Роберт Хайнлайн. «Звездный зверь».

Роберт Хайнлайн. Звездный зверь (перевод О. Колесников).

1. День Л.

Ламокс скучал и хотел что-нибудь скушать. Впрочем, желание покушать было его нормальным состоянием. Существа той породы, к которой он относился, всегда были не против чем-нибудь подзакусить, даже если только что сытно пообедали.

Скука для него была менее типичной. Причиной ее было то, что приятеля и самого близкого друга Ламокса, Джона Томаса Стюарта, не было поблизости, так как ему вздумалось куда-то пойти со своей подружкой Бетти. Вроде бы ничего особенного не случилось, но Ламокс знал эти признаки и понимал ситуацию: Джон Томас достиг такого развития и возраста, когда будет все больше и больше времени проводить с Бетти или другими подобными ей и все меньше и меньше с Ламоксом. Затем наступит долгий период, когда Джон Томас практически не будет тратить время на Ламокса, и затем появится новый Джон Томас, который вскоре станет достаточно взрослым, чтобы с ним было интересно играть.

Исходя из уже полученного опыта, Ламокс признавал этот цикл необходимым и неизбежным, и тем не менее в ближайшей перспективе ему грозила скука. Он вперевалочку равнодушно бродил по заднему двору дома Стюардов ни на что не глядя; ни кузнечик, ни кролик — ничто не привлекало его внимания. Какое-то время он понаблюдал за муравьиной кучей. Похоже, они перетаскивали свой дом: бесконечная цепь муравьев тащила небольшие белые личинки в одном направлении, а навстречу тянулась цепочка возвращающихся за новыми личинками. На это было потрачено полчаса.

Когда муравьи надоели, он направился к своему жилищу. Его седьмая нога случайно ступила на муравьиную кучу и разрушила ее, но случившееся не привлекло его внимания. Домик его был как раз таких размеров, чтобы в него можно было втиснуться, и представлял собой постройку из ряда уменьшающихся помещений. То, что было на его дальнем конце, вполне подходило бы для собачьей конуры.

За его жилищем возвышались шесть куч сена. Ламокс лениво вытянул пучок травы из одной и пожевал, но еще раз брать не стал, поскольку уже взял столько, сколько, по его представлению, можно было украсть так, что никто этого не заметит. Ничто не могло воспрепятствовать ему съесть всю кучу, за исключением осознания, что Джон Томас сильно раскричится на него и может отказаться на неделю чесать его садовыми граблями. По заведенным правилам, Ламокс не должен прикасаться ни к какой пище, кроме приходного фуража, до тех пор пока это не разрешит ему хозяин. Ламокс обычно следовал правилам, так как ненавидел скандалы и его унижало неодобрение.

Кроме того, сена он не хотел. Сено у него было на прошлый ужин, и сегодня на ужин, и будет на ужин завтра. Ламоксу хотелось чего-нибудь более существенного, с более завлекательным ароматом. Легкой походкой он прокрался к низкому заборчику, отделяющему несколько акров заднего двора от остальной части двора миссис Стюарт. Этот забор был лишь символом, обозначающим линию, которую ему не следовало пересекать. Однажды, несколько лет назад, Ламокс пересек ее и попробовал розовые кусты… всего лишь попробовал, так, для разнообразия питания, но миссис Стюарт подняла такой шум, что ему становилось плохо даже от одного воспоминания об этом. Вспомнив и содрогнувшись, он поспешно удалился от забора. Но он заприметил несколько розовых кустов, которые не принадлежали миссис Стюарт, а значит, по мнение Ламокса, не принадлежали никому — они росли в саду миссис Донахью, на следующем дворе к западу. Имелась возможность, о которой Ламокс уже задумывался, — добраться до этих «ничейных» розовых кустов.

Участок Стюартов был обнесен бетонной стеной высотой в десять футов. Ламокс никогда не пытался через нее перебраться, хотя в нескольких местах обгрыз ее верх.

В задней части двора в ограждении был пролом, где границу их собственности пересекала водосточная канава. Пролом в стене был перекрыт массивной решеткой из бревен восемь на восемь дюймов, скрепленных очень тяжелыми болтами. Вертикальные бревна были углублены в русло ручья, и подрядчик, возводивший это сооружение, заверил миссис Стюарт, что оно остановит не только Ламокса, но и стадо слонов, и вообще все, что слишком велико, чтобы пролезть между бревнами.

Ламокс знал, что подрядчик ошибался, но его мнения не спрашивали, и он не был на это в обиде. Джон Томас тоже не выражал своего мнения, но, казалось, подозревал правду. Уж слишком подчеркнуто он приказал Ламоксу, чтобы тот не свалил решетку.

Ламокс подчинился. Он попробовал ее на вкус, но бревна были пропитаны чем-то, придающим им невероятно противный привкус, и потому он оставил их в покое.

Но за силы природы Ламокс ответственным себя не чувствовал. Около трех месяцев назад он заметил, что весенние дожди размыли водосточную канаву настолько, что два вертикальных бревна уже не уходят в дно, а просто стоят на сухом русле ручья. Ламокс задумывался об этом уже несколько недель и нашел, что легким толчком бревна можно немного раздвинуть внизу. А если толкнуть посильнее, то образуется вполне достаточный промежуток, и при этом не придется сваливать решетку.

Он неуклюже побрел, чтобы все это проверить. Последним дождем русло ручья размыло еще больше, одно из вертикальных бревен висело в нескольких дюймах от дна канавы. Те, что были рядом, едва касались земли. Ламокс простодушно улыбнулся, осторожно просунул голову между двумя большими столбами и слегка подтолкнул.

Над его головой раздался звук ломающегося дерева, и решетка неожиданно подалась. Удивленный, Ламокс вытащил голову и посмотрел вверх. Верхний конец одного из бревен восьмидюймовой толщины сорвался с болта, и теперь оно держалось лишь на нижней горизонтальной балке. Плохо, подумал про себя Ламокс, но ничего не поделаешь. Он был не из тех, кто плачет о свершившемся. То, что случилось, давно должно было случится. Несомненно, Джон Томас будет сердиться… ну а между тем, в решетке была дыра. Он опустил голову, как футбольный нападающий, и медленно, как бы на низкой передаче, двинулся напролом. Раздался протестующий треск ломающегося дерева и более резкий звук лопающихся железных болтов, но Ламокс не обращал на все это внимания, теперь он был уже снаружи, совершенно свободный.

Он встал как гусеница, подняв ноги — первую и третью, вторую и четвертую, — и осмотрелся вокруг. Хорошо быть на свободе! Почему он раньше этого не сделал? Много времени прошло с тех пор, как Джон Томас выводил его хотя бы на короткую прогулку.

Он еще осматривался, вдыхая воздух свободы, когда внезапно был атакован какой-то недружелюбной тварью, бешено лающей на него и визжащей. Ламокс узнал ее. Крупный английский дог, с хорошо развитой мускулатурой, который был беспризорным и свободно бегал по округе. Они часто обменивались через решетку оскорблениями. Ламокс ничего не имел против собак, за время своего долгого пребывания в поместье Стюартов он с несколькими из них вступил в светское знакомство и находил, в отсутствие Джона Томаса, приятную компанию. Но этот дог — другое дело. Он возомнил себя хозяином всей округи, задирал других собак, терроризировал кошек и неоднократно вызывал Ламокса на драку.

Сейчас Ламокс улыбнулся ему, широко открыл рот и тонким девчоночьим голоском, шедшим откуда-то глубоко изнутри, обозвал дога очень плохим словом. Собака оторопела. Скорее всего, она не поняла, что именно сказал Ламокс, но почувствовала, что ее оскорбили. Затем она пришла в себя и возобновила атаку, лая громче, чем когда-либо, поднимая отвратительный шум, бегая вокруг Ламокса и делая быстрые выпады с боков, пытаясь схватить его за ноги.

Ламокс стоял, приподняв туловище, и наблюдал за псом, не шевелясь. К своему первому замечанию он добавил замечание о происхождении собаки и ее привычках. Наконец, он утвердился в мысли, что этот дог — просто невыносимый тип. Но на седьмом круге пес оказался как раз на том месте, где располагалась бы первая пара ног Ламокса, встань он на землю всеми восемью конечностями. Ламокс неуловимо быстро наклонил голову, как лягушка, ловящая муху. Его рот раскрылся как дверца платяного шкафа, и поглотил дога.

Неплохо, решил Ламокс, разжевав и проглотив собаку. Совсем не плохо. А самая вкусная вещь — ошейник. Он немного поразмышлял, не возвратиться ли назад через решетку, после того как он немного перекусил, и притвориться, что вообще никуда не выходил? Но там были еще эти бесхозные розовые кусты, и нет сомнения, что Джон Томас не позволит ему выйти на такую прогулку еще раз. Он почти прокрался вдоль задней стены участка Стюартов и наконец свернул на участок Донахью.

Джон Томас Стюарт одиннадцатый, проводив Бетти Соренсон, вернулся домой как раз к обеду. Приземлившись, он заметил, что Ламокса нигде не видно, но решил, что его любимец спрятался в своем сарае. Мысли его были не о Ламоксе, а об общеизвестном факте, что женщины рассуждают нелогично, по крайней мере в том смысле, как это понимают мужчины.

Он собирался поступать в Западный Технологический. Бетти же хотела, чтобы они оба учились в университете штата. Он ссылался на то, что в университете нет интересующего его курса. Бетти настаивала, что есть, и в доказательство предложила обратиться к справочнику. Но он отказался, поскольку дело не в названии курса, а в том, кто преподает его. Дискуссия пошла по мелочам и дошла до того, что она заявила, что его личное мнение не является авторитетным.

Он, действуя автоматически, отстегнул свой ранцевый вертолет, думая все еще о нелогичности женского ума, и пристроил тот на отведенное ему место в прихожей, когда неожиданно его мысли были нарушены голосом матери:

— Джон Томас! Где ты был?

Он попытался угадать, что за этим скрывается. Было плохим признаком, когда мать называла его «Джон Томас». «Джон» или «Джонни» было хорошо, неплохо было даже «Джонни, мальчик». Но «Джон Томас» обычно означало, что его заочно уже обвинили, судили и приговорили.

— Ну мам, я же говорил тебе за завтраком. На прогулке с Бетти. Мы летали к…

— Это меня не волнует! Знаешь, что этот зверь наделал?

Так вот в чем дело! Ламокс. Он надеялся, то это не из-за сада матери. Может быть, Лами всего лишь опять перевернул свой дом? Если это так, то мать скоро успокоиться. Может, построить ему новый, бóльших размеров?

— Что-нибудь случилось? — осторожно спросил он.

— Случилось что-нибудь? Лучше спроси, чего не случилось. Джон Томас, на этот раз тебе все же придется избавиться от него. Это была последняя капля.

— Да будет тебе, мама, — возразил Джон Томас. — Мы не может избавиться от Лами. Ты же ведь обещала папе.

Она не дала прямого ответа.

— Когда полиция названивает каждые десять минут, а этот опасный зверь буйствует в округе и…

— Погоди минутку, мама. Лами не опасен. Он ласковый, как котенок. Что случилось?

— Всё!

Постепенно он вытянул из нее некоторые подробности. Ламокс вышел прогуляться, с этим понятно. Джон Томас надеялся, хотя и без уверенности, что Ламоксу не попались железо и сталь, пока он гулял. Действие железа на его обмен веществ взрывоподобно. Как-то раз Ламокс съел подержанный бьюик…

Мысли его были прерваны словами матери:

— А миссис Донахью просто в бешенстве. И есть, из-за чего. Ее призовые розы…

О, это уже плохо. Он попытался вспомнить, сколько точно денег на его банковском счете. И придется также принести свои извинения и придумать, как умаслить эту старуху. А кроме того, он нахлопает этому Ламоксу по ушам. Ламокс знал о розах, и нет ему оправдания.

— Послушай, мама, мне очень жаль. Сейчас я пойду и вобью хоть немного разума в его дурацкую голову. Когда я с ним поговорю, он не осмелится даже чихнуть без моего разрешения. — Джон Томас начал постепенно продвигаться к двери.

— Ты куда пошел? — спросила мать.

— Поговорить с Лами, разумеется. После того, как я с ним…

— Не будь дураком. Его там нет.

— Как? А где же он? — Джон Томас про себя спешно взмолился, надеясь, что Ламоксу не попалось слишком много железа. Что касается бьюика, в тот раз Ламокс действительно был не виноват, и, в любом случае, машина принадлежала Джону Томасу, однако…

— Кто же его знает, где он сейчас? Шеф Драйзер сказал…

— Ламоксом интересуется полиция?

— Можно смело биться об заклад! За ним охотится весь дорожный патруль. Шеф Драйзер хотел, чтобы я пошла в город и увела его домой, но я ему ответила, что придется дожидаться твоего возвращения, чтобы ты справился с этим зверем.

— Но, мама, Ламокс послушался бы тебя. Он всегда тебя слушается. Зачем мистер Драйзер повел его в город? Он же знает, что Ламокс живет здесь. Город напугает Лами. Бедный малыш такой робкий, ему не понравится…

— Уж действительно — бедный малыш. Никто его не тащил в город.

— Но ты сама сказала…

— Ничего такого я не говорила. Если ты не будешь перебивать, я расскажу все, что произошло.

Оказалось, миссис Донахью увидела Ламокса, когда он съел только четыре или пять из ее розовых кустов. Нисколько не подумав, но с великой отвагой она выбежала на него со шваброй и с криком стала колотить по голове. Ее не постигла участь дога, хотя он мог бы справиться с ней одним глотком. У Ламокса чувство собственности было развито так же, как у домашней кошки. Люди — это не пища, напротив, это почти всегда дружелюбные существа. Поэтому его чувства были задеты, и он, расстроенный от обиды, поплелся прочь.

Следующая информация о действиях Ламокса, спустя минут тридцать, была из места, раположенного в двух милях. Стюарты жили в пригороде Уэствилля. От самого города их отделяла открытая местность, земли, используемые для сельского хозяйства. Мистер Ито имел здесь промежутке небольшую ферму, где выращивал овощи для столов гурманов. Конечно же, мистер Ито не знал, что это было за существо, когда увидел, как оно вырывает его капусту и заглатывает ее кочанами. Длительное проживание Ламокса поблизости не составляло секрета, но мистер Ито не интересовался делами других людей и никогда раньше не видел Ламокса.

Но он проявил не больше робости и раздумывал не дольше, чем миссис Донахью. Он бросился в дом и вышел оттуда с ружьем, которое досталось ему от дедушки — реликвия четвертой мировой войны, из тех, что ласково называли «убийца танков».

Мистер Ито установил ружье на скамейку и влепил из него заряд в то вместо Ламокса, на которое он садился бы, если умел бы это делать. Грохот выстрела напугал мистера Ито — он сам никогда ранее не слышал выстрела из этого ружья, а вспышка на мгновение ослепила его. Когда он протер глаза и пришел в себя, эта неизвестная зверюга исчезла.

Однако нетрудно было определить, в каком направлении она ушла. Это внезапное нападение не унизило Ламокса в такой степени, как швабра миссис Донахью, но напугало его до умопомрачения. Увлеченный свежим зеленым салатом, он стоял мордой к тройному ряду теплиц мистера Ито. Когда он почувствовал удар, а грохот выстрела дошел до его слуха, Ламокс включил самую высокую скорость и рванул в ту сторону, куда была направлена его голова. Порядок преставления им ног обычно был 1-4-5-8-2-3-6-7, и это вполне подходило для скорости от медленного черепашьего продвижения до конской рыси, сейчас же он рванул с места двойным галопом, передвигая ноги 1-2-5-6 вместе поочередно с 3-4-7-8.

Ламокс проскочил все три ряда теплиц, вероятно, даже не заметив их, и оставил за собой пролом, достаточный для проезда среднего грузовика. Прямо впереди, в трех милях, лежала деловая часть города Уэствилля. Было б гораздо лучше, если бы Ламокс двигался в противоположном направлении, где располагались горы.

Слушая сбивчивое и запутанное изложение матери, Джон Томас Стюарт всё более понимал значение произошедшего. Когда он услышал о теплицах мистера Ито, то перестал думать о своих сбережениях и стал соображать, что удастся обратить в наличные. Его ранцевый вертолет был почти новым, но это ерунда! Разве это покроет ущерб? Он подумал, нельзя ли будет получить ссуду в банке? Ясно одно: мать ему выкрутиться не поможет. Это было видно сразу.

Далее сообщения носили отрывочный характер. Похоже, Ламокс прошел через сельскую местность и вышел на шоссе, ведущее к городу. Один водитель трансконтинентального грузовика за чашкой кофе жаловался офицеру службы безопасности движения, что только что видел грузового робота без таблички с лицензией и номером, и что эта чертова штуковина не обращала внимания на рядность движения. Но для водителя грузовика это был лишь предлог резко высказаться по поводу опасности, представляемой водителями-роботами, и о том, что нельзя заменить ими водителя-человека, сидящего в кабине, с глазами, открытыми на все происходящее. Дорожный патрульный не заметил Ламокса, когда тот следовал мимо, поскольку как раз пил кофе, и на него сообщение водителя не произвело особого впечатления, поскольку этот водитель, очевидно, имел предубеждение против роботов. Тем не менее, закончив пить кофе, он позвонил и доложил о непорядке.

В центре управления дорожным движением в Уэствилле не обратили на его сообщение внимания — все были заняты творящимися в городе беспорядками.

Джон Томас прервал мать:

— Кто-нибудь из людей пострадал?

— Пострадал? Не знаю. Вероятно, Джон Томас, тебе следует избавиться от этого зверя раз и навсегда!

Он игнорировал это заявление. Было неподходящее время, чтобы вступать в спор.

— Что еще случилось?

Подробностей миссис Стюарт не знала. Около центральной части города Ламокс спустился с шоссе по дороге для пешеходов. Здесь он двигался медленно и нерешительно, активное дорожное движение и большое количество людей смущали его. Он перешел с улицы на движущуюся дорожку. Дорожка сразу же остановилась, не рассчитанная на шесть тонн нагрузки в одном месте: полетели предохранители, разомкнулись реле, и пешеходное движение в самый час пик было дезорганизована на двадцати кварталах торгового центра.

Кричали женщины, ныли дети и выли собаки, добавляя ко всему этому сумятицу. Полицейские пытались восстановить порядок, а бедный Ламокс, у которого на уме не было ничего плохого, а тем более создание паники в торговом районе, опять сделал большую, но вполне естественную ошибку… В огромной витрине магазина «Бон Марине» он увидел убежище, куда мог бы спрятаться от всего этого. Предполагалось, что прочное стекло витрины не бьется, но создатели ее не рассчитывали, что Ламокс не заметит столь чистой прозрачной поверхности. Он вошел в витрину и попытался спрятаться в выставленной для образца спальне. Это ему не совсем удалось.

Следующий вопрос Джона Томаса был прерван стуком по крыше: кто-то совершил посадку. Он бросил взгляд вверх.

— Ты кого-нибудь ожидаешь, ма?

— Что? Это, вероятно, полиция. Они сказали, что…

— Полиция? О Бо…

— Не уходи, тебе придется с ними увидеться.

— Я и не собирался уходить, — ответил он упавшим голосом и нажал кнопку, открывающую вход на крыше.

Спустя несколько секунд медленный лифт с крыши проскрипел и остановился. Дверь открылась, вошел сержант службы безопасности движения и рядовой патрульный.

— Миссис Стюарт? — спросил сержант формальным тоном. — Мое почтение, мэм. Мы… — он поймал взглядом Джона Томаса, который пытался оставаться незамеченным. — Вы Джон Томас Стюарт?

Джон сделал глотательное движение.

— Да, сэр.

— Тогда прошу немедленно следовать за нами. Прошу прощения, мэм, может, вы тоже хотите пойти?..

— Я? О нет. С меня довольно.

Сержант кивнул в знак согласия.

— Хорошо, мэм. Пойдемте, молодой человек. Каждая минута на счету. — Он взял Джона за руку.

Джон попытался не подчиниться.

— Эй, в чем дело? У вас есть ордер или что-нибудь в этом роде?

Полицейский, остановившись, казалось, досчитал до десяти, а затем медленно ответил:

— Сынок, у меня нет ордера, но если ты тот самый Джон Томас Стюарт, которого я ищу, а я знаю, что это так, тогда, если не хочешь, чтобы с этим космическим как его там, кого ты приютил, случилось что-нибудь опасное и неприятное, тогда лучше заткнись и пойдем с нами.

— Да-да, я пойду, — поспешно сказал Джон Томас.

— Хорошо. Не доставляй мне больше забот.

Джон Томас молча последовал за ними.

В те три минуты, за которые патрульная машина домчалась до деловой части города, он пытался выяснить, насколько плохо обстоят дела.

— Мистер патрульный? Никто ведь не пострадал, да?

— Сержант Мендоза, — ответил патрульный. — Надеюсь, что нет.

Джон Томас задумался над этим мрачным ответом.

— А Ламокс все еще в «Бон Марше»?

— Это ты его так зовешь — Ламокс? Не слишком выразительно для такой твари. Нет, мы его оттуда выкурили. Он под виадуком Уэст Аррайе… надеюсь.

Ответ прозвучал зловеще.

— Что вы имели в виду под «надеюсь»?

— Ну, сначала мы блокировали улицы Мейн и Гамильтон, затем все же выгнали его из магазина с помощью огнетушителей. Ничто другое на него, казалось, не действовало. Дубинки от него лишь отскакивали. Слушай, из чего сделана шкура этого зверя? Из легированной стали?

— Ну, не совсем, — ирония сержанта Мендозы была так близка к его опасениям, что Джону Томасу расхотелось продолжать беседу. Он все еще беспокоился, не полакомился ли Ламокс каким-нибудь железом.

После съеденного бьюика в его росте произошел невероятный рывок: за две недели он вырос от размеров гиппопотама до своих нынешних невероятных габаритов, гораздо больших, чем был во все предшествующие годы. От поглощенного железа он сильно вытянулся в длину, и кожа его напоминала брезент, натянутый на каркас. Его неземной скелет выпирал через кожу. Понадобилась трехлетняя высококалорийная диета, чтобы он снова пополнел. С этого времени Джон Томас старался держать металл подальше от Ламокса, особенно железо, хотя ранее отец и дедушка всегда подкармливали его кусочками металлолома.

— Кое-как огнетушителями мы его вытурили. Он чихнул, сбил при этом двух человек. Тогда мы взяли еще огнетушителей и завернули его на Гамильтон, предполагая отогнать на открытую пригородную местность, где бы он не смог причинить столько разрушений, и думали, как бы отыскать тебя. Какое-то время все шло как надо — ну, иногда оказывался сбит фонарный столб, раздавлен автомобиль или что-то в этом роде, — и мы добрались к месту, откуда собирались завернуть его на Хиллкрест и направить назад, к тебе. Но он ушел от нас, направился на виадук. Однако ограждение не выдержало, и он свалился… ну, сейчас ты сам увидишь. Мы приехали.

С полдюжины полицейских аэрокаров висело над концом виадука. Вокруг было много частных аэрокаров и один или два аэробуса, патрульные аэрокары оттесняли их от места происшествия. В воздухе также мелькали несколько сот людей на ранцевых вертолетах, носящихся взад и вперед, подобно летучим мышам, среди аэрокаров, еще больше затрудняя работу полицейских. На земле несколько офицеров службы безопасности движения, носящие нарукавные повязки, при поддержке группы полиции направляли движение транспорта в сторону от виадука и от грузовой дороги, которая проходила под ним. Водитель их аэрокара пробирался через рой воздушного транспорта, разговаривая при этом по радиофону, висящему у него на груди. Ярко-красный аэрокар шефа Драйзера отделился от скопления машин у конца виадука и направился к ним.

Оба аэрокара замерли в нескольких ярдах друг от друга и в сотне ярдов над виадуком. Джон Томас увидел огромную брешь в ограждении, но самого Ламокса не было видно, мешал виадук. Дверь командного аэрокара отворилась, и из него выглянул шеф Драйзер. Лицо его было обеспокоенным, а лысая голова покрыта бисеринами пота.

— Скажите этому парню, Стюарту, пусть высунет голову.

Джон Томас опустил стекло.

— Да, сэр?

— Парень, ты сможешь справиться с этим чудовищем?

— Конечно, сэр.

— Будем надеяться, что это так. Мендоза! Высади его, пусть попробует.

— Есть, сэр. — Мендоза поговорил с водителем, и тот подлетел к виадуку и начал снижаться над ним. Теперь удалось увидеть Ламокса: он нашел себе убежище, забившись под мостом в самый угол дальний и стараясь быть как можно менее заметным. Джон Томас высунулся и позвал его:

— Лам! Лами, мальчик! Иди к папочке!

Животное зашевелилось, и конец виадука задвигался вместе с ним. Из-под конструкции показалось около одиннадцати футов его передней части, и он начал дико озираться вокруг.

— Я здесь, Лами, наверху!

Ламокс увидел своего друга и расплылся в улыбке идиота. Сержант Мендоза пробурчал команду:

— Давай ниже, Слэтс. Прямо над ним.

Водитель немного снизился, затем забеспокоился.

— Хватит, сержант. Я уже видел, на что способен этот зубастик.

— Хорошо, хорошо. — Мендоза опустил дверцу и выбросил веревочную лестницу для спасательных работ. — Сможешь по ней спуститься, сынок?

— Конечно.

Удерживаемый Мендозой за руку, Джон Томас выскользнул за дверь и ухватился за лестницу. Он начал спускаться и дошел до последней перекладины; это было в шести футах над головой Ламокса. Он посмотрел вниз.

— Подыми голову, детка, и спусти меня.

Ламокс оторвал вторую пару ног от земли и осторожно подвел свой широкий череп под Джона Томаса, который встал на него, слегка покачиваясь и удерживая равновесие. Ламокс бережно опустил его на землю.

Джон Томас спрыгнул и повернулся к Ламоксу. Так, похоже, от падения Лам не пострадал. Это уже хорошо. Сначала он отведет его домой, а затем — осмотрит сантиметр за сантиметром.

Между тем Ламокс терся о его ноги и издавал звук, весьма похожий на мурлыкание. Джон напустил на себя строгий вид.

— Нехороший Лами. Нехороший, нехороший Лами… Ну почему ты такой глупый, а?

Ламокс выглядел смущенным. Он опустил голову и широко открыл рот.

— Я не хотел, — запротестовал он своим девчоночьим голосом.

— Не хотел! Не хотел! Ты никогда не хочешь. Вот возьму и запихну твои передние ноги тебе в глотку. Понял? Нет? Изобью тебя в кашу, а затем сделаю из тебя коврик. Никакого тебе ужина. Не хотел, вот уж действительно!

Ярко-красный автомобиль подлетел ближе и повис в воздухе.

— Все в порядке? — спросил шеф Драйзер.

— Конечно.

— Хорошо. План таков. Я отодвигаю ту преграду впереди. Ты отводишь его назад на Хиллкрест, поверху, через разводной мост. Там тебя будут ждать сопровождающие. Ты следуешь за чудовищем и остаешься с ним всю дорогу. Понял?

— Лады. — Джон Томас увидел, что в обоих направлениях дорога блокирована специальными щитами на случай беспорядков — тракторами, на которых впереди смонтированы тяжелые плиты, чтобы можно было ставить временный барьер через улицу или площадь.

Такое оборудование было стандартным для любых сил обеспечения городской безопасности со времени волнений девяносто первого года, но он не помнил, чтобы в Уэствилле когда-либо это применяли. Джон начал сознавать, что день, когда Ламокс оказался в городе, не скоро будет забыт.

Он был рад, что Ламокс слишком робок, чтобы начать жевать эти стальные щиты. Появилась надежда, что его зверь весь день был слишком занят, и у него не нашлось времени есть металл.

— Ладно, давай выбирайся из этой дыры. Мы идем домой.

Ламокс охотно подчинился. Виадук снова задрожал, когда он задел за него.

— Сделай мне седло.

Средняя часть туловища Ламокса прогнулась. После некоторого раздумья часть его спины приняла контуры, напоминающие стул.

— Да стой же спокойно, — скомандовал Джон Томас. — Я не хочу, чтобы ты отдавил мне пальцы.

Ламокс застыл, не шевелясь, слегка вздрагивая, а молодой человек вскарабкался на него, хватаясь за его складки прочной кожи. Он уселся как раджа, собирающийся на охоту на тигра.

— Отлично. Ну, иди потихоньку по дороге. Нет, нет! Повернись, дурацкая твоя башка! Вверх, а не вниз!

Ламокс послушно повернулся и зашагал.

Два наземных патрульных автомобиля следовали впереди них, еще два — сзади. Помидорно-красный аэрокар шефа Драйзера носился над ними кругами на безопасном расстоянии. Джон Томас откинулся на спинку стула, используя это время на сочинение того, что скажет Ламоксу, а также того, что скажет матери. С первой речью было намного легче, он мысленно возвращался к ней и приукрашивал свежими прилагательными. Однако относительно второй речи он был в затруднении.

Они были уже на полпути домой, когда к небольшой процессии спустился человек на ранцевом вертолете. Он игнорировал красный предупреждающий сигнал на аэрокаре шефа дорожного патруля и спланировал прямо на огромного звездного зверя. Джону Томасу показалось, что стремительную манеру Бетти он узнал еще до того, как смог различить ее черты, и не ошибся. Он обхватил ее ноги как раз в тот момент, когда она выключила двигатель.

Шеф Драйзер с яростью распахнул окно и высунул голову. Полился поток брани, но Бетти прервала это словоизвержение:

— Отец Драйзер! Что за ужасная манера говорить!

Он остановился и присмотрелся к ней.

— Да это Бетти Соренсон!

— Ну конечно. И должна сказать, шеф, что когда обучалась у вас в воскресной школе, никогда не думала, что доживу до того, что услышу, как вы разговариваете на таком языке. И если это образец для подражания, я думаю, что…

— Девушка, попридержите язык.

— Я? Но это вы использовали такие выражения…

— Тихо. С меня на сегодня хватит. Давай, заводи свой вертолет и выметайся отсюда. Это официальное дело. Так что — уматывай.

Она посмотрела на Джона Томаса и подмигнула. Затем сделала невинное лицо.

— Нет, шеф, я не могу этого сделать.

— Это почему же?

— У меня закончилось горючее. Это было аварийное приземление.

— Бетти, не говори мне неправду.

— Я? Неправду? Ну что вы, святой отец Драйзер.

— Вот я тебе сейчас почитаю псалмы! Если твои баки пусты, слезай с этого чудовища и шагай домой. Оно опасно.

— Лами опасен? Да Лами мухи не обидит. И кроме того, вы хотите, чтобы я пошла домой одна? По загородной дороге? Когда почти темно? Вы меня изумляете.

Драйзер плюнул и закрыл окно. Бетти выпуталась из своей экипировки и уселась на широкое сиденье, которое Ламокс устроил для нее без напоминаний.

Джон Томас посмотрел на девушку.

— Привет, проныра!

— Привет, тугодум!

— Не знал, что ты знакома с шефом.

— А я со всеми знакома. Слушай сюда. Я примчалась на всех парах, спотыкаясь и падая, как только услышала по радио эту новость. Ты и Ламокс не сможете сами выкрутиться из этого положения, даже если большую часть хлопот возьмет на себя Ламокс — поэтому я и здесь. Так что давай рассказывай все подробно, ничего от меня не утаивай.

— Ловкий Алек!

— Не трать время на комплименты. Это, вероятно, последний шанс на приватное обсуждение перед тем, как они хорошенько возьмутся за тебя, поэтому лучше говори быстрее.

— Ха! Ты кто такая? Адвокат?

— Я больше, чем адвокат, мои мозги не забиты застарелыми прецедентами. Я могу творчески подойти к данному вопросу.

— Ну ладно… — Джон Томас действительно в присутствии Бетти чувствовал себя увереннее. Теперь они с Ламоксом не одни против враждебного мира. Он рассказал ей всю историю, а она внимательно выслушала.

— Кто-нибудь пострадал? — наконец спросила она.

— Не думаю. Во всяком случае, они мне не сказали.

— Если пострадал — непременно сказали бы, — она села прямо. — В таком случае, нам не о чем беспокоиться.

— Как? Разрушений на сотни, а может быть, на тысячи! Хотел бы я знать, что ты называешь беспокойством.

— Лишь бы из людей никто не пострадал, — ответила она. — Все остальное можно уладить. В крайнем случае, Ламоксу придется обанкротиться.

— Ха! Глупая мысль.

— Если ты думаешь, что это глупо, то ты никогда не был на суде.

— А ты?

— Не отклоняйся от предмета разговора. Как бы там ни было, на Ламокса совершено нападение опасным оружием.

— Это не причинило ему никакого вреда, только слегка обожгло.

— Не имеет значения. Это, несомненно, вызвало у него сильное психическое потрясение. Я не уверена, что он несет ответственность за все то, что случилось потом.

— Ты не против, если я тоже буду так считать?

— Нет, но пока я не увижу, как повернется дело, не будь слишком самоуверенным.

Шествие в молчании двигалось к дому Стюартов. Когда они остановились, Бетти дала Джону Томасу дополнительный совет.

— Ничего не признавай. Ничего. И ничего не подписывай. Позвони мне, если тебе понадоблюсь.

Миссис Стюарт встречать их не вышла. Шеф Драйзер вместе с Джоном Томасом осмотрели дыру в решетке, и Ламокс при этом нависал над их головами. Шеф патруля молча смотрел, как Джон Томас взял веревку и привязал ее поперек дыры.

— Ну вот, теперь он не выберется.

Драйзер от изумления раскрыл рот.

— Ты в своем уме, сынок?

— Вы не понимаете, сэр. Решетка не остановит его, даже если мы ее починим… нет, если он захочет выбраться, то сделает это. И я знаю, что удержать его не сможет ничто. Но вот эта веревка — сможет. Ламокс?

— Да, Джонни?

— Видишь эту веревку?

— Да, Джонни.

— Если оборвешь ее — я оторву твою глупую дурацкую башку. Понял?

— Да, Джонни.

— Ты никогда больше не будешь выходить со двора, если я не беру тебя с собой.

— Хорошо, Джонни.

— Обещаешь? Клянешься на сердце?

— Клянусь.

— В действительности-то, никакого сердца у него нет, — продолжал Джон Томас. — У него децентрализованная циркуляционная система кровообращения. Это как…

— По мне, пусть даже у него будут хоть центробежные насосы, пока он остается дома.

— Он останется здесь. Лами никогда еще не нарушал клятву на сердце, хотя у него и нет такого органа.

Драйзер покусал большой палец.

— Ладно. Я оставлю здесь на ночь человека с портативной рацией. А завтра привезем несколько тавровых стальных брусьев вместо этого дерева.

Джон Томас хотел сказать: «Нет, только не сталь», но сдержался.

— Что-то не так? — спросил Драйзер.

— Нет, ничего.

— А ты тоже приглядывай за ним.

— Он не выйдет отсюда.

— Лучше б не вышел. Ты понимаешь, что вы оба под арестом, да? Но я не могу запереть это чудовище.

Джон Томас не ответил. Раньше он этого не понимал, теперь увидел, что это не вызывает сомнений. Драйзер продолжал более мягко:

— Постарайся не волноваться. Похоже, ты хороший парень, и все отличного мнения о твоем отце. Теперь мне надо пойти в дом, поговорить с твоей матерью. Тебе лучше побыть здесь до прибытия моего человека… И представишь его, что ли, этому… — он с сомнением взглянул на Ламокса.

Джон Томас остался, тогда как шеф дорожного патруля ушел в дом. Сейчас было самое время задать Ламоксу взбучку, но настроения для этого не было. Не теперь.

2. Министерство инопланетных дел.

Неприятности Джона Томаса Стюарта одиннадцатого казались ему единственными в своем роде и доставляющими невыносимые мучения, и все же он был не один такой, даже в окрестностях Уэствилля. Маленький мистер Ито страдал от неизбежной болезни — пожилого возраста. Эта болезнь спустя какое-то время его доконает. Бессчетное количество других людей молча страдали за запертыми дверями от приступов тихого отчаяния, которое может коснуться и мужчины, и женщины, по причинам финансовым, семейным, здоровья или внешнего вида.

Еще дальше, в столице штата, губернатор безнадежно уставился на кипу бумаг — свидетельские показания, которые, без сомнения, отправят в тюрьму его старого и самого верного друга. Еще дальше, на Марсе, разведчик покинул потерпевший аварию вездеход и отправился в долгий пеший путь назад, к базе. Ему так и не удастся его завершить.

Невероятно далеко, в двадцати семи световых годах, звездный корабль «Боливар» совершал межпространственный переход. Из-за дефекта в крошечном реле это произошло на одну десятую секунды позже, чем следовало. «Боливар» будет блуждать среди звезд много-много лет, но так и не найдет путь домой.

Непостижимо далеко от Земли, посреди местного звездного скопления, раса обитающих на деревьях ракообразных медленно вымирала под натиском молодой и более агрессивной расы земноводных. Пройдет несколько сот земных лет, прежде чем ракообразные вымрут, но исход этого противостояния уже не вызывал сомнения. Это заслуживало сожаления по человеческим меркам, поскольку раса ракообразных обладала умственными и духовными способностями, гармонирующими с человеческими чертами характера до такой степени, что сотрудничество с ними могло бы обогатить земную цивилизацию. Но когда первый землянин высадится там в будущем, спустя одиннадцать тысяч лет, ракообразные уже давно будут мертвы.

И снова на Земле, в столице Федерации, его превосходительство высокочтимый Генри Гладстоун Кику, магистр гуманитарных наук (Оксон), доктор гонорис кауза литературы (Кейптаун), кавалер различных орденов, постоянный помощник министра инопланетных дел, не беспокоился о ракообразных, поскольку никогда о них не узнает. Его также не беспокоил звездный корабль «Боливар» — хотя еще побеспокоит. Помимо самого корабля, потеря одного из пассажиров вызовет цепную реакцию головных болей у мистера Кику, затем у его родных и близких.

Мистер Кику отвечал за все и вся, что находилось за пределами земной ионосферы. Все, что касалось отношений между Землей и любой другой частью исследованной вселенной, также лежало на его плечах. Даже дела, внешне выглядящие чисто земными, также были под его попечительством, если затрагивали или затрагивались в любой мере чем-либо, что было внеземным, межпланетным или межзвездным по характеру. Действительно, очень широкий диапазон.

Беспокоящие его проблемы включали в себя такие вещи, как импорт марсианской песчаной травы, соответствующим образом мутированной для тибетского плоскогорья. Учреждение мистера Кику не давало согласия на эту идею до тех пор, пока не произведено тщательное математическое моделирование возможного влияния на австралийскую овцеводческую промышленность и десяток других факторов. Подобные вещи делались осторожно, всегда с оглядкой на такой ужасный пример, как Мадагаскар и марсианские ягоды. Экономические аспекты задержки этого решения мистера Кику ничуть не беспокоили, неважно, скольким он при этом наступил на их любимую мозоль. Другие же вопросы не давали ему спать по ночам — такие как решение не давать полицейского эскорта студентам, обучающимся в Годдарде в порядке студенческого обмена с Проционом-7, несмотря на очень реальную опасность для них со стороны провинциальных землян, обремененных предрассудками против существ с неземным расположением конечностей или глаз. Цефалоподы этой планеты были весьма чувствительным существами, и нечто подобное полицейскому эскорту было у них наказанием для преступников.

Конечно, у мистера Кику был очень большой штат помощников, а также, разумеется, помогал ему и сам министр. Министр делал доклады, встречал очень важных посетителей, давал интервью и многими другими способами облегчал невыносимый без такой поддержки груз для мистера Кику, и мистер Кику первый это признавал. До тех пор, пока нынешний министр вел себя хорошо, занимался своим делом, брал на себя заботу о появлении в обществе и позволял помощнику министра заниматься делами министерства, он получал одобрение мистера Кику. Но если бы он не стал сам тащить свой груз, а переложил бы его на других сотрудников, мистер Кику смог бы найти способ избавиться от него. Но прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как он однажды счел необходимым принять столь решительные меры. Даже самого молодого свежеиспеченного политического деятеля можно впрячь в повозку.

Мистер Кику еще не сформировал свое мнение относительно нынешнего министра. Он об этом даже не думал. Вместо этого он изучал листок с синопсисом, прикрепленный к объемистой папке проекта «Цербер» — интереснейшего предложения относительно исследовательской станции на Плутоне. На его пульте зажегся предупреждающий сигнал, он поднял голову и увидел, что дверь между его кабинетом и кабинетом министра раскрылась. Вошел министр, насвистывая «Забери меня поиграть в мячик». Мистер Кику мотива не узнал.

— Привет, Генри. Нет-нет, не вставай.

Мистер Кику и не собирался вставать.

— Здравствуйте, господин министр! Чем могу быть полезен?

— Ничего, ничего, — министр остановился у стола Кику и взял лежавшую на нем папку с проектом. — Над чем вы сейчас ломаете голову? «Цербер»? Генри, это же чисто организационный вопрос. Почему мы должны об этом беспокоиться?

— Некоторое аспекты, — осторожно заметил мистер Кику, — имеют к нам прямое отношение.

— Ну да, понятно. Бюджет и тому подобное. — Его взгляд упал на выделенную жирным шрифтом строку: «Расчетная стоимость: три с половиной миллиарда и 7,4 человеческих жизней». — Что это? Я не могу просить Совет утвердить такое. Это нереально.

— Это лишь прикидка, — невозмутимо сказал мистер Кику. — Первоначально было свыше восьми миллиардов и более ста жизней.

— Я имею в виду не деньги. Но это вот… Вы фактически просите Совет, чтобы он подписал приговор семи и четырем десятым человека. Нельзя так поступать, это негуманно. И скажите мне все-таки, что за дьявольщина эти четыре десятых человека? Как вы можете убить часть человека?

— Господин министр, — терпеливо ответил его подчиненный, — любой проект, более значительный, чем повесить качели возле школы, подразумевает вероятную потерю человеческой жизни. Но здесь фактор риска очень низок: это значит, что работа на строительстве «Цербера» будет в среднем безопаснее, чем если бы человек оставался на Земле. Таков мой предварительный расчет.

— Да? — министр снова взглянул на черновик проекта. — Но тогда почему бы так и не сказать? Выставить все в лучшем свете, как это принято?

— Этот доклад только для меня, то есть — только для нас. В докладе для Совета будут подчеркнуты принятые меры предосторожности и не будет включен расчет на смерти, что, все-таки, является лишь предположением.

— Гм-м-м, предположением? Да, конечно, — министр положил доклад и, казалось, потерял к нему интерес.

— Что-нибудь еще, сэр?

— А, да. Генри, старина, вы знаете этого высокопоставленного чиновника с Раргиля, которого мне следует сегодня принять? Доктор… как его там?

— Доктор Фтаемл, — мистер Кику бросил взгляд на контрольное табло на своем столе. — Ваша встреча через час и семь минут.

— Я как раз об этом. Боюсь, мне придется попросить вас заменить меня. Извинитесь перед ним и тому подобное. Скажите ему, что важные государственные дела…

— Сэр, я бы этого не советовал. Он ожидает, что его примет официальное лицо вашего ранга — раргилиане такие дотошные, когда дело касается формальностей.

— О, да этот туземец наверняка не увидит разницы.

— Этот — увидит, сэр.

— Ну пусть думает, что вы… В общем, мне все равно. Но меня здесь не будет, и точка. Генеральный секретарь пригласил меня на партию в теннис, а приглашение от Генерального секретаря — это, хочешь не хочешь…

Мистер Кику знал, что это не соответствует действительности, но сохранил это в себе.

— Хорошо, сэр.

— Благодарю тебя, старина.

Министр вышел, посвистывая. Когда дверь за ним закрылась, мистер Кику со злостью ударил по ряду клавиш на своем пульте. Теперь он был блокирован и к нему невозможно было пробиться по телефону, видеоканалу или любыми другими средствами, за исключением, разве что, кнопки аварийной сигнализации, которой за двенадцать лет лишь один раз воспользовался министр. Кику облокотился на стол, закрыл голову руками и запустил пальцы в густые волосы на макушке.

Эта неприятность, та неприятность, еще одна неприятность… Зачем он уехал из Африки? Откуда у него взялась эта тяга к общественной деятельности? Тяга, уже давно превратившаяся в обыкновенную привычку.

Он выпрямился, открыл средний ящик стола. Тот весь был заполнен проспектами с рекламой недвижимости в Кении. Он вытащил несколько проспектов и вскоре занимался сравнением относительных достоинств. Хоть здесь была какая-то ложка меду: иметь богатство в более чем восемьсот акров земли, половина которой обработана, и семь действующих колодцев на своем участке. Он посмотрел на карту и фотоснимки и почувствовал себя значительно лучше. Спустя некоторое время он убрал проспекты и закрыл ящик. Теперь он признался себе, что хотя то, что говорил шефу, было правдой, его собственная нервная реакция происходила, главным образом, от преследовавшей его всю жизнь боязни змей. Будь доктор Фтаемл кем угодно, но не раргилианином, или будь раргилиане не медузогуманоидами, он бы не возражал. Конечно, он знал, что те щупальца, что растут на голове раргилианина, не змеи, но его желудок в это не верил. Надо бы найти время для гипнотического сеанса перед тем… впрочем, нет, времени не оставалось. Придется вместо этого принять таблетку.

Он со вздохом перевел переключатели в их нормальное положение. Его корзина для входящих документов тотчас же начала наполняться, и все индикаторы запросов связи зажглись. Но лампочки горели янтарным светом, мигающе-красного среди них не было, и он не стал обращать на них внимания, а взглянул на то, что падало в корзину. Большинство бумаг были просто обычной информацией о текущих делах: какие меры уже приняты его подчиненными или их подчиненными. Иногда он проверял существо вопроса и предложенное по нему решение, потом бросал доклад в прожорливую пасть корзины для исходящих документов.

Поступил некий радиотайп, необычный в том смысле, что дело касалось существа, которое было неземным, но не классифицированным по типу и происхождению. Связанный с ним инцидент был не столь важным — какая-то чепуха в одной из деревень в западной части континента. Но тот факт, что замешано неземное существо, автоматически требовал доклада от местной полиции в министерство, а отсутствие классифицированности не позволяло принять меры согласно инструкции. И вот в результате — этот доклад…

Мистер Кику никогда не видел Ламокса и не проявил бы к его делу какого-то интереса, даже если бы и увидел его. Но Кику твердо знал, что каждый контакт с теми, кто «оттуда» — единственный в своем роде. Вселенная безгранична в своем многообразии. Предположить без знания, сделать вывод по аналогии, принять неизвестное за не требующее доказательств — все это означало возможность катастрофы.

Мистер Кику глянул на свой список, чтобы посмотреть, кого бы он мог туда послать. Любой из его служащих мог действовать в качестве представителя первичной и высшей юридической инстанции в любом деле, касающемся неземных существ. Но кто сейчас на Земле и свободен? Гм-м-м.

Сергей Гринберг вполне подходящий человек. А служба коммерческой информации может денек-другой обойтись без своего начальника.

Он щелкнул переключателем.

— Сергей?

— Да, шеф?

— Занят?

— И да, и нет. Подрезаю ногти и пытаюсь придумать, за что налогоплательщикам следовало бы увеличить мою зарплату.

— Думаешь, надо? Посылаю тебе светокопию. — Мистер Кику нашел фамилию Гринберга на передающем устройстве, бросил светокопию в корзину исходящих документов и подождал несколько секунд, пока не увидел на экране, как Гринберг вынул ее из своей корзины для входящих документов.

— Прочти.

Гринберг ознакомился.

— Я слушаю, шеф.

— Свяжись с местным судьей и сообщи, что мы вмешиваемся в это, затем слетай и разберись, в чем там дело.

— Ваше желание для меня — приказ, мой повелитель! Ставлю два к одному, что это все-таки земное существо.

— Пари не будет. Ты, вероятно, прав. Но всякое бывает. Мы не можем рисковать.

— Я свяжусь с этими провинциалами. Где находится эта деревня? Уэствилль, или как ее там?

— Откуда я знаю? Текст перед тобой.

Гринберг глянул на сообщение.

— Э-э-э… Вы что думаете? Это же в горах… Такое может занять две-три недели, шеф. Как вам это понравится?

— Затратишь больше трех дней — вычту из ежегодного отпуска. — Мистер Кику отключился и вернулся к своим делам.

Он ответил на десяток вызовов и с таким энтузиазмом принялся за разбор дел, что вскоре показалось дно его корзины входящих документов — но ненадолго. Затем заметил, что настало время для приема раргилианина. Тело его покрылось гусиной кожей, и он поспешно полез в стол за одной из специальных таблеток, которые врач советовал принимать не слишком часто. Едва он успел ее проглотить, как зажегся сигнал от приемной министра.

— Сэр, пришел доктор Фтаемл.

— Проводите его. — Мистер Кику пробормотал какое-то заклинание на своем родном языке — вероятно, одно из тех, что его предки использовали против змей.

Пока дверь раскрывалась, он придал своему лицу выражение, подходящее для приема посетителей.

3. Неуместный вопрос.

Вмешательство Министерства инопланетных дел в дело Ламокса не отложило слушание, а наоборот, ускорило его. Мистер Гринберг позвонил окружному судье, договорился с ним, что воспользуется его залом суда, и попросил все стороны и свидетелей быть в суде к десяти часам следующего утра — включая, разумеется, и это неземное чудовище, из-за которого весь сыр-бор разгорелся. На последнее требование судья О'Фаррел обратил особое внимание:

— Это создание — оно вам тоже нужно?

Гринберг сказал, что он решительно за то, чтобы это неземное существо присутствовало, поскольку именно его участие в деле было причиной вмешательства Министерства.

— Судья, мы, люди из Министерства, не любим совать нос в ваши местные дела. Увидев его и задав свидетелям несколько вопросов, я, вероятно, смогу откланяться, что будет удобнее для нас обоих. Именно это якобы внеземное существо — причина моего приезда. Единственная причина. Поэтому — пусть оно присутствует, ладно?

— Видите ли, оно довольно велико. Возможно, слишком, чтобы приводить его в зал суда. Я, правда, его уже несколько лет не видел, но, думаю, оно с тех пор только выросло — а даже в то время было слишком велико, чтобы находиться в помещении. Не могли бы вы посмотреть на него на месте?

