедов (в данном случае — туземец, дедом которого был европеец).

459.

Речь идет о куске ткани размером с носовой платок, который прикрепляется к шлему и спускается на затылок, защищая его от солнца. (Примеч. автора.).

460.

Марли (точнее Марли-ле-Руа) — местечко вблизи Версаля, где находился роскошный дворец Людовика XIV, разрушенный во время Великой французской революции. Компьен — город на реке Уазе, к северо-востоку от Парижа; здесь Людовиком XV был выстроен королевский дворец, окруженный парком, переходящим в обширный лес.

461.

Жюль-Верн Жан. Жюль Верн. М., 1978. С. 65.

462.

Брандис Евг. Жюль Верн. Жизнь и творчество. Л., 1963. С. 20.

463.

Марраст Арман (1801 — 1852) — французский публицист; во время Второй республики (1848— 1851) последовательно был членом временного правительства, мэром Парижа, председателем Национальной ассамблеи.

464.

Шарль-Луи-Н а п о л е о н Бонапарт (1808 — 1873) — племянник императора Наполеона I, будущий президент Франции (1848 — 1851) и император Наполеон III (1851 - 1870).

465.

Dumas О. Jules Verne. Lyon, 1988. Р. 37.

466.

Брандис Евг. Цит. соч. С. 22.

467.

Жюль-Верн Жан. Цит. соч. С. 71.

468.

Жюлъ-Верн Жан. Цит. соч. С. 67.

469.

К тому же времени относится начало работы над неоконченной повестью «Священник в 1839 году», увидевшей свет только в 1992 году (см. том 1 нашего собрания сочинений Ж. Верна).

470.

Брандис Евг. Цит. соч. С. 22.

471.

Dumas О. Op. cit. Р. 39.

472.

Брандис Евг. Цит. соч. С. 24.

473.

Брандис Евг. Цит. соч. С. 29.

474.

Dumas О. Op. cit. Р. 36.

475.

Dumas О. Op. cit. Р. 40.

476.

Брандис Евг. Цит. соч. С. 28.

477.

Dumas О. Op. cit. Р. 40.

478.

Старинный шотландский род, одна из ветвей которого натурализовалась во Франции; к этой ветви принадлежала мать Ж. Верна.

479.

Dumas О. Op. cit. Р. 47.

480.

Dumas О. Op. cit. Р. 49.

481.

Dumas О. Op. cit. Р. 42.

482.

Там же.

483.

Dumas О. Op. cit. Р. 42.

484.

Dumas О. Op. cit. Р. 64.

485.

Dumas О. Op. cit. Р. 41.

486.

Брандис Евг. Цит. соч. С. 27.

487.

Dumas О. Op. cit. Р. 373.

488.

Dumas О. Op. cit. Р. 374.

489.

Там же. Р. 375.

490.

Там же.

491.

Dumas О. Op. cit Р. 50.

492.

Там же.

493.

Брандис Евг. Цит. соч. С. 42.

494.

Это произведение, оставшееся неоконченным, было издано только в 1991 году. Русский перевод его впервые публикуется в нашем собрании сочинений.

495.

Оливье Дюма относит написание рассказа к 1856 году.

496.

Например, Даниэль Компьер, о чем см.: Dumas О. Op. cit Р. 62.

497.

Жюль-Верн Жан. Цит. соч. С. 317.

498.

Costello Peter. Jules Verne. London, 1978. P. 176.