— Можно, хотя я придерживаюсь убеждения, что все, относящееся к слушанию дела, должно быть собрано в одном месте. Где оно находится?

— Под арестом по месту жительства, вместе со своим владельцем. Они живут за городом, в нескольких милях отсюда.

Гринберг на минуту задумался. Будучи человеком непритязательным, из тех, которым все равно, где есть и спать, он, когда касалось дел Министерства, действовал по принципу перекладывания всей беготни на других. Иначе ему не удавалось бы справиться с громадной нагрузкой делами.

— Мне не хотелось бы выезжать в провинцию, поскольку я планировал придержать свой корабль и завтра, по возможности, после полудня вернуться в столицу. Это очень срочно… имеет отношение к марсианскому договору.

Последнее было стандартной выдумкой Гринберга, когда он хотел поторопить кого-либо не из Министерства.

Судья О'Фаррел пообещал, что все устроит.

— Мы сделаем временный загон на лужайке около здания суда.

— Прекрасно! До завтра, судья. Благодарю вас за все.

За два дня до того, как Ламокс вырвался на свободу, судья О'Фаррел отправился на рыбалку. К его возвращению в городе уже навели порядок, а в силу установленного им для себя принципа, он старался не слушать и не читать газетных сообщений или разговоров, касающихся дел, которые ему, возможно, предстоит вести. Позвонив шефу дорожного патруля Драйзеру, он не предполагал, что могут быть какие-то затруднения с перемещением Ламокса.

Шеф Драйзер высунулся из верхнего люка своей машины.

— Судья, у вас голова на месте?

— Хм, священник, что вас беспокоит?

Драйзер пытался возражать, но судья отмел все его доводы. Тогда они оба позвонили мэру. Мэр побывал на той же самой рыбалке, и потому встал на сторону О'Фаррела. Он сказал:

— Шеф, вы меня удивляете. Мы не можем позволить, чтобы важный чиновник решил, будто мы настолько отсталы, что не способны справиться с подобным пустяком.

Драйзер тяжело вздохнул и позвонил в компанию «Горные Штаты: стальные и сварочные работы».

Шеф Драйзер решил доставить Ламокса до того, как станет светло — ему хотелось посадить его в клетку, пока на улицах мало народа. Но никто не подумал поставить об этом в известность Джона Томаса. Он был разбужен в четыре часа утра в плохом настроении: пробуждение прервало его кошмар, и вначале он подумал, что с Ламоксом случилось что-то ужасное.

Когда же ситуация для него прояснилась, стало понятно, что на сотрудничество с ним нельзя было рассчитывать. Он оказался «тяжел на подъем», из тех, у кого по утрам в крови ощущается нехватка сахара, и от них нельзя ничего добиться, пока они хорошенько не позавтракают — на чем он сейчас и настаивал.

Шеф Драйзер выглядел рассерженным. Миссис Стюарт, с видом «мама знает лучше», сказала:

— Дорогой, ты не думаешь, что тебе лучше…

— Я думаю, что мне надо позавтракать. И Ламоксу — тоже.

Драйзер заметил:

— Молодой человек, вы ведете себя неправильно. Прежде всего, имейте в виду, что у вас будут большие неприятности. Пошли. Вы сможете позавтракать и в городе.

Джон Томас упорно гнул свое. Его мать резко сказала:

— Джон Томас, это невыносимо! Ты слышишь? С тобой так же трудно разговаривать, как когда-то с твоим отцом.

Но упоминание об отце лишь укрепило его на неверном пути. Он с горечью сказал:

— Почему ты не защищаешь меня, мама? В школе мне говорили, что любой гражданин не может быть уведен из своего дома по прихоти полиции. Но ты прилагаешь все силы, чтобы помочь ему, а не мне. На чьей ты стороне?

При этих его словах она посмотрела на сына с крайним удивлением.

— Джон Томас! Ты не смеешь разговаривать так со своей матерью!

— Да, — согласился шеф Драйзер. — Будь вежлив со своей мамой, или я тебя отшлепаю ладошкой — неофициально, конечно. Чего я не выношу, так это когда мальчик груб со старшими. — Он расстегнул мундир и вытащил из-за пазухи сложенную бумагу. — Сержант Мендоза рассказал мне, как ты выкаблучивался, так что я пришел, предварительно подготовившись. Вот ордер. Ну, теперь идешь? Или мне тащить тебя?

Он стоял, хлопая бумагой по ладони, но не протягивая ее. Когда Джон Томас потянулся за ордером, он отдал его и ждал, пока тот прочитает. Наконец шеф Драйзер сказал:

— Ну? Ты удовлетворен?

— Это всего лишь судебная повестка, — сказал Джон Томас, — предписывающая мне явиться вместе с Ламоксом.

— Так оно и есть.

— Но в ней сказано, что явиться нужно к десяти часам. И в ней не говорится, что мне нельзя сначала позавтракать…

Шеф Драйзер глубоко вздохнул, заметно раздаваясь в стороны. Его лицо, уже порозовевшее, теперь стало красным, но он ничего не ответил.

Джон Томас сказал:

— Мам, я собираюсь устроить себе завтрак. Тебе тоже что-нибудь сделать?

Она посмотрела на Драйзера, затем снова на сына и закусила губу.

— Не беспокойся, — сказала она недовольно. — Я приготовлю завтрак. Мистер Драйзер, выпьете с нами кофе?

— Это любезно с вашей стороны, мадам. Не откажусь. Я всю ночь на ногах.

Джон Томас посмотрел на них.

— Сбегаю, посмотрю на Ламокса, — он помедлил в нерешительности и добавил: — Я сожалею, что был груб, мам.

— Ладно, больше не будем об этом, — холодно ответила она.

Он собирался сказать еще несколько слов в свое оправдание, но передумал и вышел.

Ламокс тихо посапывал, вытянувшись так, что одна его половина находилась внутри домика, другая — снаружи. Его сторожевой глаз был поднят над шеей, как всегда, когда он спал. При приближении Джона Томаса он повернулся и оглядел его, но поскольку та часть Ламокса, которая бодрствовала, узнала юношу, звездный зверь не проснулся. Джон Томас, удовлетворенный, вернулся в дом.

За завтраком страсти успокоились, и к моменту, когда Джон Томас съел две тарелки овсяной каши, яичницу-глазунью, гренки и выпил чашку какао, он готов был признать, что шеф Драйзер всего лишь выполнял свои обязанности и, конечно же, не гонял собак в свое удовольствие. В свою очередь, шеф Драйзер, подзакусив, решил, что нет ничего плохого в том, чтобы иногда править мальчиком твердой рукой и время от времени устраивать ему взбучку. Плохо, что матери пришлось растить его одной, — похоже, она хорошая женщина.

Подбирая с тарелки остатки яичницы куском хлеба, он сказал:

— Я почувствовал себя лучше, миссис Стюарт. Это правда. Домашняя кухня для вдовца — наслаждение. Но я не решусь признаться в этом своим людям.

Миссис Стюарт поднесла руку ко рту.

— О, я забыла о них! — и добавила: — Я быстренько сварю еще кофе. Сколько их там?

— Пятеро. Но не беспокойтесь, мэм, они позавтракают после дежурства. — Он повернулся к Джону Томасу. — Готов, юноша?

— Угу… — ответил тот и повернулся к матери. — Почему бы и им что-нибудь не приготовить, мам? Мне еще надо разбудить Ламокса и покормить его.

К тому времени, когда Ламокс пробудился, поел и получил все наставления, все пять патрульных наслаждались второй чашкой кофе после горячего завтрака. В целом все это более напоминало дружеский визит, а не арест. Было далеко за семь, когда процессия появилась на дороге.

Около девяти часов они водворили Ламокса во временную клетку возле здания суда. Ламокс был в восторге от запаха стали и хотел тотчас же откусить кусочек. Джон Томас вынужден был проявить твердость. Он вошел к Ламоксу в клетку и стал ласкать его и разговаривать с ним, тогда как рабочие начали заваривать проход. Он несколько обеспокоился, увидев массивную стальную конструкцию, поскольку ему не представилось случая сказать шефу Драйзеру, что сталь против Ламокса не просто бесполезна… Но теперь, похоже, говорить что-либо слишком поздно. Особенно поскольку шеф Драйзер гордился своим загоном. Времени на заливку фундамента не было, поэтому он заказал коробку открытого типа из стальных балок, с крышей, днищем и боковинами, при этом одна сторона пока оставалась открытой, чтобы можно было ввести Ламокса и закрыть клетку.

Да, думал про себя Джон Томас, они все так уверены в своей правоте, что даже не побеспокоились спросить меня. Он решил просто попросить Ламокса не есть ни кусочка клетки под угрозой наказания — и надеялся на лучшее.

Ламокс склонялся скорее к возражению: с его точки зрения, это было глупо — пытаться запереть голодного мальчика в клетке из пирожков.

Один из рабочих закончил свою работу, опустил сварочную горелку и сказал:

— Знаете, похоже, это существо разговаривает.

— Разговаривает, — коротко ответил Джон Томас.

Человеческая речь со стороны внеземных существ не была диковинкой, особенно благодаря передачам по стереовидению, и рабочий, казалось, был удовлетворен его ответом. Но скоро снова встал около клетки.

— Я никогда еще не разговаривал с животными, — сказал он. Джон Томас не ответил: замечание было таким, что на него можно было и не отвечать.

Теперь, когда у него выдалось время, он решил внимательно осмотреть Ламокса. Кое-что на его теле вызывало беспокойство. Впервые эти симптомы он заметил на утро, последовавшее за той ужасной прогулкой: две припухлости, расположенные там, где у Ламокса оказались бы плечи, если бы он их имел. Вчера вечером ему показалось, что они стали больше, и это его смущало, поскольку он надеялся, что то всего лишь… не то чтобы Ламокс легко получал ушибы.

Эти припухлости действительно беспокоили Джона Томаса. Возможно, его подопечный ушибся во время своих нечаянных спортивных упражнений. Выстрел, который, сделал мистер Ито, не принес ему вреда, остался лишь небольшой след от пороха в том месте, куда попал заряд, и больше ничего. Заряд оказался подобен сильному удару для мула: шокирующий, но безвредный.

Ламокс мог ушибиться, когда продирался через теплицы, но это казалось маловероятным. Скорее всего, он ушибся при падении с виадука. Джон Томас знал, что такое падение убило бы любое земное животное, у которого такое же неблагоприятное соотношение веса и роста, например, слона. Конечно, Ламокс, с его неземными особенностями тела, не был столь же хрупким, как слон… и все же он вполне мог ушибиться.

Черт побери! Припухлости стали еще больше, чем раньше. Они уже превратились в настоящие опухоли, а кожа на них казалась мягче и тоньше, чем броня, в которую был закован Ламокс. Интересно, думал Джон Томас, может ли у существа, подобного Ламоксу, образоваться злокачественная опухоль, скажем, от ушиба? Он не знал этого, и даже не знал никого, кто бы это мог знать. Насколько он помнил, Ламокс никогда не болел, и отец никогда не упоминал насчет того, чтобы с Ламоксом что-либо случалось. Он был неизменно одинаков вчера, сегодня и всегда — не считая того, что становился все больше.

Надо бы сегодня вечером просмотреть дневник дедушки и записи прадедушки. Может быть, он что-нибудь упустил…

Он надавил пальцем на одну из выпуклостей. Ламокс беспокойно зашевелился.

— Больно?

— Нет, — ответил детский голосок. — Щекотно.

Ответ не успокоил Джона Томаса. Он знал, что Ламокс боится щекотки, но для этого требовалось что-нибудь вроде мотыги. Припухлости, должно быть, были очень чувствительны. Он уже собрался продолжить обследование, когда его окликнули сзади.

— Джон! Джонни!..

Он обернулся. Снаружи клетки стояла Бетти.

— Привет, проныра, — сказал он. — Получила мое послание?

— Да, но уже после восьми. Ты ведь знаешь моих… Эй, Ламокс! Как ты, деточка?

— Все хорошо, — ответил Ламокс.

— Я и записал послание на пленку, — ответил Джон Томас. — Эти идиоты подняли меня с постели до рассвета. Какая глупость!

— Зато полюбовался восходом солнца! Но из-за чего такая суматоха? Мне казалось, слушание дела назначено на следующую неделю.

— Мне тоже так казалось. Но появилась какая-то шишка из инопланетного министерства, прибывшая прямо из столицы. И теперь она будет всё решать.

— Как!?

— А в чем дело?

— Как — в чем дело? Я же ведь не знаю, кто этот человек из столицы. Я рассчитывала, что придется иметь дело с судьей О'Фаррелом… Впрочем, понимаю, что заставляет его торопиться. Этот новый судья… впрочем, не знаю. У меня есть кое-какие соображения, которые я еще не успела оформить. — Она нахмурилась. — Нам нужна отсрочка.

— Зачем? — спросил Джон Томас. — Почему бы нам не пойти сейчас в суд и не рассказать, как все было?

— Джонни, ты безнадежен. Если бы дело было только в этом, тогда никакого суда не было бы.

— Может, все будет не так уж и плохо?

— Ну-ну… Послушай, тугодум, хватит болтать глупости. У нас в запасе чуть более часа… — Она глянула на часы на башне старинного здания суда. — Нужно успеть провернуть одно дельце. Только давай пошевеливайся. Надо бы зарегистрировать права на Ламокса как на имущественную принадлежность землевладельца.

— Это глупо. Они на это не пойдут, я тебе говорю. Мы не можем владеть Ламоксом как фермой. Он не участок земли.

— Человек может владеть, как неотлучаемой имущественной принадлежностью, коровой, двумя лошадьми, десятком свиней. Плотник — владеть своим инструментом. Актриса — владеть своим гардеробом.

— Но это не относится к землевладению. Я прослушал тот же курс коммерческого права, что и ты. Тебя засмеют.

— Здесь, по сути, подобная ситуация. Раздел второй того же права. Если он «орудие твоего ремесла» — как тогда? Пусть попробуют доказать, что это не так. Главное — зарегистрировать Ламокса как имущественную принадлежность, не подлежащую конфискации, до того, как против него будет вынесено решение суда.

— Если они не смогут взыскать с меня, то взыщут с моей матери.

— Нет, не смогут. Я проверила. Поскольку твой отец оставил деньги под опеку, у нее по закону нет ни гроша.

— Неужели по закону так? — спросил он с сомнением.

— Ох, давай поспешим. Закон может быть каким угодно, если тебе удастся убедить в этом суд.

— Бетти, ты умница, — он пролез через прутья, обернулся и сказал: — Лами, я ненадолго покину тебя. Оставайся здесь.

— Почему?.. — спросил Ламокс.

— Незачем меня об этом спрашивать. Просто жди меня здесь.

— Хорошо.

На лужайке перед зданием суда собралась толпа. Люди глазели на Ламокса, уже ставшего знаменитостью. Шеф Драйзер приказал поставить ограждения из канатов, и двое полицейских следили, чтобы за них не заходили. Двое молодых людей нырнули под канаты и протиснулись сквозь толпу к крыльцу здания суда. Отдел оформления документов находился на втором этаже. Они нашли там заместителя начальника, старую деву по имени миссис Шрейбер.

Миссис Шрейбер придерживалась той же точки зрения в отношении Ламокса, как существа, свободного от решения суда, что и ее начальник. Но Бетти указала, что это не прерогатива судебного клерка, решать, что по закону является имущественной принадлежностью, и привела выдуманный случай с человеком, который был владельцем многократного эхо. Миссис Шрейбер нехотя заполнила бланки, взяла пошлину по самому высокому тарифу и вручила им заверенную копию.

Было почти уже десять. Джон Томас заторопился и побежал вниз по лестнице. Он остановился, увидев, что Бетти задержалась у автоматических весов.

— Пошли, Бетти. Сейчас не самое подходящее время взвешиваться.

— Я не взвешиваюсь, — сказала она, глядя в зеркало, установленное у весов. — Я проверяю свой внешний вид. Мне нужно выглядеть наилучшим образом.

— Ты выглядишь замечательно.

— Спасибо за комплимент, Джонни.

— Это не комплимент. Давай скорее. Мне еще нужно сказать кое-что Ламоксу.

— Сбавь газ, не несись сломя голову. Все будет в порядке. — Она стерла краску с бровей, затем снова подкрасила их, так что они приобрели какой-то демонической вид — ей казалось, что так она выглядит старше. Бетти подумала, не добавить ли ей пару мушек на правую щеку, но решила, что сойдет и так — особенно поскольку Джонни готов был взорваться. Они сбежали вниз и вышли из здания.

Заметных усилий стоило убедить патрульного, что их место по ту сторону ограждения. Джонни увидел каких-то мужчин, стоящих у клетки Ламокса, и прибавил ходу.

— Эй! Вы, двое! Убирайтесь отсюда!

Судья О'Фаррел обернулся и сощурился.

— Какое отношение имеете к этому вы, молодой человек?

Другой мужчина обернулся, но ничего не сказал.

— Я? Я его владелец. Он непривычен к незнакомым людям. Так что лучше отодвиньтесь от клетки, — он повернулся к Ламоксу. — Все в порядке, детка. Твой Джонни здесь.

— Здравствуйте, судья.

— О, привет, Бетти. — Судья смотрел на нее, пытаясь понять, зачем она здесь находится, затем повернулся к Джону Томасу. — Вы, должно быть, сын Стюарта. Я судья О'Фаррел.

— Ох, простите меня, судья, — ответил Джон Томас, и уши его стали красными. — Я думал, вы из любителей поглазеть.

— Вполне естественная ошибка. Мистер Гринберг, это тот самый парень, сын Стюарта… Джон Томас Стюарт. Молодой человек, это достопочтенный Сергей Гринберг, специальный уполномоченный Министерства инопланетных дел. — Он огляделся. — О, да… это мисс Бетти Соренсон, господин уполномоченный. Бетти, зачем ты так измазала свое лицо?

Она гордо игнорировала его вопрос.

— Сочту за честь познакомиться с вами, господин уполномоченный.

— Пожалуйста, просто господин Гринберг.

— Джон Томас, — Гринберг повернулся к Джонни, — имеешь ли ты какое-нибудь отношение к Джону Томасу Стюарту?

— Я Джон Томас Стюарт одиннадцатый, — просто ответил Джонни. — Полагаю, вы имеете в виду моего прапрапрадедушку.

— Да, наверное. Я родился на Марсе, и из моего окна была видна его статуя. У меня и мысли не было, что ваша семья связана с этим. Возможно, позднее мы еще поболтаем о Марсе.

— Я никогда не был на Марсе, — признался Джонни.

— Не были? Впрочем, не удивительно. Вы еще очень молоды.

Бетти внимательно слушала, ее уши почти шевелились. Она решила, что этот судья станет ее добычей еще легче, чем судья О'Фаррел. Трудно было припомнить, чтобы имя Джонни что-нибудь значило — в особенности принимая во внимание, что оно ничего не значило. Во всяком случае, в окрестностях Уэствилля.

Гринберг продолжал:

— Из-за вас я проиграл два пари, мистер Стюарт.

— Сэр?

— Я предполагал, что это существо окажется не «оттуда». Я ошибался. Этот парнище, конечно, не уроженец Земли. Но при этом я был уверен, что если он неземного происхождения, то смогу определить его вид. Я не специалист по внеземным животным, но в моем деле необходимо иметь представление о многих вещах, хотя бы ознакомиться визуально. Но я не знаю, кто он и откуда.

— Ну, он просто Ламокс. Так мы его зовем. Мой прадедушка привез его на «Трейл Блейзерс», из второго путешествия.

— Так давно? Ну, тогда часть загадки проясняется: это было до того, как Министерство завело регистрацию… фактически, до того, как наше министерство вообще появилось. Но я все же не вижу, как такой зверь смог остаться незамеченным в исторической литературе. Я читал о «Трейл Блейзерс» и помню, что он привез много экзотики. Но не припоминаю такого парня, а ведь внеземные существа были в те дни диковинкой.

— Ну, это… видите ли, сэр, капитан не знал, что Ламокс находился на борту. Прадедушка принес его в своем ранце и тайком пронес на корабль.

— Принес в ранце? — Гринберг уставился на гигантскую фигуру Ламокса.

— Именно так, сэр. Конечно, Ламокс был тогда гораздо меньше.

— С трудом в это верится.

— У меня есть его фотографии. Он был величиной со щенка колли. Только, конечно, ног у него больше.

— М-да. Больше ног. Он скорее наводит меня на мысль о трицератопсах, чем о колли. Кормление его обходится не дорого?

— О нет. Ламокс ест практически все. Ну, почти все, — быстро поправился Джон Томас, неловко поглядывая на стальные прутья. — И он может длительное время обходится без еды. Правда, Лами?

Ламокс лежал, подобрав под себя ноги, и при этом проявлял бесконечное терпение, которое умел выказать при необходимости. Он следил за разговором Джонни с Гринбергом, поглядывая одним глазом на Бетти и еще одним — на судью. Теперь он открыл свою огромную пасть.

— Да, но такое мне не нравится.

Мистер Гринберг поднял брови и сказал:

— Не предполагал, что эта зверюга умеет говорить.

— Что? А, конечно, Лами разговаривает еще с того времени, когда мой отец был ребенком. Он все понимает. Сейчас я вас представлю. Лами, хочу познакомить тебя с господином уполномоченным, Сергеем Гринбергом.

Ламокс без интереса посмотрел на Гринберга и сказал:

— Здравствуйте, господин уполномоченный, Сергей Гринберг, — выговаривая четко слова, но не очень хорошо произнеся имя и фамилию.

— Здравствуй, Ламокс, — сказал Гринберг, и тут часы на здании суда пробили назначенное для заседания время. Судья О'Фаррел повернулся к нему и сказал:

— Десять часов, господин уполномоченный. Думаю, нам пора идти.

— Не торопитесь, — ответил задумчиво Гринберг. — Без нас не начнут. Меня заинтересовала эта сторона расследования. Мистер Стюарт, какой у Ламокса коэффициент умственного развития по человеческой шкале?

— Что? А! Его коэффициент умственного развития? Не знаю, сэр.

— Боже мой! Неужели вы никогда не пытались этого выяснить?

— Да нет, сэр. Я имею в виду: да, сэр. Во времена моего дедушки кто-то проводил с ним какие-то исследования, но дедушке так стало больно от того, как они с ним обращались, что он их прогнал. С тех пор мы держим незнакомых людей подальше от Лами… по крайней мере, большинство из них. Но он настоящий умница. Можете сами убедиться.

Судья О'Фаррел зашептал Гринбергу:

— Этот зверь не умнее хорошей собаки, даже если и может повторять, как попугай, человеческую речь. Я это знаю.

Джон Томас возмутился.

— Я все слышал, судья. У вас предубеждение.

Судья хотел было ответить, но в разговор вмешалась Бетти.

— Джонни, вспомни, что я тебе говорила. Разговаривать с ними буду я.

Гринберг не обратил на это вмешательство внимания.

— Были какие-нибудь попытки изучить его язык?

— Сэр?

— М-м-м, очевидно, нет. Он мог быть привезен еще до того, как научился говорить… я имею в виду, говорить на своем языке. У него должен быть свой язык. К ксенологов есть аксиома, что речевые центры формируются только у существ, которые эти центры используют. То есть, он вообще не смог бы выучить человеческую речь, как речь, даже очень слабо, если его собственное племя не пользовалось бы речью как средством общения. Он может писать?

— Но как, сэр? У него же нет рук.

— М-м-м, да. Тогда, отталкиваясь от теории, готов держать пари, что относительный индекс у него не ниже сорока. Ксенологи нашли, что высшие типы, уровня человека, всегда обладают тремя характеристиками: речевыми центрами, манипуляторными устройствами и, посредством этих двух, умением сохранять информацию в виде записей. Так что можно заключить, что племя Ламокса в своем развитии значительно отстает от нас. Вы изучали ксенологию?

— Слишком мало, сэр, — смущенно произнес Джон Томас. — Только те книги, что смог найти в библиотеке. Но собираюсь основательно заняться ксенологией и внеземной биологией в колледже.

— Прекрасно. Это весьма обширная область. Вас удивит, как трудно найти ксенологов для Министерства. Но почему я спросил об этом: как вы знаете, Министерство вмешалось в это дело из-за него, — Гринберг указал на Ламокса. — Была вероятность, что ваш зверь относится к расе, имеющей с нами договорные отношения. Раз или два, как ни удивительно это может выглядеть, чужеземцы, посещавшие нашу планету, по ошибке принимались за диких зверей, и результаты бывали плачевными.

Гринберг нахмурился, припоминая ужасный случай, который удалось замять, когда член семьи посла с Лладора был найден мертвым, выставленным как чучело в антикварном магазине на Виргинских островах.

— Но здесь такой опасности нет.

— Я тоже так думаю, сэр. Ламокс — член нашей семьи.

— Совершенно верно, — уполномоченный обратился к судье О'Фаррелу. — Можно вас на минуту, судья? Для личной беседы?

— Конечно, сэр.

Они удалились. Бетти подошла к Джону Томасу.

— Все будет хорошо, — зашептала она, — если ты воздержишься от дальнейших глупостей.

— А что такого я сделал? — запротестовал он. — И почему ты думаешь, что все будет хорошо?

— Это очевидно. Ты ему понравился, и Ламокс тоже.

— Не вижу, как это поможет расплатиться за витрины «Бон Марше» и все эти фонарные столбы.

— Береги свои нервы и делай так, как я тебе скажу. Не успеем мы покончить с этим делом, как они за все заплатят, вот увидишь.

А неподалеку от них Гринберг объяснял судье О'Фаррелу:

— Судья, из того, что я узнал, мне кажется, что Министерство инопланетных дел должно устраниться от этого дела.

— Не совсем понимаю вас, сэр?

— Позвольте объяснить. Чего бы я хотел, так это отложить слушание на двадцать четыре часа, пока я не проверю свои заключения в Министерстве. Затем я смогу отбыть, оставив это дело местным властям. Я имею в виду, конечно, вас.

Судья О'Фаррел поджал губы.

— Я не люблю, когда дело откладывают в последнюю минуту, господин уполномоченный. Мне кажется несправедливым приказывать занятым людям собираться вместе за свой счет и терпеть личные неудобства, а затем говорить, чтобы они пришли на другой день. Это выглядит недостойным для правосудия.

Гринберг нахмурился.

— Действительно… Дайте подумать, нельзя ли подойти к этому с другой стороны. Из того, что сказал мне молодой Стюарт, я считаю, что это случай, не требующий нашего вмешательства, исходя из ксенополитики Федерации, даже если причина рассматриваемого вопроса связана с чем-то внеземным, а потому имеются законные основания для нашего участия, при необходимости. Хотя Министерство и обладает властью, эта власть используется лишь в тех случаях, когда необходимо избежать неприятностей с правительствами других планет. На Земле имеются сотни тысяч отличных от людей разумных существ или в качестве постоянных жителей, или в качестве посетителей, имеющих легальный статус по межпланетным договоренностям. Формально — людей, хотя очевидно, что они не люди. Ксенофобия все еще имеет место, особенно в наших тихих заводях… Нет, я не имею в виду Уэствилль! Человеческая природа остается неизменной, каждый из этих инопланетян — потенциальный источник неприятностей в межпланетных отношениях.

Простите, что я говорю то, что для вас очевидно: это необходимое вступление. Министерство не может ходить и утирать носы всем нашим инопланетным посетителям… и даже только тем, у которых они есть. У него нет для этого штата, и, конечно, желания. Если один из них попадает в неприятное положение, обычно достаточно бывает сообщить местному начальству о наших договорных обязательствах перед планетой, откуда родом инопланетянин. В редких случаях министерство сами вмешивается. И здесь, по-моему, не тот случай. При первом же взгляде на него видно, что наш друг Ламокс является «животным», как понимает это закон, и…

— Было какое-то сомнение? — удивленно спросил судья.

— Могло быть. Поэтому я и здесь. Несмотря на его ограниченные способности говорить, отсутствие необходимых способностей удерживает его племя от возвышения до того уровня, на котором мы могли бы признать их разумными существами. Поэтому он — животное. А значит, у него лишь обычные права животных, по нашим человеческим законам. Поэтому Министерство к этому отношения не имеет.

— Понятно. В моем суде никто не станет проявлять по отношению к нему жестокость.

— Конечно. Но и еще по одной, достаточной веской причине Министерство не имеет к этому интереса. Предположим даже, что это существо — человеческое в том смысле, как это трактуют «Обычаи цивилизации» с того момента, когда мы впервые установили контакт с расой «великих марсиан». Хотя это не так, но предположим.

— Условно допустим, — согласился О'Фаррел.

— Мы условно допустим это. Тем не менее он не может быть под патронажем Министерства, поскольку… Судья, вы знаете историю «Трейл Блейзерс»?

— Так себе. Только то, что есть в курсе обычной средней школы. Я не интересуюсь космическими историями. На нашей собственной Земле вполне достаточно путаницы.

— Да, вы правы. Итак, «Трейл Блейзерс» совершил три первых путешествия через гиперпространство, когда только-только открыли гиперпространственный переход и такие полеты были столь же безрассудными, как и путешествие Колумба. Они не знали, куда летят, и у них были смутные представления о том, как возвратиться назад… и действительно, «Трейл Блейзерс» так и не вернулся из третьего путешествия.

— Да, да, припоминаю.

— Дело в том, что молодой Стюарт — я не могу называть его полным именем, это кажется неправдой — рассказал, что это неуклюжее существо с глупой улыбкой привезено из второго путешествия «Трейл Блейзерс». Это все, что мне нужно было знать. У нас нет договоров ни с одной из планет, которые посетила эта экспедиция, нет торговли, нет никаких отношений. Для закона они не существуют. Поэтому единственными законами, применимыми к Ламоксу, являются наши собственные внутренние законы. Поэтому Министерство не должно вмешиваться — а если уж оно вмешалось, то специальный уполномоченный, такой, как я, обязан будет руководствоваться всецело только внутренними законами. Ну а потому у вас выше квалификация, чем у меня.

Судья О'Фаррел кивнул.

— Хорошо, я не возражаю, чтобы мне вернули юрисдикцию. Что ж, пойдемте?

— Один момент. Я предложил сделать отсрочку, поскольку в этом деле имеются любопытные особенности. Мне хотелось бы навести в Министерстве справки, чтобы быть уверенным, что моя теория правильна и что я не упустил из виду какой-нибудь важный прецедент или закон. И я сей же момент удалился бы, если вы пообещаете мне одну вещь. Это существо, как я понимаю, несмотря на его кроткую внешность, оказалось буйного и даже опасного нрава?

О'Фаррел кивнул.

— Ну, так я понял… неофициально, конечно.

— А не было ли каких-нибудь требований относительно того, что его следует ликвидировать?

— Видите ли, — медленно начал судья, — мне неофициально известно, что такие требования будут. До меня частным образом дошло, что шеф дорожного патруля имеет намерение просить суд о решении ликвидировать это животное, как необходимом для общественной безопасности. Думаю, подобные прошения будут и от частных лиц.

На лице мистера Гринберга появилось обеспокоенное выражение.

— Дела так плохи? Ну а ваше отношение к этому, судья?

— Сэр, это неуместный вопрос.

Гринберг покраснел.

— Прошу прощения, но мне нужно как-то подойти к этому. Вы понимаете, что этот экземпляр — единственный в своем роде? Несмотря на то, что он натворил или насколько может быть опасен, я абсолютно уверен, что он интересен для науки настолько, что его необходимо сохранить. Вы не могли бы заверить меня, что не отдадите приказ о его уничтожении?

— Молодой человек, вы склоняете меня к предварительному вынесению решения по делу или части дела. Ваше отношение к этому в высшей степени неправильно!

Этот весьма неудачный момент и выбрал подбежавший шеф Драйзер.

— Судья, я ищу вас повсюду… Будет ли слушание дела? У меня семь человек…

О'Фаррел прервал его:

— Шеф, это господин уполномоченный Министерства мистер Гринберг. Господин уполномоченный, это наш шеф дорожного патруля Драйзер.

— Мое почтение, шеф.

— Здравствуйте, господин уполномоченный. Так вот, об этом слушании. Я хотел бы знать…

— Шеф, — быстро перебил его судья, — скажите моему бейлифу, пусть все подготовит. А сейчас, пожалуйста, оставьте нас наедине.

— Но… — шеф замолчал и пошел, бормоча что-то насчет лишнего беспокойства для полиции.

За то время, пока судья объяснялся с шефом патруля, уполномоченный вспомнил, что ему самому полагается не иметь эмоций. И он спокойно заявил:

— Беру свой вопрос назад, судья. У меня не было намерения нарушать этикет, — он усмехнулся. — При других обстоятельствах меня могли бы наказать за неуважение к суду.

О'Фаррел нехотя улыбнулся.

— Возможно.

— У вас хорошая тюрьма? У меня накопилось семь месяцев отпуска и никаких планов по его использованию.

— Не следует перегружать себя работой, молодой человек. Я всегда нахожу время для рыбалки, независимо от того, сколько дел назначено к слушанию. Аллах не вычитает из времени, отведенного человеку, те часы, которые он потратил на рыбалку.

— Хорошая мысль. Но меня все же занимает эта проблема. Вы знаете, что я мог бы настоять на отсрочке дела, пока буду консультироваться с Министерством?

— Конечно. Возможно, вам так и следовало поступить. Мое мнение не должно влиять на ваше желание и принимаемое решение.

— Нет. Но я согласен с вами, откладывать в последнюю минуту — это нехорошо. — Он подумал еще и о том, что обратиться в Министерство в этом необычном деле означало бы консультацию с мистером Кику… и уже почти слышал пренебрежительные замечания заместителя министра: об «инициативе» и «личной ответственности», и «да черт побери, мог бы кто-нибудь еще в этом сумасшедшем доме решить простой вопрос?». Гринберг решился: — Думаю, для Министерства будет лучше продолжить свое вмешательство. Я беру это дело на себя, по крайней мере, на стадии предварительного слушания.

О'Фаррел широко улыбнулся.

— Я надеялся, что так и будет. Мне не терпится вас послушать. Ведь вы, господа из Министерства инопланетных дел, иногда придете закону весьма необычную трактовку.

— Действительно? Надеюсь, такого не случится. Это будет не к чести гарвардского курса права.

— Гарвард? Как, и вы тоже! Преподает ли там все еще Рейнхардт?

— Когда я там был — еще преподавал.

— Как же тесен мир! Мне очень не хочется взваливать это дело на товарища по университету. Боюсь, это будет крепкий орешек.

— Все дела нелегкие. Но давайте начнем упражняться в остроумии. Почему бы нам не сесть рядышком на скамью? Вам, вероятно, придется это дело заканчивать.

Они направились в здание суда. Шеф Драйзер, кипевший от злости поодаль, увидел, что судья О'Фаррел уже забыл про него. Он пошел было следом, но потом заметил, что парень Стюарт и Бетти Соренсон все еще находятся по ту сторону клетки Ламокса. Головы их были наклонены друг к другу, и они не заметили, как ушли оба должностных лица.

— Эй! Джонни Стюарт! Ты должен был быть в суде еще двадцать минут назад.

Джон Томас сильно удивился.

— Но я думал… — начал он, но потом заметил, что судья и мистер Гринберг уже ушли. — О! Одну минуту, мистер Драйзер… мне надо кое-что сказать Ламоксу.

— Ничего тебе не надо говорить этому зверю. Пошли.

— Но, шеф…

Драйзер схватил его за руку и потащил. Поскольку он был на сотню фунтов тяжелее Джона Томаса, тому ничего больше не оставалось, как идти за ним. Бетти попыталась вмешаться со словами:

— Отец Драйзер, как некрасиво вы себя ведете!

— Обойдемся и без ваших советов, юная леди, — ответил шеф дорожного патруля, продолжая идти в направлении здания суда, таща за собой Джона Томаса. Бетти замолкла и пошла следом. Она задумалась, как бы посильнее уязвить шефа Драйзера, но потом решила этого не делать.

Джон Томас покорился неизбежному. Он намеревался в самый последний момент повлиять на Ламокса, чтобы тот вел себя спокойно и не ел стальные прутья. Джону казалось, что большинство взрослых людей во всем мире тратят много времени специально на то, чтобы не слушать.

Ламокс не пропустил их уход. Он встал, заполняя собой почти все огороженное пространство, и двинулся за Джоном Томасом, не зная, как следовало бы поступить. Прутья заскрипели, когда он уперся в них. Бетти оглянулась и сказала:

— Ламокс! Жди здесь! Мы вернемся!

Ламокс остался стоять, глядя им вслед. Приказ Бетти не был для него действительным приказом. Или был? Прецеденты в прошлом наводили на размышления.

Через некоторое время он снова улегся.

4. Узник за решеткой.

Как только О'Фаррел и Гринберг вошли в зал, бейлиф закричал:

— Порядок в суде!

Разговоры стихли, присутствующие стали занимать места на стульях. Какой-то молодой человек в шляпе, обвешанный фотоаппаратурой, встал на пути двух официальных лиц.

— Внимание, — сказал он и сфотографировал их. — Еще раз… улыбочку, судья, как будто ваш поверенный только что сказал вам что-то смешное.

— Одного раза достаточно. И снимите шляпу, — бросил О'Фаррел, проходя мимо. Молодой человек пожал плечами, но шляпу не снял.

При их приближении секретарь суда поднял голову. Его лицо было красным и потным. Перед ним на судейском месте были разложены его принадлежности.

— Извините, судья, — сказал он. — Один момент.

Он склонился над микрофоном и произнес:

— Проба. Раз, два, три, четыре… Цинциннати. Шестьдесят шесть. — Он поднял голову. — Я уже намучался с этой записывающей системой.

— Надо было проверять раньше.

— Пожалейте меня, судья, может, найдете кого-нибудь в помощь. Но сейчас ничего страшного. Я проверял эту систему, она работала нормально, затем включил ее без десяти десять, полетел транзистор, и столько времени ушло, чтобы найти неисправность…

— Ладно, — раздраженно ответил судья, недовольный тем, что это случилось в присутствии высокопоставленного лица. — Может, все же уберете свое оборудование с моего места?

Гринберг поспешно сказал:

— Если для вас это не принципиальный вопрос, я бы не стал использовать место судьи, а устроил бы заседание вокруг большого стола, по типу военно-полевого суда. Мне кажется, это ускорит дело.

Лицо О'Фаррела стало печальным.

— Я всегда в этом суде придерживаюсь старинных обычаев. Это мне кажется наиболее пристойным.

— Очень может быть. Но, полагаю, те из нас, кто занимаются регулярной судейской практикой, повсюду приобретают местные плохие привычки. Но что поделаешь? Взять, к примеру, Минатар: предположим, вы сделали из вежливости попытку при ведении дела поступать в соответствии с их обычаями. Они полагают, что судья достоин освистания, если не прочистил свой желудок непосредственно перед тем, как уселся в судейском кресле. После этого он должен оставаться там без пищи и воды до тех пор, пока не примет решение. Откровенно говоря, я бы не согласился на такую работу. А вы?

Судья О'Фаррел почувствовал раздражение от того, что этот речистый молодой человек провел параллель между приличествующими для суда ритуалами и подобной языческой практикой, и с беспокойством вспомнил о трех кусках пшеничного пирога с сосисками и яйцами, с которых начал этот день.

— Да… другие времена, другие планеты, другие обычаи, — недовольно пробурчал он.

— Именно так. Благодарю вас за снисхождение. — Гринберг дал указания бейлифу, они начали сдвигать столы присяжных поваренных вместе в один большой стол, и только тогда до О'Фаррела дошло, что вообще-то он привел эту старую поговорку с целью возражения. Вскоре примерно полтора десятка человек сидели за составным столом, и Гринберг послал бейлифа за пепельницами.

Он повернулся к секретарю, который сейчас сидел за своим пультом в наушниках, скрючившись над приборами в странной позе, типичной для всех радиотехников.

— Ваше оборудование работает?

Секретарь прижал большой палец к указательному.

— Все в порядке.

— Очень хорошо. Суд начинает заседание.

Секретарь заговорил в микрофон, объявляя время, дату, характер и юрисдикцию суда, имя и титул официального представителя, осуществляющего контроль, и при этом неправильно произнес имя Гринберга. Тот не стал его поправлять. Вошел бейлиф, неся в руках столько пепельниц, сколько смог ухватить, и поспешно заговорил:

— Да, да, пусть все, кто имеет отношение к заседанию этого суда…

— Не беспокойтесь, — перебил его Гринберг. — Благодарю. Сейчас настоящий суд проведет предварительное слушание по любому и всем пунктам, относящимся к действиям, совершенным в прошедший понедельник существом внеземного происхождения, проживающего в данной местности и известного под именем «Ламокс». Я имею в виду этого громадного зверя в клетке на улице. Бейлиф, сходите, сфотографируйте его и приложите фотографию к делу.

— Сию минуту, ваша честь.

— Суд объявляет, что слушание может перейти в окончательное решение по любому или всем пунктам в любое время, если суду будет такое угодно, при условии, что все факты, относящиеся к делу, и все возражения будут им рассмотрены. Другими словами, если вы не будете ничего скрывать, то нам, возможно, хватит одного дня. И, да — суд принимает прошения, петиции и устные заявления относительно вышеупомянутого существа.

— Вопрос, ваша есть.

— Да?

— Если суду будет угодно, у меня и у моего клиента нет возражений, чтобы всё, в чем мы заинтересованы, было рассмотрено на предварительном следствии. Но вернемся ли мы к общепринятой процедуре, когда будем подходить к концу?

— Этот суд, собираемый по правилам Федерациии и действующий в соответствии со сводом законов, называемым «Обычаи цивилизации» и состоящим из соглашений, договоров, прецедентов и так далее, между двумя или более планетами Федерации, или с другими цивилизациями, с которыми планеты — члены Федерации, имеют дипломатические отношения, не придерживается местных процедур. Целью настоящего суда является нахождение истины, и через это — достижение справедливости… справедливости по закону. Суд не будет попирать местные законы и обычаи, за исключением тех случаев, когда они вступают в противоречие с более высокими законами. Но там, где местные обычаи носят чисто ритуальный характер, суд будет игнорировать формальности и заниматься своим делом. Вы поняли меня?

— Полагаю, да, сэр. Я могу выдвинуть возражение позднее. — Маленький мужчина средних лет, говоривший это, казался смущенным.

— Любой может возразить в любое время и по любой причине и быть выслушанным. Вы можете даже просить об отмене моего решения. Однако… — Гринберг дружелюбно ухмыльнулся, — сомневаюсь, что от этого будет заметная польза. До сих пор мне удавалось довольно удачно утверждать свои решения.

— Я не имел в виду, — поспешно ответил мужчина, — что суд недолжным образом…

— Конечно, конечно, давайте продолжим.

Гринберг взял в руки пачку бумаг.

— Гражданский иск «Торговая корпорация Бон Марше» против Ламокса, Джона Томаса Стюарта одиннадцатого… (Его имя все еще не дает мне покоя, — сказал он в сторону судьи О'Фаррела.)… Мари Брандли Стюарт и др., и другой такой же от страховой компании, обслуживающей «Бон Марше». Вот еще один, ответчики те же, выдвинутый К. Ито и его страховой компанией; один от города Уэствилля, ответчики те же… и еще один от миссис Изабеллы Донахью. И некоторые материалы следствия — по поводу характеристики опасного животного, затем, касательно преступного содержания того же, еще — о халатности, и наконец, о нарушении общественного порядка…

Джон Томас постепенно становился белым. Гринберг взглянул на него и сказал:

— Не так уж и много пропустили, сынок, да? Приободрись же! Приговоренному всегда дают хорошо поесть.

Джон Томас выдавил из себя улыбку. Бетти нашла под столом его коленку и похлопала по ней.

В стопке бумаг был еще один документ. Гринберг переложил его к другими, не зачитывая. Это было прошение, подписанное шефом дорожного патруля, от имени города Уэствилля, с просьбой, чтобы суд приговорил к уничтожению это опасное животное, известное под кличкой «Ламокс».

Гринберг поднял голову и огляделся:

— Теперь — кто есть кто. Вы, сэр?

Это было адресовано адвокату, задававшему вопрос о процедурах. Он представился Альфредом Шнейдером и заявил, что выступает как от «Бон Марше», так и от ее страховой компании.

— Рядом со мной мистер Деграсс, управляющий магазином.

— Хорошо, дальше, пожалуйста.

Гринберг установил, что все главные обвинители со своими поверенными уже на месте. Список включал, кроме него самого, судьи О'Фаррела, Джона Томаса, Бетти и шефа Драйзера еще и следующих: Миссис Донахью и ее адвоката, мистера Бинфилда, мистера Шнейдера и мистера Деграсса от «Бон Марше», мистера Ломбарда, поверенного города Уэствилля, поверенного от страховой компании мистера Ито и сына самого мистера Ито (действующего от имени отца), патрульных Карнеса и Мендозы (в качестве свидетелей), матери Джона Томаса с адвокатом их семьи, мистером Постлем.

Гринберг обратился к Постлю:

— Полагаю, вы действуете также и от имени мистера Стюарта?

Бетти криком прервала его:

— О Боже, нет! Я представляю Джонни.

Брови Гринберга поползли вверх.

— Я как раз собирался выяснить, что здесь делаете вы. Так вы его поверенный?

— Ну, я его адвокат.

О'Фаррел наклонился к нему и прошептал:

— Это абсурд, господин уполномоченный. Конечно, она не юрист. Я знаю эту девочку. Весьма высокого о ней мнения, но, честно говоря, не думаю, что она на это годиться. — И он строго добавил: — Бетти, тебе здесь нечего делать. Уходи отсюда и перестань валять дурака.

— А теперь послушайте, судья…

— Один момент, девушка, — перебил ее Гринберг. — У вас есть какие-нибудь формальные основания, дающие вам право выступать в качестве адвоката мистера Стюарта?

— Конечно, есть: я — именно тот адвокат, который ему нужен.

— Ммм-да, сильное основание. Хотя, возможно, и недостаточное. — Он обратился к Джону Томасу: — Это так?

— Э-э… да, сэр.

— Не делай этого, сынок! Она получит отвод, — зашептал судья О'Фаррел.

— Именно этого я опасаюсь, — прошептал в ответ Гринберг. Он нахмурился и обратился к мистеру Постлю. — Вы готовы действовать от имени обоих? И матери, и сына?

— Да.

— Нет! — закричала Бетти.

— Что? Не будут ли интересы мистера Стюарта защищены лучше, если дело будет в руках поверенного их семьи, а не в ваших? Нет, не отвечайте. Я хочу, чтобы ответил мистер Стюарт.

Джон Томас покраснел и невнятно выговорил:

— Я не хочу его.

— Почему?

На лице Джона Томаса появилось выражение упрямства. Бетти презрительно сказала:

— Потому что его мать не любит Ламокса. Вот почему.

— Это неправда! — пронзительно закричала миссис Стюарт.

— Правда. И это древнее ископаемое, Постль, повязан с ней одной веревочкой. Они оба хотят избавиться от Ламокса.

О'Фаррел кашлянул в носовой платок. Постль покраснел. Гринберг серьезно сказал:

— Девушка, вы встанете и извинитесь перед мистером Постлем.

Бетти посмотрела на уполномоченного, потупила взор и встала, затем смиренным голосом произнесла:

— Мистер Постль, простите, что вы ископаемое. Я имею в виду, простите, что я сказала, что вы ископаемое.

— Садитесь, — сказал Гринберг спокойно, — и впредь следите за своим языком. Мистер Стюарт, ни от кого не требуется принятие адвоката вопреки желанию. Но вы поставили меня перед дилеммой. Юридически вы несовершеннолетний, и выбрали в качестве адвоката другого несовершеннолетнего. Это будет не очень хорошо выглядеть в деле, — он потер подбородок. — Не будет ли это выглядеть так, что вы или ваш адвокат, или вы оба пытаетесь направить судебное разбирательство по неправильному пути?

— О нет, сэр. — Бетти выглядела чопорной и целомудренной, но это была как раз одна из тех возможностей, на которую она рассчитывала, не говоря об этом Джонни.

— Гм-м…

— Ваша честь…

— Да, мистер Ломбард?

— Меня поражает нелепость этого. Девушка не имеет положения. Она не член адвокатуры, и, очевидно, она не может выступать в качестве поверенного. Мне не хотелось бы очутиться в положении человека, советующего суду, но не вызывает сомнений, что следует вывести ее за барьер и назначить адвоката. Могу я допустить, что общественный защитник — присутствует здесь и готов к делу?

— Можете допустить. Это все, господин городской поверенный?

— О да, ваша честь.

— Теперь позвольте мне указать, что суд находит бестактным с вашей стороны давать суду указания, и впредь этого не делайте.

— Да, ваша честь…

— У этого суда будет еще возможность делать свои ошибки. Согласно обычаям, по которым собирается этот суд, не обязательно, чтобы адвокат был формально квалифицированным, по вашему выражению — «был членом адвокатуры», дипломированным адвокатом. Если вы находите это правило необычным, позвольте заверить, что наследственные юристы-священники с Дефлаи находят такое еще более удивительным. Но только подобное правило вполне может быть применено в любом месте проведения суда. Тем не менее, благодарю вас за ваше предложение. Прошу встать общественного защитника.

— Я здесь, ваша честь. Сайрус Эндрюс.

— Благодарю вас. Вы готовы?

— Да, но понадобится переговорить наедине с моим подзащитным.

— Естественно. Итак, мистер Стюарт, что вы скажете, если суд назначит мистера Эндрюса вашим адвокатом или в качестве партнера вашего адвоката?

— Нет! — ответила Бетти.

— Мисс Соренсон, я обращаюсь к мистеру Стюарту.

Джон Томас посмотрел на Бетти.

— Нет, ваша честь.

— Почему нет?

— Я отвечу на этот вопрос, — встряла Бетти. — Я умею говорить быстро, поэтому я и адвокат. Мы не возьмем мистера Эндрюса, поскольку городской поверенный против нас из-за этой катавасии, связанной с Ламоксом, а городской поверенный и мистер Эндрюс являются партнерами в юридических делах, когда не ведут в суде подобные показательные баталии.

Гринберг повернулся к Эндрюсу.

— Это верно?

— Ну да, мы юридические партнеры, ваша честь. Понимаете, в таком городке…

— Вполне понимаю. Я также понимаю возражения мисс Соренсон. Благодарю вас, мистер Эндрюс. Садитесь.

— Мистер Гринберг?

— Что еще, девушка?

— Я бы могла частично вывести вас из этого затруднительного положения. Видите ли, у меня было нехорошее предчувствие, что какой-нибудь любитель вмешиваться в чужие дела попытается отстранить меня от участия. Поэтому мы оформили это заранее. Я его полувладелец.

— Полувладелец?

— Да. Ламокса. Вот, смотрите, — она вытащила из своей сумочки бумагу и протянула ее Гринбергу. — Купчая. Все по закону и как положено. По крайне мере, должно быть. Я взяла текст из учебного пособия.

Гринберг изучил документ.

— По форме все правильно. Дата вчерашняя, что с гражданской точки зрения означает, что вы имеете право при желании защищать ваши интересы. Но это не имеет силы в случае уголовных дел с более ранней датой.

— Ха! В данном случае нет никакого уголовного дела.

— Это нам еще предстоит решить. И не говорите «ха», это не юридический термин. Остался только вопрос, может ли лицо, подписавшее документ, продавать то, что числится в этом документе. Кому принадлежит Ламокс?

— Как кому? Джонни! Таково было завещание его отца.

— Да? Это оговорено в завещании, мистер Постль?

Мистер Постль пошептался с миссис Стюарт, затем ответил:

— Это оговорено, ваша честь. Это живое существо, называемое Ламокс, является движимым имуществом Джона Томаса Стюарта, младшего отпрыска этой семьи. Интересы миссис Стюарт осуществляются через интересы ее сына.

— Замечательное завещание. — Гринберг вручил купчую секретарю. — Подшейте это к делу.

Но Бетти на этом не успокоилась.

— Если хотите, ваша честь… назначьте любого, на ваш выбор. Но так, чтобы я могла сказать свое слово.

Гринберг вздохнул.

— Будет ли какая-нибудь польза от того, что я назначу кого-нибудь?

— Полагаю, что нет.

— Внесите в протокол. Пусть будет отражено, что вы оба, после должного предупреждения, настаиваете на том, чтобы защищать себя сами. Суд с сожалением берет на себя защиту ваших прав и советы относительно закона.

— О, не огорчайтесь, мистер Гринберг. Мы вам доверяем.

— Меня бы больше устроило, если бы это было не так, — сказал он сухо. — Но давайте двигаться дальше. Вот тот джентльмен в конце зала… кто вы?

— Вы меня, господин судья? Я представляю здесь «Галактик Пресс». Меня зовут Хови.

— Да? Секретарь даст материал для прессы потом, после расшифровки стенограммы. А если кому-нибудь понадобится, я сам позднее буду доступен для интервью. Но никаких снимков меня с этим существом Ламоксом. Здесь есть кто-нибудь еще из прессы?

Встали еще двое.

— Бейлиф сейчас поставит вам стулья за барьером.

— Хорошо, судья, но сначала…

— За барьер, пожалуйста. — Гринберг обвел вокруг взглядом. — Думаю, что все… Нет, джентльмен вон там… Ваше имя, сэр?

Человек, к которому он обращался, встал. На нем был строгий пиджак и серые в полоску шорты, и держался он с чувством собственного достоинства.

— Если суду будет угодно, мое имя, сэр, Омар Эскланд, доктор философии.

— Суду это не угодно, как, впрочем, и не неугодно, доктор. Являетесь ли вы одной из сторон по какому-либо из решаемых этим судом вопросов?

— Да, сэр. Я нахожусь здесь в качестве amicus curiae , друга суда.

Гринберг нахмурился.

— Суд предпочел бы сам выбирать себе друзей. Изложите суть вашего дела, доктор.

— С удовольствием, сэр. Я официальный исполнительный секретарь «Лиги сохранения Земли для людей».

Гринберг подавил стон, но Эскланд не заметил этого, поскольку смотрел вниз, извлекая большую рукопись.

— Как хорошо известно, с самого начала немыслимой практики космических путешествий наша родимая Земля, данная нам божественным законом, все больше и больше наводняется живыми существами… я бы сказал — зверями… сомнительного происхождения. Пагубные последствия этого дьявольского заполонения видны на каждом…

— Доктор Эскланд!

— Да, сэр?

— Какое вы имеете отношение к этому судебному заседанию? Вас кто-нибудь уполномочивал по какому-либо из решаемых здесь вопросов?

— Если ответить коротко, то нет, ваша честь. В более широком смысле, я являюсь защитником всего человечества. Общество, которое я имею честь…

— У вас есть какое-либо дело к самому суду? Может быть, петиция?

— Да, — мрачно ответил Эскланд. — У меня есть петиция.

— Представьте ее.

Эскланд порылся среди своих бумаг и вытащил одну из них. Ее передали Гринбергу, который даже не попытался с ней ознакомиться.

— А сейчас для протокола вкратце изложите характер вашей петиции. Говорите ясно и четко в ближайший микрофон.

— Итак… да будет угодно суду, общество, представителем которого я имею честь быть, Лига, если позволите сказать, охватывающая все человечество, молится… нет, требует, чтобы этот внеземной зверь, который уже нанес опустошение сей честной общине, был уничтожен. Такое уничтожение одобрено и, да, его требуют те священные…

— В этом и состоит ваша петиция? Вы хотите, чтобы суд отдал приказ об уничтожении неземного существа, известного под кличкой Ламокс?

— Да, но кроме того, у меня с собой полный набор аргументов. Я могу привести неопровержимые аргументы…

— Один момент. Слово «требует», которое вы сейчас употребили — оно фигурирует в вашей петиции?

— Нет, ваша честь, оно вырвалось у меня из сердца, от полноты чувств…

— Ваше сердце привело вас к неуважению к суду. Вы не хотели бы выразиться иначе?

Эскланд вытаращил глаза, потом недовольно сказал:

— Беру это слово назад. У меня не было намерения проявлять неуважение к суду.

— Очень хорошо. Петиция принята. Секретарь, зарегистрируйте ее. Решение в отношении петиции будет оглашено позднее. Теперь, что касается речи, которую вы хотите произнести. Судя по размеру вашего манускрипта, я полагаю, вам потребуется на это примерно пара часов?

— Думаю, двух часов будет достаточно, ваша честь, — ответил Эскланд, несколько успокоенный.

— Хорошо. Бейлиф!

— Да, ваша честь!

— Не могли бы вы где-нибудь раздобыть ящик из-под мыла?

— Ну как же… Думаю, да, сэр.

— Отлично. Поставьте его на лужайке перед зданием суда. Доктор Эскланд, мы все любим произносить речи… Так что — наслаждайтесь этим. Ящик из-под мыла на ближайшие два часа — ваш.

Лицо доктора Эскланда стало цвета баклажана.

— Вы еще услышите о нас!

— Не сомневаюсь.

— Знаем мы таких! Предатели человечества! Отступники! Вы играете с…

— Выведите его!

Бейлиф с застывшей усмешкой вывел Эскланда. За ними последовал один из репортеров.

— Ну, теперь, кажется, все в порядке, — спокойно сказал Гринберг. — Перед нами несколько вопросов, но у них одна и та же совокупность фактов. Если не будет возражений, мы выслушаем свидетельские показания для всех рассматриваемых вопросов вместе, затем перейдем к рассмотрению каждого вопроса в отдельности. Есть возражения?

Адвокаты посмотрели друг на друга. Затем поверенный мистера Ито сказал:

— Ваша честь, мне кажется, было бы справедливее рассматривать каждый иск вне связи с другими обстоятельствами.

— Возможно. Но если мы поступим так, то будем заседать здесь до Рождества. Мне не хотелось бы заставлять столь занятых людей несколько раз повторять перед судом одно и то же. У вас есть право настоять на отдельном разбирательстве фактов по вашему иску — но при этом имейте в виду, что ваш подопечный сам несет все дополнительные издержки.

Сын мистера Ито потянул адвоката за рукав и что-то сказал ему. Адвокат кивнул и заключил:

— Мы согласны с общим слушанием в отношении фактов.

— Очень хорошо. Есть другие возражения?

Возражений не было. Гринберг повернулся к О'Фаррелу.

— Судья, эта комната оборудована детекторами лжи?

— Да, но вряд ли ими когда-нибудь пользовались.

— Мне они нравятся, — он повернулся к остальным. — Детекторы лжи будут включены. Никто не принуждает вас пользоваться ими, и всякий, кто не захочет, будет приведен к обычной присяге. Только этот суд — это является его привилегией — дает юридическую оценку того факта, что кто-либо отказался пользоваться детектором лжи.

— Ну, держись, проныра, — прошептал Джон Томас Бетти.

— За меня не беспокойся, ловкач! Сам держись! — прошептала Бетти ему в ответ.

Судья О'Фаррел обратился к Гринбергу:

— Понадобится некоторое время, чтобы настроить детекторы лжи. Не прервать ли нам заседание на ланч?

— О да, ланч. Внимание всем… суд не станет удаляться на ланч. Я попрошу бейлифа принять заказы на кофе и сэндвичи, или на что вам будет угодно, пока секретарь налаживает детекторы лжи. Мы поедим здесь, за столом. А пока… — Гринберг достал сигарету и вертел ее в руках. — У кого-нибудь есть спички?

А снаружи, на лужайке, Ламокс, поразмыслив над трудным вопросом о наличии у Бетти права отдавать приказания, пришел к заключению, что у нее, возможно, особый статус. Каждый из Джонов Томасов вводил в свою жизнь личность, подобную Бетти, каждый настаивал, чтобы личности, о которой идет речь, во всем потакали. И этот Джон Томас начал аналогичный процесс с Бетти, поэтому лучше продолжать делать то, что она хочет, до тех пор пока это не слишком сложно. Он улегся и заснул, оставив бодрствующим сторожевой глаз.

Он спал беспокойно, раздражаемый волнительным запахом стали. Спустя некоторое время Ламокс проснулся и потянулся так, что клетка прогнулась. Ему стало казаться, что Джон Томас ушел слишком надолго. Следующая мысль была о том, что ему не понравилось, как был уведен Джон Томас… нет, ему это ничуть не нравилось. Он задумался, что ему следует предпринять? И нужно ли вообще что-нибудь предпринимать? Что сказал бы Джон Томас, если бы оказался здесь?

Вопрос был слишком сложный. Ламокс улегся и осторожно попробовал прутья клетки. Он воздержался от того, чтобы их есть, просто пробовал их на вкус. Немного горьковато, но ничего.

А в здании суда шеф Драйзер закончил давать показания, и его сменили Карнес и Мендоза. Никаких новых и неожиданных обстоятельств не вскрылось, и детекторы лжи оставались немыми. Мистер Деграсс настоял на расширении доказательной базы по своему иску. Адвокат Мистера Ито согласился с тем фактом, что мистер Ито стрелял в Ламокса. Сыну мистера Ито было позволено описать и показать фотографии последствий пребывания Ламокса. Оставалось лишь заслушать свидетельские показания миссис Донахью, чтобы нанести последние штрихи в описании Дня Л.

Гринберг повернулся к ее адвокату:

— Мистер Бинфилд, вы сами будете вести опрос вашего клиента или предоставите это суду?

— Действуйте, ваша честь. Я добавлю вопрос-другой.

— Вам слово, миссис Донахью. Расскажите нам все, что произошло.

— Конечно, я расскажу. Ваша честь, друзья, уважаемые гости, я не привыкла к публичным выступлениям, и тем не менее, ведя благопристойнейший образ жизни, я верю, что мне…

— Пожалуйста, миссис Донахью, только излагайте факты. В прошлый понедельник после полудня…

— Но это я и собиралась сделать!

— Очень хорошо, продолжайте. Только попроще.

Она фыркнула.

— Итак, я легла, надеясь отдохнуть несколько минут… у меня так много обязанностей: клубы, благотворительные комитеты, всякие прочие дела…

Гринберг наблюдал за детектором лжи над ее головой. Стрелка беспокойно качалась, но не заходила за красную черту настолько, чтобы сработал звонок предупреждения. Он решил, что на это не стоит обращать внимания.

— … и тут внезапно меня охватил неописуемый страх…

Стрелка прыгнула далеко за красное деление, и звонок издал громкий тревожный звук. Кто-то хихикнул.

Гринберг поспешно сказал:

— Порядок в суде! Бейлиф получил указание выводить любого из присутствующих, кто будет создавать беспорядок.

Когда прозвенел звонок, миссис Донахью неожиданно замолкла. Мистер Бинфилд с мрачным видом потянул ее за рукав и сказал:

— Пусть это вас не беспокоит, уважаемая леди. Расскажите суду о звуках, которые вы услышали, что вы увидели и что сделали.

— Он направляет свидетельницу, — возразила Бетти.

— Ничего, — сказал Гринберг. — Все равно это кто-то должен сделать.

— Но…

— Возражение отклоняется. Свидетельница будет продолжать.

— Ну так вот… я услышала шум и подумала, что бы это такое могло быть? Я выглянула, а там этот огромный кровожадный зверь рыщет туда-сюда и…

Звонок снова сработал, несколько присутствующих захохотали. Миссис Донахью разозлилась.

— Да отключите же кто-нибудь эту глупую штуку! Не понимаю, какие можно ожидать показания, когда тут такое!

— Соблюдайте порядок! — призвал мистер Гринберг. — Если подобное повторится, суд будет вынужден привлечь кое-кого за неуважение к нему. — Он продолжал, обращаясь к миссис Донахью. — Раз уж свидетель согласился пользоваться детектором лжи, это решение не может быть изменено. Но данные, полученные от электронного устройства, чисто информативные. Суд не связан ими. Продолжайте.

— Да, хотелось бы в это верить. Я за всю свою жизнь ни разу не лгала.

Звонок молчал. Гринберг отметил, что она, должно быть, верит этому.

— Я имею в виду, — сказал он, — что суд решает всё сам. Он не позволяет принимать решение машине.

— Мой отец всегда говорил, что все эти штуковины — порождение дьявола. Он говорил, что честный деловой человек не должен…

— Пожалуйста, миссис Донахью.

Мистер Бинфилд что-то прошептал ей. Миссис Донахью продолжила уже более спокойным тоном.

— Итак, там находилось это , тот громадный зверь, которого держал у себя мальчик, что живет по соседству. Зверь поедал мои розовые кусты.

— И что вы сделали?

— Я не знала, что делать, схватила первую попавшую под руку вещь — это была метла — и выскочила за дверь. Эта тварь стала надвигаться на меня и…

Бззззз!

— Мы будем продолжать, миссис Донахью?

— Ну… как бы там ни было, я бросилась на него и стала колотить его по голове. Он начал огрызаться. Его огромные зубы…

Бзззз!

— И что произошло потом, миссис Донахью?

— Ну, он повернулся, этот трус, и убежал с моего двора. Я не знала, куда он направился. Но мой прекрасный сад… он был совершенно погублен, — стрелка дрогнула, но звонок не зазвонил.

Гринберг повернулся к адвокату.

— Мистер Бинфилд, вы провели обследование и оценку ущерба, нанесенного саду миссис Донахью?

— Да, ваша честь.

— Доложите нам о размерах этого ущерба.

Мистер Бинфилд решил, что лучше потерять клиентку, чем подвергнуться риску быть осмеянным на открытом суде этой приводившей его в смущение игрушкой.

— Пять кустов было съедено, ваша честь, целиком или частично. Также незначительные повреждения лужайки и дыра в декоративном заборе.

— Каков финансовый ущерб?

Мистер Бинфилд осторожно ответил:

— Сумма, о которой мы просим, указана в иске, ваша честь.

— Вы ответили не на тот вопрос, мистер Бинфилд.

Мистер Бинфилд мысленно пожал плечами и вычеркнул миссис Донахью из списка своих клиентов.

— Около дух сотен имущественного ущерба, ваша честь. Но суд должен принять во внимание хлопоты и душевные страдания.

— Какая нелепость — оценивать это деньгами! Мои призовые розы! — миссис Донахью всхлипнула.

Стрелка прыгнула и упала назад слишком быстро, чтобы сработал звонок.

— А что призы, миссис Донахью? — участливо спросил Гринберг.

Тут снова заговорил адвокат:

— Они находились рядом с известными всем розами-призерами миссис Донахью. Но мужественные действия леди спасли более ценные растения, и я счастлив сообщить об этом.

— Вы можете еще что-нибудь добавить?

— Думаю, нет. У меня с собой фотографии с пометками и обозначениями. Вот, пожалуйста.

— Очень хорошо.

Миссис Донахью свирепо посмотрела на своего адвоката.

— Хорошо, тогда я добавлю еще кое-что. Я настаиваю на одном, абсолютно настаиваю, чтобы этот опасный и кровожадный дверь был уничтожен!

Гринберг повернулся к Бинфилду.

— Является ли это формальной просьбой, адвокат? Или нам следует считать это риторическим заявлением?

Бинфилд почувствовал себя неловко.

— У нас есть такое прошение, ваша честь.

— Суд примет его.

Тут встряла Бетти со словами:

— Эй, подождите минуточку! Все, что сделал Лами, это съел несколько жалких старых…

— Потом, мисс Соренсон.

— Но…

— Пожалуйста, потом. У вас будет возможность высказаться. Суд считает, что теперь у него имеются все относящиеся к делу факты. У кого-нибудь еще есть факты для изложения? Может, кто-нибудь желает еще допросить кого-нибудь из свидетелей?

— Мы хотим, — сразу же сказала Бетти.

— Что вы хотите?

— Мы хотим вызвать нового свидетеля.

— Очень хорошо. Он у вас здесь?

— Да, ваша честь. На улице. Ламокс.

Гринберг задумался.

— Следует ли это понимать так, что вы хотите, чтобы Ламокс выступал свидетелем в защите самого себя?

— А почему бы и нет? Он же может говорить.

Один из репортеров вдруг повернулся к своему коллеге и что-то зашептал ему, затем спешно покинул зал. Гринберг закусил губу.

— Мне это известно, — сказал он. — Я сам обменялся с ним несколькими словами. Но одна лишь способность говорить не делает свидетеля правомочным. Ребенок до некоторой степени способен научиться говорить до того, как ему исполнился год, но очень редко бывает, чтобы ребенок младшего возраста — скажем, младше пяти лет, — мог давать разумные показания. Суду известно, что члены нечеловеческих рас — нечеловеческих в биологическом смысле — имеют право давать показания. Но ничто не подтверждает, что конкретно это внеземное существо является правомочным.

— У тебя что, не все дома? — обеспокоенно заметил Джон Томас Бетти. — Кто его знает, что наговорит тут Ламокс.

— Тише! — Бетти снова обратилась к Гринбергу. — Послушайте, господин уполномоченный, вы сказали так много слов, но что они значат? Вы что, хотите вынести приговор Ламоксу, при этом даже не соизволив спросить его? Вы говорите, он не может давать разумные показания. Ну что ж, я видела здесь других, кто подходил для этого ничуть не лучше. Бьюсь об заклад, что если Лами включить детектор лжи, он не зазвенит. Конечно, он натворил такого, чего делать не следовало бы. Он съел несколько высохших розовых кустов и несколько кочанов капусты мистера Ито. Что же в этом ужасного? Будучи ребенком, вы когда-нибудь таскали печенье, когда думали, что вас никто не видит? — Она сделала глубокий выдох. — Предположим, когда вы стащили это печенье, кто-то ударил вас в лицо метлой? Или выстрелил в вас из ружья? Вы бы не испугались? Вы бы не побежали? Лами дружелюбен. Все, кто здесь присутствуют, знают это… по крайней мере, если нет, то они глупее и более безответственны, чем он. Но разве кто-нибудь попытался образумить его? О нет! Его били, в него стреляли из оружия, пугали его до смерти и преследовали до тех пор, пока он не упал с моста. Вы говорите, что Ламокс не правомочен… Так кто же правомочен? Все эти люди, которые так подло с ним поступили? Или Лами? А теперь они хотят убить его. Если бы маленький мальчик стащил печенье, они оторвали бы ему голову только лишь для уверенности, что он не сделает этого снова. Кто-то здесь сошел с ума? Или все это — фарс?

Она остановилась. Слезы бежали по ее щекам. Это был талант, полезный в драмкружке. К собственному удивлению, она обнаружила, что слезы не поддельные.

— Вы закончили? — спросил Гринберг.

— Полагаю, да. По крайней мере, пока.

— Я должен сказать, что все это очень трогает. Но суд не может руководствоваться эмоциями. Согласно вашей теории, большая часть ущерба — скажем, всё, за исключением розовых кустов и капусты, — возникла от неправильных действий людей, и поэтому не может быть взыскана с Ламокса или его владельца?

— Вы сами описали так, ваша честь. Хвост обычно следует за собакой. Почему бы не спросить Ламокса, как ему все это показалось?

— Мы еще дойдем до этого. Что касается другого пункта: я не могу допустить, что ваша аналогия правомочна. Мы здесь имеем дело не с маленьким мальчиком, а животным. Если суд постановит это животное уничтожить, это не будет актом возмездия или наказания. Это будет сделано с превентивной целью, чтобы не допустить развития потенциальной опасности в ущерб жизни, здоровью или имуществу. Вашего маленького мальчика можно удержать руками его няни, но здесь мы имеем дело с существом, весящим несколько тонн и способным причинить вред человеку по неосторожности. Здесь не может быть параллели с вашим мальчиком, стащившим печенье.

— В самом деле? Ведь этот маленький мальчик может вырасти и смести с лица Земли целый город, нажав одну маленькую кнопочку. Так что голову с плеч — пока он не вырос. Не спрашивайте, почему он стащил печенье, не спрашивайте его ни о чем. Он плохой мальчик — оттяпать ему голову, чтобы обезопасить себя.

Гринберг обнаружил, что снова закусил губу.

— Так, значит, вы хотите, чтобы мы допросили Ламокса?

— Вы полагаете, я выразила свое пожелание недостаточно внятно?

— Я уверен, что вы выразились вполне ясно. Суд примет это в рассмотрение.

— Возражение, ваша честь, — поспешно сказал мистер Ломбард. — Если этот чрезвычайный…

— Попридержите ваши возражения, пожалуйста. Суд удаляется на десять минут. Все остаются на местах. — Гринберг встал и направился к выходу. Он вытащил сигареты, очередной раз обнаружил, что у него нет спичек, и засунул пачку обратно в карман.

Вредная девчонка! Он уже было рассчитал, как гладко завершит это дело к чести Министерства, и все будут удовлетворены… за исключением мальчика Стюарта и этой молодой млекопитающей, у которой он находится под крылышком, а также под каблучком.

Он не мог допустить, чтобы этот единственный в своем роде экземпляр был уничтожен. Но предполагал сохранить его вежливо и обходительно. Отказать в прошении этой старой перечнице, поскольку было очевидно, что оно продиктована злобой и раздражением, и попросить шефа дорожного патруля, с глазу на глаз, забрать свою. Петиция же «спасения мира ради неандертальцев» и вовсе ничего не значила. Но эта дерзкая девчонка, вместо того чтобы тихо слушать, своей болтовней повернула все дело так, что начинало казаться, будто министерский суд способен поставить под угрозу общественную безопасность из-за сентиментального антропоморфического вздора.

К черту эти хорошенькие голубые глазки!

И ведь его наверняка обвинят в том, что он попал под влияние этих хорошеньких голубых глазок. Такие дети должны тихо сидеть дома.

Владелец животного отвечает за нанесенный его подопечным ущерб, имелись тысячи дел о «сбежавших животных» для оправдания такого судебного решения — здесь же, все-таки, не планета Тенкора. А эта чушь насчет того, что виноваты те, кто его напугал, — не более чем детский лепет. Для науки этот экземпляр неземного животного представлял значительный интерес, оно стоило гораздо больше, чем причиненный ущерб, и решение суда не повредит мальчику в финансовом отношении.

Он поймал себя на том, что впал в далеко не юридический образ мыслей. Платежеспособность обвиняемого — не его дело.

— Извините, ваша честь. Пожалуйста, не играйте этими штуками.

Гринберг поднял голову, готовый кого-то осадить, но перед ним стоял секретарь суда. Затем он увидел, что рассеянно трогает ручки и выключатели пульта секретаря. Он убрал руки.

— Простите.

— Человек, не разбирающийся в этих штуковинах, — сказал секретарь извиняющимся голосом, — может наделать много неприятностей.

— Да, вы правы. К сожалению, весьма правы. — Он повернулся ко всем и объявил: — Суд продолжает заседание.

Сев на свое место, Гринберг тотчас же повернулся к мисс Соренсон.

— Суд постановляет, что Ламокс не является правомочным существом…

— Ваша честь, вы поступаете самым неправильным образом! — воскликнула Бетти.

— Возможно.

С минуту она подумала.

— Мы хотим перенести разбор дела в другой округ.

— Где вы этому научились? Не беспокойтесь, в вашем деле уже имел место один перенос, когда вмешалось Министерство. Так что с этим покончено. А теперь, для разнообразия, посидите тихо.

Бетти покраснела.

— Вы себя дискредитируете.

Гринберг по своему обыкновению решил сохранить настоящее олимпийское спокойствие. Для этого ему понадобилось сделать три глубоких вдоха.

— Послушайте, девушка, — сказал он, подбирая слова, — весь день вы пытались нарушить ход дела. Вам нет больше необходимости говорить. Вы и так наговорили слишком много. Вам понятно?

— Нет, почему же, я еще буду говорить.

— Что? Повторите, пожалуйста.

Бетти посмотрела на него.

— Нет, я лучше возьму свои слова обратно, а то вы начнете говорить о «неуважении к суду»…

— Нет-нет… Я хотел запомнить это. Не думаю, что мне когда-либо приходилось слышать такие огульные утверждения. Но пусть это вас не беспокоит. Главное — попридержите язык, если, конечно, вам это удастся. Вам будет позволено говорить позднее.

— Да, сэр.

Гринберг повернулся к остальным.

— Суд раннее объявлял, что будет сделано должное уведомление, если нам предстоит продолжить рассмотрение дела до его окончания. Суд не видит причин, препятствующих этому. Будут какие-нибудь возражения?

Адвокаты беспокойно зашевелились и обменялись взглядами. Гринберг повернулся к Бетти.

— А вы?

— Я? Мне казалось, у меня нет права голоса.

— Следует ли нам закончить рассмотрение дела сегодня?

Бетти взглянула на Джона Томаса и понуро ответила:

— Возражений нет, — затем наклонилась к мальчику и прошептала: — Джонни, я честно пыталась…

Он похлопал под столом по ее руке:

— Я знаю, проныра.

Гринберг сделал вид, что ничего не слышит, и продолжил холодным официальным тоном:

— В суд поступило прошение об уничтожении неземного существа по имени Ламокс на том основании, что оно опасно и неконтролируемо. Факты не подтверждают эту точку зрения. Прошение отклоняется.

Бетти, вскрикнув, раскрыла рот от изумления. Джон Томас впервые за все это время улыбнулся.

— Пожалуйста, соблюдайте порядок, — сказал Гринберг спокойно. — У нас здесь есть еще петиция с той же просьбой, но на других основаниях, — он держал в руках бумагу, поданную «Обществом сохранения Земли для людей». — Суд находит невозможным следовать надуманной аргументации. Петиция отклоняется. У нас имеется четыре уголовных обвинения. Я снимаю все четыре. Закон требует…

Городской поверенный был в изумлении.

— Но, ваша честь…

— Если у вас есть вопрос, пока придержите его. Никакого преступного намерения судом не найдено, а значит, в этом отношении не могло быть преступления. Однако могла иметь место преступная халатность там, где закон требует от человека соблюдения должной предусмотрительности для защиты окружающих: именно в этом отношении и должен быть рассмотрен предмет спора. Предусмотрительность основывается на опыте, личном или чужом, а не на невероятном предвидении. По мнению суда, принятые меры предосторожности были вполне разумными в свете имевшегося опыта, то есть опыта, имевшегося до последнего понедельника, — он повернулся и обратился к Джону Томасу. — Я имею в виду, молодой человек, что ваши меры предосторожности были предусмотрительны в той мере, насколько вам это было известно. Теперь вы знаете больше, и если этот зверь опять окажется на свободе, вам будет худо.

Джонни сглотнул.

— Да, сэр.

— У нас имеются гражданские иски об ущербе. Здесь критерий другой. Опекун несовершеннолетнего или владелец животного отвечает за ущерб, нанесенный подопечным ребенком или животным, и закон придерживается мнения, что пусть лучше страдает владелец или опекун, чем невинная третья сторона. За исключением одного пункта, о котором я пока умолчу, все эти гражданские иски попадают под это правило. Но позвольте мне в первую очередь заметить, что все предъявленные на этом основании иски требуют карательной компенсации за ущерб в качестве меры наказания. Карательная компенсация за ущерб в качестве наказания отвергается: для подобного нет основания, для всех таких случаев закон предусматривает только реальную компенсацию за убытки. Что же касается непосредственно финансовой стороны компенсации, то Министерство инопланетных дел вмешивается в общественные интересы: расходы берет на себя министерство.

— А ведь неплохо, что мы оформили Ламокса как имущественную принадлежность, — прошептала Бетти. — Посмотри, как оскалились эти стервятники из страховых компаний.

Гринберг продолжал:

— Я умолчал было еще об одном пункте. Косвенно был затронут вопрос о том, что этот Ламокс может и не быть животным — и потому не является имущественной принадлежностью… и он может оказаться говорящим существом в значении «Обычаев цивилизации», а потому сам себе хозяин.

Гринберг имел колебания. Он хотел бы внести свой вклад в «Обычаи цивилизации», но его тревожило, что именно это и может стать поводом для непризнания решения.

— Мы давно уже ликвидировали рабство. Никакое из разумных существ не может быть собственностью. Но если Ламокс относится к подобным существам, то что же получается? Несет ли Ламокс личную ответственность? Нельзя сказать, что он достаточно знаком с нашими обычаями, нельзя сказать также, что он находится с нами по своему желанию. Следует ли в таком случае считать предполагаемых владельцев его опекунами, ответственными, таким образом, за его поступки? Все эти вопросы сводятся к одному: является Ламокс имущественной принадлежностью или же свободным существом?

Суд выразил свое мнение, когда решил, что Ламокс не может давать показания… в настоящее время. Но суд не имеет достаточных оснований для окончательного решения, независимо от того, что на первый взгляд Ламокс кажется животным.

Поэтому суд вернется к рассмотрению этого дела после определения статуса Ламокса. А до того момента местные власти возьмут на себя заботу о Ламоксе и будут отвечать как за его безопасность, так и за безопасность общества от него.

Гринберг замолчал и сел.

Появись сейчас в зале муха, она растерялась бы от обилия раскрытых ртов. Первым пришел в себя поверенный от компании, страхующей «Бон Марше», мистер Шнейдер.

— Ваша честь? Так что же насчет нас? Что нам делать?

— Не знаю.

— Но… послушайте, ваша честь, давайте посмотрим фактам в лицо. У миссис Стюарт нет никакой собственности и денег, которые могли бы быть описаны, она лишь управляет имуществом по доверенности. То же самое касается и мальчика. Мы надеялись получить возмещение от самого зверя. За него на аукционе могут дать хорошую сумму. А теперь, если позволите, вы все перевернули вверх тормашками. Если кто-нибудь из этих… кхм… ученых … начнет долгую серию испытаний, на которые, возможно, потребуются годы, и до их окончания не может быть решен вопрос о статусе этого зверя, как имущества, — то где, скажите, искать нам утешение? Следует ли нам подать в суд на город?

В ту же секунду вскочил мистер Ломбард.

— Нет, послушайте, вы не можете подать в суд на город. Город здесь одна из потерпевших сторон. Так что…

— Соблюдайте порядок, — строго сказал Гринберг, — ни на один из этих вопросов в данный момент нельзя дать ответа. Все гражданские действия будут приостановлены до тех пор, пока статус Ламокса не прояснится. — Он посмотрел в потолок. — Есть еще и другая возможность. Похоже, это существо прибыло на Землю на «Трейл Блейзерс». Если мне не изменяет память, все образцы, привезенные на этом корабле, были собственностью правительства. В таком случае, источником утешения для пострадавших может оказаться еще более глубокая тяжба.

Мистер Шнейдер выглядел ошеломленным. Мистер Ломбард казался разозлившимся. Джон Томас почувствовал беспокойство.

— Что он хочет этим сказать? — зашептал он Бетти. — Ламокс — мой.

— Тсс… — прошептала Бетти. — Я же тебе говорила, что мы выпутаемся. О, мистер Гринберг, лапочка!

— Но…

— Тихо. Еще не все закончилось.

Сын мистера Ито все заседание молчал, не считая того времени, когда давал показания. Теперь он встал.

— Ваша честь?

— Да, мистер Ито?

— Я ничего не понимаю в этих делах. Я простой фермер. Но все же хочу я знать одну вещь. Кто должен платить за теплицы моего отца?

Джон Томас поднялся.

— Я, — сказал он просто.

Бетти потянула его за рукав:

— Сядь, идиот!

— Бетти, помолчи. Ты уже достаточно наговорилась.

Бетти сохранила молчание.

— Мистер Гринберг, все уже говорили. Можно и мне сказать что-нибудь?

— Говорите.

— Я наслышался за этот день всякой чепухи. Люди пытаются выставить Ламокса как опасное существо, каким он на самом деле не является. Люди хотят, чтобы его убили просто так, назло… Да, я имею в виду вас, миссис Донахью.

— Обращайтесь, пожалуйста, к суду, — спокойно сказал Гринберг.

— Я внимательно слушал все, что вы сейчас говорили. Не вполне уверен, что понял все ваши слова, но кое-что, простите меня, сэр, показалось мне глупым. Извините меня.

— Уверен, что вы не хотели меня оскорбить.

— Вот, взять хотя бы то, является ли Ламокс имущественной принадлежностью или нет. Или достаточно ли он разумен, чтобы защищать себя и высказывать мнение. Ламокс вполне разумен. Я думаю, никто кроме меня не знает, насколько он разумен. Но он не получил никакого воспитания и мало где побывал. Однако не имеет никакого значения, кому он принадлежит. Он принадлежит мне. Но также и я принадлежу ему. Мы выросли вместе. Теперь я знаю, что несу ответственность за те разрушения, которые имели место в прошлый понедельник… да сиди же тихо, Бетти!.. Я не могу заплатить сейчас, но обязательно заплачу. Я…

— Одну минуточку, молодой человек. Суд не может позволить вам принять на себя обязательства без квалифицированного адвоката. Если именно таково ваше намерение, суд назначит вам адвоката.

— Вы сказали, что я могу высказаться.

— Продолжайте. В протоколе будет записано, что это вас ни к чему не обязывает.

— Не сомневаюсь, что обязывает, поскольку я собираюсь платить. Скоро я по завещанию должен получить сумму, предназначенную на образование. Думаю, ее достаточно, чтобы покрыть ущерб…

— Джон Томас! — пронзительно закричала его мать. — Ты не сделаешь этого!

— Мама, ты лучше не впутывайся в это дело. Я просто хотел сказать…

— Он не должен ничего говорить. Ваша честь, он…

— Соблюдайте порядок. Это его ни к чему не обязывает. Пусть парень говорит.

— Благодарю вас, сэр. Но я хотел кое-что сказать и вам, сэр. Лами пуглив. Я могу с ним обращаться, поскольку он мне доверяет. Но если вы думаете, что я позволю всяким любопытным глазеть на него, тыкать палками и задавать ему всякие глупые вопросы, приводя его в замешательство, то вам лучше еще раз подумать, поскольку я этого не потерплю! У Ламокса и так уже переизбыток впечатлений. Он перевозбудился, бедняжка…

Ламокс ожидал Джона Томаса дольше, чем это ему нравилось, поскольку не был уверен, что знает, куда тот ушел. Он видел, как мальчик скрылся в толпе, но не знал точно, вошел ли тот в здание или нет. Он попытался спать, после того как пробудился первый раз, но вокруг болтались любопытные, и ему приходилось то и дело просыпаться, поскольку сторожевая система не имела достаточно четкого суждения о происходящем вокруг.

Наконец он решил, что пора уже найти Джона Томаса и идти домой. Формально он нарушил приказ Бетти. Но, в конце концов, Бетти — это не Джонни.

Он настроил свой слух на «поиск» и попытался определить местоположение Джонни. Он долго прислушивался, несколько раз слышал голос Бетти. Но Бетти его не интересовала. Он продолжал вслушиваться.

Вот он, Джонни: Ламокс отключился от всего остального и тщательнее прислушался. Да, Джонни находится в большом доме. Но что это? Голос мальчика звучит так, как это бывало во время споров с матерью. Ламокс напряг слух, пытаясь разобраться, что там происходит.

Обсуждали что-то, в чем он не разбирался. Но одно было ясно: у кого-то было дурное намерение в отношении Джонни. У его матери? Да, ее голос прозвучал один раз — но он знал, что она имеет право разговаривать с Джонни на повышенных интонациях, так же как Джонни может подобным образом разговаривать с ним: это ничего не значило. Но там был кто-то еще… несколько других… а ведь никто больше не имел такой привилегии.

Джон Томас в своем ораторском искусстве не дошел дальше слов «бедняжка». Снаружи послышались крики и возгласы. Все, кто был в суде, повернули головы. Шум быстро приближался, и мистер Гринберг уже собирался отправить бейлифа узнать, в чем там дело, как вдруг необходимость в этом отпала. Дверь в зал суда подалась вперед, а затем слетела с петель. Показалась передняя часть Ламокса, срывая кусок стены и вынося на себе дверную коробку, как ошейник. Ламокс в улыбке широко раскрыл рот и пискляво воскликнул:

— Джонни!

— Ламокс! — закричал его друг. — Стой спокойно там, где находишься! Не двигайся ни на сантиметр?

Из всех присутствующих, замерших в изумлении, наиболее интересное смешанное выражение застыло на лице специального уполномоченного Гринберга.

5. Особенности точки зрения.

Высокочтимый мистер Кику, заместитель министра инопланетных дел, открыл ящик стола и осмотрел свою коллекцию таблеток. Без малейших сомнений, язва желудка снова давала о себе знать. Он выбрал одну из таблеток и снова уныло вернулся к делам.

Прочитав приказ из технического бюро, что все межпланетные корабли класса «Пеликан» должны быть возращены на Землю, чтобы в обязательном порядке пройти модернизацию, мистер Кику не стал затруднять себя изучением предлагаемого технического отчета и подписал распоряжение с пометкой «немедленно к исполнению». Затем бросил приказ в корзину для исходящих документов. За безопасность проведения космических полетов отвечало БюТех, сам Кику не разбирался в технических вопросах и разбираться не хотел, он обычно утверждал решения своего главного инженера — или же увольнял его и брал другого.

Но он угрюмо сознавал, что финансовые магнаты, которым принадлежат корабли класса «Пеликан», скоро начнут зудеть над ухом министра — и совсем скоро министр, не имея твердой почвы под ногами и смущенный их политической властью, начнет прогибаться перед ними.

У мистера Кику были уже некоторые сомнения насчет этого нового министра, не принявшие пока четких очертаний.

Следующий документ был лишь для информации и направлен к нему по заведенному порядку, потому что все, касающееся министра, должно попадать к нему на стол, неважно, насколько это было обыденным. Вопрос действительно был обыденным и не представлял важности: в синопсисе было сказано, что организация, именующая себя «Друзья Ламокса» и возглавляемая некой миссис Беулой Маргатройд, требует аудиенции у министра инопланетных дел, и ее направили к специальному помощнику министра по общественным отношениям.

Дальше мистер Кику читать не стал. Уэсли Робинс зацелует их до смерти, и ни он, ни министр не будут побеспокоены. Он позабавил себя мыслью наказать министра, напустив на него миссис Маргатройд, но это было всего лишь сиюминутной фантазией: время министра следовало беречь для действительно важных дел, а не тратить его по пустякам. Любая организация, именующая себя «Друзья того или этого», всегда состоит из кого-то одного, преследующего свои корыстные интересы, и обычного ассортимента крикунов и профессиональных фанатиков. Но такие группы способны причинять неприятности, поэтому нельзя давать им то, что они требуют.

Он направил бумагу в архив и взял меморандум от БюЭкон: на большой дрожжевой завод в Сент-Луисе попал вирус, это грозило нехваткой протеина и более строгим распределением продуктов питания по карточкам. Даже голод на Земле не представлял прямого интереса для мистера Кику. Но взгляд его был задумчивым, пока счетная машина в его голове не выдала несколько цифр. Затем он вызвал своего помощника.

— Вонг, вы видели БюЭкон Ау0428?

— Думаю, да, шеф. Это про дрожжевой завод в Сент-Луисе?

— Именно. Вы что-нибудь сделали по этому поводу?

— Ничего. Я полагаю, это не моя епархия.

— Вы так полагаете? Ваши аванпосты входят в ваши дела, как по-вашему? Просмотрите отгрузочное расписание на последние восемнадцать месяцев, скорректируйте его с Ау0428 и составьте план. Можете заняться, наконец, разведением австралийских овец. Мы не можем допустить, чтобы наши люди ходили голодными из-за того, что какой-то недоносок в Сент-Луисе уронил в чан с дрожжами свои грязные носки.

— Да, сэр.

Мистер Кику вернулся к своей работе. Он с сожалением отметил, что был слишком резок с Вонгом. Но знал, что его нынешнее внутреннее состояние — не из-за Вонга, а из-за доктора Фтаемла.

Нет, не из-за доктора Фтаемла — из-за самого себя. Он знал, что не должен питать расовых предрассудков на этой работе. Сознавал, что сам относительно защищен от преследований, которые могли возникнуть из-за другого цвета кожи, волос или контуров лица, — как раз по той причине, что странные существа, подобные доктору Фтаемлу, заставляли людей смотреть на различия рас Земли как на крайне незначительные.

И все же… Он ненавидел даже тень Фтаемла, и ничего не мог с этим поделать. Ладно бы он носил тюрбан — всё ж было б ничего… но эти гадкие змеи на голове, извивающиеся как черви в банке… О нет! Но раргилиане гордились ими. По их поведению можно было предположить, что всякий, у кого их нет, не может считаться разумным существом.

Спокойно!.. Фтаемл — вполне неплохой парень. Он пометил себе в записке, что надо бы пригласить Фтаемла на обед, но не слишком это откладывая — пока глубокий гипноз еще будет действовать, подобный обед не должен быть мучительным… От этой мысли язва снова дала о себе знать.

Ну почему бы этому чудовищу не подстричься? Представив себе доктора Фтаемла выглядящим в духе героев Честерфильда, обкорнанным, с головой в шишках и буграх, мистер Кику улыбнулся и возобновил работу, чувствуя себя лучше. Следующим документом был краткий отчет о командировке… А, да! Сергей Гринберг. Хороший мальчик. Он уже потянулся было за ручкой, чтобы утвердить резолюцию, даже не дочитав до конца, но вместо того, чтобы подписать, он задержал взгляд на документе еще полсекунды, затем нажал кнопку.

— Пришлите полный отчет о командировке мистера Гринберга, из которой он вернулся несколько дней назад.

— Вы знаете исходящий номер, сэр?

— Ну, то дело о вмешательстве… отыщите его. Погодите, кажется Рт0411, датировано субботой. Жду его прямо сейчас.

Он едва успел разделаться с полудюжиной бумаг, как зазвенел звонок доставки и небольшой цилиндр упал на его стол. Он вставил его в читающее устройство и поудобней уселся в кресле. Большой палец правой руки лег на клавишу регулирования скорости продвижения по экрану текста.

Менее чем за семь минут он ознакомился не только с полной стенограммой процесса, но и с отчетом Гринберга обо всем, что произошло. Мистер Кику мог прочитывать по меньшей мере две тысячи слов в минуту с помощью этого механизма, устные же отчеты и личные беседы он рассматривал как потерю времени. Но когда с полученными материалами было покончено, он решил выслушать устный отчет. Кику наклонился к коммуникатору внутренней связи и щелкнул тумблером.

— Гринберг?

Сергей Гринберг поднял голову от стола.

— Доброе утро, шеф.

— Зайди ко мне, пожалуйста, — он проигнорировал обычный обмен любезностями в начале разговора.

Гринберг решил, что шефа опять беспокоит его желудок. Но уже поздно искать какое-нибудь срочное дело вне здания министерства. Он поспешил вверх по лестнице и, войдя, сказал со своей обычной жизнерадостной улыбкой.

— Как поживаете, шеф?

— Утро доброе. Я прочитал твой отчет.

— Ну и как?

— Сколько вам лет, Гринберг?

— Э-э… Тридцать семь.

— Гм-м… Каково ваше должностное положение в настоящее время?

— Сэр? Дипломатический работник второго класса… на должности первого класса.

Но какого черта? Ведь дядя Генри знал ответ… Он даже знал размер штиблет… Поскольку был он стар и сед.

— Класса, вполне достаточного для того, — подхватил Кику, — чтобы быть назначенным послом или старшим помощником посла. Сергей, как вы додумались до такой ужасной глупости?

Мускулы челюсти у Сергея напряглись, но он ничего не сказал.

— Ну?

— Сэр, — холодно ответил Гринберг, — вы значительно старше меня и гораздо более опытны. Могу я спросить, почему вы так ужасно грубы?

Рот мистера Кику дернулся, но он не улыбнулся.

— Вполне оправданный вопрос. Мой психиатр говорит, это от того, что я анархист и занимаю не свое место. А теперь садитесь, и мы обсудим, почему вы такой слабоумный. Сигареты в ящике стола.

Гринберг сел и, обнаружив, что ему не от чего прикурить, попросил огня.

— Я не курю, — ответил Кику. — Но мне казалось, что эти сигареты — самозажигающиеся. Попробуйте.

— Да, так и есть, — сказал Сергей и закурил.

— Вот видите, Сергей, вы плохо пользуетесь своими глазами и ушами. Как только этот зверь заговорил, вам следовало тут же отложить слушание до тех пор, пока мы не узнали бы о нем всё.

— М-м-м… Вероятно.

— Вероятно! Сынок, твой подсознательный сигнал тревоги должен был звенеть как будильник у кровати в понедельник утром. Ты же — позволил вовлечь себя в осложнения, когда решил, что процесс уже закончен. И кем? Девчонкой, попросту ребенком! Я рад, что не читаю газет; спорю, они вдоволь потешились над нами.

Гринберг покраснел. Он-то газеты читал.

— Затем, когда она опутала вас по рукам и ногам, вы, вместо того, чтобы ответить на вызов… Как ответить? Отложив заседание, конечно, и приказав провести обследование, с которого и нужно было бы начать, ты…

— Но я же приказал провести обследование.

— Не перебивай меня, я хочу, чтобы ты подрумянился со всех сторон. И тогда ты поспешил вынести решение, подобного которому не было со времен, когда Соломон приказал разрубить ребенка пополам. Какое заочное юридическое училище ты заканчивал?

— Гарвард, — угрюмо ответил Гринберг.

— М-м-м… Наверное, не следовало быть к тебе столь строгим. Но что же ты делаешь дальше? Сначала ты отклоняешь прошение местных властей об уничтожении этого чудовища в интересах общественной безопасности. Затем ты отменяешь собственное решение, удовлетворяешь прошение и разрешаешь убить его — для чего теперь требуется только формальное одобрение Министерства. Все это — за десять минут. Если тебе захотелось подурачиться, к чему было замешивать в это Министерство?

— Шеф, — смущенно сказал Гринберг. — Я совершил ошибку. А когда заметил ошибку, то сделал единственное, что мог: отменил свое решение. Зверь действительно опасен, а в Уэствилле нет подходящих сооружений, чтобы изолировать его. Будь это в моей власти, я приказал бы его уничтожить сразу же, не обращаясь в Министерство за утверждением… за вашим утверждением.

— Кг-хм…

— Сэр, вы не были на моем месте. Не видели, как треснула толстая стена. Не видели всех разрушений.

— На меня это не производит впечатления. Вы когда-нибудь видели город, сокрушенный термоядерным взрывом? Что значит какая-то одна стена здания суда?.. Вероятно, какой-нибудь жулик-подрядчик недостаточно укрепил ее.

— Но, шеф, вы бы видели клетку, которую он сломал перед этим! Стальные двутавровые балки, сваренные между собой. Он переломил их, как соломинки.

— Здесь вроде бы сказано, что вы обследовали его, когда он находился в этой клетке. Почему вы не проследили за тем, чтобы его изолировали так, чтобы он не мог выбраться?

— Но проверка тюрем — это не дело Министерства.

— Молодой человек, фактор, имеющий хоть какое-нибудь отношение к тому, что «оттуда», является самым прямым делом этого Министерства. Знайте это. Когда вы будете знать это и во сне и наяву и будете пронизаны этим до кончиков ногтей, то начнете бегать как заводной, подобно какому-нибудь почетному председателю, требующему суп в благотворительном госпитале. Вам полагалась бы там держать нос по ветру, а уши — торчком, выискивая «особость ситуации». Вы прошляпили таковую и сейчас рассказываете мне об этом звере. Я прочитал отчет, я видел его снимки. Но я не чувствую его.

— Ну, это неравновесный многоногий тип: восемь ног и высотой около семи футов, по спинному гребню. Он…

— Восемь ног? А руки?

— Рук нет.

— Какие-нибудь манипулирующие органы? Видоизмененная нога?

— Нет, шеф, будь у него подобное, я бы приказал провести полное расследование сразу же. Ноги у него размером с бочонок для гвоздей, весьма неразборчив в пище. Но для чего вам всё это?

— Не бери в голову. Это имеет отношение к другому делу. Продолжай.

— Впечатление такое, что перед тобой носорог или трицератопс, хотя его артикуляция не похожа ни на что, живущее на этой планете. Зверь довольно занятный, но глупый. И в этом то и заключается опасность. Он такой большой и мощный, что вполне способен из-за своей неуклюжести и глупости покалечить людей. Он разговаривает, но примерно как четырехлетняя девочка. Звучит это так, словно он проглотил ребенка и тот говорит изнутри.

— Почему — глупый? Из твоего исторического отчета я понял, что парень считает его умницей.

Гринберг улыбнулся.

— Он судит предвзято. Зверь глупый. Я с ним разговаривал.

— И все же, я не вижу оснований для такого вывода. Решить, что внеземное существо глупо, только потому, что оно плохо разговаривает на языке землян — это как считать итальянцев глупыми, потому что они говорят на плохом английском. Такой подход неправилен.

— Но посудите сами, шеф: нет рук . Интеллект заведомо не выше, чем у обезьяны. Может, как у собаки. Вряд ли больше.

— М-да, похоже, ты слепо веришь ксенологическим теориям. Когда-нибудь наверняка из-за этого у самих ксенологов возникнут проблемы. Когда мы обнаружим цивилизацию, развивающуюся по другим принципам и не нуждающуюся в нашей системе понятий.

— Хотите пари?

— Нет. И в каком состоянии сейчас дела относительно этого Ламокса?

Гринберг несколько смутился.

— Шеф, тот доклад, который я подготовил, сейчас в лаборатории микрофильмирования. Должен быть на вашем столе с минуты на минуту.

— Хорошо. Значит, мы все же не теряли времени даром. Ну, и что в нем?

— Я наладил контакт с местным судьей, он обещал держать меня в курсе всех дел. Конечно, они не могли запереть эту тварь в местную Бастилию; по сути, у них нет такого места, где можно было бы его запереть — в этом они убедились на собственном горьком опыте. Выстроить что-нибудь солидное на скорую руку не удастся. Уж поверьте, та клетка, которую он сломал — была что надо . Но шеф патруля смог изыскать ресурс: у них есть не используемый сейчас резервуар для воды, с бетонными стенами высотой тридцать футов — часть системы противопожарной безопасности. Они сделали специальный трап, спустили его туда, а затем трап убрали. Похоже, это сможет удержать его: эта тварь не создана для прыжков.

— Звучит неплохо.

— Да, но, к сожалению, это не всё. Судья О'Фаррел сообщил мне, что шеф патруля так разгорячился, что не стал дожидаться утверждения решения министерством и занялся его исполнением.

— Что он сделал?

— Сейчас объясню. Он никому об этом не сказал, но «случайно» впускной вентиль на ночь остался открытым. Утром Ламокс лежал на дне заполненного до краев резервуара. Шеф решил, что «несчастный случай» удался, и это чудовище утонуло.

— И что же?

— Ламокс ничуть не пострадал. Он пролежал под водой несколько часов, а когда воду спустили, проснулся, потянулся и сказал: «Доброе утро».

— Вероятно, амфибия. И какие же вы предприняли меры, чтобы прекратить это самоуправство?

— Минутку, сэр. Драйзер знал, что огнестрельное оружие и взрывчатые вещества против него бесполезны… ну, вы видели расшифровку стенограммы. Во всяком случае, такие, которые можно применять в черте города. Поэтому он решил попробовать яд. Ничего не зная об этом живом существе, он испробовал полдюжины различных ядов в количествах, достаточных чтобы отравить целый полк, подмешивая их ему в пищу.

— И каков результат?

— Ламокс сожрал все. Яды не вызвали у него даже малейшего расстройства, напротив, скорее стимулировали его аппетит, так как следующее, что он сделал, — слопал впускной вентиль, и резервуар снова стал наполняться водой. Им пришлось отключить его от насосной станции.

Кику хихикнул.

— Этот Ламокс начинает мне нравиться. Так, говорите, он съел вентиль? Из чего тот был сделан?

— Не знаю. Полагаю, обычная сталь.

— Гмм… похоже, немного грубых кормов ему даже нравится. Может, у него зоб, как у птицы?

— Я бы не удивился.

— И что сделал шеф дальше?

— Пока что ничего. Я попросил О'Фаррела предупредить Драйзера, что он закончит свои дни в колонии для преступников где-нибудь за тридцать световых лет от Уэствилля, если будет так стараться и дальше. Тем не менее, он по-прежнему ломает голову над этой задачей. Его последняя идея заключалась в том, чтобы залить Ламокса в бетон, и пусть потихоньку подыхает. Но О'Фаррел сказал: нет, негуманно.

— Значит, Ламокс все еще находится в резервуаре и ждет наших действий, так?

— Думаю, что так, сэр. Вчера он был там.

— Ну что же, полагаю, он может подождать там, пока не будут предприняты другие действия. — Мистер Кику взял отчет и рекомендации Гринберга.

— Я правильно понимаю, сэр, что вы меня отстраняете? — сказал Гринберг.

— Нет. С чего вы взяли? — Кику подписал приказ на уничтожение Ламокса и бросил его в корзину для исходящих документов. — Я не отменяю решений подчиненных, за исключением тех случаев, когда увольняю их… У меня для вас другое дело.

— О-о?.. — у Гринберга проявилась жалость: он с облегчением ожидал, что шеф отменит смертный приговор Ламоксу. Что ж, очень жаль… но зверь действительно был опасен.

— Вы боитесь змей? — продолжал мистер Кику.

— Нет, скорее, даже люблю их…

— Замечательно! Хотя это то чувство, которое я не могу себе представить. Я всегда боялся их до смерти. Однажды, будучи еще мальчишкой, в Африке… ну ладно. Вы когда-нибудь работали с раргилианами? Я что-то не припоминаю.

Гринберг вдруг понял.

— У меня был раргилианин-переводчик в деле на Веге VI. С раргилианами у меня были отличные отношения.

— Я этим не могу похвастать. Сергей, есть одно дело, связанное с раргилианином-переводчиком, доктором Фтаемлом. Может, вы слышали о нем?

— Да, конечно, сэр.

— Допускаю, что как раргилианин, — слово «раргилианин» прозвучало у него как заклинание, — Фтаемл неплохой малый. Но в таком щекотливом положении могут возникнуть осложнения… а мой собственный нос потерял чувствительность из-за этой фобии. Так что я выставлю вас как своего помощника, чтобы вы держали нос по ветру.

— Мне показалось, вы не доверяете моему носу, шеф.

— Пусть слепой ведет слепого, если вы простите мне такую метафору. Возможно, вдвоем мы что-нибудь разнюхаем.

— Да, сэр. Можно вас спросить, что же именно мне поручается?

— Ну… — не успел мистер Кику ответить, как зажглась лампочка и раздался голос его секретарши:

— Ваш гипнотерапевт здесь, сэр.

Заместитель министра бросил взгляд на свои часы и сказал:

— Куда только бежит время? — Затем в коммуникатор: — Я сейчас буду.

Он продолжил разговор с Гринбергом:

— Фтаемл будет здесь через тридцать минут. Нет времени на разговоры. Мне нужно взять себя в руки. Вы найдете все материалы — все, что есть, их совсем немного, — в моей папке для дел, требующих безотлагательного решения. — Мистер Кику взглянул на корзину входящих документов, которая, пока они разговаривали, наполнилась почти до краев. — Это займет у вас не более пяти минут. Остальное время потратьте на расчистку этой груды бесполезных бумаг. Подписывайте все моим именем и придержите то, что, на ваш взгляд, мне следует просмотреть. Но пусть это будет не более полдюжины вопросов, или я отошлю вас назад в Гарвард.

Он поспешно встал, думая уже о том, что необходимо сказать секретарше в приемной, пусть запишет все, что будет происходить в ближайшие полчаса, и даст ему на просмотр позднее. Ему хотелось оценить, как работает, этот парень. Мистер Кику сознавал, что в один прекрасный день он умрет, и имел намерение позаботиться о том, чтобы Гринберг его заменил. А пока что жизнь для мальчика должна быть как можно более трудной.

Заместитель министра направился в свою раздевалку, дверь отошла в сторону и задвинулась за ним. Гринберг остался один. Едва он потянулся за папкой срочных дел, в корзину входящей документов упала бумага и одновременно с ней загорелась лампочка и зазвучал зуммер. Он взял бумагу, пробежал ее глазами до середины и понял, что она действительно срочная. Подобную же комбинация света и зуммера выдал коммуникатор, и его экран ожил. Гринберг узнал начальника бюро внешних сношений.

— Шеф? — озабоченно сказал он. Гринберг коснулся тумблера.

— Это Гринберг, — ответил он. — Я тут грею шефу кресло, пока он ненадолго отлучился. Твое сообщение пришло, Стэн. Я его читаю.

На лице Ибанеза появилось раздражение.

— Не бери в голову. Мне нужен шеф.

Гринберг оказался в затруднении. Вопрос Ибанеза был несложным, но весьма щекотливым. Кораблям с Венеры как правило давалось разрешение на посадку на Землю без задержки, так как на каждом из этих кораблей был врач, представитель общественного здравоохранения. Но «Ариэль», которому уже следовало бы стоять в порту в Ливии, неожиданно был помещен своим врачом на карантин и сейчас ждал на круговой орбите. На его борту находился министр иностранных дел Венеры — к великому сожалению, поскольку ожидалось, что Венера поддержит позицию Земли против Марса в предстоящей трехсторонней конференции.

Гринберг мог задержать решение этого вопроса до прихода шефа, мог пойти к шефу или же сам обратиться к министру через голову шефа — для чего, впрочем, нужно было принять решение и получить в результате его формальное одобрение, — или мог действовать сам, используя полученные от Кику полномочия.

Мистер Кику, конечно, не мог предвидеть чрезвычайных обстоятельств — но у шефа была дурная привычка сталкивать людей на быстрину.

Резюме Гринберга последовало очень быстро. Он ответил:

— Сожалею, Стэн, но ты не можешь поговорить с шефом. Я замещаю его.

— Да? С каких же это пор?

— Всего лишь временно, но это так.

Ибанез нахмурился.

— Слушай, приятель, лучше бы ты нашел шефа. Может быть, ты и подписываешься от его имени на текущих делах, но это дело не обычное. Нам нужно посадить этот корабль, и быстрее. А тебе не сносить головы, если примешь на себя полномочия пренебречь таким важным правилом, как карантин. Подумай сам.

Нарушить карантин? Гринберг вспомнил Большую Чуму 51-го года, еще в те дни, когда биологи наивно предполагали, что живые организмы одной планеты невосприимчивы к болезням других планет.

— Нарушать карантин мы не будем.

Лицо Ибанеза исказила болезненная гримаса.

— Сергей, мы не можем рисковать этой конференцией… Рисковать? Да что я говорю! Мы не можем выбросить десять лет работы из-за того, что у одного из членов экипажа слабая лихорадка. Карантин следует нарушить. Но я не хочу, чтобы это сделал ты.

Гринберг в нерешительности помедлил.

— Он находится под гипнозом. Ему предстоит трудная работа. Может пройти пара часов, прежде чем ты сможешь его увидеть.

Ибанез выглядел озадаченным.

— Мне надо тогда поговорить с министром. Я не рискну ждать два часа. Эта священная особа с Венеры, похоже, собирается приказать своему шкиперу повернуть домой. Мы не можем рисковать этим.

— Но мы не можем рисковать и занесением эпидемии. Давай сделаем вот что: свяжись с венерианским министром и скажи ему, что лично отправляешься за ним. Возьми скоростной разведчик. Посади на его борт министра и оставь «Ариэль» на карантинной орбите. Как только министр будет у тебя на борту разведчика — не раньше — объяви ему, что вы оба будете присутствовать на конференции в изолирующих костюмах. — Изолирующий костюм — это легкий герметический скафандр, главным назначением которого была высадка на планетах, опасность болезней которых еще недостаточно изучена. — Конечно, корабль-разведчик и его экипаж также будет помещен на карантин.

— Изолирующий костюм! Ох, он, наверное, обожает ходить в нем! Сергей, будет меньше вреда, если конференцию вообще отложить. Такое усложнение наверняка восстановит его против нас. Этот тип — ужасный гордец.

— Уверен, что костюм ему понравится, — пояснил Гринберг. — Главное, как ты это преподнесешь: «великое личное самопожертвование»… «нежелание подвергать риску заражения благополучие нашей любимой братской планеты»… «чувство долга обязывает прежде всего»… и тому подобное. Если не уверен в своих силах, захвати с собой кого-нибудь из отдела общественных отношений. И позаботься, чтобы во время конференции министра всегда сопровождал врач… в белом халате… и пара медсестер. Конференцию стоит то и дело прерывать, пока он будет отдыхать… в Зале Героев около стола поставьте для него кровать-раскладушку и больничные ширмы. Твоя задача — чтобы ко всему этому он пришел сам и отнесся как к последней в своей жизни работе. Понял? Расскажи ему обо всем этом до того, как ты посадишь разведчик… в самых мягких выражениях, конечно.

Ибанез казался смущенным.

— Думаешь, из этого что-нибудь выйдет?

— Все зависит от тебя. Отсылаю твою докладную с резолюцией продолжать карантин, а тебе рекомендую проявить инициативу по обеспечению присутствия министра на конференции.

— Ну хорошо. — Ибанез вдруг улыбнулся. — Можешь не писать резолюцию. Я пошел работать. — Он отключился.

Гринберг вернулся к столу, испытывая почти восторг от ощущения, что он бог. Интересно, как на его месте поступил бы шеф? Правильных решений могло быть много, и он чувствовал, что это одно из них. Он снова потянулся к папке срочных дел и остановился. Что-то глубоко в его сознании не давало ему покоя. Шеф не хотел утверждать тот смертный приговор, Гринберг чувствовал это. И шеф прямо сказал ему, что он поступил неправильно: следовало провести полное обследование. Однако в силу своей лояльности к подчиненным Кику не отменил предложенного решения.

Но вот теперь он сам сидит в кресле шефа. Так что же?

Не для того ли шеф посадил его сюда? Чтобы он сам исправил свою ошибку? Нет, шеф был умным, но не всеведущим. Он не мог предвидеть, что Гринберг подумает о пересмотре этого дела. И все же…

Он вызвал секретаршу шефа.

— Милдред?..

— Да, мистер Гринберг?

— Где решение по делу, которое я недавно вел?.. Рт0411? Оно вышло отсюда пятнадцать минут назад. Я хочу получить его обратно.

— Его уже могли отправить, — сказала она с неуверенностью. — Сегодня отправка работала с опозданием всего лишь на семь минут.

— Есть такая вещь, как слишком хорошая оперативность. Если приказ покинул здание, отправьте его отмену. И пришлите мне назад первоначальный документ.

Наконец он взялся за папку срочных дел. Как и сказал мистер Кику, там относительно Фтаемла было не очень много. В подзаголовке значилось: «Красавица и зверь», что его несколько удивило. У шефа было чувство юмора, но настолько своеобразное, что понять его бывало трудно.

Неожиданно брови его поднялись. Эти раргилиане, неутомимые переводчики, маклеры, брокеры и истолкователи, всегда влезали в переговоры между различными расами, но присутствие доктора Фтаемла на Земле подсказывало Гринбергу, что предстоит иметь дело с какими-то необычными негуманоидами — существами, настолько отличающимся от людей психологически и по образу мышления, что прямое общение затруднительно. Однако он не ожидал, что ученый доктор представляет расу, о которой ему никогда не доводилось даже слышать — что-то под названием «хрошии».

Возможно, Гринберг просто забыл название этого народа с именем, прохожим на чихание. Это, возможно, было какое-нибудь незначительное племя на невысоком культурном уровне, экономически маловажное или не имеющее космического сообщения. Или же они приняты в Сообщество Цивилизаций в то время, когда Гринберг по уши завяз в делах Солнечной системы. Как только человеческая раса начала устанавливать контакт с другими расами, имеющими средства межзвездного сообщения, прибавления к семье признаваемых законом «людей» стали происходить так быстро, что трудно было поспевать следить за ними. Чем больше человечество расширяет свои горизонты, тем хуже эти горизонты видны.

Или, может, он знает хроший под другим названием? Гринберг обратился к универсальному словарю мистера Кику и набрал на клавишах нужные ему слова.

Машина задумалась над этим словом, затем выдала: «Нет информации».

Гринберг попытался выбросить придыхание, допуская, что название могло претерпеть трансформацию при произношении: «Рошии». Результат был такой же: отрицательный.

Он оставил это занятие. Универсальный словарь в Британском музее был объемом не более, чем тот, что доступен из кабинета заместителя министра: он занимал целое здание в другой части столицы и имел штат кибернетиков, семантиков, энциклопедистов, беспрерывно утоляющих его голод по фактам. Гринберг мог быть уверен: что кем бы ни были эти хрошии, Федерация никогда раньше о них не слышала. И это было очень странно. На секунду дав волю удивлению, Гринберг продолжил чтение папки.

Он узнал, что хрошии уже здесь, не на Земле, но на геоцентрической орбите на высоте в пятьдесят тысяч миль, так что можно лично помахать им рукой. Теперь он позволил себе удивиться в течение двух секунд, прежде чем подойти к пониманию, что причиной того, что он не слышал про их прибытие, было то, что доктор Фтаемл в своем докладе настоятельно советовал мистеру Кику держать патрульные корабли и тому подобное подальше от незнакомого корабля и не пытаться попасть на его борт.

От дальнейшего изучения папки Гринберга отвлекло возвращение его отчета по делу Ламокса с подписью мистера Кику, утверждающей смертный приговор. С минуту он подумал, затем сделал приписку к подтверждению так, чтобы оно читалось: «Решение суда одобрено… но его следует провести в жизнь не раньше, чем будет сделан полный научный анализ этого существа. Местные власти должны сдать опеку по первому требованию, Бюро ксенологии — обеспечить транспортировку и назначить комиссию для его изучения».

Гринберг завизировал именем «Кику» изменение приказа и снова направил его на исполнение. Он со смущением признался самому себе, что приказ сработан наспех, но при этом все же был уверен: как только Ламокс попадет в руки ксенобиологов, они его уже никогда и никуда не отпустят. Тем не менее он вдруг почувствовал облегчение. Предыдущее решение было неверным, а это — явно правильным.

Его внимание вновь обратилось к хрошиям, и вновь его брови поползли вверх. Хрошии были здесь не для установления отношений с Землей, они прилетели сюда спасать одну из своих соплеменниц. Как уверяет доктор Фтаемл, они убеждены, что Земля удерживает одну из хроший, и требуют ее выдачи.

У Гринберга появилось ощущение, будто он попал в дешевую мелодраму.

Эти существа с астматическим названием выбрали неподходящую планету для игры в казаки-разбойники. Нечеловеческие существа на Земле без паспорта, без досье на них в Министерстве, без завизированного повода посещения Земли столь же беспомощны, как невеста без продовольственной карточки. Такое существо почти сразу попадет в… что за идиотизм! Оно не сможет даже пройти через карантин.

Почему же шеф просто не сказал им: крутите педали, катитесь домой?

Кроме того, с чего они взяли, что их хрошия оказалась на Земле? На чем она сюда попала? Пешком? Прилетела на лебеде? Звездные корабли не совершают посадки на планету, доставка с них осуществлялась посадочными ботами. Он попробовал представить, как хрошия разговаривает контролером этого корабля:

— Извините меня, сэр, но я убегаю из своего мира, от своего мужа в отдаленную часть Галактики. Вы не возражаете, если я спрячусь под сиденье и проберусь на эту планету?

— Нет билета — нет привета… — ответил бы контролер. Все компании, обслуживающие местные линии, ненавидят безбилетных пассажиров. Гринберг имел возможность чувствовать это всякий раз, когда предъявлял свой дипломатический пропуск.

Что-то здесь было не так… Затем он вспомнил разговор с шефом, как тот допытывался, были ли у Ламокса руки. Он понял, что шефа, должно быть, интересовало, не мог ли Ламокс оказаться исчезнувшей хрошией, поскольку у хроший, согласно Фтаемлу, было восемь ног. Гринберг хихикнул. Ламокс был не тем парнем, который мог бы построить звездный корабль и управлять им. Ни он, ни его собраться. Конечно, шеф не видел Ламокса и не знал, насколько это абсурдно. И, кроме того, Ламоксу было больше ста лет. Так что на раздачу блюд он уже опоздал.

Реальный вопрос заключался в том, что делать с хрошиями сейчас, когда те оказались в контакте с людьми. Все, что «оттуда» — интересно, познавательно и крайне полезно для человечества, а раса, имеющая собственные межзвездные корабли, представляет, разумеется, интерес в квадрате и в кубе. Без сомнения, шеф водит их за нос, в то же время налаживая постоянные отношения. Очень хорошо. Гринбергу предстоит действовать в этом же направлении, помогая шефу преодолеть его эмоциональный барьер в переговорах с раргилианином.

Он просмотрел оставшуюся часть отчета. Вся полезная информация содержалась в синопсисе, остальное представляло собой расшифровку стенограмм цветастых речей Фтаемла.

Гринберг положил папку на место и приступил к выполнению работы шефа.

Мистер Кику заявил о себе тем, что, глядя через его плечо, сказал:

— Как всегда, корзина полна.

— О, наконец-то, шеф. Да, но подумайте, какой бы она была, если бы я не рвал каждую вторую бумагу не читая. — Гринберг встал с кресла.

Мистер Кику кивнул:

— Знаю. Я сам иногда помечаю «не одобряю» каждый второй документ.

— Сейчас чувствуете себя лучше?

— Готов плюнуть ему в лицо. И что же такое есть у змей, чего нет у меня?

— Это дух.

— Доктор Морган знает свое дело. Когда у вас будут нелады с нервами, смело обращайтесь к нему.

Гринберг улыбнулся.

— Шеф, единственное, что меня действительно беспокоит, это бессонница в рабочее время. Уже не могу спать за столом, как раньше.

— Это самый ранний симптом. Механика функционирования мозга еще даст о себе знать, — мистер Кику бросил взгляд на часы. — Нет ничего от нашего друга с живыми волосами?

— Пока ничего нет.

Гринберг рассказал о карантине на «Ариэле» и какие действия он предпринял. Мистер Кику утвердительно кивнул, что было равносильно объявлению благодарности перед полком.

Гринберг почувствовал внутри приятную теплоту и продолжил рассказ: поведал о том, как пересмотрел приказ в отношении Ламокса. Он подошел к этому осторожно.

— Шеф, когда сидишь в этом кресле, все видишь под другим углом…

— Я узнал об этом много лет назад.

— М-м, да. Сидя здесь, я подумал и о том деле с Ламоксом…

— Зачем? Мы его уже решили.

— Мне так казалось. Но тем не менее… ну, все-таки… — он выпалил об изменении приказа и стал ждать ответа.

Мистер Кику снова утвердительно кивнул. Он подумал, не сказать ли Гринбергу, что это избавило его от необходимости изобретать, как бы сделать то же самое и при этом сохранить верность своим принципам, но решил, что говорить такое не стоит. Вместо этого он наклонился к микрофону:

— Милдред? Что там насчет доктора Фтаемла?

— Он только что прибыл, сэр.

— Хорошо. Восточный конференц-зал, пожалуйста, — он отключил связь и повернулся к Гринбергу. — Ну-с, молодой человек, приступим к заклинанию змей. Вы не забыли прихватить с собой флейту?

6. «Космос невероятно велик».

— Доктор Фтаемл, это мой коллега, мистер Гринберг.

Раргилианин низко поклонился, его двойные колени и нечеловеческая фигура делали этот жест впечатляющим.

— Мистер Гринберг известен мне по тому высокому отзыву, который дал ему мой соотечественник, удостоившийся чести работать с ним. Крайне рад познакомиться с вами, сэр.

Гринберг ответил таким же набором вежливой чепухи:

— Я давно мечтал о благодати эманации учености доктора Фтаемла, но никогда не осмеливался предположить, что мечте суждено будет воплотиться в реальность. Искренне готов служить вам и учиться у вас, сэр.

— Кхм, — прервал мистер Кику. — Доктор, это деликатное дело, по которому вы ведете переговоры, столь важное, что заслуживает большего внимания, чем смог уделить ему я вместе со всем своим штатом сотрудников. Мистер Гринберг, чрезвычайный и полномочный посол Содружества, откомандирован для этой цели.

Глаза Гринберга перескочили на шефа, но даже не расширились. Чуть раньше он уже заметил, что шеф сказал «коллега», а не «помощник», но принял это за элементарный маневр повышения престижа одной из договаривающихся сторон при составлении протокола. Такого внезапного оборота дел Гринберг не ожидал. Он нисколько не сомневался, что мистер Кику не побеспокоился об утверждении его звания Советом, но, тем не менее, шеф мог это утвердить, и верительные грамоты появятся на столе очень скоро. Как такое отразится на его чековой книжке?

Он решил, что у шефа, должно быть, предчувствие, что это дело имеет подспудную важность. А может, он просто водит этого медузогуманоида за нос?

Доктор Фтаемл снова поклонился.

— Почитаю за высокую честь иметь дело с вашим превосходительством. — Гринберг заподозрил, что раргилианин нисколько не одурачен. «Высокая честь», вероятно, подразумевала, что теперь и сам он оказался в ранге посла.

Девушка-помощница принесла напитки и закуски. Они сделали перерыв в разговоре для совершения ритуала.

Фтаемл выбрал французское вино, тогда как Гринберг и Кику, в соответствии с рекомендациями Гобсона, единственное раргилианское блюдо — какую-то дрянь, называемую вином из-за присутствия жжения на языке, но более напоминающую размоченный в молоке хлеб, а на вкус такую, словно туда добавили серную кислоту. Гринберг делал вид, что ему это нравится, но при этом лишь обмакивал губы. Он с уважением отметил, что шеф и в самом деле пил эту дрянь.

Церемония, общая для семидесяти процентов цивилизаций, дала Гринбергу время разглядеть Фтаемла. Медузогуманоид был одет в дорогую пародию на земной костюм для приемов — визитка, кружевное жабо и полосатые шорты. Это помогало скрыть тот факт, что хотя он и гуманоид с двумя руками, двумя ногами и головой наверху удлиненного туловища, он даже и отдаленно не человек, кроме как в юридическом смысле.

Но Гринберг вырос среди великих марсиан и за свою жизнь имел дело со многими другими разумными существами; потому он не ожидал, что эти разумные существа будут выглядеть как люди, и не имел предрассудков по отношению к внешней форме тела. Фтаемл, на его взгляд, был красив и, определенно, грациозен. Его сухая кожа с розово-зеленоватыми переливами по фактуре была как шкура леопарда и такой же красивой. Отсутствие носа не портило лица и компенсировалось изумительно пластичным ртом.

Гринберг решил, что свой хвост Фтаемл, должно быть, обернул под одеждой вокруг тела, чтобы выглядеть как житель Земли. Раргилиане идут на любые неудобства, лишь бы только придерживаться старинной поговорки «с волками жить — по волчьи выть». Другой раргилианин, с которым работал Гринберг, вообще не носил одежды, поскольку разумные существа на Веге VI одеждой не пользовались, и держал свой хвост торчком, как гордый кот. Воспоминания о Веге VI заставили Гринберга поежиться. Надо будет держать ухо востро.

Он взглянул на усики медузогуманоида. Ба! Да они вовсе не похожи на змей. У шефа, должно быть, невроз размером с гору. Конечно, они были длиной с фут и толщиной с большой палец, но на них не было глаз, у них не было рта или зубов — это были всего лишь усики. На большинстве планет у какого-либо вида имеются такие усики. И что же такое наши пальцы, как не видоизмененные короткие усы?

Мистер Кику поставил свою чашку, когда доктор Фтаемл поставил свой бокал.

— Доктор, вы консультировались со своими клиентами?

— Сэр, я был удостоен этого и хочу воспользоваться возможностью выразить вам благодарность за корабль-разведчик, который вы любезно предоставили в мое распоряжение для неизбежной поездки туда и обратно — с поверхности вашей прекрасней планеты к кораблю народа, которому я имею привилегию оказывать помощь. Этот корабль — могу сказать, не бросая тень на великий народ, которому служу, — более подходит для такой цели и более комфортабелен, чем вспомогательные корабли их судна.

— Не стоит благодарности. Был рад оказать услугу другу.

— Вы очень любезны, господин заместитель министра.

— Так что же они сказали?

Доктор Фтаемл пожал плечами.

— Мне больно говорить об этом, но они непоколебимы. Они настаивают на выдаче их девочки-ребенка без промедления.

Мистер Кику нахмурился.

— Конечно же, вы объяснили им, что у нас нет их пропавшего ребенка? Мы никогда не слышали о нем и у нас нет причин предполагать, что он когда-либо был на этой планете, но есть веские причины полагать, что он никогда здесь не был и быть не мог.

— Я объяснил им это. Вы простите мою прямоту, если я переведу их ответ в терминах грубых, но безошибочных? — Он, изображая извинение, пожал плечами. — Они говорят, что вы лжете.

Мистер Кику не обиделся, сознавая, что раргилианин, действуя в качестве посредника, был безразличен, как телефон.

— Было бы лучше, если бы я лгал. Тогда я смог бы вручить им ихнее отродье, и дело с концом.

— Я вам верю, — вдруг сказал доктор Фтаемл.

— Благодарю вас. Почему?

— Вы употребили сослагательное наклонение.

— А вы говорили им, что на Земле свыше семи тысяч видов неземных живых существ, представленных несколькими сотнями тысяч особей? Что из этих особей около тридцати тысяч — разумные существа? Но из этих тысяч существ очень немногие хотя бы отдаленно напоминают по физическим характеристикам ваших хроший? И что всех этих немногих мы можем перечислить и указать как по расам, так и по планетам, откуда они произошли?

— Я раргилианин, сэр. Все это, и гораздо более, я им говорил на их собственном языке, выражая это более ясно, чем вы могли бы это объяснить другому землянину. Я донес до них значение этого.

— Я вам верю, — мистер Кику постукивал пальцами по столу. — У вас есть какое-нибудь предложение?

— Один момент, — вмешался Гринберг. — У вас есть фотография представителя хроший? Это могло бы нам помочь.

— Хрошиу, — поправил Фтаемл. — Или, в данном случае, хрошия . Простите, они не пользуются символическими картинками типа фотографий. К сожалению, я не оснащен необходимым оборудованием, чтобы сделать для вас снимки.

— Безглазая раса?

— Нет, ваше превосходительство. Их зрение вполне хорошее и довольно острое. Но глаза и устройство нервных систем очень сильно отличаются от ваших. Их аналог фотографии для вас ничего не будет значить. Даже мне трудно их понимать, хотя моя раса признана наиболее искусной в интерпретации символических абстракций.

— Хорошо… опишите нам кого-нибудь из хроший. Используйте ваш заслуженно прославленный семантический талант.

— С удовольствием. Почти все хрошии на этом судне, внешне соответствующие их военному классу…

Мистер Кику перебил его.

— Военному классу? Доктор, это военное судно? Вы мне об этом не говорили.

Доктор Фтаемл выглядел огорченным.

— Я считал бестактным оглашать столь очевидный факт.

— Да, конечно. — Мистер Кику подумал, не оповестить ли ему Генеральный штаб Федерации? Не сейчас, решил он. Мистер Кику имел сильное предубеждение против вмешательства в переговоры военной мощи, поскольку полагал, что демонстрация силы — не только признак провала дипломатии, но также уменьшает шансы на достижение чего-либо еще путем переговоров. Он мог разумно объяснить такое мнение, хотя следовал ему скорее эмоционально. — Продолжайте, пожалуйста.

— Военный класс имеет три половых разновидности, разница между ними не столь очевидна и будет вам незаметна. Мои товарищи по судну и хозяева ростом примерно дюймов на шесть выше этого стола и длиной в полтора вашего роста. Каждый имеет четыре пары ног и две руки. Руки у них небольшие, чрезвычайно гибкие и ловкие. По моему мнению, хрошии необычайно красивы, у них форма, служащая функциональности с необыкновенной грацией. Они весьма искусно обращаются с машинами, приборами и осуществляют тонкие манипуляции любого рода.

Когда Фтаемл сказал это, Гринберг слегка расслабился. Несмотря ни на что, ему все еще не давала покоя мысль, что это существо, Ламокс, могло быть той самой пропавшей хрошией — но теперь он видел, что эта мысль появилась у него лишь из-за отдаленного сходства, вызванного количеством ног… как признать страуса похожим на человека, поскольку у него две ноги. Его разум хотел занести Ламокса в какую-либо категорию и, несомненно, будет пытаться сделать это и дальше. Но пока что ни одна категория не подходила. Доктор Фтаемл продолжал:

— Но самая значительная характеристика хроший, не описываемая такими простыми параметрами, как размер, форма тела и механическое устройство, — это подавляющее воздействие силы их ума. Фактически, оно настолько подавляюще, — медузоподобный гуманоид смущенно хихикнул, — что меня почти убедили отказаться от достойного для моей профессии гонорара и считать работу на них особой привилегией.

На Гринберга это произвело впечатление. Похоже, в этих хрошиях и вправду что-то есть. Раргилиане славятся как добросовестнейшие посредники, которые скорее позволят человеку умереть от жажды, чем скажут ему, как звучит слово «вода» на местном языке, если в руках у того не будет монеты. Найм был мерилом их преданности клиенту.

— Единственное, — добавил Фтаемл, — что избавило меня от этой крайности, это знание, что хотя бы в одном я их превосхожу. Они не лингвисты. Их собственная речь, хоть и богатая и колоритная, это единственный язык, которым они когда-либо владели хорошо. Лингвистически они менее талантливы, чем моя раса. — Фтаемл распростер свои нелепые руки в жесте, который был чисто французским (конечно же, тщательная имитация), и добавил: — Поэтому я восстановил уважение к себе и потребовал двойной гонорар.

Он замочал. Мистер Кику мрачно уставился на стол, Гринберг просто ждал. Наконец Кику сказал:

— Что же вы предлагаете?

— Мой уважаемый друг, существует только одно приемлемое решение: хрошия, которую они ищут, должна быть им возвращена.

— Но у нас нет этой хрошии.

Фтаемл сымитировал человеческий вздох.

— Очень жаль.

Гринберг внимательно посмотрел на него. В его вздохе не было ни капли оптимизма. Он чувствовал, что Фтаемл оценивал это безвыходное положение как что-то до ужаса неприемлимое, и это было даже забавно. Всякий раргилианин, принявший на себя обязанности переводчика-посредника, неизменно беспокоился, чтобы переговоры были успешно завершены. Что-либо меньшее, чем успех, считалось у них потерей лица в своих собственных глазах.

— Доктор Фтаемл, — сказал Гринберг, — принимая на себя это поручение хроший, вы ожидали, что мы сможем вернуть им их девочку?

Усики Фтаемла вдруг опустились. Гринберг повел бровью и сухо заметил:

— Вижу, что вы этого не ожидали. Тогда могу я вас спросить, почему вы взялись за это поручение?

Фтаемл ответил медленно и без своей обычной самоуверенности.

— Сэр, от поручений хроший не отказываются. Поверьте мне, не отказываются.

— Гмм… эти хрошии. Доктор, вы извините меня, если я скажу, что все же вы дали недостаточно информации для понимания этих разумных существ? Вы говорите, что умственно они развиты настолько, что выдающийся гений такой высокоразвитой расы, как ваша, почти подавлен ими. Вы упоминали, что они сильны и в других областях… и что при этом вы, член гордой и свободной расы, вынуждены подчиняться их желаниям. Сейчас они здесь на единственном корабле перед лицом целой планеты — столь могущественной, что она смогла создать федерацию более обширную, чем существовала когда-либо прежде в этой части космоса. И все же вы говорите, что будет жаль, если мы не удовлетворим их невозможное требование.

— Все это именно так, — осторожно ответил Фтаемл.

— Когда раргилианин говорит, исполняя свои профессиональные обязанности, я не могу не верить ему. И все же в это трудно поверить. Эти сверхсущества… почему же мы никогда о них не слышали?

— Космос невероятно велик.

— Да, да. Несомненно, существуют тысячи рас, которых мы, земляне, нигде не встречали и никогда не встретим. Следует ли понимать, что и для вашей расы это первый контакт с хрошиями?

— Нет. Мы знаем о них давно. Скорее всего, намного дольше, чем знаем о вас.

— Да? — Гринберг бросил быстрый взгляд на мистера Кику и продолжил: — Каковы же отношения Раргиля с хрошиями? И почему об этом не было сообщено Федерации?

— Ваше превосходительство, следует ли понимать этот ваш последний вопрос как упрек? Если это так, то я должен сказать, что не могу отвечать за действия своего правительства.

— Нет, это не упрек, — заверил его Гринберг. — Всего лишь вопрос. Федерация всегда ищет возможность расширить свои дипломатические связи, насколько это возможно. Я был удивлен, узнав, что ваша раса, которая на словах заявляет о дружбе с нашей расой, знала о могущественной цивилизации и ничего не сообщила об этом Федерации.

— Позвольте мне сказать, ваше превосходительство, что я поражен вашим удивлением. Космос велик, и моя раса уже давно стала великими путешественниками. Может быть, Федерация не так спрашивала?

Что касается другого вопроса, то моя раса не имеет никаких дипломатических или каких-либо других отношений с могущественными хрошиями. Эти разумные существа занимаются, как вы говорите, своим делом, и мы очень счастливы, что, как бы это сказать… не находимся при их дворе. Прошло много лет, более пяти веков по вашему летоисчислению, с того времени, когда корабль хроший появлялся в нашем небе.

— Мне кажется, что чем больше я о них узнаю, тем больше всё становится непонятным, — сказал Гринберг. — Они остановились на Раргиле, чтобы взять переводчика, вместо того чтобы направиться прямиком сюда?

— Не совсем так. Они появились в нашем небе и спросили, не слышали ли мы когда-либо о вашем народе. Мы ответили, что знаем вас, поскольку когда хрошии спрашивают, им отвечают. Мы указали им вашу звезду, и мне выпала неслыханная честь быть избранным, чтобы представлять их. — Он пожал плечами. — И вот я здесь. Позвольте мне добавить, что я узнал о цели этого похода только тогда, когда мы были уже в глубоком космосе.

От этих его слов Гринбергу яснее не стало.

— Один момент. Они взяли вас, направились к Земле, затем рассказали, что ищут пропавшую хрошию. Именно тогда вы и решили, что миссия не увенчается успехом. Почему?

— Разве это не очевидно? Мы, раргилиане, по вашему меткому выражению, самые большие сплетники во Вселенной. Возможно, вы бы из вежливости сказали «историки», но сейчас я имею в виду более яркое определение. Сплетники. Мы бываем везде, мы знаем всех, мы говорим на всех языках. Мне не нужно было рыться в архивах, чтобы узнать, что люди никогда не были на планете-столице хроший. Если бы у вас был такой контакт, вы поневоле обратили бы на них внимание, и без войны не обошлось бы. Сколько было бы пищи для злословных сорок!.. Какая яркая метафора, надо бы увидеть сороку, пока я здесь… сколько бы это породило пересказов любопытных историй, где бы ни встретились два раргилианина! Поэтому я понял, что они, должно быть, ошибаются, и потому не найдут то, что ищут.

— Иными словами, — заметил Гринберг, — вы указали им не ту планету, взвалив тем самым эту проблему на нас.

— Позвольте, — запротестовал доктор Фтаемл, — наша идентификация была точной, уверяю вас, — не вашей планеты, поскольку хрошии не знали, откуда вы, но вас самих. Существа, местонахождение которых они хотели узнать, были людьми Земли во всех возможных деталях, до кончиков ногтей и расположения внутренних органов.

— И все же — вы знали, что они ошибаются. Доктор, я не такой хороший семантик, как вы. Мне кажется, что здесь противоречие или парадокс.

— Позвольте мне объяснить. Мы по своей профессии имеем дело со словами и знаем, как мало порой значат слова. Парадокс может иметь место в словесных формулировках, но никогда в фактах, стоящих за этими словами. Поскольку хрошии подробно описали людей Земли и поскольку я знал, что людям Земли хрошии неизвестны, то из этого заключил, — вынужден был заключить — что существует другая раса в этой галактике, подобная вашей расе, как две горошины в стручке… Горошины? Может, лучше фасолины?

— Горошины — правильная идиома, — серьезно ответил мистер Кику.

— Благодарю вас. Ваш язык так богат, мне нужно освежить его для себя, пока я здесь. Вы можете поверить?.. Человек, от которого я научился этому языку, намеренно учил меня идиомам, неприемлемым в вашем благовоспитанном обществе. Например: «Темно, как в…».

— Да-да, — быстро сказал мистер Кику, — верю. Некоторые из моих соотечественников обладают странным чувством юмора. Вы сделали заключение, что где-то в этом звездном облаке существует раса, подобная нашей, как братья-близнецы? Я нахожу эту идею статистически невероятной, на грани невозможного.

— Вся Вселенная, господин заместитель министра, невероятна на грани смехотворного. Поэтому мы, раргилиане, знаем, что Бог — великий шутник. — Медузогуманоид сделал жест, характерный для его расы, затем вежливо перевел его, воспроизведя один из наиболее принятых на Земле жестов почтительного отношения.

— Вы объяснили это заключение вашим клиентам?

— Да, и повторил его осторожнейшим образом во время моей последней консультации с ними. Результат можно было предвидеть заранее.

— Да?

— Каждая раса имеет как свои достоинства, так и свои слабости. Хроший, несмотря на их могучий интеллект, если они утвердились в каком-либо мнении, очень трудно переубедить. «Тупоголовые» — вот подходящее слово в вашем языке для описания этого.

— Тупоголовие порождает тупоумие, доктор Фтаемл.

— Прошу вас, уважаемый сэр! Я надеюсь, это не введет вас в заблуждение. Позвольте мне доложить им, раз уж я все равно должен это сделать, что вы не нашли их драгоценную хрошию, но что вы организуете новые и более тщательные поиски. Я ваш друг… не считайте, что переговоры провалились.

— Я еще ни разу в своей жизни не проваливал переговоры, — раздраженно ответил Кику. — Если не можешь кого-то переспорить, то можешь, например, пережить его. Но я не вижу, что еще мы способны предложить им. За исключением одной возможности, о которой мы говорили в последний раз… Вы принесли координаты их планеты? Или они отказались их дать?

— Координаты у меня с собой, я же говорил вам, что они не откажут. Хрошии менее всего боятся, что другие расы узнают, где их найти, — им это просто безразлично.

Доктор Фтаемл открыл портфель, который был или имитацией земной работы, или специально куплен на Земле.

— Тем не менее, это оказалось нелегко. Координаты было необходимо перевести с их представлений на те, в которых Раргиль фигурирует как истинный центр Вселенной, для чего мне сначала пришлось убедить их в необходимости этого, а затем объяснить способы описания пространства-времени, применяемые на Раргиле. Теперь, поскольку, к моему стыду, должен призвать, я не разбираюсь в ваших методах описания формы вселенной, необходимо, чтобы мне помогли перевести мое описание в принятое у вас.

— Не стоит этого стыдиться, — ответил мистер Кику, — я и сам ничего не понимаю в наших методах астронавигации. Для таких вещей у нас есть специалисты. — Он коснулся красной кнопки на столе для совещаний. — Пригласите ко мне из БюАстро.

— Сегодня они уже все ушли, — ответил лишенный телесной оболочки женский голос. — Остался лишь дежурный офицер по космическим полетам.

— Тогда — это именно тот человек, который мне нужен. И поскорее, пожалуйста.

Очень скоро мужской голос произнес:

— Доктор Уорнер, дежурный ночной офицер.

— Это Кику. Офицер, вы можете решить задачу с пространственно-временными корреляциями?

— Конечно, сэр.

— Можете перевести раргилианские данные?

— Раргилианские? — дежурный офицер тихонько присвистнул. — Трудное дело, сэр. Это сможет сделать доктор Сингх.

— Немедленно пришлите его сюда.

— Но он ушел домой, сэр, и будет только утром.

— Я не спрашивал вас, где он. Я сказал: пришлите его немедленно! Просто позвоните ему либо действуйте по тревоге, если необходимо. Мне он нужен именно сейчас.

— Есть, сэр.

Мистер Кику повернулся к доктору Фтаемлу.

— Думаю, мне удастся доказать вам, что никакой земной звездный корабль никогда не посещал планету хроший. К счастью, у нас есть данные астронавигации для каждого межзвездного путешествия. Я думаю так: настала пора для непосредственной встречи, так сказать, лицом к лицу. Благодаря вашему искусству интерпретации, я смогу доказать им, что нам некого прятать, что все средства нашей цивилизации в их распоряжении, и что мы хотели бы помочь им найти их красавицу… но ее здесь нет. Затем, если у них будут еще какие-нибудь намерения, мы могли бы…

Мистер Кику прервался, так как дверь в дальнем конце помещения открылась.

— Здравствуйте, господин министр, — сказал он бесцветным голосом.

Вошел высокочтимый господин Рой Макклюр, министр инопланетных дел Содружества Наций и Цивилизаций. Он, казалось, заметил только мистера Кику.

— Генри, вот вы где! Я ищу вас повсюду. Эта глупая девчонка не знает, куда вы ушли, но я выяснил, что вы не покидали это здание. Вы должны…

Мистер Кику твердо взял его за локоть и громко сказал:

— Господин министр, позвольте представить вам доктора Фтаемла, де факто посла могущественных хроший.

Мистер Макклюр тут же переключил внимание.

— Как поживаете, доктор? Или мне следует обращаться «ваше превосходительство»?

У него хватило такта не таращиться на медузогуманоида.

— «Доктор Фтаемл» будет вполне достаточно, господин министр. Благодарю, хорошо. Позвольте мне осведомиться о вашем здоровье?

— О, неплохо, неплохо… если бы все не свалилось на меня сразу. Да, это напомнило мне… вы не одолжите мне моего главного помощника? Я весьма сожалею, но появилось кое-что, не терпящее отлагательства.

— Конечно, господин министр. Следовать вашей воле для меня истинное наслаждение.

Мистер Макклюр внимательно посмотрел на медузогуманоида, но не смог прочесть выражения на его лице. Если у него вообще есть выражение, подумал он.

— Э-э-э, полагаю, о вас хорошо заботятся, доктор.

— Да, благодарю вас.

— Отлично. Я искренне сожалею, но… Генри, пожалуйста…

Мистер Кику поклонился раргилианину и вышел из-за стола с такой застывшей на лице маской, что Гринберг содрогнулся. Как только они отошли от стола, Кику заговорил с Макклюром шепотом. Министр оглянулся на оставшихся двоих, затем ответил, тоже шепотом, но так, что Гринберг мог уловить.

— Да, да! Это крайне важно, говорю вам, Генри. Какого черта вы потребовали вернуть эти корабли на Землю без предварительной консультации со мной?

Ответа мистера Кику расслышать не удалось. Макклюр продолжил:

— Чепуха? Вам придется самому объяснять им это! Вы не можете…

Мистер Кику неожиданно повернулся.

— Доктор Фтаемл, вы планируете сегодня вернуться на корабль хроший?

— У меня нет нужды торопиться. Я к вашим услугам, сэр.

— Вы очень любезны. Могу я оставить вас на попечение мистера Гринберга?

Раргилианин поклонился.

— Сочту это за честь.

— Я с удовольствием составлю вам компанию завтра.

Доктор Фтаемл снова поклонился.

— До завтра. Господин министр, господин заместитель министра… ваш покорный слуга.

Кику и Макклюр вышли. Гринберг не знал, смеяться ему или плакать. Ему стало неудобно за свою расу. Медузогуманоид молча смотрел на него.

Гринберг улыбнулся уголками рта и сказал:

— Доктор, в раргилианском языке есть ругательства?

— Сэр, я умею браниться более чем на тысяче языках. В некоторых из них есть такие ругательства, от которых яйца тухнут за тысячу шагов. Хотите, научу вас каким-нибудь из них?

Гринберг откинул в кресле и от души рассмеялся.

— Доктор, вы мне нравитесь. Вы мне действительно нравитесь.

Фтаемл сложил губы в хорошую имитацию человеческой улыбки.

— Благодарю вас, сэр. Ваше чувство взаимно. Позвольте мне сказать без обиды, что оказанный мне на вашей великой планете прием — из тех, что наводят на философские размышления.

— Я это знаю, и мне жаль. Мои соотечественники, большинство из них, искренне убеждены, что предрассудки их родной деревни ниспосланы им Всемогущим. Хотел бы я, чтобы это было не так.

— Вам не следует стыдиться. Поверьте мне, сэр, что это то убеждение, которое повсеместно разделяют все расы — это единственное, что у всех нас общее. Я не исключаю и свою собственную расу. Если бы вы знали столько языков… Все языки несут в себе черты своих обладателей. И идиомы каждого языка повторяют снова и снова: «Он чужеземец, а значит — варвар».

Гринберг криво усмехнулся.

— Это обескураживает, не так ли?

— Обескураживает? Но почему, сэр? Это уморительно. Это единственная шутка, которую Бог когда-либо повторяет, несмотря на то, что его юмор неистощим. — Медузогуманоид добавил: — Каково ваше желание, сэр? Будем продолжать обсуждение этого дела или подождем возвращения вашего… коллеги?

Он понял, что раргилианин, соблюдая вежливую формальность, имеет в виду, что Гринберг не может действовать без Кику. Поэтому решил, что нет смысла притворяться… и кроме того, он был голоден.

— Мне кажется, сегодня мы уже достаточно поработали, доктор. Не окажете ли вы мне честь пообедать вместе со мной?

— Я бы с удовольствием, но… вы знаете особенности нашей диеты?

— Конечно, знаю. Я провел несколько недель с одним из ваших соотечественников. Мы можем отправиться в отель «Универсаль».

— Да, конечно. — Фтаемл, казалось, был не в восторге.

— Или, может, вы предложите кое-что получше?

— Я слышал о ваших ресторанах с развлечениями… это возможно? Или это… Ночной клуб?

— Ночной клуб? — Гринберг задумался. — Ага… Клуб «Космик». Там кухня готовит все то же, что готовит «Универсаль».

Они уже собирались уходить, когда дверь приоткрылась и просунулась голова стройного щегольски одетого мужчины.

— Извините, я думал, мистер Кику здесь.

Гринберг вдруг вспомнил, что Кику вызывал математика.

— Один момент. Вы, должно быть, доктор Сингх?

— Да.

— Простите. Мистер Кику вынужден был уйти. Я за него.

Он представил Фтаемла и Сингха друг другу и объяснил суть вопроса. Доктор Сингх проглядел свиток раргилианина и кивнул:

— Это потребует некоторого времени.

— Могу я для этого быть чем-нибудь полезен, доктор? — спросил Фтаемл.

— Не утруждайтесь. Ваших записей вполне достаточно.

Получив это заверение, Гринберг и доктор Фтаемл отправились в город.

Представление в клубе «Космик» включало фокусника, восхитившего доктора Фтаемла, и девочек, понравившихся Гринбергу. Было уже поздно, когда Гринберг оставил Фтаемла в одном из специальных номеров, забронированных Министерством для гостей нечеловеческой расы в отеле «Универсаль». Гринберг зевал, спускаясь в лифте, но решил, что в интересах установления добрых отношений с инопланетянами вечер стоил затраченного времени.

Несмотря на усталость, он все же вернулся к Министерству. Прошедшим вечером Доктор Фтаемл обронил одну фразу, о которой, по его мнению, шефу следовало знать сегодня — надо найти его или оставить на столе записку. Раргилианин, в чрезмерном удовольствии от фокусника, выразил сожаление, что такие вещи вскоре должны прекратить существование.

— Что вы имеете в виду? — спросил тогда Гринберг.

— Когда могущественная Земля обратится в пар… — начал медузогуманоид, но затем замолк.

Гринберг пытался выведать у него, в чем же дело, но раргилианин отговаривался, что он пошутил, и только.

Гринберг не был уверен, что это что-либо значило. Но юмор у раргилиан обычно бывал более тонким, и он решил рассказать об этом шефу как можно скорее. Может быть, этому кораблю требовалась доза парализующих лучей, небольшая бомбочка-«щелкунчик» и вакуум внутри.

Ночной охранник остановил его возле двери.

— Мистер Гринберг… заместитель министра искал вас полчаса назад.

Гринберг, поблагодарил охранника и поспешил вверх по лестнице. Он нашел мистера Кику склонившимся над столом; корзина для входящих документов, как всегда, была полна.

Он глянул снизу вверх и спокойно сказал:

— Добрый вечер, Сергей. Ознакомьтесь вот с этим. — Он протянул отчет.

Это была обработка доктором Сингхом записей Фтаемла.

Гринберг нашел в самом конце геоцентрические координаты и быстро прикинул.

— Свыше пятисот световых лет, — заметил он. — Да еще в этом направлении. Не удивительно, что мы никогда их не встречали. Это ведь не соседи по подъезду, а?

— Не в этом дело, — предостерегающе сказал Кику. — Обратите внимание на дату. Этот расчет подтверждает претензию хроший относительно того, что их посетил один из наших кораблей.

Гринберг посмотрел — и почувствовал, как брови его поползли вверх, на лоб. Он повернулся к справочной машине и начал набирать код запроса.

— Не утруждайте себя, — сказал ему Кику. — Вы правильно подумали. «Трейл Блейзерс», второе путешествие.

— «Трейл Блейзерс», — тупо повторил Гринберг.

— Да. Нам ведь так и не удалось узнать, куда он летал, поэтому догадаться мы не могли. Но мы точно знаем, когда он летал. В точности совпадает. Эта гипотеза намного проще, чем расы-близнецы доктора Фтаемла.

— Конечно. — Гринберг взглянул на шефа. — В таком случае — это Ламокс.

— Да, это Ламокс.

— Но это не может быть Ламокс. Нет рук. И глупый, как кролик.

— Да, не может быть. Но это именно так.

7. «Мама знает лучше».

Ламокс не ждал в резервуаре. Ему это надоело, и он отправился домой. Чтобы было удобнее выбраться, пришлось проделать в стене дыру, но он сделал ее не больше, чем было необходимо. Он не думал, что Джон Томас станет ругаться из-за такого пустяка. Несколько человек подняли шум, когда он уходил, но Ламокс не обратил на них внимания. Он думал только о том, как бы не наступить на кого-нибудь из них, а суету вокруг воспринял со спокойным достоинством. Даже когда они начали опылять его этими ненавистными ему веществами, он не позволил им сбить его с пути, как случилось около того большого торгового здания в день, когда он вышел на прогулку, а просто закрыл глаза и ноздри, пригнул голову и, никуда не сворачивая, следовал в сторону дома.

Джон Томас встретил своего друга на том месте, куда притащил его впавший в истерику шеф дорожного патруля. Ламокс остановился и после взаимных приветствий и обмена любезностями сделал для Джона Томаса седло, затем решительно продолжил путь к дому. Шеф Драйзер был просто вне себя.

— Поверни эту скотину назад, верни его на место, — кричал он.

— Попробуйте сами, — угрюмо посоветовал ему Джонни.

— Я посажу тебя за это! Я! Я!..

— А что такого я сделал?

— Ты… за то, что ты бездействовал. Этот зверь сломал…

— Меня там даже не было, — сказал Джон Томас, тогда как Ламокс продолжал шествовать вперед.

— Да, но… это ничего не значит. Он выбрался, и твое дело помочь закону снова посадить его под замок. Джон Томас, ты навлекаешь на себя серьезные неприятности.

— Не вижу, с чего бы это. Вы забрали его у меня, вынесли ему приговор и говорите, что он мне больше не принадлежит. Вы пытались убить его — не дожидаясь разрешения правительства… Да вы знаете об этом лучше меня. Если он принадлежит мне, то следует подать на вас в суд. Если же не принадлежит, то мне чихать на то, что он вылез из этого дурацкого резервуара.

Джон Томас нагнулся, чтобы посмотреть вниз.

— Почему бы вам не сесть в машину, шеф, вместо того чтобы задыхаясь бежать рядом?

Шеф Драйзер неохотно принял добрый совет и позволил своему шоферу посадить себя в машину. Затем высунулся и сказал:

— Джон Томас Стюарт, я не буду с тобой препираться. То, что я сделал, или чего не сделал, не имеет никакого отношения к делу. От граждан требуется помогать полиции в поддержании порядка, если это необходимо. Я требую официально — и при этом учти, что у меня включен магнитофон, — чтобы ты помог мне вернуть этого зверя в резервуар.

Лицо Джона Томаса приняло невинное выражение.

— И тогда я смогу идти домой?

— Гм! Конечно.

— Благодарю вас шеф. И как долго, думаете, он будет оставаться в резервуаре после того как я уйду домой? Или вы собираетесь взять меня на постоянную работу в полицию?

Шеф Драйзер сдался, Ламокс пошел домой. Тем не менее, Драйзер рассматривал это лишь как временное отступление. Упрямство, сделавшее его хорошим полицейским, не покинуло его. Он согласился, что для общества будет безопаснее, если зверь будет находиться дома, пока ему не удастся найти верного средства расправиться с ним. Приказ заместителя министра инопланетных дел, разрешающий ему уничтожить Ламокса, наконец поступил, и Драйзер почувствовал себя увереннее — ведь старина судья О'Фаррел весьма скептически отнесся к его рвению. Отмена этого приказа и исправленный приказ, откладывающий смерть Ламокса на неопределенный срок, к нему не поступали: новый служащий в отделе коммуникации допустил небольшую ошибку, просто перепутав два значка, и отмена приказа ушла на Плутон, а за ней и исправленный приказ.

Так что Драйзер сидел в своем кабинете, зажав в руке смертный приговор, и думал о том, как же убить этого зверя. Электротоком? Наверное, можно — но он даже представления не имел, какое напряжение для этого нужно. Перерезать ему глотку, как свинье? У шефа были серьезные сомнения насчет того, что удастся найти подходящий по размерам нож и что эта скотина будет вести себя смирно.

Огнестрельное оружие и взрывчатка были бесполезны. Хотя… Заставить это чудовище широко открыть рот, затем выстрелить прямо ему в глотку зарядом, который разорвет все его внутренности на куски. Убить его мгновенно, да. У многих животных есть броня — у черепах, носорогов, броненосцев — но всегда снаружи, а не изнутри. Это животное не было исключением. Шеф Драйзер несколько раз заглядывал внутрь этой огромной пасти, когда подсовывал отраву. У зверя, может, снаружи броня, но внутри он был розовым, влажным и мягким, как и все прочие.

Итак, этот парень Стюарт прикажет зверю подержать пасть открытой и… нет, это не подойдет. Парень увидит, что к чему, и скорее всего не станет приказывать зверю открывать пасть… и тогда вдовы нескольких полицейских потребуют пенсии. Парень, конечно же, вел себя нехорошо… вполне неплохой парень, но ступил на плохую дорожку и может угодить в тюрьму.

Нет, лучше отправить парня под каким-нибудь предлогом в город и выполнить полученный приказ, пока его не будет. Зверя можно заставить открыть пасть и сказать «ааа» во время кормежки, например, держа перед ним пищу.

Он взглянул на часы. Сегодня? Нет, ему хотелось придумать способ, а затем отрепетировать это дело так, чтобы все прошло как по маслу. Завтра утром… Лучше забрать парня сразу же после завтрака.

Ламокс казался довольным тем, что снова дома, и готов был забыть старые обиды. Он ни словом не обмолвился о шефе Драйзере. Если он и сознавал, что кто-то пытался обидеть его, то не упоминал об этом. Проявляя характерную для него жизнерадостность, Ламокс захотел положить голову на колени к Джонни и прижаться к нему. Прошло много времени с тех пор, когда его голова была достаточно мала для этого, и он просто положил конец морды на бедро мальчика, сам удерживая ее вес, пока Джонни гладил его по носу обломком кирпича.

Джонни был счастлив лишь наполовину. С возвращением Ламокса он почувствовал себя лучше, но знал, что ничего еще не решено. Не сегодня-завтра шеф Драйзер снова попытается убить Ламокса. Не зная, что делать, он изнывал от беспокойства.

Мать еще больше прибавила ему забот, когда увидела, что «этот зверь» возвращается домой. Джон Томас не стал обращать внимания на ее требования и угрозы, поставил своего друга под навес, накормил и напоил его. Спустя некоторое время мать снова устроила в доме скандал и заявила, что сейчас отправится за шефом Драйзером. Джонни ожидал подобного и был вполне уверен, что ничего из этого не выйдет. Так оно и было, мать осталась дома. Но Джонни был погружен в грустные мысли. С давних пор у него вошло в привычку ладить с матерью, уступая ей и подчиняясь. Когда он противился ей, это для него было большей мукой, чем для нее. Каждый раз, когда его отец уезжал, в том числе и в тот раз, когда его корабль не вернулся, он говорил Джонни: «Заботься о матери, сын, не расстраивай ее».

Он старался… он действительно старался! Но был уверен, что отец никак не ожидал, что мать попытается избавиться от Ламокса. А матери следовало знать и понимать лучше, она ведь вышла замуж за отца, зная, что Ламокс — часть его хозяйства. Разве не так?

Вот Бетти никогда так не поступит…

А может, и она?..

Женщины — очень странные существа. Может, ему и Ламоксу следует на всю жизнь остаться вдвоем и не рисковать?

Так он размышлял до самого вечера, сидя рядом со звездным зверем и поглаживая его. Его по-прежнему беспокоили опухоли Ламокса. Одна из них казалась очень истонченной и готовой прорваться. Джон Томас не знал, следует ли ее разрезать. Но больше, чем он, об этом не знал никто, а сам он не мог решить.

Вдобавок ко всему Лами был еще и болен, это уже слишком!

Он не пошел обедать. Спустя некоторое время мать сама пришла с подносом:

— Я подумала, что тебе, наверное, хочется перекусить здесь, рядом с Ламоксом, — сказала она ласково.

Джонни посмотрел на нее с удивлением.

— Да ну что ты… спасибо, мам… ох, действительно спасибо.

— Как Лами?

— Подозреваю, что с ним все в порядке.

— Ну и хорошо.

Джон Томас смотрел ей вслед, когда она уходила. Если мать сердилась, это было плохо, но когда у нее был такой вкрадчивый кошачий взгляд, источавший дружелюбие и ласку, он еще больше настораживался. Тем не менее, он с огромным удовольствием слопал обед, поскольку не ел с самого утра. Спустя полчаса мать снова вышла.

— Наелся, мой мальчик?

— Да, спасибо. Было очень вкусно…

— Замечательно, дорогой. Не принесешь ли поднос? Да и сам иди в дом: в восемь часов к тебе придет какой-то мистер Перкинс.

— Мистер Перкинс? Кто он такой?

Дверь уже закрылась.

Он нашел мать в нижнем зале, сидящей в кресле и вяжущей носки. Она улыбнулась и сказала:

— Ну, как мы себя теперь чувствуем?..

— Все в порядке. Скажи, мама, кто такой этот мистер Перкинс? Почему он хочет видеть меня?

— Он позвонил сегодня после полудня и попросил назначить ему встречу. Я велела ему прийти в восемь.

— Но он сказал, что ему нужно?

— Да… Возможно, он и сказал, но твоя мать думает, пусть лучше мистер Перкинс сам объяснит цель своего визита.

— Это касается Ламокса?

— Не устраивай мне допрос. Очень скоро ты сам все узнаешь.

— Но послушай…

— Давай не будем больше говорить об этом, ладно? Сними ботинки, дорогой, я хочу измерить твою ногу.

Ничего не понимая, он начал снимать ботинок. Затем замер.

— Мам, я не хочу, чтобы ты вязала мне носки.

— Что? Но твоей маме доставляет удовольствие делать это для тебя.

— Да, но… послушай, мне не нравzтся носки домашнего вязания. У меня от них на ступнях образуются мозоли. Я тебе уже не раз говорил.

— Не говори глупости! Как может мягкая шерсть причинить ногам какой-то вред? И подумай, сколько пришлось бы заплатить за носки из натуральной шерсти ручной работы, если покупать их. Большинство ребят были бы только благодарны.

— Но я говорю тебе, они мне не нравятся!

Мать вздохнула:

— Иногда, дорогой, я просто не знаю, что с тобой делать. Действительно не знаю. — Она свернула вязание и отложила его в сторону. — Иди вымой руки… да и лицо тоже. И волосы причеши. Мистер Перкинс будет с минуту на минуту.

— Скажи, этот мистер Перкинс…

— Поторопись, дорогой. Не создавай маме лишних хлопот.

Мистер Перкинс оказался на первый взгляд приятным мужчиной. Джону Томасу он понравился, несмотря на имеющиеся подозрения. После вежливого обмена ничего не значащими фразами, выпив ритуальную чашку кофе, он приступил к делу.

Мистер Перкинс представлял Лабораторию уникальных животных Музея естественной истории. После публикации в газетах фотографии Ламокса в связи с процессом в Музее обратили на него внимание — и теперь хотели его приобрести.

— К моему удивлению, — добавил он, — листая архивы, я обнаружил, что Музей уже делал попытку приобрести этот экземпляр… полагаю, у вашего дедушки. То же имя, что у вас, и даже адрес совпадает. И, кстати, а не родственник ли вы…

— Да, это мой прапрапрадедушка, — прервал его Джон Томас. — Вероятно, то был мой дедушка, у которого хотели купить Ламокса. Но он не продавался тогда, не продается и теперь.

Мать оторвалась от вязания и сказала:

— Будь благоразумен, дорогой. Ты в таком положении, что тебе придется пойти на это.

У Джона Томаса был упрямый вид. Мистер Перкинс продолжал с лучезарной улыбкой.

— Разделяю ваши чувства, мистер Стюарт. Наш юридический отдел ознакомился с этим делом, перед тем как меня послали сюда, и мне известны все ваши нынешние проблемы. Поверьте мне, я здесь не для того, чтобы еще больше усугубить их. У нас есть решение, которое защитит вашего питомца и избавит вас от головной боли.

— Я не собираюсь продавать Ламокса, — упорствовал Джон Томас.

— Почему же нет? Даже если это единственное решение?

— Ну, потому что не могу. Даже если бы и захотел. Его оставили мне не для того, чтобы продавать, а чтобы следить и заботиться о нем. Он был в этой семье еще до того, как я появился на свет. До того, как моя мать появилась здесь, если уж на то пошло. — Он строго взглянул на мать. — Мама, я не понимаю, что с тобой происходит.

— Хватит об этом, — сказала она спокойно. — Мама делает так, как лучше для тебя.

Заметив, что Джон Стюарт волнуется, мистер Перкинс гладко сменил тему разговора.

— Во всяком случае, раз уж я проделал такой путь, можно мне увидеть это существо? Мне ужасно интересно.

— Пожалуй, можно. — Джонни медленно встал и повел его во двор.

Мистер Перкинс, увидев Ламокса, сделал глубокий вдох.

— Удивительно! — он ходил вокруг него, восхищаясь. — Непостижимо! Уникальный и самый большой внеземной экземпляр, который я когда-либо видел. И как его вообще доставили на Землю?

— Ну, с тех пор он немного вырос, — признался Джон Томас.

— Насколько я понимаю, он немного подражает человеческой речи. Вы не могли бы заставить его повторить что-нибудь?

— Гм! Он не «подражает». Он разговаривает.

— В самом деле?

— Конечно. Эй, Лами, как поживаешь, мальчик?

— Все в порядке, — пискляво ответил Ламокс. — Что ему надо?

— О, ничего, ничего. Он хотел лишь посмотреть на тебя.

Мистер Перкинс широко раскрыл глаза.

— Он разговаривает! Мистер Стюарт! Лаборатории необходим такой экземпляр!

— Я уже сказал вам: этот вопрос не обсуждается.

— Теперь, увидев и услышав его, я готов заплатить много больше…

Джон Томас хотел сказать в ответ грубость, но сдержался и вместо этого спросил:

— Послушайте, мистер Перкинс, вы женаты?

— Да, а что?

— И вас есть дети?

— Да. Маленькая девочка. Ей только пять лет. — Его лицо смягчилось.

— Давайте меняться. Никаких вопросов, и каждый из нас поступает со своим экземпляром так, как ему нравится.

Перкинс готов был вспылить, но затем улыбнулся.

— Тушé. Я сражен наповал. Но все же не отвергайте предложенную возможность, — продолжал он. — Мои коллеги все равно от вас не отвяжутся. Вы не представляете, какое искушение представляет экземпляр, подобный этому, для человека науки. В самом деле. — Он посмотрел на Ламокса вожделенным взглядом и добавил: — Пойдемте в дом?

Когда они вошли, миссис Стюарт подняла глаза, мистер Перкинс помотал головой и развел руками. Они сели, и мистер Перкинс сплел пальцы в замок.

— Мистер Стюарт, вы сказали, что вопрос о продаже не обсуждается, но если я признаюсь директору Лаборатории, что даже не сделал предложения, то буду выглядеть идиотом. Вы мне позволите изложить соображения Музея на этот счет… хотя бы для проформы.

— Ну… — Джон Томас нахмурился. — Думаю, вреда от этого не будет.

— Благодарю вас. Должен же я сделать что-то, чтобы оправдать расходы на поездку. Позвольте мне проанализировать ситуацию. Это существо… ваш друг Ламокс… или давайте скажем «наш друг Ламокс», поскольку он мне понравился, как только я увидел его… наш друг Ламокс находится под смертным приговором, не так ли? Такое решение вынес суд.

— Да, — признал Джон Томас. — Но оно еще не утверждено Министерством инопланетных дел.

— Я знаю. Но полиция уже делала попытки убить его, не дожидаясь окончательного одобрения, правильно?

Джон Томас готов был ругаться нехорошими словами, но, взглянул на мать, сдержался.

— Тупые идиоты. Во всяком случае, им не удастся убить его — они слишком глупы для этого.

— Я разделяю ваши чувства — в частном порядке. Этого шута, шефа дорожного патруля, следует отстранить от должности. Ведь он мог уничтожить абсолютно уникальный экземпляр. Невообразимо!

— Шеф Драйзер — прекрасный джентльмен, — решительно сказала миссис Стюарт.

Обращаясь к ней, мистер Перкинс сказал:

— Миссис Стюарт, я не задавался целью опорочить вашего друга. Но поймите меня правильно: шеф не имел права самостоятельно принимать такое решение. Подобное поведение со стороны официального лица — это намного хуже, чем когда так поступают рядовые граждане…

— Он заботился об общественной безопасности, — настаивала она.

— Да, конечно. Возможно, это и служит смягчающим обстоятельством. Я беру назад свои замечания. Они не относятся к предмету нашего разговора, и я не имел намерения обсуждать это.

— Очень рада это слышать, мистер Перкинс. Так не вернуться ли нам к предмету нашего разговора?

Джон Томас проникся некоторой симпатией к ученому: мать одернула его, как, бывало, одергивала самого Джонни — и кроме того, ему понравился Ламокс. Мистер Перкинс продолжал:

— Ситуация сейчас такова, что в любое время, завтра или даже сегодня, Министерство инопланетных дел утвердит решение об уничтожении Ламокса.

— А может, они отложат уничтожение?

— Можем ли мы так рисковать жизнью Ламокса из-за такой призрачной надежды? Шеф дорожного патруля появится здесь снова, и на этот раз он убьет Ламокса.

— Нет, не убьет. Он не знает, как это сделать. Мы еще посмеемся над ним!

Мистер Перкинс медленно покачал головой.

— В вас говорит не разум, а сердце. Но шеф сделает это наверняка. Он, фактически, попал в глупое положение и постарается из него выбраться. Если сам не придумает, как это сделать, то проконсультируется со специалистами. Мистер Стюарт, любой биолог на основе поверхностного анализа знакомства с Ламоксом сможет быстро указать два или три верных способа убить его — быстро и безопасно. Мне один уже пришел в голову, когда я увидел его.

Джон Томас просмотрел на Перкинса в тревоге.

— Вы не скажете об этом шефу Драйзеру?

— Конечно, нет! Скорее я соглашусь быть повешенным за ноги. Но есть тысячи других, которые могут дать ему совет. Или же он сам найдет-таки верный способ. Не сомневайтесь: если вы дождетесь утверждения смертного приговора, будет уже слишком поздно. Ламокса убьют. И будет очень жаль.

Джон Томас не отвечал. Мистер Перкинс спокойно добавил:

— Ты не можешь в одиночку противостоять силам общества. Если ты будешь упорствовать, то лишь добьешься того, что Ламокс будет убит.

Джон Томас плотно прижал кулак ко рту. Затем почти неслышно сказал:

— Но что же я могу сделать?

— Многое, если позволишь мне помочь. Сначала позволь внести ясность. Если ты доверишь своего питомца нам, никто не причинит ему никакого вреда. Ты, может, слышал разговоры о вивисекции и тому подобном — забудь об этом. Мы ставим перед собой задачу помещать экземпляры в условия, как можно более соответствующие условиям их планет, затем изучать их. Мы хотим, чтобы они были счастливы и здоровы, и прилагаем серьезные усилия, чтобы добиться этого. Когда-нибудь Ламокс умрет естественной смертью… затем мы соорудим макет из его скелета, в качестве экспоната…

— А вам понравилось бы, если бы из вас сделали чучело и выставили его напоказ? — с горечью спросил Джонни.

— Я? — удивленно спросил Перкинс, затем рассмеялся. — Меня бы это ничуть не смутило. Я оставляю свой остов медицинской школе, своей альма матер. И Ламокса это не будет беспокоить. Вопрос лишь в том, чтобы вырвать его из рук полиции… чтобы он мог дожить до старости.

— Подождите минуточку. Если вы его купите, это не избавит нас от проблем. Они все равно постараются убить его. Или не так?

— И да, и нет. Скорее, нет. Продажа его Музею не отменяет приказ об уничтожении, но поверьте мне, этот приказ никогда не будет исполнен. В нашем юридическом отделе меня проинструктировали, что нужно будет сделать. Первое: сначала мы договариваемся об условиях и вы даете мне купчую, а это даст Музею законные основания для действий. Сразу же после этого, прямо сегодня вечером, я свяжусь с местным судьей и получу временный приказ, откладывающий исполнение приговора на несколько дней. Ему определенно благоразумнее отложить его, пока будет рассматриваться этот новый фактор: изменение во владении. Это как раз то, что нам и нужно. Мы можем обратиться прямо к министру инопланетных дел, если понадобится… и я обещаю вам, что если Музей получит право на владение зверем, Ламокс никогда не будет уничтожен.

— Вы в этом уверены?

— Достаточно уверен, чтобы рисковать деньгами Музея. Если я ошибусь, то могу лишиться работы, — Перкинс усмехнулся. — Но я не ошибаюсь. Как только у меня будет временный приказ, я позвоню в Музей, чтобы там занялись получением постоянного распоряжения. Следующим моим шагом будет договор о безопасности Ламокса. Я привезу деньги, достаточные деньги… деньги обладают способностью убеждать. И после этого перед нами останется только один шеф дорожного патруля — и он никак не сможет противостоять тому давлению, которое при необходимости способен оказать Музей. И с той поры все заживут счастливо! — Перкинс улыбнулся. — Ну, как вам это нравится?

Джон Томас водил носком ботинка по ковру, затем поднял глаза.

— Послушайте, мистер Перкинс, я знаю, что необходимо сделать что-то для спасения Ламокса. Но до сих пор я не видел никакого выхода… Полагаю, у меня не было мужества взглянуть фактам в лицо.

— Так вы согласны?

— Одну минуточку, пожалуйста! В том, что вы предлагаете, тоже нет ничего хорошего. Лами будет несчастным от одиночества. Он никогда к этому не привыкнет. Это будет лишь замена смерти пожизненным заключением. Не могу ручаться, но он скорее умрет, чем останется совершенно один среди множества незнакомых ему людей, тыкающих его палками, беспокоящих его и ставящих над ним опыты. Но при этом я даже не могу и спросить его, согласен ли он, поскольку не уверен, что Лами имеет представление о смерти; зато он хорошо знает, что такое чужаки.

Мистер Перкинс пожевал губу и про себя отметил, что этому молодому человеку угодить очень трудно.

— Мистер Стюарт, а если вы отправитесь к нам вместе с Ламоксом, будет какая-нибудь разница?

— Но как?

— Пожалуй, я могу пообещать вам работу качестве смотрителя животных. Есть свободная вакансия в моем отделе. Я мог бы нанять вас прямо сейчас, а все формальности мы оформим завтра. В конце концов, в этом есть реальная польза, если экзотическое животное будет находиться под присмотром кого-то, кто знает его повадки.

Не успел Джонни ответить, как его мать сказала:

— Нет! Об этом не может быть и речи, мистер Перкинс. Я надеялась, что вы найдемте разумный выход из этих неприятностей. Но я не могу согласиться с вашим последним предложением. Моем сыну предстоит поступать в колледж. Я не допущу, чтобы он растратил свою жизнь на подметание клетки этого зверя, как подсобный рабочий.

— Но послушай, мама!..

— Джон Томас! Пожалуйста! Разговор исчерпан.

Мистер Перкинс перевел взгляд с замкнутого лица мальчика на решительное лицо его матери.

— В конце концов, — сказал он, — это не дело Музея. Давайте сделаем так, миссис Стюарт. Я сохраню эту работу для него в течение, скажем… шести месяцев… нет, пожалуйста, миссис Стюарт! Берет ее ваш сын, или нет — это ваше дело… я уверен, вы не нуждаетесь в моих советах. Я хочу лишь убедить вашего сына, что Музей не будет препятствовать его соединению с его питомцем. Что в этом плохого?

Ее спицы методично звякали, как шестерни машины.

— Думаю, ничего плохого, — сказала она.

— Мистер Стюарт?

— Минуточку. Мама, не думаешь ли ты, что я…

— Пожалуйста, мистер Стюарт! У Музея естественной истории нет времени для семейных склок. Вам известно наше предложение. Вы принимаете его?

— Мне кажется, вы так и не назвали цену, мистер Перкинс, — вмешалась миссис Стюарт.

— Да, действительно. Скажем, двадцать тысяч?

— Чистыми?

— Чистыми? О нет… но, разумеется, мы берем на себя вопрос о возмещении убытков.

— Чистыми, мистер Перкинс, — сказала она твердо.

Он пожал плечами.

— Чистыми.

— Мы принимаем условия.

— Хорошо.

— Эй? Подождите!.. минуточку! — запротестовал Джон Томас. — А как же с другим вопросом? Я не собираюсь отдавать Ламокса, если…

— Помолчи! Дорогой, я терпела, но хватит с нас этой чепухи. Мистер Перкинс, он принимает предложение. Бумага при вас?

— Но я еще не согласился!

— Один момент, — произнес мистер Перкинс. — Мадам, я правильно понимаю, что у меня должна быть подпись вашего сына, чтобы купчая была действительна?

— Вы ее получите.

— Гм-м… мистер Стюарт?

— Я не собираюсь подписывать, если не оговорено, что я и Ламокс будем вместе.

— Миссис Стюарт?

— Это смешно!

— Я тоже так думаю. Но ничего не могу поделать. — Перкинс встал. — Спокойной ночи, мистер Стюарт. Благодарю за то, что вы позволили мне увидеть Ламокса. Нет, не вставайте, я сам найду дверь.

Он собрался уходить, в то время как сын с матерью сидели, не глядя друг на друга. У двери он остановился.

— Мистер Стюарт?

— Да, мистер Перкинс?

— Не сделаете ли вы мне одолжение? Сделайте как можно скорее записи Ламокса, цветное стерео-видео со звуком, если получится. Я пришлю сюда профессиональных операторов — но могу не успеть. Знаете, будет действительно стыдно, если о нем не останется никаких увековечивающих его научных документов. Так что сделайте, что сможете, — и он снова повернулся к выходу.

Джон Томас проглотил слезы и вскочил со стула.

— Мистер Перкинс, вернитесь!

Несколько минут спустя он уже подписывал купчую. Его рука подрагивала, но подпись была четкой и законной.

— Теперь, миссис Стюарт, — вкрадчиво сказал мистер Перкинс, — не поставите ли вы подпись тоже, вот здесь, в графе «Опекун»… Благодарю вас! О да! Я должен вычеркнуть вот эту часть о решении вопроса о возмещении иска за ущерб: у меня нет с собой наличных денег. Я прибыл сюда, когда банки уже закрылись, так что передам вам некоторую сумму для скрепления обязательства, а остальное мы уладим перед тем, как мы повезем к себе этот экземпляр.

— Нет, — сказал Джон Томас.

— Э-э-э?..

— Я забыл сказать. Музей может решить вопрос с иском, поскольку я сделать этого не могу, и, в конце концов, все это сделал Ламокс. Но я не собираюсь брать никаких денег. Я буду чувствовать себя Иудой.

— Джон Томас! Я не позволю тебе… — закричала его мать.

— Лучше не говори об этом, мам, — сказал он опасливо. — Ты же знаешь, какого мнения обо всем этом был отец.

— Кхгмм! — мистер Перкинс громко прочистил горло. — Я оформляю на какую-то условную сумму, чтобы договор имел силу… Больше не буду задерживаться. Судья О'Фаррел сказал мне, что он ложится спать в десять. Миссис Стюарт, я считаю, что Музей взял на себя обязательства, связанные с моим недавним предложением. Мистер Стюарт, я покидаю вас… Этот вопрос вы решите со своей мамой без меня. Спокойной ночи вам всем.

Он засунул купчую в карман и быстро вышел.

Час спустя, утомленные и раздраженные, они все еще сидели друг перед другом в общей комнате. Джон Томас позволил уговорить себя согласиться на то, что деньги возьмет мать, пока они не потребуются ему. Он согласился, рассчитывая получить разрешение устроиться на работу по уходу за Ламоксом.

Но мать отрицательно покачала головой.

— Об этом не может быть и речи. В конце концов, тебе надо поступать в колледж. Ты не сможешь взять этого зверя с собой. Так что в любом случае ты не мог рассчитывать, что он всегда будет с тобой.

— Но я думал, что ты будешь заботиться о нем так, как ты обещала это папе. А я виделся бы с ним по выходным.

— Не приплетай сюда отца! Я наконец-то могу сказать тебе, прямо сейчас, что давно уже решила: в тот самый день, когда ты поступишь в колледж, этот дом перестанет быть зоопарком. Нынешнее происшествие просто приблизило эту дату на несколько дней.

Джон Томас уставился на нее, неспособный сказать что-либо.

Некоторое время спустя она подошла и положила руку на его плечо.

— Джонни? Джонни, дорогой…

— А?

— Посмотри на меня, дорогой. Мы наговорили друг другу много горьких слов, и я сожалею, что они были сказаны. Уверена, ты не хотел говорить их. Но мама думает только о твоем благополучии, ты же знаешь об этом. Не так ли?

— Да, знаю.

— Это все, о чем только и думает мама: как будет лучше для ее взрослого мальчика. Ты молод, а когда человек молод, важными ему кажутся вещи, которые таковыми не являются. Но когда ты вырастешь, то поймешь, что мама знает лучше! Разве ты этого не понимаешь?

— Да… мам, насчет той работы. Если бы я мог хотя бы…

— Пожалуйста, не надо об этом, дорогой. У матери уже голова раскалывается от боли. Давай больше не будем говорить об этом. Хорошо выспись, и завтра увидишь все по-другому. — Она поцеловала его и погладила по щеке. — Спокойной ночи.

После того как она ушла, Джон Томас еще долго сидел, пытаясь во всем разобраться. Он знал, что должен чувствовать себя лучше. Он спас Лами. Ведь так?

Но он не чувствовал облегчения, а ощущал себя как животное, которое оторвало себе ногу, чтобы вырваться из капкана — потрясенным и несчастным, а не успокоенным.

Наконец он встал и вышел во двор посмотреть на Ламокса.

8. Необходимые разумные действия.

Джон Томас оставался с Ламоксом недолго, поскольку сказать правду заставить себя не смог, а больше говорить было не о чем. Ламокс чувствовал, что мальчик расстроен, и пытался расспрашивать его. Наконец Джон Томас взял себя в руки и сказал:

— Ничего не случилось, говорю тебе! Замолчи и ложись спать. И смотри, чтобы оставался у меня во дворе, а то я ноги тебе переломаю!

— Да, Джонни. Мне и самому не понравилось выходить наружу. Люди вытворяют всякие странные штуки.

— Теперь помни об этом и больше так не делай.

— Не буду, Джонни. Честное слово.

Джон Томас вошел в дом и лег в постель. Но заснуть не удавалось. Спустя некоторое время он встал, набросил одежду и поднялся на чердак. Дом был очень старый и имел настоящий чердак, на который поднимались по приставной лесенке через люк в чулане на верхнем этаже. Раньше туда вела лестница, а когда на крыше устроили посадочную площадку, это пространство понадобилось для установки лифта.

Но чердак при этом сохранился, и теперь это было личное владение Джона Томаса. Его комнату мать иногда убирала, хотя это было его обязанностью, — и тогда могло случиться все, что угодно. Могли потеряться бумаги, они могли быть уничтожены или даже прочитаны, поскольку мать полагала, что между родителями и детьми не должно быть секретов.

Поэтому все, что касалось только лично его, он держал на чердаке, — мать никогда туда не заглядывала, поскольку от лестницы у нее кружилась голова. Здесь была маленькая, почти без доступа воздуха, очень грязная комнатка, которую ему полагалось использовать только как хранилище. Ее действительное применение было самым различным: несколько лет назад он разводил здесь змей; здесь же он держал небольшую коллекцию книг, какая есть у каждого мальчика в его возрасте и которую он не обсуждает с родителями; у него был даже телефон: звуковое удлиннение обычного видеофона, который стоял в его спальне. Этот телефон появился как практический результат изучения физики в старших классах школы, и ему пришлось изрядно потрудиться, поскольку проводку нужно было делать только тогда, когда матери не было дома, и так, чтобы она ее не заметила. И еще ее надо было сделать так, чтобы техники компании ее не обнаружили.

Этот телефон работал, хотя и был сделан не по правилам. Джон Томас добавил вспомогательную цепь, которая включала лампочку предупреждения, если кто-либо снимал трубку и подслушивал на каком-либо другом аппарате в доме.

Сегодня у него не было желания кому-то звонить, а прямое сообщение с общежитием, где жила Бетти, в это время суток не разрешалось. Ему просто хотелось побыть одному и полистать какие-нибудь книги, в которые он не заглядывал уже давно. Джонни пошарил рукой под столом и щелкнул тумблером. Там, где, казалось, была только стена, открылась панель. В открывшемся таким образом шкафу были книги и бумаги. Он вынул некоторые из них.

Одна из тетрадей была дневником его прадедушки из второго путешествия «Трейл Блейзерс». Этому дневнику более ста лет, и по нему было заметно, что он прошел через многие руки. Джон Томас читал его раз десять и предполагал, что его отец и дедушка читали эту тетрадь не меньшее количество раз. Все страницы были очень ветхими, многие из них — подклеены.

Джонни перелистывал дневник, осторожно переворачивая страницы, и скорее проглядывал его, чем читал. Глаза его загорелись при виде памятного абзаца:

«Некоторые ребята в панике, особенно женатые. Но им следовало думать об этом раньше, до того, как подписали контракт. Ситуация, известная каждому, такова: мы совершили переход и вышли где-то совсем не близко от дома. И что такого? Мы ведь хотели путешествовать, разве не так? »

Джон Томас перевернул еще несколько страниц. Он хорошо знал историю второго полета корабля «Трейл Блейзерс» и не испытывал по отношению к ней ни благоговения, ни восторга. Один из первых кораблей для межзвездных прыжков. Команда этого судна избрала для себя судьбу первооткрывателей, относясь к неизведанному так же, как относились к нему люди в те золотые времена пятнадцатого столетия, когда храбрецы плавали по морям на утлых деревянных суденышках без карт. Путешествия «Трейл Блейзерс» и подобных ему кораблей проходили таким же образом: они прорывали эйнштейновский барьер, рискуя никогда при этом не вернуться. Джон Томас Стюарт восьмой был на борту этого корабля во время его второго путешествия. Он благополучно вернулся домой, женился, у него родился сын, и он спокойно зажил семейной жизнью… Именно он устроил посадочную площадку на крыше дома.

Но в один прекрасный вечер в нем вновь проснулась страсть к дальним странствиям, и он подписал контракт. И на этот раз не вернулся.

Джон Томас нашел первое упоминание о Ламоксе:

«Эта планета так напоминает добрую старую Землю! И это очень приятно, особенно после посещения трех предыдущих планет. Здесь можно топнуть ногой и не взлететь при этом в воздух. Но эволюция, похоже, сыграла здесь странную шутку, как бы помножив все на два. Так что вместо обычных для нас четырех конечностей здесь практически все животные имеют восемь ног… „мыши“ здесь похожи на сороканожек, и есть создания, похожие на кроликов, с шестью короткими ногами и парой огромных ног, служащих для прыжков, — удивительные существа величиной с жирафа. Я поймал одно маленькое животное — если только слово „поймал“ здесь применимо: оно само пришло и забралось ко мне на колени. Меня это так растрогало, что я хочу забрать его с собой в качестве живого талисмана. Оно напоминает щенка датского дога, но более гармонично сложено. Мой друг Кристи как раз нее вахту у входного шлюза, поэтому я смог пронести его на борт втайне от наших биологов ».

В записи, относящейся к следующему дню, Ламокс уже не упоминался. Там говорилось о более серьезных вещах:

«Наконец-то мы нашли что-то интересное… Цивилизация! Все руководители экспедиции настолько возбуждены, что просто совершенно потеряли голову. Я видел издали одного из представителей доминирующей расы. Их тело представляет собой конструкцию с восемью ногами, но относительно всего остального могу сказать только, что впечатление от них наводит на мысль, каково было бы на Земле, если бы динозавры не вымерли ».

И затем еще запись:

«Я всё беспокоился, чем же буду кормить Ласкунчика. Но оказалось, волноваться не о чем, потому что ему нравится все, что мне удается стащить с корабельной кухни — а кроме того, он ест абсолютно все, что не привернуто намертво болтами. Сегодня съел мое вечное перо. Когда это случилось, меня охватило беспокойство. Полагаю, чернила его не отравят, но что будет с металлом и пластиком? Он очень похож на маленького ребенка. Все, до чего может добраться, тянет к себе в рот. Ласкунчик становится с каждым днем милее.

Похоже, малыш пытается говорить. Он гугукает, обращаясь ко мне, а я гугукаю в ответ. Затем он взбирается ко мне на колени и, похоже, говорит, как он меня любит. Это совершенно очевидно. Черт побери, я не позволю специалистам-биологам отнять его у меня, даже если меня вместе с ним застукают. Эти мясники захотят разрезать его и посмотреть, что у него внутри. Он доверяет мне, и я никогда его не предам ».

* * *

Джон Томас младший не затерялся в морских странствиях. Он погиб при полете на сооружении, напоминающем этажерку, которое называлось «аэроплан». Это случилось еще до первой мировой войны. После этого в течение нескольких лет в доме проживали «платные гости».

Джон Томас Стюарт III умер ради более высокой цели. Подводная лодка, на которой он служил артиллерийским офицером, проникла через Цусимский пролив в Японское море, но, к сожалению, не вернулась.

Джон Томас Стюарт IV погиб во время одного из первых полетов на Луну.

Джон Томас Стюарт V эмигрировал на Марс, и его потомок носил теперь имя, ставшее знаменитым, имя, которым отныне гордится вся его семья. Джонни…

Это место Джонни бегло пробежал глазами: ему уже надоели постоянные напоминания, что он носит то же имя, что и знаменитый генерал Стюарт, первый губернатор Союза Наций Марса сразу после революции. Джонни подумал, что было бы с его великим прапрапрадедом, если бы революция не увенчалась успехом. Наверное, его повесили бы, вместо того чтобы ставить ему памятник.

Далее много страниц было посвящено попыткам дедушки обелить имя своего деда, сына генерала Стюарта, поскольку тот был отнюдь не героем. Последние пятнадцать лет своей жизни он провел в тюрьме на Тритоне. А его жена вернулась к своей семье на Землю и взяла снова девичью фамилию, как для себя, так и для сына.

Но в день своего совершеннолетия ее сын пошел в суд и с гордостью поменял имя Карлтон Тимидж на Джон Томас Стюарт VIII. Это именно он привез Ламокса и за счет средств, полученные за второе путешествие «Трейл Блейзерс», выкупил принадлежавшие ранее их семье дом и участок. Очевидно, он сделал все возможное, чтобы убедить своего сына, что его дедушка был всего лишь несчастным человеком, с которым обошлись несправедливо. В дневнике эта мысль проводилась весьма настойчиво.

Дедушка Джонни имел возможность защитить себя и свое имя. Записи утверждают, что Джон Томас Стюарт IX ушел со службы в отставку и больше никогда не отправлялся в космос. Но Джонни знал, что перед ним стоял выбор: либо поступить так, либо предстать перед судом. Об этом рассказал ему его собственный отец. Но он сказал также, что дедушка вполне мог бы выйти из воды сухим, если бы не отказался отвечать на вопросы комиссии. И при этом добавил:

— Джонни, мне будет гораздо приятнее смотреть на тебя, если ты останешься верен своим друзьям, чем если твоя грудь будет увешана орденами.

Дед был еще жив в то время, когда отец Джонни рассказывал ему об этом. И однажды, когда отец был на патрульной службе, Джонни попытался расспросить его сам. Дедушка вошел в раж.

— Чепуха, — воскликнул он. — Я получил по заслугам.

— Да, но папа сказал, что именно ваш капитан сделал так, что…

— Твоего папы там тогда не было. Капитан Доминик был лучшим из шкиперов, когда-либо вступавшим на стальную палубу… Пусть прах его покоится в мире. А теперь достань доску, внучек, я собираюсь надрать тебя в шахматы.

Джонни пытался разузнать подробности этого дела уже после смерти деда, но ответы отца были уклончивы.

— Твой дедушка был романтичный и сентиментальный человек, Джонни. Наверное, это наша фамильная черта. У всех нас хватает здравого смысла разве лишь на то, чтобы подписать контракт, — он выпустил клуб дыма из трубки и добавил: — И все-таки, мы довольны своей судьбой.

Джонни убрал дневник, и его охватило чувство какого-то разочарования, как будто чтение записей о своих предках ничего ему не дало. Он все время думал о Ламоксе. Наконец решил спуститься в свою комнату и лечь спать. Когда он уже повернулся, чтобы уйти, загорелась сигнальная лампочка видеофона, и он поспешно схватил трубку, прежде чем раздался звуковой сигнал — не хотелось, чтобы его мать проснулась.

— Да?

— Это ты, Джонни?

— Да. Но я не могу видеть тебя, Бетти. Я на чердаке.

— Не только поэтому. Ты не можешь видеть меня, потому что я отключила видеоканал, а кроме того, в этом коридоре темно, хоть глаз выколи, потому что нам не разрешают звонить в такое позднее время. Ну, а что герцогиня, она подслушивает?

Джонни взглянул на сигнальный индикатор.

— Нет.

— Расскажу тебе в двух словах. Из моих источников стало известно, что отец Драйзер получил разрешение на убийство Ламокса.

— Не может быть!

— Именно так. Теперь вопрос в том, что нам следует предпринять? Мы не можем сидеть на месте и ждать.

— Я уже кое-что предпринял.

— Что? Надеюсь, никаких глупостей? Жаль, что у меня сегодня не было возможности покинуть общежитие.

— Ну, мы тут с мистером Перкинсом…

— Перкинс? Тот человек, который приезжал сегодня вечером к судье О'Фаррелу?

— Да. Но откуда ты это знаешь?

— Слушай, не теряй времени. Я всегда все знаю. Расскажи лучше, чем это закончилось.

Джон Томас не очень складно изложил все события сегодняшнего вечера. Бетти слушала не перебивая и не комментируя, что вызывало у него чувство неловкости, словно он оправдывался. Зачем-то он очень подробно объяснил, что хотели от него его мать и мистер Перкинс, и совершенно забыл сказать, какую позицию в этом деле занял он сам.

— Вот именно так все и было, — закончил он упавшим голосом.

— Итак, ты послал всех их к чертям? Хорошо. Но что же нам делать теперь? Если это не может сделать Музей, то должны сделать мы. Значит, наша задача в том, чтобы заставить старика О'Фаррела…

— Бетти, ты не поняла. Я продал Ламокса.

— Что такое? Ты продал Ламокса?!

— Да. Я вынужден был это сделать. Я же…

— Неужели ты продал Ламокса?

— Бетти, я никак не мог помочь…

Но она уже отключилась. Он попытался перезвонить ей, но автоматический голос ответил:

— Этот видеофон отключен до завтрашнего утра. Если вы хотите что-либо передать, продиктуйте…

Он отключился. Затем какое-то время сидел, стиснув кулаки, и единственным его желанием было умереть. Самое плохое в этом было то, что Бетти права. Он позволил вовлечь себя во что-то такое, что, как он знал, было неправильно, и только потому, что его убедили в невозможности какого-либо другого выхода.

Бетти не попалась бы так глупо. Возможно, иногда она пыталась делать что-то, в чем разбиралась плохо, но она способна была разобраться, где правильный путь, а где неправильный.

Он сидел так и корил себя, не, зная, что делать дальше. И чем дольше думал, тем сильнее в нем закипала злость. Он позволил уговорить себя поступить неправильно — только потому, что это звучало разумно… только потому, что это выглядело логичным… только потому, что этого требовал здравый смысл.

К черту здравый смысл! Его предки не следовали здравому смыслу, никто из них. Почему же он должен начинать эту порочную практику? Никто из них никогда не делал ничего, что можно было бы назвать отвечающим здравому смыслу. Взять бы хотя его прапрапрадедушку… Он оказался в ситуации, которая ему не понравилась. И что же он сделал? Перевернул вверх ногами целую планету и провел ее через семь кровавых войн! Конечно, теперь его называют героем… Но придет ли когда-нибудь в голову человеку, руководствующемуся здравым смыслом, начать революцию? Или взять хотя бы… черт возьми, можно взять любого, и ни одного из них нельзя было назвать пай-мальчиком.

Вот его дедушка — продал бы Ламокса? Нет, он разнес бы на куски здание суда голыми руками. И если бы он был сейчас здесь, то защищал бы Ламокса, взяв в руки ружье и выступив против всего мира.

Он, конечно, не взял бы грязные деньги этого Перкинса. Уж он-то знал, что этого нельзя было делать.

Но что следует сделать?

Он мог бы, например, отправиться на Марс. По закону Лафайетта, он был гражданином Марса и мог потребовать, чтобы ему выделили там участок. Но как он туда попадет? И что еще непонятнее — как заберет с собой Ламокса?

А главное в этом то, сказал он самому себе почти гневно, что все эти возможности почти соответствует здравому смыслу. Но как раз здравым смыслом и не надо руководствоваться.

Наконец у него появился какой-то план. И самое лучшее в нем было то, что он не опирался на здравый смысл, а состоял наполовину из авантюризма, наполовину из риска. Джонни казалось, что этот план наверняка понравился бы его дедушке.

9. Обычаи цивилизации и гадкий утенок.

Джонни спустился вниз в коридор и прислушался, стоя у двери комнаты матери. Он, конечно, не ожидал, что услышит что-нибудь, потому что спальня была звукоизолирована; его действия были инстинктивными. Потом он прошел в свою комнату и быстро собрал там все необходимое. Прежде всего, надел походную одежду и напялил альпинистские ботинки. Затем взял спальный мешок, который обычно лежал у него в столе: он достал его и засунул в боковой карман куртки, а устройство для наполнения воздухом и подогрева положил в нагрудный карман. Затем собрал другие вещи, необходимые для путешествия в горах, рассовал их по карманам, и наконец был почти готов.

Пересчитав свои наличные деньги, он тихо выругался. Почти все его сбережения лежали на банковском счете, и сейчас не было никакой возможности забрать их. Ну что ж, с этим ничего не поделаешь… Он начал спускаться вниз, затем вспомнил, что не сделал кое-что важное, и снова вернулся к письменному столу.

«Дорогая мама, — написал он, — пожалуйста, скажи мистеру Перкинсу, что я отказываюсь от соглашения с ним. Ты можешь использовать деньги, предназначенные на мое обучение, чтобы оплатить ущерб, нанесенный Ламоксом. Лами и я на некоторое время собираемся уйти, и не надо разыскивать нас. Мне очень жаль, что приходится поступать так. Но я должен это сделать».

Он перечитал записку, подписал еще кое-что, добавил: «Я люблю тебя», — и подписался.

Затем он начал писать записку Бетти, разорвал ее, снова попробовал написать, и наконец решил, что пришлет ей письмо, когда у него будет, что сказать ей. Он спустился вниз, положил записку на обеденный стол, залез в чулан и набрал продуктов на дорогу. Несколько минут спустя он тащил на себе мешок, наполненный банками и брикетами, направляясь в загон к Ламоксу. Его друг спал. Сторожевой глаз Ламокса не шелохнулся. Джон Томас зашел к нему сзади и дал пинка, вложив в удар всю силу.

— Эй, Лами, проснись!

Звездный зверь открыл остальные глаза и зевнул. Затем сказал тонким голоском:

— Привет, Джонни!

— Собирайся. Мы идем на прогулку.

Ламокс выпрямил ноги, поднимаясь, так что по спине у него словно прошла волна.

— Хорошо.

— Сделай для меня седло. И еще место вот для этого.

Джонни поднял мешок с продуктами. Ламокс послушно сделал все, о чем его просили. Джон Томас закинул мешок на спину животного и взобрался сам. Вскоре они уже передвигались по шоссе.

Хотя он и действовал иррационально, Джон Томас понимал, что сбежать вместе с Ламоксом и спрятать его где-то почти невозможно: этот зверь, где бы ни находился, будет так же заметен, как медный барабан в ванной. И в то же время, хотя действия его не были основаны на логике, некоторая осмысленность в них все же имелась: спрятаться неподалеку от Уэствилля было вполне возможно, здесь были подходящие для этого места.

Уэствилль лежал в открытой горной долине. Неподалеку на западе были видны резкие контуры гор, вырисовывающиеся на фоне неба — как бы спинной хребет всего континента. На расстоянии всего нескользких миль от города на тысячи квадратных миль простиралась нетронутая местность, сохранившаяся в неприкосновенности со времен индейцев, встречавших Колумба. На короткий сезон эту местность заполняли охотники в красных камзолах, стреляющие оленей, лосей и вообще куда попало, даже друг в друга. Но большую часть года здесь было пустынно.

Если ему с Ламоксом удастся добраться туда прежде, чем их заметят, то можно спрятаться на какое-то время — по крайней мере до тех пор, пока не закончатся запасы еды. А после этого — что ж, можно попробовать прожить, питаясь чем попало, как это делал Ламокс: например, есть оленину. А может, ему одному, без Ламокса, отправиться в город и бороться за него, используя то свое преимущество, что он будет знать, где Ламокс находится. Бороться до тех пор, пока его не поймут и не прислушаются к голосу разума. Все эти возможности нужно было обдумать. Сейчас же он прежде всего хотел поместить Ламокса в какое-то убежище, где этот старый негодяй Драйзер не сможет до него добраться, чтобы причинить вред.

Джон Томас мог, конечно, направить Ламокса на запад и двинуться прямо по бездорожью в горы, ведь Ламоксу вовсе не нужно было шоссе, в этом отношении он был подобен танку… но и оставлял на мягкой земле за собой такой же хорошо заметный след, как от гусениц танка. Поэтому им необходимо двигаться по дороге с твердым покрытием.

Джонни уже придумал, как действовать. В прошлом веке горы в этом месте пересекало трансконтинентальное шоссе, проходя к югу от Уэствилля и извиваясь все выше и выше по направлению к Великой Скалистой Гряде. Это шоссе давно уже стало ненужным благодаря современной скоростной дороге, проходящей через туннель в горах, вместо того чтобы взбираться по их склонам. Но старая дорога осталась, хоть и была заброшена. Во многих местах ее обступали кусты, а бетонные плиты вспучились и потрескались от мороза и летней жары. Но все равно на этой дороге Ламокс не оставит следов, несмотря на свой гигантский вес.

Он повел Ламокса окольными путями, обходя дома, пробираясь к тому месту, где, в трех милях к западу, современная дорога входила в один из туннелей, а трансконтинентальное шоссе начинало подниматься вверх. Он не дошел до самой развилки ярдов сто, оставив Ламокса на пустующей стоянке и предупредив его, чтобы тот не двигался. Затем осмотрелся вокруг.

Он не мог вывести Ламокса на современную скоростную дорогу, чтобы выйти затем на старое шоссе, потому что их могли заметить. Но Джон Томас приметил, что около развилки есть еще дорога, которой пользовались строители. Она не была бетонирована, но зато покрыта довольно плотным слоем гранитного гравия, на котором Ламокс не оставит следов. Он вернулся к Ламоксу и увидел, что тот мирно доедает указатель с надписью «Распродажа». Джонни отругал его, отобрал вывеску, но затем решил, что нужно отдать Ламоксу ее остатки, чтобы не оставлять примет его пребывания. Затем они с Ламоксом, дожевывающим вывеску, продолжили свой путь.

Когда они оказались на старой дороге, Джон Томас наконец испытал облегчение. На протяжении нескольких миль дорога была все еще в хорошем состоянии, потому что ею пользовались обитатели нескольких домов, расположенных дальше в каньоне. Но никакого движения здесь не было, поскольку дорога никуда не вела, а местное движение в это время отсутствовало.

Один или два раза над ними пролетал автокар — очевидно, кто-то припозднился из гостей или из театра домой. Но пассажиры, скорее всего, не заметили гигантское животное, шагающее по дороге внизу; во всяком случае, не обратили на него внимания.

Дорога поднималась вверх вдоль каньона и наконец вышла на плоскогорье. Здесь ее преграждал барьер с плакатом «Дорога закрыта. Автомобильное движение запрещено». Джонни спустился на землю и осмотрел барьер. Тот представлял собой тяжелый деревянный брус, расположенный на высоте человеческой груди.

— Лами, ты сможешь перешагнуть через этот барьер, не дотронувшись до него?

— Конечно, Джонни.

— Хорошо. Тогда, пожалуйста, сделай это. Ни в коем случае не урони балку, постарайся даже не задеть ее.

— Не задену, Джонни.

И он действительно не задел балку. Вместо того чтобы перепрыгнуть через низкий барьер, как это делает лошадь, он как бы переплыл волной через него, переставив сначала передние, а затем задние ноги. Джонни пролез под барьером и присоединился к нему.

— Я не знал, что ты на такое способен.

— Я тоже не знал.

Дорога впереди была довольно неровной. Джонни остановился, чтобы укрепить мешок с продуктами с помощью веревки, которую пропустил под «килем» Ламокса, а заодно закрепился и сам, подсунув затем под веревку свои бедра.

— Теперь все в порядке, Лами. Давай прибавим скорости. Только не пускайся галопом. Мне не хотелось бы падать с такой высоты.

— Ну держись, Джонни!

Ламокс двинулся быстрее, продолжая переставлять ноги как при медленной ходьбе. Он шел как бы быстрой рысью, причем очень ровной благодаря большому количеству ног. Джонни обнаружил, что очень устал, как физически, так и морально. Сейчас он чувствовал себя в безопасности, вдали от города и загруженных дорог, и усталость в нем начала побеждать. Он облокотился на спину Ламокса, и тот сделал ему удобное ложе. Мерное движение укачивало, звук размеренно ступающих ног действовал успокаивающе. И наконец Джонни уснул.

Ламокс продолжал идти уверенным шагом по разбитой дороге. Он использовал свое ночное зрение, и потому им не грозила опасность наткнуться на что-нибудь в темноте. Он знал, что Джонни заснул, и старался идти как можно ровнее. Но вскоре это ему надоело, и он тоже решил прикорнуть. Он плохо спал в последние ночи, которые провел вне дома. Все это время вокруг происходили какие-то глупости и всегда находился кто-то, раздражавший его. Кроме того, беспокоило отсутствие Джонни. А сейчас он выставил сторожевой глаз, закрыл все остальные глаза и передал управление телом второму мозгу, расположенному в задней части туловища. Ламокс крепко заснул, оставив бодрствовать лишь незначительную часть своего разума, которая никогда не спала, но выполняла лишь самые простейшие функции, как, например, наблюдение за дорогой и управление восемью без устали переступающими громадными ногами.

Джон Томас проснулся, когда звезды на предутреннем небе уже начали гаснуть. Он размял затекшие мускулы, и его охватил озноб. Вокруг вверх уходили скалы. Дорога как раз огибала одну из них. С противоположной стороны была пропасть, по дну которой протекал ручей. Джонни выпрямился.

— Эй, Лами!

Никакого ответа. Он крикнул снова. На этот зраз Ламокс сонно ответил:

— В чем дело, Джонни?

— Но ведь ты же спишь! — уличающим тоном воскликнул Джонни.

— Я и не говорю, что не сплю.

— Ну хорошо, хорошо… Мы все еще на той же дороге?

Ламокс проконсультировался со своим alter ego и ответил:

— Да. А разве ты хотел, чтобы это было не так?

— Нет. Но теперь нужно сойти с нее, потому что уже светает.

— Почему?

Джон Томас не знал, что ответить. Он не был уверен, что сможет объяснить Ламоксу, что его осудили на смерть, и теперь нужно скрываться.

— Так надо, вот почему. Продолжай двигаться вперед, я тебе потом все объясню.

Уровень, на котором проходило русло горной речки, постепенно повышался. Через милю-другую дорога шла всего на несколько футов выше потока. Вскоре они вышли к месту, где речка привольно разлилась по широкому плесу, усеянному торчащими из воды камнями.

— Ух ты, отлично! — воскликнул Джон Томас.

— Что, будем завтракать? — спросил Ламокс.

— Нет, пока что нет. Видишь эти камни?

— Да, вижу.

— Я хочу, чтобы ты шел по камням, ни в коем случае не наступая туда, где мягко. Нужно сойти с покрытия дороги прямо на эти камни. Ты меня понял?

— Это чтобы не оставить следов? — с сомнением спросил Ламокс.

— Именно для этого. Если кто-нибудь увидит твои следы, то тебе придется идти обратно в город — они будут искать нас, понимаешь?

— Я не оставлю никаких следов, Джонни.

Ламокс как огромная гусеница-землемерка перебрался на обмелевшее ложе потока. При этом Джону Томасу пришлось одной рукой ухватиться за веревку, а другой придерживать мешок с продуктами. Он даже вскрикнул. Ламокс замер и спросил:

— У тебя все в порядке, Джонни?

— Да. Ты просто удивил меня. Теперь давай пойдем вверх по течению этой реки по камням.

Они пошли вдоль потока, выискивая подходящее место, чтобы перейти на другой берег. Русло потока расходилось с дорогой, и вскоре они удалились от нее на несколько сот ярдов. Теперь уже совсем рассвело, и Джон Томас начал беспокоиться, что их могут заметить с воздуха. Хотя вряд ли тревога будет поднята так быстро.

Впереди на берегу показалась небольшая роща горных сосен. Она казалась довольно густой, но даже если Ламокс в ней будет заметен, то если он будет стоять неподвижно, его примут за большой валун. Наверное, это подходящее укрытие, тем более что поблизости ничего лучшего не было.

— Так, а теперь нужно выйти на берег вон к тем деревьям, Лами. И ни в коем случае не осыпав берег. Двигайся осторожно.

Они вошли в рощицу и остановились. Джонни слез на землю. Ламокс отломил ветку сосны и начал жевать ее. Это напомнило Джонни Томасу, что он и сам давно не ел. Но от усталости он голода не чувствовал, только очень хотелось спать. Действительно, ему надо поспать… Полусонный, он подумал, что неплохо бы и в самом деле хорошенько выспаться. То, что ему удалось подремать, сидя на спине у Ламокса и держась за веревку, не могло дать полноценного отдыха. Но он боялся, что если Ламокс будет пастись один, пока он спит, то этот глупый великан выйдет на открытое место, и его заметят.

— Лами, давай поспим перед завтраком?

— Зачем?

— Видишь ли, Джонни очень устал. Я лягу рядом с тобой в спальном мешке. Когда проснемся — поедим.

— И ничего нельзя есть, пока ты не проснешься?

— Именно так.

— Ну что ж, ладно, — с сожалением сказал Ламокс.

Джон Томас достал из кармана свой спальный мешок, открыл маленький клапан его матраса и вставил нагнетатель воздуха. Затем установил термостат, настроил его, и пока тот прогревал спальный мешок, матрас медленно надувался. Разреженный горный воздух затруднял работу. Джонни оставил матрас надутым не полностью и снял с себя одежду. Дрожа от холода, нырнул в мешок и полностью закрыл его, оставив только отверстие для дыхания.

— Спок' ночи, Лами.

— Спок' ночи, Джонни.

Мистер Кику спал очень плохо и проснулся очень рано. Позавтракал один, не став беспокоить жену, потом отправился в Министерство инопланетных дел. Когда он прибыл туда, в гигантском здании было еще почти пусто, не было никого, за исключением нескольких сотрудников, несших ночное дежурство. Сев за свой стол, он попытался стать собранным.

Его всю ночь мучило подсознательное ощущение, что он упустил что-то очень важное. Мистер Кику очень уважительно относился к своему подсознанию, придерживаясь теории, что настоящие мыслительные процессы происходят не в коре головного мозга, которая лишь что-то вроде витрины, где видны уже результаты работы, а в каком-то другом месте. Эта витрина представлялась ему подобием экрана монитора.

Что-то крайне важное скрывалось за словами молодого Гринберга. Что-то насчет того, что раргилианин полагал, будто хрошии, располагая всего одним кораблем, представляли собой серьезную угрозу для Земли. Кику отбросил эту мысль, как неудачную попытку блефа со стороны медузогуманоида. Может быть, это было и несущественно. Сейчас переговоры почти завершены, осталось только установить постоянные дипломатические отношения с цивилизацией хроший.

Его подсознание, однако, не было с этим согласно.

Он облокотился на стол и вызвал ночного дежурного по связи.

— Это Кику. Вызовите, пожалуйста, отель «Универсаль»… У вас должен проживать доктор Фтаемл, раргилианин. Как только он закажет завтрак, я хочу поговорить с ним. Нет, не надо его будить, любое существо имеет право на отдых.

Сделав это, он погрузился в успокоительную рутину повседневной работы, разбирая бумаги.

Его корзина для входящих бумаг впервые за несколько дней была пуста. Здание начало оживать, наполняться звуками, и наконец коммуникатор на его столе подал сигнал.

— Да? Это Кику.

— Сэр, — с тревогой сказал голос. — Это насчет вашего звонка в гостиницу «Универсаль». Доктор Фтаемл не заказывал завтрака.

— Возможно, он все еще спит. Это его право.

— Нет, сэр. Я хочу сказать, что он вообще не завтракал. Сейчас он находится на пути в космопорт.

— Как давно он туда отправился?

— Ну… минут пять, десять назад. Я узнал об этом только что.

— Очень хорошо. Свяжитесь, пожалуйста, с космопортом и скажите, чтобы его корабль не выпускали. И позаботьтесь о том, чтобы все было естественно. Никаких дипломатических оснований задерживать его корабль нет, следует придумать что-то подходящее, а не просто вычеркнуть его из списка лиц, которым разрешен вылет, а затем снова завалиться спать. Затем, пожалуйста, свяжитесь с самим доктором Фтаемлом — передайте ему мои наилучшие уверения и спросите, не окажет ли он любезность уделить несколько минут для встречи со мной. Я сейчас же вылетаю в космопорт.

— Да, сэр.

— Постарайтесь отнестись к этому делу максимально серьезно, это будет иметь значение и для вас лично… Знедов, да? Если все будет хорошо, у вас есть шанс продвинуться по службе. Постарайтесь не подвести меня.

— Хорошо, сэр.

Мистер Кику отключился и вызвал транспортный отдел.

— Это Кику. Мне нужно попасть в космопорт как можно быстрее. Пока я добираюсь до крыши, предоставьте мне, пожалуйста, «стрелу» и полицейский эскорт.

— Да, сэр.

Мистер Кику задержался только для того, чтобы сообщить секретарю, куда направляется, затем воспользовался своим личным лифтом, доставившим его на крышу.

Доктор Фтаемл ожидал его в космопорте на прогулочной площадке для пассажиров, наблюдая за взлетом кораблей и делая вид, что курит сигару. Мистер Кику подошел к нему и поклонился.

— Доброе утро, доктор. Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились подождать меня.

Раргилианин щелчком выбросил сигару в сторону.

— Это вы, сэр, оказали мне часть. Я и не смел надеяться, что меня будет провожать лицо такого ранга, столь занятой человек…

Он закончил эту фразу пожатием плеч, долженствующим означать, что он удивлен и в то же время доволен этим.

— Я не задержу вас долго. Но я не хотел лишиться удовольствия встретиться с вами сегодня и просто не знал, что вы уже собираетесь покинуть нас…

— Это моя вина, господин помощник министра. Я собирался слетать ненадолго, затем вернуться и иметь удовольствие встретиться с вами после обеда.

— Хорошо. Да, возможно, что завтра я смогу представить вам приемлемое решение вашей проблемы.

Фтаемл был явно удивлен.

— И благоприятное решение?

— Надеюсь, что да. Те данные, что вы нам вчера предоставили, дали ключ к решению этой проблемы.

— Правильно ли я понимаю вас? Вы нашли потерявшуюся хрошию?

— Возможно. Вы знаете сказку про гадкого утенка?

— Гадкого утенка? — Раргилианин, казалось, рылся в архивах своей памяти. — Да, мне знакомо это выражение.

— Мистер Гринберг сейчас выехал, чтобы, используя те данные, которые вы нам предоставили, найти этого «гадкого утенка». И если случится так, что этот гадкий утенок обратиться в лебедя, которого мы ищем, то…

Мистер Кику бессознательно пожал плечами, точно так же, как и доктор Фтаемл. Раргилианин, казалось, с трудом верил в это.

— А он окажется действительно тем… «лебедем», господин помощник министра?

— Это мы увидим. Логика говорит, что так и должно быть. Но может оказаться, что это не так.

— Гмм… мне можно сообщить это моим клиентам?

— Может, лучше подождать, пока мы получим известие от мистера Гринберга? Он выехал из столицы, чтобы провести расследование. Могу ли я передать вам это известие на корабль-разведчик?

— Конечно, сэр.

— И еще, доктор… я хотел вас кое о чем спросить.

— Да, сэр?

— Вы в разговоре с мистером Гринбергом прошлым вечером сделали странное замечание… возможно, это была всего лишь шутка или случайная оговорка… Вы сказали что-то насчет того, что Земля может быть превращена в пар.

Некоторое время раргилианин молчал. Затем, заговорив, изменил тему разговора.

— Скажите пожалуйста, сэр, насколько ваша логика подсказывает вам, что «гадкий утенок» действительно тот самый лебедь?

Мистер Кику, отвечая, тщательно подбирал слова.

— Земной корабль посетил неизвестную нам планету в то самое время, что соответствует вашим данным. Раса, доминирующая на этой планете, могла оказаться хрошиями, хотя описание их не совпадает с такой же точностью, как дата. Там был взят образец фауны и привезен сюда. Этот представитель обитателей планеты жив до сих пор, хотя прошло уже более ста двадцати лет. Мистер Гринберг уехал как раз для того, чтобы забрать этого представителя внеземной жизни, чтобы его могли опознать ваши клиенты.

Доктор Фтаемл мягко сказал:

— Все именно так и должно было быть. Я сам в это не верил, но оно должно было быть именно так. — Он продолжил громко и радостно: — Сэр, вы сделали меня счастливым!

— В самом деле?

— Да, очень! И, кроме того, теперь я могу говорить с вами открыто.

— Но вы всегда могли говорить открыто, доктор, если речь идет о нашем деле. Правда, я не знаю, какие инструкции вы получили от своих клиентов.

— Инструкции не содержали никаких запретов говорить что-либо. Однако… вы понимаете, сэр, что обычаи той или иной расы в какой-то мере находят отражение в словах, которые произносят ее представители.

— Да, я начинал подозревать что-то в этом роде, — бесцветным голосом произнес мистер Кику.

— Это именно так. Например, если вы навещаете своего друга в больнице, зная, что он умирает, зная, что помочь ему уже невозможно, — станете вы рассуждать об участи, которая его ожидает?

— Нет, но если он сам спросит меня об этом, я скажу.

— Именно так. Разговаривая с вами и с мистером Гринбергом, я как раз исходил из обычаев вашей расы.

— Доктор Фтаемл, — медленно сказал мистер Кику, — давайте будем откровенными. Должен ли я понимать вас так, что этот единственный чужой корабль может нанести ущерб нашей планете, учитывая, что наши средства защиты весьма эффективны?

— Буду откровенен с вами, сэр. Если хрошии в конце концов решат, что действия вашей планеты или какого-либо члена земной цивилизации привели к тому, что хрошия, находившаяся на Земле, погибла или навсегда потеряна, то Земле не будет причинен ущерб. Земля просто перестанет существовать.

— И неужели такое может сделать один единственный корабль?

— Да, и без всякой помощи со стороны.

Мистер Кику покачал головой.

— Доктор, вы убеждены в том, что говорите, но я в этом не убежден. Наши средства защиты таковы, какими и должны быть у ведущей планеты Федерации. Возможно, вы просто не представляете себе, что это такое. Но если они будут настолько глупы, то им придется узнать, что и у нас тоже есть зубы.

Фтаемл печально посмотрел на него.

— Во всех тех многих языках многих цивилизованных рас, которые я знаю, не найдется слов, которые помогли бы мне убедить вас. Но поверьте мне — все, что вы сможете им сделать, будет выглядеть так же безнадежно, как бросание камней в один из ваших современных космических кораблей.

— Ну что ж, посмотрим. Но будем надеяться, что не увидим. Я не люблю действий с применением силы, доктор. Это последнее средство, когда дипломатия оказывается бессильной. Вы говорили им, что Федерация относится к ним дружественно и готова принять их в Содружество Цивилизации?

— Мне было весьма затруднительно объяснить им смысл вашего предложения.

— Они настроены настолько недружелюбно?

— Нет, они вовсе не настроены воинственно. Как бы это получше объяснить… Можно ли говорить, что вы настроены воинственно, если вы прихлопнете муху? Хрошии в общем-то практически бессмертны, по вашим понятиям, да и по нашим тоже. Они настолько неподвержены воздействию обычных опасностей, что смотрят на нас сверху вниз — по вашему выражению, «с высоты Олимпа». Они просто не видят смысла устанавливать отношения с менее развитыми расами. Поэтому ваше предложение не было принято всерьез, хотя, поверьте, я изложил им его.

— Мне кажется, они ведут себя глупо, — недовольно сказал Кику.

— Нет, это не так, сэр. Они оценивают вашу расу, да и мою тоже, совершенно точно. Они знают, что любая цивилизация, способная осуществить полет к звездам, должна обладать определенными познаниями в физических науках. Они знают, что вы считаете себя весьма могущественными. Именно поэтому они даже собирались сначала продемонстрировать свою силу, чтобы убедить вас в необходимости вернуть хрошию… Они сделали бы это точно так же, как мы поступаем с животным, подгоняя его палкой. Иначе говоря, потому что демонстрация силы будет знаком, понятным для вас.

— Да… И вы представляете себе, какова должна быть подобная демонстрация?

— Да. Знаю. Сегодня утром, будучи на их корабле, я уговорил их подождать с этим. Они собирались слегка коснуться поверхности вашего естественного спутника и оставить на нем неизгладимый след длиной, скажем, в тысячу миль, чтобы убедить вас в серьезности их намерений.

— М-да. Ваши слова не производят на меня особого впечатления. Мы можем дать приказ нашим кораблям сделать то же самое. Но мы этого просто не делаем.

— А можете ли вы сделать это с помощью одного корабля в течение нескольких секунд, без какого-либо особого усилия с расстояния в четверть миллиона миль?

— Неужели вы думаете, что они смогут это сделать?

— Уверен. И это была бы всего лишь маленькая демонстрация силы. Мистер первый помощник министра, в их части пространства наблюдались катастрофы космического масштаба, носящие явно искусственный характер.

Мистер Кику помедлил в нерешительности. Если все это правда, то подобная демонстрация силы могла бы представлять большой интерес, явившись доказательством могущества хроший. Потеря никому не нужных лунных гор ничего не значит. Однако будет довольно сложно эвакуировать с такой огромной территории тех немногих, которые могут там случайно оказаться.

— А вы говорили им, что Луна — населенная планета?

— Дело в том, что она не населена представителями цивилизации хроший, а только это имеет для них значение.

— М-да… Пожалуй, это так. Доктор, не будете ли вы так любезны сообщить им, во-первых, что их хрошию сейчас ищут и вот-вот должны найти, а во-вторых, что она может оказаться как раз на Луне.

Раргилианин изобразил нечто, похожее на широкую человеческую ухмылку.

— Сэр, я восхищен вами! Буду счастлив передать такое послание, и уверен, что не будет никакой демонстрации силы.

— Желаю вам всего доброго, доктор. Буду поддерживать с вами связь.

— До свидания, сэр.

По дороге обратно мистер Кику понял, что, очевидно, уже привык к медузогуманоиду, поскольку не испытывал в его присутствии ничего неприятного… Более того, можно сказать, этот инопланетянин был славным малым, хоть и несколько странноватым на вид. Доктор Морган, безусловно, хороший гипнотизер.

Корзина с поступающей информацией, как всегда, была наполнена до отказа. Он выбросил из головы дело, связанное с хрошиями, и с наслаждением погрузился в разборку документов. Во второй половине дня поступило сообщение узла связи, что его вызывает Гринберг.

— Соедините меня с ним, — сказал мистер Кику с предвкушением, что последние кусочки головоломки наконец встанут на свои места.

— Шеф… — начал Гринберг.

— Да, слушаю тебя, Сергей. Черт побери, ты выглядишь весьма озабоченным.

— Потому что сейчас пытаюсь понять, как дошел до того, что придется теперь поступать в Космический Легион.

— Не надо иносказаний. Что случилось?

— Наша птичка упорхнула.

— Упорхнула? Куда?

— Хотел бы я это знать. Ее наиболее вероятное местонахождение — лес, расположенный к западу от города.

— Тогда какого черта ты тратишь время на разговоры со мной? Немедленно отправляйся туда и разыщи ее.

Гринберг вздохнул.

— Я так и знал, что вы скажете это. Послушайте, шеф, этот «стог сена» простирается на десять миллионов акров, там огромные горы, высокие деревья и никаких дорог. А местный шеф патрульной службы рвется опередить меня, вместе со всеми своими подчиненными и половиной шерифов всего штата. Он приказал убить Ламокса, как только его обнаружат, и назначил награду экипажу той машины, которая это сделает.

— Что?

— Всё именно так, как я сказал. Распоряжение привести решение суда в исполнение к ним дошло, а его отмена оказалась потеряна. Каким образом — не знаю. Но здешний шеф дорожного патруля — закоснелый ретроград с бюрократической душой. Он указывает на этот приказ и не хочет никого слушать… он даже не разрешил мне воспользоваться средствами связи, имеющимися в распоряжении полиции. И поскольку наше участие в этом деле закончилось, у меня нет никаких официальных полномочий, чтобы воздействовать на него.

— И вы, я вижу, принимаете это как должное? — резко спросил мистер Кику. — Просто ждете, пока все это не закончится на наших глазах катастрофой?

— Да, примерно это я и делаю. Я позвонил мэру — оказалось, его нет в городе. Позвонил губернатору — оказалось, он на закрытом судебном заседании. Я позвонил начальнику лесничества, но тоже безрезультатно. Скорее всего, он сейчас среди охотников, желающих получить награду. Как только закончу этот разговор, я направлюсь к шефу дорожного патруля и буду выворачивать ему руки до тех пор, пока в голове у него не просветлеет.

— Это вам давно уже следовало сделать.

— Поспешу сделать это немедленно. Я позвонил вам лишь затем, чтобы вы со своей стороны тоже помогли мне. Я нуждаюсь в помощи.

— Вы ее получите.

— Нужно, чтобы вы не только переговорили с губернатором, а чтобы мы действительно предприняли вмешательство в это дело. Даже если нам удастся договориться с этим дикарем — начальником патрульной службы — и убедить его отозвать своих цепных псов, все равно мне нужна помощь. Здесь десять миллионов акров гористой местности, шеф… Это означает, что нужны люди и корабли, много людей и много кораблей. Это не работа для одного человека, вооруженного только портфелем. И кроме того, я все же собираюсь поступить в Космический Легион.

— Оба мы там будем, — мрачно ответил Кику. — Хорошо, действуй.

— Мне было очень приятно работать с вами.

Мистер Кику отключил связь. Затем он действовал очень быстро, осуществив еще одно вмешательство Министерства, и послал экстренную депешу губернатору штата, вторую — мэру Уэствилля, и еще одну — Уэствилльскому окружному суду. Сделав это, он несколько секунд посидел за столом, собирая волю для следующего шага. Затем поговорил с министром, чтобы тот запросил оказание помощи военными силами Федерации.

10. Решение по делу «Лебедя».

Проснувшись, Джон Томас не сразу понял, где находится. В спальном мешке было тепло, сам он прекрасно отдохнул и чувствовал даже какую-то расслабленность. Постепенно в его сознании всплыло, где он и почему здесь находится, и он выглянул из мешка. Солнце стояло уже высоко, его лучи приятно согревали. Ламокс был рядом.

— Привет, Лами!

— Привет, Джонни! Ты спал долго. Ты спал громко.

— Неужели?

Он вылез из мешка, натянул на себя валявшуюся рядом одежду и отключил спальный мешок. Затем повернулся к Ламоксу — и вздрогнул от удивления.

— Ох, что это?

Возле головы Ламокса лежала раздавленная туша, словно кто-то наступил на нее. Это был мертвый медведь-гризли весом примерно сотен в шесть фунтов. По-видимому, из его рта хлестала кровь, сейчас она засохла. Ламокс посмотрел на него.

— Это завтрак, — объяснил он.

Джон Томас посмотрел на тушу с неодобрением.

— Не для меня, — сказал он. — Где ты его достал?

— Я его ловил, — ответил Ламокс с глупой улыбкой.

— Не «ловил», а «поймал».

— Я и в самом деле его поймал. Он пытался напасть на тебя, а я его поймал.

— О, это здорово! Спасибо!

Джон Томас снова посмотрел на медведя, отвернулся и открыл свой мешок с запасом продовольствия. Он достал из мешка консервную банку с яичницей и ветчиной, вскрыл крышку и стал ждать, пока содержимое подогреется.

Ламокс воспринял это как сигнал и приступил к завтраку. Сначала он съел медведя, затем пару молодых сосенок, несколько булыжников, приятно хрустевших у него на зубах, а затем пустую консервную банку из-под завтрака Джонни. После этого они спустились к ручью. При этом Джонни внимательно следил за небом. Ламокс запил свой завтрак, выпив несколько бочек чистой горной воды. Джонни наклонился и тоже попил, затем ополоснул лицо и руки и вытер их рубашкой.

— Что мы теперь будем делать, Джонни? — спросил Ламокс.

— Нужно опять отправиться под те деревья и тихо сидеть там до наступления темноты. Тебе будет лучше притвориться скалой.

Он пошел вверх по берегу. Ламокс следовал за ним.

— Ну-ка, остановись, — сказал Джон Томас. — Я хочу осмотреть твои припухлости.

Ламокс остановился и нагнул шею, чтобы хозяину не пришлось тянуться вверх. Джонни осмотрел опухоли с беспокойством. Они увеличились и, похоже, стали неправильной формы, словно изнутри что-то выпячивалось. Джонни пытался припомнить, как определить, злокачественная ли опухоль. Кожа на припухлостях растянулась и истончилась настолько, что в некоторых местах выглядела просто как толстая кожа, ничуть не напоминая обычную броню Ламокса. Она была на ощупь сухой и горячей. Когда Джонни дотронулся до левой припухлости, Ламокс отпрянул.

— Это так чувствительно? — с беспокойством спросил Джонни.

— Ну просто невыносимо, — ответил Ламокс.

Он распрямил ноги, подошел к ближайшей сосне и стал тереть о нее свои припухлости.

— Эй! — воскликнул Джонни. — Не делай этого. Тебе будет больно.

— Очень чешется. — Ламокс продолжал тереться о сосну.

Джон Томас подошел к нему, напустив на себя строгость. Но как только он приблизился, одна из припухлостей вскрылась. Он с ужасом наблюдал за этим.

Появилось что-то темное, мокрое и шевелящееся. Надорванная кожа некоторое время мешала этому выбраться наружу, затем оно освободилось и повисло наподобие тропической змеи, висящей на ветви дерева. В течение какого-то времени Джонни именно так и казалось, что это нечто наподобие гигантского червя-паразита, прогрызшего изнутри отверстие в теле своего несчастного хозяина. Он винил себя в том, что заставил Лами карабкаться по горам, в то время как тот был поражен этой ужасной болезнью.

Ламокс облегченно вздохнул и пошевелился.

— Фух! — сказал он удовлетворенно. — Вот так гораздо лучше.

— Ламокс, как ты себя чувствуешь?

— Как обычно. Почему я должен чувствовать себя как-то иначе, Джонни?

— Как — почему? А вот это что такое?

— Что? — Ламокс огляделся вокруг. Странный отросток вытянулся вперед, и он посмотрел на него. — Ах, это… — ответил он, как бы считая незначительным пустяком. Конец отростка вдруг раскрылся, подобно распустившемуся бутону, и Джонни наконец понял, что это такое.

У Ламокса выросла рука.

Рука быстро подсыхала, стала светлее и уже казалась довольно крепкой. Ламокс пока что не очень хорошо владел ей, но Джонни уже мог представить, какой она в итоге будет формы. У нее было два локтя, четко выраженная ладонь с большими пальцами с каждой стороны, и еще пять пальцев, то есть всего семь. Средний палец был длиннее и более гибкий, чем остальные, наподобие окончания хобота слона. Эта рука не напоминала человеческую, но вне всякого сомнения она была полезной — или, в любом случае, будет полезной. Пока что она просто болталась без дела.

Ламокс позволил Джонни осмотреть руку, но сам, казалось, ничуть ею не интересовался. Он вел себя так, словно случившееся было для него обычным после завтрака делом. Джонни сказал:

— Давай-ка посмотрим другую припухлость, — и зашел к Ламоксу с другой стороны.

Правая припухлость стала еще больше. Когда Джон Томас ее потрогал, Ламокс отпрянул. И, похоже, собрался и ею потереться о дерево.

— Подожди, — сказал Джонни. — Остановись.

— Но мне обязательно нужно почесаться.

— Ты можешь искалечить себя на всю жизнь. Стой спокойно. Я хочу попробовать кое-что другое.

Ламокс неохотно согласился. Джонни вытащил из-за пояса нож и очень осторожно проткнул припухлость в центре. Этот разрез сам собой расширился, и правая рука Ламокса выскользнула почти прямо в лицо Джонни, так что ему пришлось посторониться.

— Спасибо, Джонни!

— Пожалуйста. Всегда к вашим услугам.

Он засунул нож за пояс и задумчиво посмотрел на выросшие руки. Он не мог представить себе все значение приобретения Ламоксом рук, но понимал, что это должно как-то изменить ситуацию. Каким именно образом — он еще не знал. Возможно, что Лами пока что не нужно об этом задумываться, а с другой стороны, теперь придется за ним внимательнее смотреть, чтобы он не хватался за то, за что ненужно. Джонни вспомнил, как кто-то однажды сказал ему, что хорошо еще, что у кошек нет рук. А что касается Лами, то ведь он еще более любознателен, чем любой кот.

Подсознательно он чувствовал, что все это действительно важно . Но сейчас его беспокоило скорее другое: шеф патруля Драйзер не должен до них добраться. Он сквозь ветви посмотрел на небо и подумал, смогут ли их обнаружить.

— Лами!..

— Да, Джонни?

— Подбери под себя ноги, пришло время притвориться скалой.

— О, Джонни, пойдем лучше прогуляемся.

— Мы прогуляемся вечером, а до наступления темноты ты должен оставаться здесь и не двигаться.

— Джонни!..

— Послушай, ведь ты же не хочешь опять идти в город, не так ли? В таком случае, перестань спорить.

— Ну, если ты так хочешь… — Ламокс уселся на землю. Джон Томас сел рядом, прислонился к нему спиной и погрузился в раздумья.

Может быть, они будут с Лами зарабатывать на жизнь? Например, на передвижной ярмарке или чем-то в этом роде? Животные с других планет — один из главных аттракционов, никакая ярмарка не обходилась без них, хотя чуть ли не половина этих животных были поддельными. А Ламокс не поддельный. Может, он научится делать что-нибудь интересное обеими руками, например, играть на чем-либо? Или, может, лучше поступить в цирк?

Нет, пожалуй, все это не подходит для Ламокса: избыток внимания заставляет его нервничать. Так чем же все-таки они могли бы заняться, чтобы зарабатывать на жизнь?.. Конечно, после того, как все эти неприятности с властями окажутся позади. Может, заняться фермерством? Лами может работать производительнее, чем трактор, а имея руки, будет отличным сельскохозяйственным рабочим. Может, на это и следует обратить внимание? Хотя он абсолютно ничего не понимает в этих делах.

В воображении он представил себе, как они вместе с Ламоксом выращивают богатые урожаи пшеницы, собирают сено в стог… убирают овощи и… незаметно для себя, заснул.

Его разбудил какой-то грохот. Сквозь сон он почувствовал, что этот звук многократно повторяется. Он открыл глаза, огляделся и увидел, что лежит рядом с Ламоксом. Тот не двигался, однако шевелил руками. Одна из рук прошла мимо головы Ламокса, затем раздался какой-то свист и грохот, после чего он увидел, как маленькая сосенка неподалеку от них внезапно рухнула. Еще несколько деревьев уже лежало рядом с ней. Джон Томас вскочил на ноги.

— Эй, перестань!

Ламокс повернул к нему голову.

— В чем дело, Джонни? — обиженно спросил он. Рядом с ним лежала куча больших камней, и он как раз протягивал руку к одному из них.

— Не надо бросать камни в деревья.

— Но, Джонни, ты иногда сам это делаешь.

— Но я при этом не ломаю их. Еще куда ни шло есть деревья, но не нужно губить их просто так.

— Я их съем. Я как раз собирался сделать это.

— Хорошо, — сказал Джонни и огляделся. Сгущались сумерки, и они могли уже отправляться в путь. — Иди и собери эти деревья для ужина. Хотя, постой-ка минутку.

Он осмотрел руки Ламокса. Они стали того же цвета, что и вся его шкура, и поверхность их стала твердая, как броня. Но самым поразительным было то, что они стали вдвое толще, чем были вначале — толщиной с ногу Джонни. Небольшая часть надорванной кожи уже отслоилась, и Джонни, попробовав, обнаружил, что легко может оборвать остатки.

— Все хорошо. Пора ужинать.

Ламокс поспешил к соснам. Джонни тоже поел на скорую руку. Ламокс уже ожидал пустую консервную банку себе на десерт. К тому времени, когда они выбрались обратно на дорогу, уже наступила темнота.

Вторая ночь была еще менее богата событиями, чем первая. По мере того как они поднимались в горы, становилось все холоднее, и наконец Джонни пришлось задействовать обогревательный элемент спального мешка: подключить его к своему костюму. Почувствовав, что ему снова хочется спать, он сказал:

— Лами, если я засну, разбуди меня, когда начнет светать.

— Хорошо, Джонни.

Ламокс на всякий случай зафиксировал этот приказ в своем втором мозге. Холод его не беспокоил: он его просто не замечал, поскольку механизм терморегуляции его тела был более эффективным, чем у Джонни, и даже более эффективным, чем обогревательный элемент спального мешка.

Джон Томас задремал; за время ночного странствия пробуждался несколько раз, затем снова засыпал. Он дремал, когда Ламокс окликнул его при первых лучах солнца, подсветивших отдаленные вершины. Джонни выпрямился и стал высматривать место, где можно укрыться. Им не везло: с одной стороны вверх уходила скала, а с другой стороны дороги вниз вел глубокий обрыв. По мере того как уходили минуты, уже совсем рассвело, и Джонни начал испытывать беспокойство.

Но ничего не оставалось, как только шагать вперед.

Где-то вдалеке над нами пролетел стратоплан. Они слышали рев двигателей, напоминающий раскаты грома, но не видели его. Джонни лишь надеялся, что этот корабль не ищет их. Спустя несколько минут, всматриваясь по сторонам, он увидел небольшую точку. Он питал надежду, что это просто орел, но очень скоро стало ясно, что это человек с ранцевым вертолетом.

— Ламокс, остановись. Приклонись к скале, сделай вид, что ты часть этой скалы.

— Часть скалы, Джонни?

— Перестань болтать и делай, что я тебе говорю.

Ламокс замолчал и прижался к скале. Джон Томас соскользнул на землю и спрятался за его головой, стараясь быть как можно незаметней, ожидая, когда этот человек пролетит мимо.

Однако тот не пролетел, а опустился очень знакомым рискованным способом. Джонни с облегчением вздохнул, увидев, как Бетти Соренсон опустилась на то место на дороге, где они недавно стояли. Она крикнула:

— Привет, Джонни и Лами, — затем повернулась к Джонни, уперлась руками в бока и сказала: — Ну и хороши же вы оба, однако. Убежали, не сказав мне ни слова.

— Я хотел это сделать, честное слово, но у меня не было никакой возможности… Мне очень жаль, что так получилось.

Ее лицо смягчилось. Она улыбнулась.

— Ничего, сейчас я лучшего мнения о тебе, чем раньше. Во всяком случае, ты сделал хотя бы что-то. Джонни, я боялась, что ты сам окажешься похож на большого Ламокса, что тобой может помыкать кто угодно.

Джон Томас решил, что лучше не спорить. Он был очень рад видеть девушку и совсем не обиделся на ее слова.

— Да… а все-таки, как тебе удалось найти нас?

— Что? Послушай, тебя ведь не было целых два дня — и вы все еще находитесь на расстоянии кратковременного полета от города. Неужели ты думаешь, что вас здесь не найдут?

— Ну, это так, но все же откуда ты знала, где нас искать?

Она пожала плечами.

— Очень старый способ. Я старалась думать, как думал бы мул, и искала на том пути, по которому пошел бы мул. Я поняла, что ты направишься по дороге, поэтому вылетела очень рано, еще до рассвета, и полетела над ней. Если вы не хотели, чтобы вас быстро поймали, следовало сойти с дороги и где-нибудь спрятаться. Ну, двигаемся дальше. Лами, старина, давай пошевеливайся.

Она протянула руку, и Джонни помог ей вскарабкаться. Ламокс двинулся вперед.

— Я все время смотрю, где бы свернуть с дороги, — с нервозностью в голосе объяснял ей Джонни. — Но так и не удалось найти подходящего места.

— А, понятно. Чуть далее, за следующим поворотом дороги, водопад Адама и Евы, и мы можем там уйти от дороги, как раз над водопадом.

— Так вот где мы находимся!

— Да. — Бетти потянулась вперед, пытаясь разглядеть, что находится за поворотом, и при этом впервые заметила руки Ламокса. Она ухватилась за Джона Томаса:

— Джонни! У Лами на шее удав!

— Что? Не глупи, это просто его правая рука.

— Его что?.. Джонни, ты заболел?

— Успокойся и не хватай меня так. Я сказал — руки. Те припухлости, которые у него были — это оказались руки.

— Припухлости… Руки… — она вздохнула. — Я встала сегодня слишком рано и еще не завтракала. Потому просто не в состоянии воспринимать такие шокирующие новости. Попроси его остановиться. Мне необходимо посмотреть на это.

— А что же насчет того, чтобы сначала куда-нибудь спрятаться?

— А, да. Ты прав. Ты всегда прав, Джонни, но только спустя две-три недели.

— Не напрягай остроумие. А вот и водопад.

Они миновали водопад. Ложе каньона стало подниматься, приближаясь к дороге, и Джон Томас при первой же возможности свернул Ламокса в сторону. Место, где они сделали остановку, напоминало ему тот бивуак, где он с Ламоксом провел предыдущий день. Джонни почувствовал себя гораздо лучше, когда Ламокс оказался в укрытии под высокими толстыми ветками. Пока они готовили завтрак, Бетти рассматривал новые руки Ламокса.

— Ламокс, — сказала она, — ты ведь не говорил об этом ни слова…

— Вы и не спрашивали меня, — возразил он.

— Всегда отговорки! А что ты можешь делать этими руками?

— Могу бросать камни. Правда, Джонни?

— Нет, нет, — поспешно сказал Джон Томас. — Бетти, как тебе сварить кофе?

— Все равно как, — задумчиво ответила она, продолжая разглядывать руки Ламокса. Какая-то смутная мысль беспокоила ее, что-то насчет этих рук, но она никак не могла ее уловить. Это тревожило, и она заставляла свой мозг работать аналогично электронно-вычислительной машине, пытаясь проанализировать свои ощущения. Ну да ладно. Сначала все-таки нужно позавтракать.

Когда они наконец скормили всю «грязную посуду» Ламоксу, Бетти откинулась на траву и сказала Джону Томасу:

— Непослушный ребенок, представляешь ли ты, какую бурю вы вызвали?

— Я, наверное, очень досадил шефу патруля Драйзеру?

— Уж что верно, то верно. Но это такая ерунда, что не стоит даже упоминать.

— Тогда — мистер Перкинс?

— Правильно. А еще?

— Конечно, мама.

— Да уж… Она бросается из одной крайности в другую. То слезливо вопит, что у нее пропал ребенок, то возвещает, что ты ей больше не сын.

— Да, это похоже на мою маму, — признался он с чувством стыда. — Но сейчас это уже неважно. Я знал, что все они рассердятся, но все равно должен был это сделать.

— Да? Конечно, ты был должен, мой дорогой упрямец, хотя и сделал это довольно бестолково и с ловкостью гиппопотама. И все-таки я имела в виду не тех людей, которых ты назвал.

— Гм-м?

— Джонни, в штате Джорджия есть маленький городок Андриан. Очень маленький городок, и поэтому в нем нет полицейской службы, только один констебль. Ты не знаешь, как его зовут?

— Нет, конечно, не знаю.

— Жаль. Потому что, насколько я знаю, этот констебль наверняка единственный полицейский, который вас не ищет. Потому-то я и прилетела сюда, хотя ты и убежал, даже не побеспокоившись меня предупредить.

— Я же уже сказал, что извиняюсь.

— Я тебя прощаю. Но ты будешь помнить об этом лет десять, не меньше. Уж я позабочусь.

— Так что за чепуху ты тут молола насчет этого констебля? И почему, собственно, все должны выступать против нас? Мне казалось, что против нас только шеф дорожного патруля Драйзер.

— Потому что он поднял общую тревогу и, кроме того, назначил награду за Ламокса, живого или мертвого, предпочтительнее за мертвого. И они очень серьезно относятся к этому, Джонни, очень серьезно. Поэтому каковы бы ни были твои планы, сейчас их нужно пересмотреть. Ты можешь что-нибудь предложить?

— Ну, знаешь, — побледнев, медленно ответил Джон Томас, — я просто хотел продолжать все так же идти еще ночь или две, пока мы не достигнем какого-нибудь места, где можно укрыться.

Она покачала головой.

— Нет, это не подходит. Хотя они и мыслят несовершенно и официально, но все равно скоро поймут, что искать нужно именно здесь, потому что это единственное место вблизи Уэствилля, где может скрыться создание таких размеров, как Ламокс.

— Мы можем сойти с дороги.

— Конечно, но они обыщут весь лес, заглянут под каждое дерево. Они очень серьезно относятся к этому.

— Ты не дала мне закончить. Знаешь старую урановую шахту компании «Мощь и слава»? Нужно пройти по ущелью Мертвого Волка, а затем свернуть на север по гравийной дороге. Именно туда мы и направляемся. Там Ламокс заметен не будет, и главный штрек достаточно широк для него.

— Да, в этом что-то есть. Но все же это недостаточно хорошо, если принять во внимание выступившие против нас силы.

Она помолчала. Джонни с беспокойством пошевелился и сказал:

— Если это не подходит, что же тогда?

— Замолчи. Я думаю.

Они лежали молча, вглядываясь в голубое утреннее небо. Наконец она сказала:

— Ты не решил проблему своим бегством.

— Нет. Но я здорово спутал все их планы.

— Да, и пока что все идет хорошо. Иногда полезно перевернуть все вверх дном, это позволяет глотнуть чистого воздуха. Но сейчас нам нужно сделать так, чтобы в результате всего этого переполоха создалась нужная нам ситуация. А для этого нужно выиграть время. Твое предложение использовать шахту компании «Мощь и слава» не так уж плохо, это даст нам время, пока я не смогу придумать что-нибудь получше.

— Не понимаю, как им удастся нас там найти. Шахта совершенно заброшена.

— И именно поэтому ее обязательно обыщут. Это могло бы спасти от отца Драйзера: я сомневаюсь, что он сумеет даже найти свою собственную шляпу, не получив предварительный ордер на обыск; но он создал группу энтузиастов величиной с небольшую армию, и они, конечно, найдут нас. Ты взял с собой спальный мешок и запас еды, поэтому ясно, что находишься где-то здесь. Если я нашла вас, то они тоже найдут. Я сделала это так быстро потому, что знаю тебя, а им предстоит достичь этого посредством логики, что, конечно, дольше. Но они найдут вас так же уверенно. И как только они найдут вас, это будет концом Ламокса. На этот раз они шутить не будут. Возможно, даже сбросят на него бомбу.

Джон Томас задумался над этой ужасной возможностью.

— Тогда какой же смысл прятать его в шахте?

— Чтобы выиграть хотя бы день или два. Потому что я собираюсь вытащить его из этого затруднительного положения.

— Каким же образом?

— Мы спрячем его в городе.

— Что? Девочка, на тебя, должно быть, действует высокогорье.

— Да, в городе, где-нибудь под крышей, потому что это единственное место в мире, где они не будут его искать. Может быть даже в парниках мистера Ито.

— Да ну? Теперь-то я точно знаю, что ты сошла с ума.

— Ты можешь предложить какое-нибудь более надежное место? Сын мистера Ито кажется мне вполне подходящим для того, чтобы с ним можно было договориться. Не далее как вчера я весьма неплохо с ним побеседовала, притворяясь, что слушаю его с восхищением. Один из их парников как раз подойдет. Может быть, он окажется немного тесноват, но ничего не поделаешь, выбора все равно нет. Сквозь матовое стекло парников ничего не видно, и никому даже в голову не придет, что Лами может быть внутри.

— Не представляю, как тебе удастся все это проделать.

— Просто положись на меня. Если я не договорюсь о парнике — а я наверняка договорюсь, — то найду где-нибудь пустой склад или что-то в этом роде. Лами мы оставим сегодня на ночь в шахте, а я полечу назад и все устрою. Завтра вечером мы с Лами вернемся назад и…

— Да? Нам потребовалось две ночи, чтобы добраться сюда, и большую часть этой ночи займет путь до шахты. Как же ты сумеешь доставить его в город за одну ночь?

— Как быстро он сможет двигаться, если будет стараться изо всех сил?

— Да на нем никто не удержится, если он помчится галопом, даже я.

— Я не буду ехать на нем верхом. Я буду лететь над ним и говорить, когда увеличивать скорость, когда уменьшать и предупреждать о поворотах. Может быть, часа за три… и еще час на то, чтобы спрятать его в парниках.

— Ну, не знаю… Может быть, это и удастся сделать.

— Обязательно удастся, потому сделать это необходимо. Иначе вас поймают.

— А почему бы мне просто не вернуться домой?

— Нет. Это все равно что добровольно сдаться. Когда они тебя здесь поймают, нужно сказать, что ты занимался самостоятельными поисками урана. У меня есть с собой счетчик Гейгера. Ты скажешь, что не знаешь, где Ламокс, что ты простился с ним и предоставил его самому себе. И потому удалился сюда, чтобы забыть обо всех своих неприятностях. Тебе придется говорить убедительно. И не позволяй им использовать детектор лжи.

— Да, но… Послушай, какой во всем этом прок? Лами не может навсегда остаться в оранжерее.

— Мы просто выиграем время. Сейчас они готовы убить его, как только его увидят — и действительно это сделают. Поэтому мы будет держать его от них подальше, пока ситуация не изменится…

— Мне кажется, все же лучше было бы продать Ламокса музею, — сказал Джон Томас несчастным голосом.

— Ох, твоя сообразительность все еще осталась на прежнем, крайне невысоком уровне, Джонни. Слушай… помнишь ли ты решение по делу «Лебедя»?

— Решение по делу «Лебедя»? Мы когда-то проходили его, в начальном курсе обычаев цивилизации.

— Да, верно. И в чем же заключается этот прецедент?

— В чем? Это что, экзаменовка в середине семестра?

Джон Томас нахмурился и попытался припомнить.

— Гм-м… Существа, которые обладают речью и способностью манипулировать предметами, должны считаться разумными, и потому обладают всеми человеческими правами, за исключением тех случаев, когда со всей определенностью доказано, что они таковыми не являются…

И вдруг он понял.

— Эй! А ведь они теперь не могут убить Ламокса — у него есть руки!

11. «Уже слишком поздно, Джонни».

— Э-э, ты слишком забегаешь вперед, — предупредила Бетти. — Знаешь старую шутку о том, как адвокат одного человека стал убеждать своего клиента, что нельзя посадить в тюрьму за то, что он сделал?

— А что он сделал?

— Это неважно. Во всяком случае, его клиент в ответ заметил: «Но, господин адвокат, ведь я разговариваю с вами уже из тюрьмы!» Я хочу сказать, что решение по делу «Лебедя» — это всего лишь теория, а нам нужно сделать так, чтобы Ламокса не удалось найти до тех пор, пока мы не добьемся нового суда и пересмотра решения.

— Да, понимаю. Думаю, ты права.

— Я всегда права, — с гордостью признала Бетти. — Джонни, я ужасно хочу пить. Думать — это тяжелая работа, мне после нее всегда хочется пить. Ты не приносил сюда воду из того ручья?

— Нет, не приносил.

— А ведро у тебя есть?

— Да, где-то было.

Он порылся в карманах, нашел его и вытащил. На минуту задержался, расправляя, придавая ему форму, затем сказал:

— Сейчас принесу воды.

— Нет, дай я сама. Мне хочется размяться.

— Доставка грузов по воздуху?

— Не поучай бабушку.

Она взяла ведро и спустилась вниз по холму, придерживаясь деревьев до тех пор, пока не достигла берега. Джонни смотрел на ее статную фигуру, когда она шла, освещенная лучами солнца, проникающего сквозь листья, и думал, какая же она хорошенькая. И голова у нее работает не хуже, чему у мужчины, и внешность приятная. Да, эта проныра — девчонка что надо.

Она уже возвращалась, осторожно неся пластиковое ведро.

— Ну, давай, — предложила Бетти.

— Сначала ты.

— Я уже напилась из ручья.

— Ладно. — Он сделал большой глоток. — Знаешь, Бетти, не будь ты так упряма, была бы отличной девчонкой.

— Это кто из нас упрямый?

— И, кроме того, у тебя очень красивое лицо, — продолжил он. — Если ж не принимать во внимание эти два недостатка, ты, в общем-то, не…

Закончить ему не удалось. Она нырнула головой вперед и нанесла ему резкий удар. Вода из ведра облила его и частично ее. Они начали бороться, и борьба эта продолжалась до тех пор, пока он не скрутил ей руки за спиной, сделав ее беспомощной.

— А теперь скажи: «Извини, пожалуйста», — предложил он.

— Черт тебя подери, Джонни Стюарт, извини, пожалуйста.

— Скажи это более сладким тоном.

— Могу сказать тебе даже с сахаром, а потом все равно плюну ядом. Отпусти меня.

— Хорошо.

Он встал на ноги. Она откатилась и села. Они оба были грязные, исцарапанные, несколько помятые, но, тем не менее, оба в отличном настроении. Ламокс наблюдал за этим фальшивым боем с интересом и без какой-либо тревоги, поскольку Джонни и Бетти никогда бы не поссорились по-настоящему. Он прокомментировал:

— Джонни мокрый.

— Это точно, Лами. И еще неизвестно, отчего он такой мокрый. — Она смерила Джонни взглядом с головы до ног. — Будь у меня бельевые прищепки, повесила бы тебя сушиться на дереве — за уши, конечно.

— Сейчас так жарко, что я высохну через несколько минут.

— А я не промокла. Лётный костюм не пропускает воду. Ты же выглядишь как котенок, которого окунули в воду.

— Не имею ничего против.

Он улегся, нашел сосновую иголку и стал жевать ее.

— Послушай, проныра, здесь же просто чудесно! Мне так хочется, чтобы не нужно было идти куда-то к этой шахте….

— Знаешь, что я тебе скажу? После того, как разберемся с этими запутанными делами и все будет в порядке, то перед началом учебы вернемся сюда на несколько дней. Возьмем с собой и Ламокса. Правда, Лами?

— Конечно, — согласился Ламокс. — Ловить зверей. Бросать камни. Будет весело.

Джон Томас посмотрел на нее с упреком.

— Чтобы после этого о нас говорил весь город? Ну уж нет.

— Не будь таким чопорным. Все равно мы уже здесь, не так ли?

— Сейчас — другое дело. Чрезвычайные обстоятельства.

— Ох уж мне эта «хорошая репутация»!

— Ну, знаешь, кто-то должен следить за такими вещами. Мама говорит, что молодой человек должен начинать волноваться там, где его девушка перестает беспокоиться о последствиях. И еще говорит, что в старые времена было все по-другому.

— Да, конечно, все было по-другому. И в будущем станут говорить то же самое. И эта пластинка повторяется снова и снова. — Бетти стала задумчивой. — Джонни, похоже, ты слишком много внимания уделяешь тому, что говорит твоя мама.

— Полагаю, так оно и есть, — признал он.

— Мне кажется, тебе пора бросать эту привычку, иначе не найдется ни одной девушки, которая согласилась бы выйти за тебя замуж.

Он улыбнулся.

— Да, только это меня и спасает.

Она потупила взор и покраснела.

— Я не имела в виду себя, и не хочу, чтобы ты… видишь ли, я забочусь о тебе только для практики.

Джонни решил, что дальше в эту сторону лучше не продолжать.

— Честно говоря, — сказал он, — часто бывает так, что человек вырабатывает привычки и затем ведет себя в соответствии с ними. И измениться ему очень трудно. Например, у меня есть тетя, — тетушка Тесси, может, помнишь ее? — так вот, она верит в астрологию.

— Да ну? Невероятно!

— Совершенно точно. И ведь она не выглядит сумасшедшей, не так ли? Но в этом вопросе — действительно ненормальная. Просто даже неудобно каждый раз, когда она говорит об этом. А мама настаивает, чтобы я ее вежливо слушал. Будь мне позволено сказать, что у нее не порядке с головой, то куда бы ни шло, так нет: я должен выслушивать все, что она говорит, да еще притворяться, что принимаю все всерьез, что считаю ее взрослым и разумным человеком. А на самом деле она не сумеет сосчитать дальше, чем до десяти, без помощи счет.

— Счет?

— Ну, знаешь, такое устройство, с косточками, которые можно передвигать туда-сюда. Я говорю «счеты», потому что не могу представить, что она когда-нибудь научится пользоваться более современной техникой. Ей просто нравится быть такой слабоумной. А я должен притворяться, что мне это тоже нравится.

— А ты не делай этого, — внезапно сказала Бетти. — Не слишком считайся с тем, что говорит мама.

— Проныра, ты ведешь подрывную деятельность!

— Извини, Джонни, — ответила она мягко и добавила. — Я никогда не рассказывала тебе, как разошлась со своими родителями?

— Нет, этого ты мне не рассказывала. Вообще-то, это твое личное дело.

— Да, это мое дело, но, думаю, тебе-то могу рассказать. Наверное, после этого ты поймешь меня лучше. Наклонись ко мне.

Она взяла его за ухо и начала нашептывать. На лице Джона Томаса постепенно проступило выражение величайшего удивления.

— Ну? Не может быть!

— Факт. Они, собственно, никогда и не отрицали этого, поэтому мне даже не пришлось ничего доказывать. Именно из-за этого все так и получилось.

— Просто не понимаю, как ты могла мириться с этим.

— Я и не мирилась. Пошла в суд, разошлась с ними и получила официальную опекуншу, которая без всяких глупых мыслей. Но послушай, Джонни, я ведь не для того обнажила перед тобой свою душу, чтобы удивить. Наследственность — это еще не все, не сама личность. Ведь ты — это не совсем то же, что твои родители. Ты — не повторение своего отца или своей матери. Дело все в том, что ты начинаешь понимать это несколько поздновато. — Она выпрямилась. — Будь самим собой, упрямец, и имей, наконец, мужество творить, может быть, даже глупости, но свои собственные. Не старайся быть похожим на кого-нибудь и повторять чужие глупости.

— Послушай, проныра, когда ты вот так это объясняешь, оно кажется разумным…

— Но это и в самом деле так, потому что я всегда рассуждаю разумно. Как у тебя насчет продуктов? Я голодна.

— Да ты так же прожорлива, как и Лами! Мешок с продуктами вон там.

— Что, уже обед? — спросил Ламокс, услышав свое имя.

— Послушай, Бетти, я не хочу, чтобы он вырывал деревья — по крайней мере, днем. Сколько еще у нас есть времени, прежде чем нас найдут?

— Думаю, не больше трех дней, даже учитывая, что этот лес довольно велик.

— Ну… я взял еды на пять, просто на всякий случай.

Он выбрал несколько сухих пайков и дал их Ламоксу, не открывая — Ламокс предпочитал их есть вместе с банками: они внезапно становились у него во рту горячими, когда он их надкусывал. Он покончил со своим пайком прежде, чем Бетти успела открыть свою банку. После еды Джонни вернулся к тому же вопросу.

— Бетти, ты и в самом деле считаешь… — он внезапно прервался. — Ты ничего не слышала?

Она прислушалась, затем медленно утвердительно кивнула.

— Какая скорость?

— Не более двухсот.

Он кивнул.

— Значит, они ищут. Ламокс, не шевели ни одним мускулом.

— Не буду, Джонни. А почему мне нельзя шевелить мускулами?

— Делай, что тебе говорят.

— Не волнуйся, — посоветовала Бетти. — Возможно, это всего лишь разведка. Скорее всего, под этими деревьями они не смогут обнаружить нас визуально или с помощью приборов наблюдения. — Однако выглядела она весьма озабоченной. — Да, хотелось бы мне, чтобы Лами был сейчас в туннеле шахты. Если у кого-нибудь хватит ума воспользоваться избирательным сканером и пролететь вдоль дороги, по которой мы шли, нас обнаружат.

Джон Томас вовсе не слушал ее. Он наклонился вперед, приложив ладони к ушам.

— Тихо, — прошептал он. — Они возвращаются.

— Не паникуй. Возможно, они летят зигзагами, прочесывая местность.

Но, говоря это, она уже понимала, что это не так. Звук приближался, затем завис над ними и стал очень высоким. Она посмотрела вверх, но толща ветвей над головами и высота, на которой находился аппарат, не позволяли увидеть его. Внезапно они увидели свет, настолько яркий, что когда он погас, солнечный свет казался тусклым. Бетти глотала воздух.

— Что это было?

— Ультрафиолетовая вспышка при фотографировании, — мрачно ответил Джонни. — Они проверяют то, что им удалось увидеть на экране.

Звук над их головами стал более высоким, затем вдруг почти стих. Ослепляющая вспышка повторилась.

— Делают стереоскопию, — торжественно сказал Джонни. — Теперь они действительно нас обнаружат, даже если до этого лишь подозревали, что мы здесь.

— Джонни, нам нужно срочно куда-нибудь спрятать Ламокса, увести его отсюда.

— Как? Мы ведь не можем вывести его на дорогу, чтобы предоставить им возможность сбросить на него бомбу. Нет, крошка, наш единственный шанс — в том, что они, может быть, примут его за скалу. Очень хорошо, что я приказал ему стоять неподвижно, — добавил он. — И мы тоже не должны двигаться. Может быть, они уйдут.

Но и эта слабая надежда исчезла. Послышался звук двигателей еще четырех воздушных кораблей. Джонни считал их.

— Этот занимает позицию с юга, тот, похоже, с севера. Вот, они блокируют западное направление. Берут нас в окружение. Да, обложили нас со всех сторон, проныра.

Она посмотрела на него. Лицо ее было смертельно бледным.

— Что же делать, Джонни?

— Что делать? Думаю, ниче… Слушай, Бетти, что я скажу. Тебе нужно пройти под прикрытием деревьев до самого ручья. Захвати свой ранцевый вертолет. Затем пройдешь по ручью подальше и поднимешься в воздух. Лететь нужно будет очень низко, над землей, пока не выберешься из-под того зонтика, который над нами раскинули. Они позволят тебе уйти. Ты им не нужна.

— А ты что будешь делать?

— Я? Останусь здесь.

— Ну тогда и я тоже остаюсь.

— Не доставляй мне лишних проблем, малышка. Здесь ты будешь мне только мешать.

— А что ты сможешь сделать один?

— У меня есть вот что, — мрачно ответил Джон Томас, вытаскивая из-за пояса нож. — Кроме того, Ламокс умеет бросать камни.

Она взглянула на него и истерически рассмеялась.

— Что? Камни? О, Джонни!..

— Во всяком случае, без боя они нас не возьмут. А тебе нужно уходить отсюда побыстрее. Ты нам мешаешь.

— Нет.

— Послушай, проныра, сейчас не время спорить. Уходи отсюда как можно скорее. Я остаюсь с Ламоксом. Это мое дело и мое право. Он мой.

У нее на глазах проступили слезы:

— А ты мой большой, глупый недотепа!

Он начал было что-то ей отвечать, но не смог. Его лицо исказилось от усилия сдержать слезы. Ламокс зашевелился, почувствовав напряженность ситуации.

— В чем дело, Джонни? — спросил он тонким голосом.

— Что? — ответил Джон Томас, его голос срывался. — Ничего не случилось. — Он протянул руку и похлопал своего друга. — Вовсе ничего не случилось, Джонни с тобой, старина.

— Все в порядке, Бетти?

— Да, — подтвердила Бетти слабым голосом. — Все в порядке, Лами.

Она почти шепотом обратилась к Джону Томасу.

— Наверное, это будет очень быстро, Джонни, да? Он даже ничего не почувствует.

— Да, я надеюсь на это. Эй, послушай! Если ты через полсекунды не исчезнешь, то мне придется стукнуть тебя как следует и отвести к ручью. Похоже, только так удастся спасти тебя от взрыва.

Она медленно покачала головой и ответила без гнева и без страха:

— Уже слишком поздно, Джонни, и ты это знаешь. Не надо ругаться — просто возьми меня за руку.

— Но… — он замер. — Ты слышишь?

— Да. Прибыли еще корабли.

— Похоже, они заключили нас в восьмиугольник — чтобы быть совершено уверенными, что мы не ускользнем.

Внезапно раздался звук, напоминающий удар грома, и ее ответа он не услышал. Затем раздался гул снижающегося корабля, и на этот раз они увидели его, не более чем в тысяче футах над их головами. С небес раздался голос с металлическим отзвуком:

— Стюарт! Джон Стюарт! Выходи на открытое место.

Джонни вытащил из-за пояса нож, запрокинул голову и крикнул:

— Ну-ка, пробуйте взять меня!

Бетти смотрела на него, ее лицо сияло. Она потрепала его по руке.

— Скажи им, Джонни, — прошептала она. — Вот каков мой Джонни!

Похоже, у того, кто разговаривал с ними голосом великана, был микрофон направленного действия, потому что он ответил:

— Мы не хотим причинить вред тебе или кому-либо другому. Поэтому сдавайся и выходи.

В ответ Джонни бросил односложное проклятие и добавил:

— Мы не собираемся выходить.

Громовой голос продолжил:

— Последнее предупреждение, Джон Стюарт! Выходи! Причем с пустыми руками. Мы пошлем за тобой корабль.

Джон Томас прокричал в ответ:

— Попробуйте посадить свой корабль! Мы разобьем его, — и добавил хриплым голосом, обращаясь к Ламоксу: — У тебя есть камни, Лами?

— Да, конечно. Что, Джонни, сейчас будем бросать?

— Нет, пока не нужно. Я скажу тебе, когда бросать.

Голос умолк, корабль пока не опустился. Вместо этого какой-то другой корабль внезапно опустился и завис в сотне футов от макушек деревьев и примерно на таком же расстоянии от подростков. Он начал медленно двигаться, описывая окружность, оставаясь от них на прежнем расстоянии. Послышался странный режущий звук, и огромный лесной гигант рухнул на землю. За ним упало следующее дерево. Казалось, какая-то невидимая рука, держащая огромный нож, протянулась от корабля к Земле и подрезала деревья. Корабль, двигаясь очень медленно, прорубил вокруг них просеку.

— Зачем они это делают? — шепотом спросила Бетти.

— Это специальный корабль, которым пользуются в лесничествах. Отрезают нас от остальной части леса.

— Но почему? Зачем они это делают? Почему бы им сразу не покончить со всеми нами?

Ее начало трясти, и ему пришлось обнять ее.

— Не знаю, моя проныра. Охоту ведут они.

Корабль завершил круг, затем повернулся к ним передом и замер. Почти с ювелирным искусством, как дантист, удаляющий зуб, оператор корабля выбирал одно дерево за другим, выдирал его из земли и отбрасывал в сторону. Он выбирал следующее, затем опять… Постепенно в сторону, где застыли в ожидании беглецы, прокладывалась широкая просека. Сделать что-либо они были неспособны, оставалось только ждать. Корабль лесничества наконец удалил последнее закрывающее их дерево, и силовое поле корабля отбросило его с таким шумом, что Ламокс даже заскулил от ужаса. Джон Томас, сохраняя самообладание, похлопал рукой его бок.

— Спокойно, друг! Джонни с тобой.

Он подумал, что им следовало бы уйти под прикрытие уцелевших деревьев, но затем решил, что это бесполезно. Затем корабль, вырывавший деревья, ушел в сторону, его место занял военный корабль. Он быстро опустился на землю в конце просеки. Джонни сглотнул воздух и сказал:

— Вот теперь, Лами, ты должен бросать камни в любого человека, который появится из этого корабля.

— В самом деле, Джонни?

Ламокс протянул руку к боеприпасами, но ему так и не удалось взять камень. Джон Томас почувствовал себя так, словно его по грудь погрузили в жидкий бетон, который тут же затвердел. Бетти охнула, а Ламокс заскулил, затем проговорил тонким голосом:

— Джонни, мои камни прилипли?

Джон Томас с трудом ответил:

— Все в порядке, малыш. Не надо бояться. Просто оставайся на месте. Бетти, у тебя все в норме?

— Просто тяжело дышать, — с трудом ответила она.

— Теперь бороться бесполезно. Мы все равно у них в руках.

Из корабля выбрались восемь фигур. Они выглядели непохожими на людей, одетые сверху донизу в тяжелые металлические доспехи, напоминающие кольчугу из мелких колец. Каждый из них имел шлем, выглядящий как маска фехтовальщика, на спине у каждого был ранец генератора антигравитационного поля. Они уверенно двинулись по открытому пространству сдвоенным строем прямо по просеке, и как только дошли до места, где начинало действовать гравитационное поле, их движения замедлились, искры запрыгали по костюмам, и их окружило фиолетовое мерцание. Но они шли свободно.

Четыре последних человека несли большой цилиндр из металлический сетки, высотой с человека и примерно такого же диаметра. Они несли его с легкостью, балансируя этим предметом. Человек, шедший во главе группы, крикнул:

— Держитесь подальше от зверя! Сначала вызволим отсюда детей, а уж потом займемся им.

В его голосе слышалось почти веселье.

Отряд приблизился к группе существ, застывших в странных позах, причем все старались оставаться подальше от Ламокса.

— Осторожнее! Накрывайте их обоих! — приказал предводитель.

Похожая на бочку клетка была опущена над Бетти и Джоном Томасом. Она опускалась медленно, затем человек, отдававший приказы, протянул руку внутрь и щелкнул тумблером, после чего вырвался сноп искр, и клетка встала за землю.

На его румяном лице сверкнула широкая улыбка, обнажившая белые зубы.

— Сейчас вы, наверное, чувствуете себя лучше, когда мы вытащили вас из этой патоки, не правда ли?

Джонни в упор смотрел на него, подбородок его вздрагивал. Он ответил ругательством, одновременно пытаясь размять затекшие ноги.

— Ну, легче, легче, — спокойно ответил офицер. — Не нужно злиться. Вы сами заставили нас сделать это. — Он посмотрел на Ламокса. — Боже мой! Действительно очень крупное животное. Не хотел бы я встретиться с ним где-нибудь на узкой тропке безоружным.

Джонни почувствовал, как слезы текут по его лицу. Он был не в состоянии сдержать их.

— Ну, что же вы? Давайте, начинайте! — крикнул он, чувствуя, что голос плохо слушается. — Кончайте с этим поскорее!

— С чем?

— Он никогда никому не причинял вреда. Убейте его быстро. Не надо играть с ним, как кошка с мышью. — Он совсем потерял контроль над собой и заплакал, закрыв лицо ладонями. Бетти, положив руки ему на плечи, плакала вместе с ним.

Офицер взирал на это с огорченным видом.

— О чем ты говоришь, парень? Мы вовсе не собираемся причинять ему вред. У нас приказ доставить его, не нанеся ни единой царапины — даже если при этом кто-то из нас расстанется с жизнью. Это самый дурацкий приказ, который я когда-либо выполнял.

12. Что касается Пиджи-Виджи.

Мистер Кику чувствовал себя хорошо. Съеденный завтрак не лежал в желудке неудобоваримым комом, так что не требовалось рыться в столе в поисках таблеток и доставать для успокоения рекламные проспекты недвижимого имущества. Трехсторонняя конференция проходила как надо и марсианская делегация, похоже, уже склонялась к тому, что нужно. Не обращая внимания на желтые сигнальные лампочки, на своем столе, он начал напевать: «Франки и Джонни друг друга любили. Оба клялись вечно верными быть …»

У него был неплохой баритон, но слух совершенно отсутствовал.

Но самое лучшее из событий — что запутанная и глупая история с хрошиями почти завершилась, и при этом никто не свернул себе шею. Добрый старина Фтаемл полагал, что есть шансы установить дипломатические отношения — настолько хрошии были довольны тем, что удалось найти их потерянную соплеменницу.

Дипломатические отношения со столь могущественным народом, каким являлись хрошии, очень важны… Они должны стать союзниками, хотя для этого потребуется какое-то время, возможно, не очень длительное. Поскольку при виде Ламокса они повели себя весьма почтительно, чуть ли не преклоняясь перед ним.

Оглядываясь назад, можно сказать, что многие вещи, ранее вызывавшие недоумение и замешательство, сейчас стали совершенно понятными. Кто мог предположить, что существо, огромное как дом и возрастом около ста лет — всего лишь ребенок? Или кто мог предположить, что представители этой расы обретают руки только тогда, когда становятся достаточно взрослыми, чтобы ими пользовался? А кроме того, почему эта хрошия была настолько больше других представителей той же расы? Именно из-за ее размеров Гринберг и он сам сделали неправильные выводы. Интересно еще отметить… Да, пожалуй, лучше привлечь ксенологов, чтобы они во всем разобрались.

Ну, неважно. В настоящее время Ламокс уже был на пути к кораблю хроший. Конечно, не будет никакого шума, церемоний, никаких сообщений для прессы. Опасность миновала. А могли ли они на самом деле превратить Землю в пар? Но все-таки лучше не пробовать, все хорошо, что хорошо кончается. Он вновь начал напевать.

Он все еще пел, когда вдруг зажегся сигнал экстренного вызова, и последние строки песни он выдал прямо в лицо Гринбергу. Последние слова были: «Это все такая ж правда, как и звезды, что над нами». Затем он добавил:

— Сергей, ты можешь петь тенором?

— Какое это имеет значение, шеф? К тому же, мелодию вы переврали.

— Ты мне просто завидуешь. Итак, что тебе нужно? Ты проводил их, и все в порядке?

— Нет, шеф. Возникли некоторые осложнения. Тут у меня находится доктор Фтаемл… Можем мы прийти к вам?

— Что случилось?

— Давайте отложим это до того, как окажемся с вами наедине. Может, нам встретиться в одной из комнат для совещаний?

— Приходите ко мне в кабинет, — мрачно сказал Кику. Он отключился, открыл ящик стола, выбрал таблетку и проглотил ее.

Гринберг и медузогуманоид явились без промедления. Гринберг тотчас же плюхнулся в кресло, словно его покинули силы, вытащил сигарету, пошарил по карманам в поисках спичек, затем отбросил сигарету в сторону. Мистер Кику официально приветствовал доктора Фтаемла, затем сказал Гринбергу:

— Итак…

— Ламокс не улетел.

— В чем дело?

— Ламокс отказался улетать. Все остальные хрошии находятся в крайне взволнованном состоянии. Я отдал приказ, чтобы были установлены заграждения, изолирующие ту часть космопорта, где находится их корабль. Нам нужно что-то делать.

— Да? Конечно, развитие событий приняло неожиданный характер, но я все-таки не понимаю, почему мы должны нести ответственность за это. Из-за чего он отказывается улетать?

— Ну… — Гринберг с мольбой во взгляде посмотрел на Фтаемла. Раргилианин сказал бесстрастным тоном.

— Позвольте объяснить, сэр. Эта хрошия отказывается вступить на палубу корабля без своего любимого домашнего существа.

— Домашнего существа?

— Речь идет о подростке, шеф. Джон Томас Стюарт.

— Именно так, — согласился Фтаемл. — Хрошия утверждает, что воспитывала Джона Томаса в течение долгого времени и отказывается возвращаться домой, если не сможет взять Джона Томаса с собой, и в этом отношении она выразилась совершенно недвусмысленно.

— Я понимаю, — согласился Кику. — Если говорить обычным языком, можно сказать, что этот мальчик и хрошия привязаны друг к другу. В этом нет ничего удивительного, потому что они росли вместе. Но хотя Ламокс не может смириться с тем, что они расстанутся, все же ему придется смириться. И Джону Томасу тоже. Насколько я понимаю, он тоже поднял шум из-за этого, однако мы велели ему помалкивать и отправили домой. То же самое нужно сделать и с хрошией: скажите ей, чтобы она замолчала, и если нужно, даже заставьте ее войти на корабль, пусть они сами ее забирают. Я полагаю, ведь именно за этим и прибыли сюда эти инопланетяне.

Раргилианин ответил:

— Позвольте мне сказать, сэр, что, изложив это, как вы изволили заметить, обычным языком, я, похоже, утерял смысл сказанного мною. Этот вопрос я обсуждал с нею на ее языке.

— Вот как? Она так быстро выучила язык своей расы?

— Нет, она давно его знает. Хрошии, господин заместитель министра, знают свой язык с того самого момента, как вылупляются из яйца. Вероятно, можно было бы прийти к заключению, что именно такое знание языка, почти на уровне инстинктов, и есть главная из причин, почему им так трудно изучать другие языки. Поэтому они никогда не владеют другими языками хорошо. Хрошия говорит на вашем языке, но, пожалуй, не лучше, чем большинство землян в возрасте четырех лет, хотя она, как я понимаю, познакомилась с этим языком около ста лет тому назад. Но что касается языка их расы, то она изъясняется на нем с удивительным совершенством, как я обнаружил к своему сожалению.

— Ну и что же? Пускай себе говорит, слова не могут причинить нам вреда.

— Да, она действительно говорила многое… Она отдавала приказы командующему экспедицией и, в частности, приказала немедленно вернуть ей ее домашнего любимца. В противном случае, по ее утверждению, она останется здесь и будет продолжать воспитывать Джона Томаса.

— И, — продолжил Гринберг, — командующий передал нам ультиматум: немедленно отдать им Джона Томаса, а иначе будут приняты меры.

— Приняты меры? Очевидно, вы имеете в виду… ну, наверное, то же, что и я, — сказал Кику.

— Да. Это означает, что состоится фейерверк, — просто ответил Гринберг. — Теперь, когда я побывал на их корабле, предназначенном всего лишь для сообщения между основным кораблем и Землей, могу себе представить, на что они способны.

— Вы должны понять, сэр, — добавил доктор Фтаемл искренне, — командующий так же расстроен этим, как и вы, но обязан выполнять пожелания этой хрошии. Спаривание было запланировано более двух тысяч лет назад, и они так легко не откажутся от своих планов. Он просто не может допустить, чтобы она осталась здесь, и при этом не может силой заставить ее покинуть Землю. Он очень расстроен.

— Мы тоже расстроены, — сказал мистер Кику и принял еще две таблетки. — Доктор Фтаемл, у меня есть сообщение для ваших клиентов. Передайте его, пожалуйста, в точности.

— Да, я сделаю это, сэр.

— Пожалуйста, скажите им, что их ультиматум с презрением отвергнут. Скажите им…

— Сэр! Я умоляю вас…

— Слушайте меня. Скажите им, и при том не смягчайте выражений, что мы всеми средствами пытались помочь им, что и удалось сделать, но, однако, на нашу доброту они ответили угрозами. Скажите им, что их поведение недостойно цивилизованней расы, и наше предложение принять их в члены Содружества Цивилизаций отменяется. Скажите им, что я плевал на них. Найдите в их языке какое-нибудь идиоматическое выражение соответствующей силы. Скажите им, что свободные люди лучше умрут, но не позволят, чтобы ими помыкали.

Гринберг широко улыбнулся и потряс сплетенные ладони древним жестом, выражающим одобрение. Доктор Фтаемл побледнел, это было заметно даже под роговой оболочкой, покрывающей его лицо.

— Сэр, — сказал он, — я очень сожалею, что вы просите меня передать подобное послание.

Кику язвительно улыбнулся.

— Передайте это послание в том виде, как я его изложил вам. Но перед этим найдите возможность переговорить с хрошией Ламоксом. Сможете вы сделать это?

— Безусловно, сэр…

— Скажите ей, что командующий экспедицией в своем рвении, кажется, способен убить человеческое существо по имени Джон Томас Стюарт, и обязательно добейтесь, чтобы она поняла характер этой угрозы.

Раргилианин изогнул рот, чтобы изобразить широкую улыбку.

— Извините меня, сэр, я недооценил вас. Оба послания будут доставлены в нужной последовательности.

— Это все.

— Я желаю вам самого лучшего здоровья, сэр.

Раргилианин повернулся к Гринбергу и положил ему на плечо свою гибкую руку.

— Дорогой брат Сергей! Мы однажды уже нашли с вами выход из очень схожей ситуации. А сейчас, с помощью нашего вдохновителя, мы с честью сумеем выйти из еще более сложной ситуации, не правда ли?

— Воистину так, доктор.

Фтаемл вышел. Кику повернулся к Гринбергу.

— Немедленно доставь сюда мальчишку Стюарта, сам лично… и его мать тоже привези. Он еще несовершеннолетний, не так ли?

— Да, он несовершеннолетний. Шеф, в чем ваш план? Не собираетесь ли вы передать его им, после того как нанесли этот отличный удар по зубам?

— Именно это я и собираюсь сделать — но на моих условиях. Я не намерен допустить, чтобы эти бродячие бильярдные столы помыкали нами. Мы воспользуемся им, чтобы получить то, что нам нужно. А теперь — действуйте.

— Уже бегу.

Мистер Кику остался за своим столом разбирать бумаги, сосредоточившись на этом лишь наполовину, подсознательно же непрерывно обдумывал проблему Ламокса. У него было сильное предчувствие, что именно сейчас наступил момент, когда земное человечество может перехватить инициативу и добиться превосходства. Необходимо лишь решить, как правильно использовать эту ситуацию. Он находился в благодушном настроении, когда дверь распахнулась, и в кабинет вошел высокочтимый господин Рой Макклюр.

— Вот ты где, Генри! Ну, собери, пожалуйста, все свои душевные силы, старина… Сейчас здесь будет Беула Маргатройд.

— Беула что?

— Беула Маргатройд. Та самая Беула Маргатройд.

— Я про нее ничего не знаю.

— Да что ты говоришь, старина! Ты вообще смотришь стереовидение?

— Нет. Если удается, я не смотрю его.

Макклюр с неудовольствием покачал головой.

— Генри, вы, очевидно, слишком мало общаетесь с людьми. Вы зарылись в своей работе, нажимаете на кнопки, и не знаете, что вообще происходит в мире!

— Возможно.

— Определенно так. Вы потеряли контакт с реальным миром, старина… А вообще-то, это, наверное, даже и к лучшему, что вам не приходится иметь дело с людьми.

Мистер Кику позволил себе слабо улыбнуться.

— Вероятно, именно так.

— Держу пари, три к одному, что вы не знаете, кто сейчас лидирует в мировом чемпионате.

— В мировом чемпионате? Вы говорите о бейсболе? К сожалению, у меня в последние годы нет времени, чтобы следить за соревнованиями по крикету.

— Вот видите. Именно это я имею в виду. Как вообще можно путать крикет и бейсбол?.. Ну ладно. Дело не в этом. Поскольку вы не знаете, кто такая знаменитая Беула Маргатройд, я вам это скажу. Она, так сказать, мать знаменитого Пиджи-Виджи.

— Пиджи-Виджи? — переспросил мистер Кику.

— Ну полно, вы просто разыгрываете меня. Та самая, которая сделала знаменитую серию книжек для детей. Ну, знаете: «Пиджи-Виджи на Луне», «Пиджи-Виджи отправляется на Марс», «Пиджи-Виджи и космические пираты».

— К сожалению, я ничего об этом не знаю.

— Ну, в это очень трудно поверить. Разве у вас нет детей?

— Есть. Трое.

— Сейчас Пиджи-Виджи очень популярен, — продолжал мистер Макклюр. — Это, в общем-то, действительно незауряднее явление. Все дети следят за этими передачами, но они настолько забавны, что и взрослые стараются не пропускать их. Вы понимаете? Пиджи-Виджи — это такая небольшая куколка ростом в один фут. Пиджи-Виджи — это он. Он пересекает огромные космические пространства, спасает людей, убивает пиратов и взрывает их корабли. Все это делает грациозно, как бы между прочим… Дети просто обожают его. И в конце каждой передачи он выходит, держа в руках тарелку с детским завтраком фирмы «Ханки». Они вместе едят и разговаривают. Вам нравится «Ханки»?

Мистер Кику пожал плечами.

— Нет.

— Ну, не страшно, вы просто притворитесь, что едите завтрак. Я считаю, что это — лучшая передача, рекламирующая завтраки, за все времена. Ее смотрят все.

— Неужели это настолько важно?

— Настолько важно? Старина, да вы представляете, сколько людей завтракают каждое утро?

— Нет, не представляю. Но, надеюсь, их не слишком много. Я иногда предпочел бы, чтобы мне не нужно было завтракать.

Мистер Макклюр взглянул на свои часы.

— Так, нам надо бы поторапливаться. Технический персонал уже расставляет свою аппаратуру. Она может появиться здесь в любой момент.

— Технический персонал?!

— Как, разве я не сказал? Миссис Маргатройд будет брать у вас интервью, а Пиджи-Виджи — сидеть у нее на коленях и тоже принимать участие в интервью. Они вставят это в очередную программу. Думаю, такое будет очень полезно для нашего Министерства.

— Нет .

— Как? Мистер Кику, правильно ли я вас понимаю?

— Господин министр, — сказал Кику напряженным голосом. — Я просто не могу этого делать… Я… боюсь выступать перед телекамерами.

— Что? Но ведь это абсурд! Именно вы помогли мне на открытии трехсторонней конференции. И говорили без всяких шпаргалок в течение тридцати минут.

— Это другое дело. Тогда был серьезный деловой разговор специалиста со специалистами.

Министр нахмурился.

— Мне не хотелось бы настаивать, если это действительно вас так нервирует, но дело в том, что миссис Маргатройд хотела провести интервью именно с вами. Видите ли, дело в том… — Макклюр выглядел несколько смущенным. — Пиджи-Виджи всегда говорит, что нужно проявлять терпимость по отношению к представителям других рас. То есть, что все мы — братья, несмотря на цвет кожи… Ну, всякие такого типа вещи. И мы хотим, чтобы именно это услышали телезрители. Так что…

Мистер Кику твердо ответил:

— К сожалению, я вынужден отказаться.

— Да ну бросьте! Неужели вы будете принуждать меня оказывать на вас давление официально?

— Господин министр, — спокойно ответил Кику, — дело в том, что в мои служебные обязанности не входит быть актером стереовидения. Конечно, если вы отдадите мне приказ в письменной форме, мне придется подчиниться. Но я передам этот приказ нашему юридическому отделу, чтобы они высказали свое мнение и дали вам официальный ответ.

Мистер Макклюр ухмыльнулся.

— Генри, вы можете быть очень упрямым, я просто удивляюсь, как вы сумели так высоко подняться по служебной лестнице.

Мистер Кику ничего не ответил. Макклюр продолжал:

— Я не допущу, чтобы вы использовали против меня административные правила, я сам опытный старый лис. Хотя, откровенно говоря, не ожидал, что вы так поступите со мной.

— Очень сожалею, сэр. Действительно сожалею.

— Я тоже сожалею. Но все же попытаюсь убедить вас в том, что это очень важно для нашего Министерства, независимо от того, могу я приказывать вам в этом отношении или нет. Видите ли, дело в том, что Беула Маргатройд — как раз та сила, которая стоит за группой «Друзья Ламокса», и поэтому…

— «Друзья Ламокса»?

— Я знал, что ваше отношение к этому изменится. В конце концов, эта заварушка началась при вашем участии. Поэтому…

— Ради всего святого, скажите мне, что представляет собой эта группа «Друзья Ламокса»?

— Ну так почему бы вам самому не провести интервью с ними? Все дело в том, что если бы я не составил компанию для ланча с Уэсом Робинсом, мы могли вообще отстать от событий…

— Да, припоминаю, был от них какой-то меморандум. Самое обычное дело.

— Миссис Маргатройд — не «обычное дело». Это я и пытаюсь втолковать вам. Ваши люди, которые занимаются прецедентами и написанием отчетов, просто-напросто потеряли контакт с обычной публикой. Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что именно по этой причине вы никогда не сможете подняться на самую вершину служебной лестницы.

— Этого я хотел бы в последнюю очередь, — сказал мистер Кику мягким тоном.

— Вот как? — министр выглядел слегка удивленным. — Я имел в виду, что наверху — место для политика, тонко чувствующего пульс времени. Хотя не могу не признать, что профессиональная подготовка у вас очень хорошая. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Сэр, я полагаю, что имеются различные сферы применения для различных талантов — моего и вашего. Но продолжайте. Возможно, в настоящий момент я действительно отстал от хода событий. Меморандум группы «Друзей Ламокса», скорее всего, приходил среди прочих служебных документов, просто я его не запомнил.

— Возможно. Я вовсе не собирался критиковать ваше отношение к делу, Генри. Скорее, проблема в том, что вы работаете слишком много… И мне кажется, что мир вовсе прекратит свое существование, если вы в один прекрасный день не заведете его. Теперь насчет этого дела с обществом «Друзья Ламокса». Дело в том, что нашему министерству довелось вмешаться в судебный процесс где-то на западе Соединенных Штатов. Вы должны знать об этом, поскольку посылали туда одного из своих людей. Речь шла об этой хрошии Ламокс. Решение суда, — собственно, наше решение, — сводилось к тому, что нужно уничтожить это существо. Между прочим, Генри, вы позаботились о том, чтобы человек, ответственный за это решение, был наказан?

— Нет, сэр.

— Почему же? Сделаете это позже?

— Нет. Он вообще не будет наказан. Принятое им решение — на основании тех фактов, что тогда имелись — было абсолютно правильным.

— Я смотрю на это несколько иначе. Пожалуйста, пришлите мне его дело. Я займусь этим сам.

— Сэр, — мягко сказал мистер Кику, — вы, вероятно, желаете принять решение об административном наказании, противоречащее моему решению?

— Ну, как сказать… Я хочу просто посмотреть это дело.

— Но если ваше решение будет противоположным моему, вы получите на стол мое заявление об уходе, ввиду того, что я больше не могу быть вам полезным.

— В чем дело, Генри? Не делайте глупостей.

Министр забарабанил пальцами по крышке стола Кику.

— Черт побери, давайте будем друг с другом откровенны. Я знаю, что вы, деловые люди, профессионалы, можете быть весьма серьезным противником, если этого захотите. Но и я не вчера начал заниматься политикой, и пока остаюсь на этом посту, намерен поддерживать здесь дисциплину. Разве это не моя привилегия?

— Да, это — ваша привилегия.

— И, к тому же, это моя обязанность. Возможно, вы правы в отношении этого человека, кем бы он ни был. Обычно вы правы, иначе не оставались бы на своем месте так долго. Но дело в том, что в мои функции входит пересмотр некоторых решений, если я сочту это необходимым. Но что бы ни случилось, я считаю, что у вас нет никаких оснований подавать заявление об уходе с работы до того момента, пока я действительно не изменю какое-то из ваших решений. Поскольку вы сами начали этот разговор, должен сказать вам, что если мне придется изменить какое-то ваше решение, то одновременно с этим я буду вынужден попросить вас написать заявление об уходе. Но до того, как я это сделаю, пожалуйста, продолжайте оставаться на своем месте и выполнять свои обязанности. Достаточно ли ясно я выразился?

— Вполне достаточно. Я поспешил, господин министр. Его дело ляжет на ваш стол.

— Я еще раз обдумал этот вопрос и хочу сказать, что не нужно этого делать. Не беспокойтесь. Если речь идет об одном из ваших фаворитов…

— У меня нет фаворитов, господин Макклюр. Я никого из них не люблю.

— Иногда у меня создается впечатление, что вы относитесь неприязненно даже к самому себе, что вы и сами себе не нравитесь. Итак, на чем мы остановились? Ах, да! Итак, когда вы совершили эту нелепую ошибку в отношении этих хроший, миссис Маргатройд увидела в этом возможность для себя совершить доброе дело. Полагаю, она хотела, главным образом, разнообразить свою программу, внести в нее что-то новенькое, неважно что. И вот Пиджи-Виджи начал рассказывать своим маленьким друзьям об этом ужасном происшествии и попросил их написать ему и присоединиться к обществу «Друзья Ламокса». В течение первых двадцати четырех часов они получили более трех миллионов ответов. К настоящему времени наверное половина всех малышей на этом континенте — и никому не ведомо, сколько на других — являются членами общества «Друзья Ламокса». И они поклялись защитить его от преследований.

— Ее, — поправил мистер Кику.

— Да?

— Впрочем, извините. Скорее, ни то, ни другое не соответствует действительности. У хроший шесть различных полов. Можно назвать Ламокса и он, и она. Вообще, тут понадобится введение в наш лексикон новых слов. Но не в этом суть.

— Хорошо, это для меня не существенно, — согласился Макклюр. — Но если мы и вправду не будем больше ничего сообщать о Ламоксе, то, боюсь, наши малыши начнут революцию. Я и в самом деле так думаю. И, кроме того, поклонниками Пиджи-Виджи являются многие взрослые. Учитывая все это, можно, фигурально выражаясь, сказать, что наше министерство заработало фингал под глазом. Но Беула Маргатройд согласна выступить вместе с нами и помочь выйти из этой ситуации. Она проведет с нами интервью, я буду отвечать на общие вопросы, а вы поможете мне, сообщая некоторые детали — речь будет идти о том, что нужно проявлять терпимость в отношении любого существа, и о том, как наше министерство намеревается защищать права наших негуманоидных друзей. Ну, обычная наша линия. Затем Пиджи-Виджи спрашивает, что случилось с Ламоксом, и вы отвечаете всем малышам, что Ламокс на самом деле оказался чем-то вроде сказочного принца или принцессы, о чем никто поначалу и не подозревал, и как Ламокс отправился к себе домой на небо. Это будет великолепно, — и Макклюр добавил: — Это все, что вам нужно будет сделать. Они могут вставить в передачу еще кадры, как Ламокс входит на корабль хроший и машет всем рукой на прощание. Затем все мы съедаем по чашке «Ханки» — ну, пищи для завтрака, — но не беспокойтесь, я позабочусь, чтобы ваша чашка была пустая. Пиджи-Виджи поет свою обычную песенку, «Небесный жаворонок». Конец. Это займет не более двадцати минут и будет очень полезно для нашего министерства.

— Нет.

— Но Генри… Ну хорошо. Можно сделать так, что вам даже не придется притворяться, что вы едите «Ханки»…

— Нет.

— Генри, вы ведете себя просто невозможно! Неужели вы не согласны с тем, что это, в конце концов, наше дело — помочь понять нашим малышам их ответственность и занять правильную позицию в нашем сложном веке, веке Содружества Цивилизаций.

— Нет, не согласен. Это дело их родителей и учителей, никак не правительственного учреждения. Наше министерство и так перегружено непосредственно своими задачами, все усложняющимися по мере появления новых ксенологических проблем.

Про себя мистер Кику добавил: «Даже если бы я согласился, поедание „Ханки“ не помогло бы достичь какого-либо результата».

— Вы очень узко смотрите на мир, Генри. И я бы сказал, что у вас бюрократический взгляд на вещи. Вы хорошо знаете, что мы оказались в весьма неприятной ситуации в связи с этой проблемой хроший, и имеет место еще ряд проблем, таких как «Общество сохранения статус кво», которое истошно призывает к изоляции, и «Лига сохранения Земли для людей» — они буквально наскакивают на нас. Все это делает работу министерства весьма затруднительной.

Кроме того, у нас сейчас есть возможность настроить общественное мнение против этих сборищ сумасшедших, а вы не хотите помочь нам. Вам не приходится иметь дело с людьми из «Общества сохранения статус-кво» и «Лиги сохранения Земли для людей». Они вас не беспокоят, потому что я принимаю их натиск на себя и не допускаю их к вам.

— Мне очень жаль, сэр, но, думаю, вам вообще не следует тратить на них время. Вы, без сомнения, знаете, что за каждым действием этих обществ стоят финансовые мотивы, хотя они и кажутся сборищами психов. Пусть коммерческие организации с интересами, прямо противоположными их интересам, воюют против них, — такие, как, например, транспортные компании, импортеры или исследовательские компании. Мы же занимаемся международными отношениями. Когда нам докучают различные группы, пытающиеся оказать на нас давление, пусть с ними имеют дело наши специалисты по контактам с общественностью. В конце концов, это их работа, и за это они получают деньги.

— Но ведь я сам, в конечном счете, не кто иной, как специалист по контактам с общественностью, только более высокого ранга, — сердито ответил Макклюр. — У меня ведь нет никаких иллюзий в отношении моей проклятой работы.

— Это не совсем так, сэр. На вас лежит ответственность за политику, которую мы проводим. Я же — лишь исполнитель этой политической линии в рамках своих должностных обязанностей.

— Да? Именно вы и устанавливаете политическую линию. Ездите на мне, как всадник на лошади. Сейчас я все более начинаю это осознавать.

— Мне искренне жаль, сэр. Похоже, что сейчас каждый участвует в формировании общественного мнения и политической линии… даже швейцар… в какой-то степени. Это совершенно неизбежно. А что касается меня, то я просто стараюсь выполнять свою работу.

Личный секретарь мистера Кику вызвала его по связи.

— Мистер Кику, министр у вас? Его ожидает миссис Беула Маргатройд.

— Я буду сию минуту, — ответил Макклюр.

Кику спокойно добавил:

— Милдред, займи ее чем-нибудь ненадолго — мы несколько задержимся.

— Хорошо, сэр. Помощник министра уже занимается этим.

— Прекрасно.

— Никакой задержки не будет, — сказал Макклюр мистеру Кику. — Если вы не желаете сотрудничать — что ж, ничего не поделаешь, хотя вы меня и разочаровали. Но я не могу заставлять ее ждать.

— Присядьте, господин министр.

— Что?

— Присядьте, сэр. Даже могущественная миссис Маргатройд будет вынуждена подождать. Сейчас сложилась весьма опасная ситуация, о которой вам придется доложить Совету. Возможно даже, что сегодня вечером придется собрать специальное заседание по этому вопросу.

— Что? Что вы имеете в виду?

— Я как раз занимался обдумыванием всего этого перед тем, как вы вошли, и собирался доложить об этом вам, сэр. В течение всего нашего разговора я пытался объяснить вам, что наше министерство занимается, в общем-то, более важными вещами, чем реклама «Ханки».

Министр уставился на него, затем протянул руку к письменному столу Кику.

— Эй, Милдред, говорит министр. Сообщите, пожалуйста, коммодору Мурфи, что, к сожалению, мне придется задержаться, и ему необходимо сделать все возможное, чтобы миссис Маргатройд не испытывала никаких неудобств.

— Хорошо, господин министр.

Макклюр повернулся к мистеру Кику.

— Итак, Генри, хватит читать мне нотации. Излагайте по существу.

Мистер Кику начал подробный отчет о новом кризисе в отношениях с хрошиями. Макклюр слушал без комментариев. Как только мистер Кику закончил рассказывать об отклонении ультиматума, аппарат связи на столе вновь ожил:

— Шеф, это Мурфи. Миссис Маргатройд говорит, что должна уйти, у нее назначена деловая встреча.

Макклюр повернулся к аппарату.

— У нас приватная связь?

— Конечно, сэр.

— Пожалуйста, Джек… мне придется задержаться еще на несколько минут. Попробуй чем-нибудь развлечь ее.

— Но…

— Можешь даже заняться с ней плотской любовью, если потребуется. А сейчас — отключайся. Я занят.

Он вновь повернулся к мистеру Кику и ухмыльнулся:

— Генри, вы снова поставили меня в неловкое положение. Мне не остается ничего другого, как только поддержать вашу игру.

— Могу ли я спросить, а что бы вы сделали на моем месте?

— Да, — Макклюр нахмурился, — я, вероятно, ответил бы так же, и даже выразился бы более резко. Понимаю, что я, наверное, не додумался бы нанести им сокрушительный удар при помощи самого чудовища Ламокса. Это с вашей стороны было очень хорошо придумано.

— Понимаю, сэр. Теперь, исходя из того, что мы официально отклонили ультиматум, какие предварительные меры вы, как министр, приняли бы? Хочу уточнить, что мне не хотелось бы, чтобы наше Министерство рекомендовало Совету отдать приказ о переходе на военное положение.

— К чему такие крайности? В подобном нет никакой необходимости. Я бы приказал околоземным войскам приблизиться к Земле и уничтожить их там, в космосе, в нашем пограничном пространстве, откуда они осмеливаются угрожать нам. Для этого потребуется не больше сил, чем для обычной полицейской акции.

Мистер Кику некоторое время подумал.

— Пожалуй, именно это вы и сделали бы. А если предположить, что их корабль не удастся уничтожить и он нанесет ответный удар?

— Что? Это нелепо!

— Господин министр, единственная вещь, которую я твердо усвоил за сорок лет работы на этом месте — это то, что когда приходится иметь дело с пришельцами оттуда , никакая возможность не может быть нелепой.

— Но, черт… Генри… вы действительно верите, что они могут причинить нам какой-то вред? Вы просто испугались. — Он внимательно посмотрел в лицо Кику. — Или, может быть, вы что-то скрываете? У вас есть какие-нибудь доказательства, что они в состоянии претворить в жизнь эти немыслимые угрозы?

— Нет, сэр.

— Тогда в чем же дело?

— Господин Макклюр, в моей стране примерно триста лет назад обитало некое очень воинственное племя. Небольшая группа европейцев предъявила им какие-то требования, которые назывались «налоги». Глава племени был храбрым человеком, воинов у него было много, и все они имели хорошую подготовку. Они знали, что у пришельцев есть ружья, у них самих тоже было несколько ружей, но в основном они полагались на свою храбрость и многочисленность. Они хорошо спланировали нападение и захватили врага в глубоком каньоне. Так им казалось.

— И что же?

— Они до того никогда не слышали о пулеметах. Но узнали, что это такое, слишком поздно, потому что были храбры и шли и шли вперед на эти предметы. Этого племени больше нет. Никто из них не уцелел.

— Если вы пытаетесь напугать меня… ну, не будем об этом. Но все же вы меня не убедили. В конце концов, мы не какое-то племя неграмотных дикарей, поэтому тут нельзя проводить параллели.

— Возможно. И все же пулемет того времени был лишь небольшой модернизацией обыкновенного ружья того же времени. У нас имеется оружие, перед которым пулемет — детская игрушка, и все же…

— Не хотите ли вы сказать, что эти хорусские имеют оружие, против которого наши последние достижения в этой области столь же бесполезны, как и дубинка? Честно говоря, просто не могу в это поверить. Мощь ядерной энергии абсолютна во всей Вселенной, вы это знаете, и я это знаю. У нас эта мощь есть. Нет никакого сомнения, что они тоже обладают этой силой. Но нас в миллионы раз больше, и, кроме того, мы на своей территории.

— Именно так рассуждал и вождь племени.

— Да, но все-таки ситуация у нас несколько другая.

— В мире ничего не бывает абсолютно одинаковым, — устало ответил мистер Кику. — Я не имел в виду какое-то магическое оружие, выходящее за рамки физических представлений. Я просто хотел показать, к чему может привести хотя бы небольшое улучшение уже известного оружия. Какая-нибудь мелочь, о которой у нас знают хотя бы теоретически. И, конечно, я не могу судить об этом, поскольку плохо представляю себе подобные вещи.

— Я тоже в них не ориентируюсь, но не сомневаюсь, что… Слушайте, Генри, я хочу отдать приказ об этой полицейской акции, и притом немедленно.

— Да, сэр.

— Да не сидите же с каменным лицом и не повторяйте беспрерывно: «да, сэр». Ведь вы же не знаете наверняка, каким оружием они располагают. Так что, отчего бы мне не отдать такой приказ?

— Не имею принципиальных возражений, сэр. Не желаете воспользоваться специальными средствами связи? Или, может быть, желаете, чтобы командующий авиакосмических сил явился сюда?

— Генри, без сомнения, вы — самый сердитый человек на всех семнадцати планетах. Ведь я всего лишь спросил, почему бы мне этого ни сделать?

— Не вижу никаких препятствий для этого, сэр. Могу только сказать, почему я не рекомендовал бы это делать.

— Ну?

— Потому что не знаю наверняка . Потому что опасаюсь всех негуманоидов, не уступающих нам в разумности. Потому что ощущаю страх, как человек, робкий от природы и стоящий перед лицом сверхъестественного. И поскольку не знаю наверняка, то не стал бы играть в русскую рулетку, ставка в которой — вся наша планета: я бы предпочел начать словесную войну и затянул бы эту войну как можно дольше. Вы желаете отдать приказ сами, сэр? Или мне следует принять все это на себя, до последних мелочей?

— Перестань поддевать меня. — Министр в упор уставился на своего заместителя, его лицо приобрело багровый оттенок. — Полагаю, следующее, что вы сделаете, будет угроза уйти в отставку.

Мистер Кику изобразил скромную улыбку.

— Господин Макклюр, не в моих правилах собираться уйти в отставку дважды за один день. Нет, я подожду, пока закончится эта «полицейская акция». Затем, если мы оба останемся в живых, а я окажусь неправ в главном, то моя отставка будет необходимостью. Позвольте мне добавить, сэр, что я искренне надеюсь на вашу правоту. Я предпочел бы спокойно провести свою старость, вместо того чтобы получить моральное удовлетворение от своей правоты посмертно.

Губы Макклюра зашевелились, но он ничего не сказал. Мистер Кику продолжил:

— Могу ли я сделать официальное предложение господину министру?

— Что? Ну конечно. По правилам — это даже необходимо. Итак, говорите.

— Позвольте указать вам на необходимость нападения в самое ближайшее время. В таком случае мы можем чего-нибудь добиться, а если промедлим, то многое потеряем. БюАстро может очень быстро сообщить нам орбиту вражеского корабля.

Кику наклонился к пульту связи, но аппарат ожил еще до того, как он коснулся клавиш.

— Шеф? Это Мурфи. Я сделал все возможное, но она…

— Скажи, что я не смогу увидеться с ней.

— Сэр!

— Скажи это повежливее… ну, ты знаешь, как это делается. А теперь заткнись и больше не вызывай меня.

— Есть, сэр.

Мистер Кику вызвал БюАстро.

— Мне немедленно нужен главный специалист по баллистике. Картье… Сделайте так, чтобы нас никто не мог подслушать с вашей стороны. С нашей это уже сделано. Имейте в виду, что это секретно. Итак, я хочу получить сведения об орбите…

Макклюр протянул руку и выключил связь.

— Хорошо, — сказал он свирепо. — Вы меня переблефовали.

— Я не блефовал, сэр.

— Хорошо, вы убедили меня, что у вас на плечах неглупая голова. Я не могу слепо рисковать жизнями пяти миллиардов людей, так же как и вы. Чего вы хотите теперь? Чтобы я встал на колени?

— Нет, сэр. Но вы освободили меня от тяжести. Благодарю вас.

— Вас освободили от тяжести? А как насчет меня? Теперь скажите, как вы собираетесь сыграть дальше, ведь я все еще не в курсе дела.

— Хорошо, господин министр. Во-первых, я собираюсь послать за этим мальчиком, Стюартом…

— Стюартом? Зачем?

— Чтобы убедить его, что ему необходимо лететь. Мне нужно его согласие.

Министр посмотрел на него так, словно не верил своим ушам.

— Вы понимаете, Кику, что после того, как мы отвергли их ультиматум, это похоже на капитуляцию?

— Нет, это вовсе не так.

— Мне неважно, в какие политические формулировки вы это облечете. Мы ни в коем случае не отдадим парня! Я не хочу слепо рисковать, но то, что предлагаете вы, это и вовсе никуда не годиться. Я не отдам ни одного человека-землянина, невзирая ни на какое давление. И могу вас уверить, что Совет с этим согласится. Существует такая вещь, как человеческое достоинство. Кроме того, должен добавить, что я в высшей степени удивлен и возмущен.

— Могу ли я продолжать, сэр?

— Что ж… Продолжайте. Говорите.

— У меня вовсе не было намерения отдавать мальчика. Практика показала, что в искусстве дипломатии удовлетворение всех запросов — порочный метод. Если бы я имел намерение принести этого мальчика в жертву, то сейчас, наверное, внутренне аплодировал бы тому недовольству, которое вызвали у вас мои слова. Но ваша отповедь прозвучала впустую.

— Но вы же сами сказали…

— Извините, сэр, я знаю, чтò сказал. И послал за мальчиком для того, чтобы узнать его собственное желание. Исходя из того, что я о нем уже знаю, могу почти с уверенностью предполагать, что он сам захочет поехать. И не просто захочет, а очень захочет.

Министр покачал головой.

— Пожалуй, именно это мы ему и не позволим, даже если он настолько сумасшедший, что сам захочет этого. Девятьсот световых лет от дома! Нет, мы не можем этого допустить. Это все равно, что дать ребенку яд.

— С моей точки зрения, все это выглядит совсем не так, сэр. Если у меня будет его согласие, то я смогу использовать этот козырь во время переговоров, как туз в рукаве. В этих переговорах нас интересует очень многое. Ставки слишком высоки. Например, их наука, торговля с ними, их техника, совершенно новые представления о космосе, а также те возможности, которые сейчас мы даже не можем ясно себе представить.

Макклюр беспокойно заерзал в своем кресле.

— Я по-прежнему не уверен, что нам не следует нанести удар. Все-таки мужчины должны оставаться мужчинами, нельзя жить без риска. Мы не можем преклонять колени и головы перед подонками, которые нам угрожают. Мне это просто совершенно не нравится.

— Господин министр, если мой план не сработает или если вы не одобрите мои действия, то мне останется только присоединиться к вам и выкрикивать в небо угрозы. Мы будем с ними торговаться — но торговаться, как мужчины.

— Ну, продолжайте… Расскажите мне все остальное.

13. «Нет, господин министр».

Супруга мистера Кику позволила ему на следующее утро спокойно выспаться. Она делала это иногда, исходя из того, что никакой кризис не может быть настолько важным, чтобы рано будить человека, когда ему так нужен отдых. Добравшись до своего кабинета, он обнаружил в нем Уэсли Робинса, специального помощника министра по контактам с общественностью, спящим в его кресле. Робинс не был дипломатом, не хотел им быть и всегда подчеркивал этот факт.

— Доброе утро, Уэс, — мягко сказал мистер Кику.

— Что это такое? — спросил Робинс, протягивая заместителю министра газету «Кэпитал Таймс». — Ты это уже видел?

— Нет, — мистер Кику раскрыл газету.

— Двадцать три года работаю в прессе, и вдруг… вдруг меня кто-то обошел как раз по моей теме.

Мистер Кику прочитал:

«ВТОРГШИЕСЯ ИЗ КОСМОСА ПРИШЕЛЬЦЫ

УГРОЖАЮТ НАМ!

Они требуют заложников!

Столичный округ, 12 сентября с.г.

Министр инопланетных дел Макклюр сообщил, что в порту столицы высадились инопланетные пришельцы, называемые „хрошии“. Они, угрожая войной, требуют, чтобы Федерация…».

Кику быстро просмотрел сообщение и увидел свой ответ хрошиям, в искаженном виде приписанный министру Макклюру, причем совершенно не упоминалось о возможности мирного решения проблемы. Еще одна статья, более развернуто обсуждавшая эту тему, дополнительно сообщала, что начальник Генерального штаба выступил с заявлением, что Земля и все планеты Федерации могут быть уверены, что им нечего бояться зарвавшихся пришельцев. Сенатор от Южной Азии потребовал, чтобы ему сообщили о принятых мерах…

Кику просмотрел все это, девяносто процентов тут же выбрасывая из головы, включая гневный вопль «Лиги сохранения Земли для людей» и редакционную статью «Мы стоим на распутье». Здесь же было длинное интервью с миссис Маргатройд, но он просто пожалел времени на то, чтобы узнать, на чьей стороне Пиджи-Виджи.

— Ну и как вам это? — спросил Робинс. — А где вы прячете свои сигареты?

— Похоже на то, что напрасно перевели бумагу, — согласился Кику. — Они в подлокотнике кресла для посетителей.

— И что нам с этим теперь делать? Меня, например, это захватило врасплох. И почему меня никогда ни о чем не предупреждают?

— Минуточку, — мистер Кику склонился над своим столом. — Служба безопасности? О'Нейл, выставьте дополнительные полицейские посты вокруг приземлившегося корабля хроший.

— Мы уже сделали это, шеф. Но почему такой приказ не был отдан раньше?

— Да, это хороший вопрос. Какое бы количество охранников вы уже ни выделили, прибавьте еще. Не должно быть никаких волнений, и не должно произойти никаких инцидентов. Внедрите в толпу столько специалистов по снижению напряжения людских масс, сколько сможете найти. Попробуйте еще одолжить их в других ведомствах. Затем уделите особое внимание этим объединениям психов… Я имею в виду Лиги, зараженные ксенофобией. У вас пока не было никаких неприятностей?

— Пока ничего такого, с чем мы не смогли бы справиться. Я ничего не могу гарантировать и все еще надеюсь, что кто-то обязательно отдаст приказ…

— В этом не сомневайтесь. Поддерживайте со мной связь. — Кику повернулся к Робинсу. — Так ты не знаешь, откуда взялось это интервью?

— Разве по мне похоже, что это так? Он отправлялся на званый обед в место столь же высокой репутации, как публичный дом. Я согласовал с ним ту речь, которую для него подготовил, чтобы он произнес ее там, дал ему отпечатанный текст, а копии раздал всем ребятам из прессы и выдал советы, как эту речь обыграть. Все были довольны. Сегодня утром я проснулся, чувствуя себя так, словно я девяностолетний старик, а к тому моменту, когда сел за кофе, ощущал себя так, словно мне уже сто пятьдесят. У тебя нет на примете кандидата на мою должность? Давно мечтаю стать бродягой, блуждающим по берегу моря.

— Что ж, мне кажется, это неплохая идея. Но только позволь сообщить кое-какие факты, чтобы ты полностью представил себе ситуацию. Ничто, касающееся этого дела, не должно было просочиться в печать, пока оно каким-либо образом не закончится. Но теперь… — и он быстро обрисовал новый кризис в отношениях с хрошиями.

Робинс кивнул.

— Понятно. И Номер Первый дернул за коврик, на котором ты стоял. Ну и ну, ничего себе соратничек.

— Пожалуй, думаю, нам нужно с ним увидеться. Он на месте?

— Да. Я ждал только тебя. Мне подержать его, пока ты будешь бить, или наоборот?

— На твое усмотрение. Что ж, приступим?

Министр был у себя, их впустили, и Макклюр встал, чтобы предложить им кресла. Они сели, и Робинс ожидал, что начнет говорить Кику, но тот молчал. Лицо его было бесстрастным, как у резной фигуры из черного дерева.

Макклюр беспокойно заерзал в кресле.

— Так что, Генри? У меня сегодня утром много дел… встреча с Генеральным секретарем…

— Мне казалось, что вы собирались провести инструктаж, господин министр.

— Какой инструктаж?

— Вы не читали утренние газеты, сэр?

— Ну… читал.

— Поскольку сменился политический курс, помощник министра и я хотели бы, чтобы нас проинструктировали относительно этого нового курса.

— Нового курса?

— Нашего нового курса в отношениях с хрошиями, господин министр. Или, может быть, газеты пишут неправду?

— Что? Нет, я не могу сказать, что они пишут неправду. Конечно, они несколько преувеличивают, но никаких изменений в политике нет. Я просто рассказал людям то, что они имеют право знать.

— Люди имеют право знать, — мистер Кику сплел пальцы в замок. — О да. При общественном строе, основанном на свободном согласии свободных людей, народ всегда имеет право знать. Старый бюрократ, вроде меня, часто забывает это основополагающее правило. Спасибо, что мне о нем напомнили. — Он замолчал, и некоторое время его мысли, казалось, витали в космическом пространстве. Затем добавил: — Полагаю, необходимо срочно исправить эту ошибку и рассказать людям обо всем.

— Хм? Что вы имеете виду?

— Как что? Вообще все, господин министр, а именно, рассказать о том, как в результате нашей некомпетентности и неуважения прав других существ, и сейчас, и в прошлом, мы похитили члена цивилизованной расы, и как только благодаря слепой случайности этот представитель иной расы остался в живых. И как в результате этих действий нашей планете сейчас угрожает уничтожение — ибо, как уверяет нас в высшей степени разумное существо с дружественной планеты, я имею в виду доктора Фтаемла, эти хрошии действительно способны уничтожить нашу планету. И уж совершенно необходимо рассказать, что не далее как вчера мы собирались отдать приказ о нападении на этих разумных инопланетян — но просто-напросто не решились на это и предпочли переговоры, поскольку не имеем сведений об их возможностях по сравнению с нашими. И только выслушав отрезвляющее мнение доктора Фтаемла, мы склонились к переговорам. Да, пожалуй, нам следует сообщить людям обо всем этом.

Макклюр застыл с открытым ртом. Его глаза тоже были широко раскрыты.

— Боже мой, Генри! Что вы хотите сделать? Ведь это же приведет к беспорядкам!

— Сэр, я уже принял контрмеры, чтобы предотвратить беспорядки. Ксенофобия обладает тем свойством, что способна в любой момент вспыхнуть пожаром, и это, — он жестом указал на газету, — оказывает как раз такое зажигательное действие на некоторых ксенофобов. Но пусть это вас не беспокоит. Мы, бюрократы, приобретаем со временем склонность к покровительству… Ведь гораздо проще сначала совершить что-то, что кажется вам наилучшим в данный момент, а уж потом сообщить обо всем народу… Например, взорвать корабль высоко в небе или еще что-нибудь в этом роде. Господин министр, вы, конечно, принимали во внимание, что кабинет, членом которого вы являетесь, отвечает не только перед Северо-Американским Союзом, но также и перед людьми всей Земли и всеми равноправными членами Федерации как на Земле, так и на других планетах.

— Какое это здесь имеет значение? Мы — ведущее государство!

— Кого вы имеете в виду, говоря «мы»? Конечно, не мою маленькую страну. Я вот думаю, как решился бы этот вопрос в случае голосования в Совете? Может быть, Совет предпочел бы выдать одного малозначительного гражданина Северной Америки, а не рисковать межзвездной войной? И еще интересно, как к этому отнесется Марс?

Министр встал и начал беспокойно расшагивать по кабинету. Кабинет был большой, значительно больше, чем у мистера Кику. Он остановился в его дальнем конце и стал рассматривать Башню Трех Планет и здание Конгресса Цивилизаций, тогда как Кику спокойно сидел на своем месте. Уэс Робинс развалился в кресле, вытянув перед собой свои тощие ноги, и при этом подравнивал ногти карманным ножичком. Ногти его, длинные и черные, безусловно нуждались в том, чтобы им уделили внимание.

Макклюр резко повернулся к Кику.

— Послушайте, Генри, вы переиначиваете смысл моих слов. Но я не позволю, чтобы мной помыкали.

— Помыкали, господин министр?

— Да, помыкали. Конечно, вы изложили дело своим хитроумным слогом, вкладывая в каждое слово двойной смысл. Но я ведь тоже не вчера родился. Вам прекрасно известно, что если мы сообщим прессе все эти малозначительные подробности, всю ту чушь, которой пичкал вас этот доктор Фатимел, или как там его зовут, этот раргилианский монстр… Когда вы говорите о том, что сообщите прессе, что мы якобы струсили при угрозе нападения, это выглядит так, будто вы мне угрожаете. Если вы дадите им эти сведения, то в Совете разразится буря, эхо которой долетит до Плутона. Разные правительства начнут слать своим представителям специальные инструкции, и может случиться так, что блок представителей Земли окажется в меньшинстве. Это будет настоящей катастрофой, еще более усугубленной тем, что только закончилась довольно сложная трехсторонняя конференция. Да, именно так и нужно определить эту возможность — катастрофа. — Макклюр остановился и с трудом перевел дыхание. — Нет, это вам так не пройдет. Вы уволены. Вы меня поняли? Уволены, и я постараюсь добиться, чтобы вас уволили по соответствующей такому поведению причине, если не получится — переведу вас в список сотрудников, уходящих на пенсию, или использую еще какой-нибудь формальный предлог, но в любом случае с вами покончено. Я освобождаю вас от ваших обязанностей. Можете идти домой.

— Превосходно, господин министр, — сказал Кику спокойным тоном и направился к двери кабинета.

В наступившей тишине внезапно прозвучал громкий щелчок. Уэс Робинс закрыл свой нож и встал.

— Подождите, Генри. Мак…

Макклюр повернулся и посмотрел на него.

— Да? В чем дело? Что еще у вас? И не называйте меня Маком, у нас официальный разговор. Я все еще, между прочим, министр. Вы только что имели возможность убедиться в этом.

— Да, вы все еще министр — но останетесь им в течение двух часов, не более.

— Что? Не смешите меня, Уэс. Я вынужден буду уволить и вас, если вы будете разговаривать в таком тоне. Мистер Кику, вы можете идти.

— Останьтесь, Генри. И хватит нести всякую чушь, Мак. Вы не можете меня подстрелить, меня здесь уже десять минут как нет. Мак, вы что, полный идиот? Вспомните, я знаю вас еще с тех пор, когда вы были молодым сенатором, мечтающим, чтобы о нем дали хотя бы две строчки в колонке для мелких новостей. Тогда вы мне нравились. Создавалось впечатление, что у вас есть некое шестое чувство, столь редко встречающееся у людей вашей профессий. А сейчас вы готовы выбросить меня на свалку. Должен сказать, вы перестали мне нравиться. Но поведайте мне, ради былых времен, почему вы так желаете сами перерезать себе горло?

— Что? Уж только не мое горло! Я не такой глупец, чтобы позволить какому-то своему подчиненному перерезать мне горло. Мне уже доводилось наблюдать подобное. Но Кику не на того напал.

Робинс медленно покачал головой.

— Нет, Мак, видно, вы и впрямь твердо решили причинить себе вред. Может, вы собирались вырезать Генри язык, прежде чем до него доберутся репортеры? Вот, пожалуйста, можете воспользоваться моим ножиком.

— Что? — Макклюр выглядел весьма удивленным. Затем повернулся и резко бросил. — Кику, вам запрещается говорить с представителями прессы. Это приказ.

Робинс откусил заусениц, выплюнул и сказал:

— Как?.. Ради всего святого, вы же не можете одновременно уволить его и запретить ему говорить.

— Но это внутренние дела нашего министерства.

— Черт бы побрал внутренние дела министерства. Может быть, вам и удастся добиться, чтобы ему не выплатили положенное в соответствии с контрактом денежное вознаграждение из-за нарушения подписки о неразглашении тайн. Но неужели вы надеетесь, что это заставит его молчать? Генри — человек бесстрашный, сейчас у него уже нет никаких надежд и иллюзий, и вам не удастся его запугать. Интервью, которое он даст репортерам, принесет вам еще больше вреда, если вы объявите эти сведения секретными и будете пытаться заткнуть ему рот.

— Можно ли мне что-то сказать? — спросил человек, вокруг которого бушевала эта буря.

— Да, пожалуйста, Кику.

— Благодарю вас, господин министр. У меня нет намерения сообщать представителям прессы о разных неприятных аспектах этого дела. Я просто хотел показать с помощью небольшого преувеличения, что правило держать широкие массы информированными может, как и всякое другое правило, привести к катастрофе, если его применять безрассудно. Полагаю, вы не проявили в своем интервью сдержанности, сэр. Я надеялся, что мне удастся удержать вас от подобной несдержанности в будущем, в то время как мы будем искать возможность исправить совершенную ошибку.

Макклюр с недоумением посмотрел на него.

— Что вы имеете в виду, Генри?

— Я всегда имею в виду именно то, что говорю, сэр. Это экономит время.

Макклюр повернулся к Робинсу.

— Вы видите, Уэс? Мы просто ошибались. Генри — вполне достойный человек, даже при некоторых наших расхождениям во взглядах. Возможно, я проявил некоторую поспешность, поскольку действительно подумал, что вы мне угрожаете. Давайте забудем обо всем, что мы тут наговорили, о моих словах насчет вашего увольнения, и продолжим нашу работу. Ну?

— Нет, сэр.

— Что? Ну не надо быть таким мелочным. Я просто был рассержен, задет за живое, и в результате этого совершил ошибку. Приношу свои извинение. В конце концов, нужно принимать во внимание, что мы все работаем на благо народа.

Робинс издал неодобрительный звук. Мистер Кику мягко ответил:

— Нет, господин министр, так не пойдет. Если вы меня хотя бы один раз уволили, то я уже больше не могу с уверенностью работать под вашим началом. А дипломат всегда должен действовать уверенно, потому что зачастую это его единственное оружие.

— М-м… Пожалуй, с этим можно согласиться. Я очень извиняюсь. Я в самом деле прошу прощения…

— Верю вам, сэр. Но могу ли я сделать последнее неофициальное заявление?

— Да, конечно, Генри.

— На мое место хорошо подойдет Кампф, пока требуется выполнять обычную работу, во всяком случае на то время, пока вы будете подыскивать себе новых сотрудников.

— Да? Если вы считаете его подходящим человеком для этого, то наверняка он таким и является. Но, Генри… Мы поручим ему эту работу только временно — я надеюсь, что вы передумаете. Можем даже назвать это отпуском по болезни или чем-нибудь в этом роде.

— Нет, — холодно ответил мистер Кику и вновь повернулся к двери своего кабинета.

Но прежде, чем он успел открыть ее, Робинс громко произнес:

— Успокойтесь, вы, оба. Мы еще не все закончили. — Он повернулся к Макклюру. — Вы правильно сказали, что Генри — человек порядочный, но при этом кое-что забыли.

— Да? И что?

— Я таковым не являюсь, — и он продолжил: — Генри никогда не поступит неспортивно. Что же касается меня, то я вырос в простой обстановке, и меня этические проблемы не беспокоят. Я собираюсь созвать газетчиков и сообщить им все сведения. Я расскажу им, где зарыта собака и кто наложил эту кучу.

Мистер Макклюр со злостью сказал:

— Если вы только дадите это запрещенное мной интервью, то никогда больше не получите работы в государственных учреждениях.

— Не угрожайте мне, вы, переспелый арбуз. Я не карьерист, а так, просто погулять вышел. Пропев свою песенку, я снова вернусь к составлению колонок рубрики «Столица сверху донизу», знакомя широкую читающую публику с фактами из жизни суперменов.

Макклюр уставился на него.

— У вас совершенно отсутствует чувство лояльности.

— Да? Из ваших уст, Мак, это звучит особо цинично. А по отношению к чему лояльны вы, если, конечно, не считать вашей политический карьеры?

Мистер Кику мягко перебил его:

— Это не совсем справедливо, Уэс. Министр был абсолютно тверд в вопросе о том, что мальчик Стюарт не должен быть выдан ради получения выгод.

Робинс кивнул.

— Хорошо. Мак, этого мы у вас не отнимаем. Но вы были готовы принести в жертву сорок лет службы Генри только ради того, чтобы спасти свое безобразное лицо. Не говоря уж о том, что наболтали, не проконсультировавшись со мной, всяких глупостей журналистам только ради того, чтобы ваш рассказ попал на первые страницы газет. Мак, больше всего газетчики ненавидят людей, стремящихся к тому, чтобы о них кричали газетные заголовки. Есть что-то патологически отвратительное в человеке, который стремится видеть свое имя в заголовках газет. Я уже не смогу переделать вас и не хочу этим заниматься, но можете не сомневаться, что скоро увидите свое имя в газетах, набранное крупным шрифтом — но это будет в последней раз. Если, конечно…

— Что вы хотите сказать этим «если»?

— Если мы не соберем обратно Шалтая-Болтая.

— Да? Каким же образом? Послушайте, Уэс, я готов сделать все — в пределах разумного.

— Еще бы! Конечно, вы согласны, — Робинс ухмыльнулся. — Это совершенно ясно. Вы готовы пожертвовать головой Генри, готовы свалить всю вину за вчерашнее интервью на него. Он, видите ли, дал вам плохой совет, теперь его нет, и снова все просто превосходно.

Мистер Кику кивнул.

— Именно так я себе это и представлял. Я согласен пойти вам навстречу, но только в том случае, если мой совет, как завершить это дело с хрошиями, будет принят.

— Да не глядите так уныло, Мак, — проворчал Робинс. — Ведь это естественное решение вопроса, и, безусловно, этот план сработает — потому что Генри лоялен по отношению к нечто большему, чем лишь он сам. Конечно, это не совсем то, что хотели сделать вы…

— Но если Генри выразил такое пожелание, то в высших интересах…

— Поберегите это для более подходящего случая. Мы не будем жертвовать головой Генри, а лучше пожертвуем вашей.

Их взгляды встретились. Наконец Макклюр сказал:

— Если это и есть ваш план, Робинс, то забудьте о нем и выкатывайтесь отсюда. Вы хотите драки со мной — вы ее получите. Первое, о чем сообщат завтрашние газеты, будет мое заявление о том, что я вынужден был уволить вас обоих за неспособность выполнять работу и за нелояльность.

Робинс нагловато усмехнулся.

— Надеюсь, вы сделаете именно так, и уж тогда я посмеюсь. Хотите знать, во что это выльется?

— Ну, давайте.

— Вы можете сделать это лучше или хуже, но в любом случае вы — конченый человек. А теперь помолчите и послушайте, что я вам скажу. Вы конченый человек, Мак. Я не ученый-ксенолог, но даже я вижу, что цивилизации, входящие в Союз, не могут позволить себе держать на этом посту человека, подобного вам, с провинциальным подходом к очень тонким отношениям с негуманоидными расами. Поэтому вы — человек конченый. Вопрос стоит так: хотите ли вы, чтобы все это закончилось для вас как можно хуже, или будете стараться, чтобы все сошло более или менее благополучно и вы могли спокойно отойти в область истории.

Макклюр сверкнул на него глазами, но не перебивал.

— Если вы вынудите меня рассказать газетчикам то, что я знаю, то случится одна из следующих возможностей: либо Генеральный секретарь бросит вас, что называется, на съедение волкам, либо он решит поддержать вас, рискуя получить вотум недоверия Совета — а именно это, скорее всего, и случится. Марсианский Союз Наций с радостью возглавит борьбу. Венера последует за ними, а затем и другие колонии и присоединившиеся ксенокультуры тоже примкнут к ним. В конце концов большинство земных наций выступит с требованием, чтобы Северо-Американский Союз отозвал данного индивидуума, чтобы предотвратить распад Федерации.

Стоит вам толкнуть первую костяшку домино, все остальные повалятся следом за ней, и вы окажетесь погребенным под этой кучей. После этого вас уже никуда не назначат, даже в собачники. Лучший же вариант выглядит так: выходите в отставку — но официально об этом не сообщается в течение, допустим, пары недель. Генри, как ты считаешь, пары недель будет достаточно?

— Думаю, да, — мрачно подтвердил мистер Кику.

— За это время вы не делаете ничего, даже носа не вытираете, без разрешения Генри. И не произносите публично ни одного слова, пока я не дам на это согласия. А затем вы уходите в отставку в полном расцвете славы после блистательного завершения дела с хрошиями, которое и подведет итог вашей карьеры. Может быть, удастся найти какую-то возможность дать вам повышение, чтобы вы получили формально еще более высокую должность, для солидности… если, конечно, будете вести себя хорошо. Ну как, Генри?

Мистер Кику согласно кивнул.

Макклюр перевел взгляд с лица Кику, хранившего бесстрастное выражение, на лицо Робинса, на котором было написано презрение.

— Да, вы хорошо все это продумали, вы, двое, — сказал он с горечью. — Ну а если я сейчас пошлю вас обоих к черту?

Робинс зевнул.

— В конце концов, это не будет иметь никакого значения, поверьте мне. После того как падет кабинет, новый Генеральный секретарь призовет Генри из его отставки. На ваше место будет поставлен более надежный человек. А Генри постарается успешно завершить это дело с хрошиями. Возможно, просто потратит дня на три больше. Конечно, обелить вас — довольно трудная задача, но мы постараемся обойтись с вами по возможности наиболее гуманно. Верно, Генри?

— Да, думаю, так будет лучше. Грязное белье не нужно вывешивать публично, лучше держать его в закрытом шкафу.

Макклюр пожевал губу.

— Мне нужно подумать.

— Хорошо, я подожду, пока вы будете думать. Генри, почему бы тебе ни вернуться к своим делам? Боюсь, твой стол сейчас разукрашен разноцветными огнями, как рождественская елка.

— Превосходно.

Мистер Кику вышел из комнаты.

Его стол выглядел как праздничная иллюминация: три красных огонька то зажигались, то гасли, а дюжина желтых горели не мигая. Он в момент разделался с несколькими неотложными делами, менее важные отложил в сторону и начал работать с бумагами, скопившимися в корзине для входящих бумаг, подписывая их без малейших раздумий о том, является ли его подпись еще действительной или же нет.

Он как раз подписывал распоряжение не выдавать визу одному известному лектору, поскольку в последний раз, когда этот идиот выезжал с Земли, он где-то вошел в храм и начал фотографировать, — когда вошел Робинс и бросил ему на стол бумагу.

— Вот его заявление об отставке. Думаю, следует сейчас же обратиться к Генеральному секретарю.

Мистер Кику взял бумагу.

— Да, я так и сделаю.

— Мне просто не хотелось, чтобы ты присутствовал при том, как я, фигурально выражаясь, выворачиваю ему руки. Для человека труднее сказать «да», когда при этом есть лишний свидетель. Ты понимаешь?

— Да, понимаю.

— Мне пришлось напомнить ему о тех временах, когда я брал у него интервью насчет конвенции с Кондором.

— Очень жаль, что пришлось это сделать.

— Ну, чего теперь лить слезы. Что слишком, то уж слишком. А сейчас я собираюсь написать речь, которую ему предстоит произнести перед Советом. После этого соберу всех газетчиков, с которыми он разговаривал прошлым вечером, и попрошу их, ради блага нашей любимой старушки планеты, взять соответствующий тон в тех газетных статьях, которые последуют за интервью. Конечно, это им не очень понравится…

— Полагаю, да.

— Но они пойдут нам навстречу, так как все человеческие существа должны держаться вместе в случае опасности: ведь противостоят нам превосходящие силы.

— Да, я такого же мнения. Спасибо, Уэс.

— Да пожалуйста. Но одну вещь я ему так и не сообщил.

— Да?

— Я не стал обращать его внимание на то, что имя мальчика — Джон Томас Стюарт, и не стоило надеяться, что Марсианский Союз Наций отнесется равнодушно к этому факту. Кроме того, Совет ведь мог и оставить Мака на его месте, и в итоге мы могли оказаться в такой ситуации, когда эти хрошии сделали бы именно то, что, как они утверждают, способны сделать.

Кику кивнул:

— Я тоже думал об этом. Но мне показалось, что напоминать обо всем этом было не вполне своевременно.

— Ты прав. Во многих случаях человеку лучше держать рот закрытым… Чему улыбаешься?

— Я просто подумал, — объяснил мистер Кику, — очень хорошо, что хрошии не читают наших газет.

14. «Судьба? это чепуха!».

Миссис Стюарт, напротив, газеты читала. Гринбергу с большим трудом удалось убедить ее прибыть в столицу и привезти с собой своего сына, потому что он все еще не мог прямо объяснить ей, зачем это нужно. Но все же он убедил ее, и она согласилась отправиться с ним на следующее утро.

Когда Гринберг в назначенное время приехал за ними, то обнаружил, что стал персоной «нон грата». Миссис Стюарт находилась в величайшем возбуждении и буквально всунула ему в руку газету. Он бросил взгляд на статью.

— Да? Я уже видел эту чепуху в гостинице. Конечно, это всё чушь.

— Я уже пытался объяснить это своей матери, — сказал Джон Стюарт скучным тоном, — но она не желает ничего слушать.

— А ты помолчи, Джон Томас! Итак, мистер Гринберг, что вы можете сказать в свое оправдание?

У Гринберга не было готового удовлетворительного объяснения. Увидев эти новости в газете, он попытался дозвониться до мистера Кику, но Милдред сообщила, что шеф у министра вместе с мистером Робинсом и их нельзя беспокоить. Он сказал ей, что позвонит позже, смутно опасаясь, что неприятности на этом не закончились.

— Миссис Стюарт, вы, конечно, знаете, что газетные сообщения очень часто искажают факты. Даже и слова не было сказано о том, чтобы отдавать кого-то в заложники, и…

— Как вы можете говорить такое, когда именно вот это прямо говориться здесь, в интервью с министром инопланетных дел. Кто может знать об этом лучше? Думаете, вы? Или все-таки сам министр?

Гринберг имел по этому поводу особое мнение, но не позволил себе его высказать.

— Пожалуйста, миссис Стюарт, выслушайте меня. Газетные сообщения нельзя понимать буквально. Этот нелепый отчет не имеет ничего общего с истинным положением дел. Я прошу вас приехать в столицу просто за тем, чтобы вы в спокойной обстановке встретились с помощником министра.

— Но я к этому вовсе не стремлюсь! Если помощник министра хочет меня видеть, пусть приезжает сюда.

— О да. Он приедет, если это будет необходимо. Мистер Кику — настоящий джентльмен, и он не попросил бы леди приехать к нему, не будь так загружен государственными делами. Вы знаете, что сейчас проходит межпланетная конференция?

На это она ответила с самодовольным видом:

— Я придерживаюсь правила не уделять никакого внимания политике.

Гринберг вздохнул.

— Некоторым из нас, к сожалению, приходиться этим заниматься. Мистер Кику не может сейчас приехать сюда сегодня как раз из-за этой конференции. Мы надеялись, что вы согласитесь поехать к нему в качестве частного лица.

— Мистер Гринберг, я без особой охоты согласилась на это, но теперь вижу, что вы меня обманываете. Откуда мне знать, что ваше объяснение — не уловка с вашей стороны, чтобы удался ваш план, в результате которого мой сын будет передан этим чудовищам?

— Мадам, клянусь честью официального представителя Федерации. Уверяю вас…

— Не кидайтесь высокими словами, мистер Гринберг. А теперь, с вашего позволения…

— Миссис Стюарт, я умоляю вас. Если вы хотя бы…

— Мистер Гринберг, не заставляйте меня быть с вами грубой. Вы мой гость, но мне сказать вам больше нечего.

Гринберг отступил. Он огляделся, надеясь, что, может быть, увидит мальчика и сумеет поговорить с ним, но Джон Томас за время их разговора незаметно скрылся. Гринберг отправился обратно в гостиницу, но вернуться в столицу, не выполнив свою миссию, он не мог. Однако он решил, что сейчас спорить совершенно бесполезно, нужно дать ей время успокоиться.

Он попросил водителя аэротакси высадить его на крыше гостиницы, чтобы избежать репортеров, но там его уже ожидал какой-то человек, вооруженный видеокамерой для записи интервью.

— Полмомента, господин специальный уполномоченный! Меня зовут Хови. Как насчет того, чтобы сказать несколько слов по поводу сообщения министра Макклюра.

— Без комментариев.

— Другими словами, вы согласны с его словами?

— Без комментариев. Я спешу.

И это было правдой. Он хотел скорее позвонить и выяснить, что же там, черт возьми, произошло?

— Минуточку, прошу вас. Я всего лишь корреспондент местной службы информации. Мне хотелось бы написать статью до того, как ведущие газеты пошлют сюда своих тяжеловесов, которые меня в момент отодвинут.

Гринберг немного оттаял. Не было никакого смысла вступать в противостояние с прессой, к тому же этот паренек говорил дело. Он знал, как это бывает, когда кто-нибудь более солидный приезжает, чтобы заняться проблемой, которая начиналась как твоя собственная.

— Хорошо. Но, пожалуйста, покороче. Я действительно очень спешу. — Он вытащил сигарету. — У вас не найдется спички?

— Конечно.

Они закурили. Хови продолжил:

— Люди говорят, что это интервью министра, имевшее эффект взрыва — лишь дымовая завеса, и что вы приехали сюда, чтобы забрать мальчика Стюарта и отдать его этим хрошиям. Что вы скажете насчет этого?

— Без коммен… Нет, я не это хотел сказать. Пожалуй, вот какие мои слова вы можете процитировать: ни один гражданин Федерации никогда еще не был и никогда не будет передан где-либо в качестве заложника любой посторонней власти.

— Это официальное заявление?

— Да, это официальное заявление, — твердо ответил Гринберг.

— В таком случае, что же вы здесь делаете? Я знаю, что вы пытаетесь забрать с собой мальчика Стюарта и его мать и увезти их в столицу. Округ столицы по закону не является частью Северо-Американского Союза, не так ли? И если вы доставите его туда, то наши местные или национальные власти уже не смогут защитить его.

Гринберг сердито покачал головой.

— Любой гражданин Федерации в столичном округе находится как у себя дом. Он обладает там всеми теми же правами, как и в любом другом месте.

— Тогда почему же вы хотите, чтобы он оказался там?

Гринберг начал быстро и гладко врать:

— Джон Томас Стюарт обладает знаниями особенностей физиологии хроший, которых не имеет ни одни другой землянин. Мы хотим воспользоваться его помощью во время переговоров с ними.

— Да, это похоже на правду. «ПОДРОСТОК ИЗ УЭСТВИЛЛЯ ПРИЗВАН НА ДИПЛОМАТИЧЕСКУЮ СЛУЖБУ». Сойдет для заголовка?

— Да, звучит неплохо, — согласился Гринберг. — Итак, вы получили от меня достаточно информации? Я действительно очень спешу.

— Вполне, — согласился Хови. — Я сам добавлю сюда что-нибудь еще, чтобы получилось около пяти тысяч слов. Благодарю вас, господин специальный уполномоченный. До свидания.

Гринберг спустился в свой номер и заперся, затем повернулся к видеофону, намереваясь позвонить в министерство. Но не успел он этого сделать, как видеофон зазвонил сам.

С экрана на него смотрел шеф Драйзер.

— Господин специальный уполномоченный Гринберг…

— Как поживаете, шеф?

— Вполне неплохо, благодарю вас. Но, мистер Гринберг, я только что разговаривал по видеофону с миссис Стюарт…

— Да? — Гринберг внезапно почувствовал необходимость принять одну из тех пилюль, которыми пользовался его шеф.

— Мистер Гринберг, мы всегда готовы сотрудничать с джентльменами из вашего министерства.

Гринберг попытался поставить его на место:

— Вот как? Вы называете сотрудничеством попытку убить хрошию, даже не испросив на это разрешения?

Драйзер покраснел.

— Это была всего лишь ошибка. Я хочу вам сказать совсем не это.

— И что же вы хотите сказать?

— Сын миссис Стюарт пропал. Она почему-то думает, что он у вас.

— Да? Она ошибается. Я не знаю, где он.

— Это действительно так, господин специальный уполномоченный?

— Шеф, я не переношу, когда меня называют лгуном.

Тем не менее, Драйзер продолжал гнуть свою линию.

— Извините, но должен добавить кое-что еще. Миссис Стюарт не хочет, чтобы ее сын уезжал из нашего города. Полицейский департамент поддерживает ее в этом на все сто.

— Это вполне естественно.

— Не поймите меня неправильно, господин специальный уполномоченный. Вы — весьма влиятельное официальное лицо, но для нас — всего лишь один из граждан, и если вы начнете нарушать порядок… Я читал сообщения в газетах, и они мне совсем не понравились.

— Шеф, если вы обнаружите, что я делаю что-либо противозаконное, то я даже буду настаивать, чтобы вы выполнили свой долг.

— И я его выполню, сэр, определенно выполню.

Гринберг отключился и начал было набирать номер, но затем передумал. Будь у шефа новые инструкции, он, конечно, уже прислал бы их ему. А Кику очень не любил, если его оперативные агенты постоянно спрашивают у него, что делать, как маленькие дети бегут к маме при малейшем признаке неприятности. Ему необходимо изменить настроение миссис Стюарт — или же придется здесь и перезимовать.

Пока он размышлял об этом, снова зазвенел звонок.

Он включил аппарат и увидел перед собой лицо Бетти Соренсон. Она улыбнулась и сказала:

— С вами разговаривает мисс Смит.

— Как вы поживаете, мисс Смит?

— Спасибо, ничего. Я по делу. Моего клиента, некого мистера Брауна, заставляют совершить вынужденное путешествие. Он хочет знать следующее: у него имеется друг в том городе, куда он должен направиться, и если он совершит это путешествие, то удастся ли ему встретиться со своим другом?

Гринберг быстро продумал ответ. Конечно, остальные хрошии будут окружать Ламокса, кишмя кишеть вокруг него, как мухи, и, наверное, опасно разрешать мальчику отправиться туда, где их так много. Он был уверен, что это не входило в намерения мистера Кику. Но полиция может создать блокирующее поле по всему периметру космопорта, если в этом будет необходимость. Хрошии не обладали какими-то сверхъестественными возможностями.

— Скажите мистеру Брауну, что он сможет увидеть своего друга.

— Благодарю вас. Да, мистер Джонс, когда вы планируете нас забрать?

Гринберг несколько замялся.

— Для мистера Брауна убудет лучше, если он совершит свое путешествие, воспользовавшись коммерческой авиалинией. Минуточку, — он нашел расписание, обычно имевшееся в каждом гостиничном номере. — Итак, есть рейс из порта штата примерно через час. Сможет он добраться туда за это время?

— Да, конечно. Но… есть некоторые проблемы… финансового плана…

— Гм-м… Предположим, я дам взаймы. Лично вам. Вам, а не мистеру Брауну.

Она ухмыльнулась.

— Это будет очень мило с вашей стороны.

— Есть ли у вас соображения относительно того, как мне лучше передать вам деньги?

У Бетти такие соображения были — кафе под названием «Шоколадный бар» как раз напротив Центральной Высшей Школы. Через несколько минут он уже ожидал внутри него, потягивая какое-то месиво из шоколада и молока. Появилась Бетти, он передал ей конверт, после чего она вышла. Гринберг оставался там еще некоторое время, до тех пор пока уже не мог больше переносить вида содержимого своего стакана, затем вернулся в гостиницу.

Он выждал два часа, после чего позвонил миссис Стюарт:

— Мне только что сообщили, что ваш сын самовольно отправился в столицу.

Он подождал, пока она успокоится, затем добавил:

— Миссис Стюарт, я все еще нахожусь в Уэствилле, но скоро полечу в столицу. Не согласитесь ли вы отправиться со мной? Мой корабль быстрее, чем коммерческие авиалинии.

Полчаса спустя они вылетели в столицу.

Мистер Кику увидел Джона Томаса впервые. Он был настолько старше мальчика, что мог бы приходиться ему дедушкой. Однако обращался к нему как к равному. Поблагодарил его за то, что он приехал, и предложил перекусить. Коротко объяснил ему, что Ламокс не желает возвращаться к себе на родную планету, если Джон Томас не отправится вместе с ним, и что для самих хроший очень важно, чтобы Ламокс обязательно вернулся. Что касается нас, то это для нас тоже очень важно, но по другим причинам.

— Вы имеете в виду, — прямо спросил Джон Томас, — что они собираются начать войну, если я не полечу? Во всяком случае, так говорится в газетах.

Мистер Кику выдержал небольшую паузу.

— Они могут это сделать, но я имел в виду не это. Сомневаюсь, что хрошии попытаются сделать что-либо, если ваш друг Ламокс будет против этого — а я полагаю, что так и случится, поскольку тогда и вам будет грозить опасность. Например, в результате их нападения на нашу планету.

— О, я в этом совершенно уверен. Если, конечно, Лами сумеет на них повлиять. Но почему они обязательно будут слушаться его? Он что, королевского происхождения или что-то в этом роде?

— Возможно, слова «королевское происхождение» подходят. Хотя мы и не знаем их обычаев, но желания Ламокса весьма и весьма уважаются.

Джон Томас с удивлением покачал головой.

— Это кажется странным и даже забавным, если вспомнить, как я обращался с ним.

— Во всяком случае, я не собираюсь просить вас, чтобы, вы спасли нас от возможной войны. Я думаю о позитивных сторонах проблемы, а не о негативных. Мы хотели бы установить дружеские отношения с этими существами. Я просил вас приехать сюда, чтобы узнать о ваших собственных планах. Если бы вам представилась возможность вместе с Ламоксом отправиться на их планету — она называется Хрошиюд, — что бы вы ответили на это? Конечно, можете подумать, если не хотите отвечать сразу.

Джон Томас сделал глотательное движение.

— Мне не нужно обдумывать это. Конечно, я бы поехал.

— Не торопитесь.

— Я вовсе не тороплюсь. Я нужен Лами. Он никогда не бывает счастлив, если остается среди незнакомцев. К тому же, он сам хочет, чтобы я поехал с ним. Вы же не думаете, что я подведу его, правда?

— Нет. Но это очень серьезное решение. Ведь вы отправитесь за тысячу световых лет от дома.

Джон Томас пожал плечами.

— Мой прадедушка летал туда, почему бы и мне этого не сделать?

— М-да… конечно. Я все время забываю, чей вы потомок. Но разве вас не интересует, кто еще из землян отправится с вами? И будут ли такие вообще?

— Вот оно что. — Джон Томас поразмыслил над сказанным. — Думаю, с этими деталями разберутся как-нибудь без меня. Это ведь не мое дело.

— Конечно, эти детали будут продуманы, — сказал мистер Кику. Затем встал. — Благодарю вас за то, что вы приехали.

— Не стоит благодарности, сэр. А когда же я могу увидеться с Лами?

Мистер Кику поджал губы.

— Не прямо сейчас. У нас есть некоторые проблемы, которые нужно прежде урегулировать. А пока будет очень неплохо, если вы приятно проведете время. Я дам вам человека, который будет вашим гидом и оплатит все ваши расходы. Заодно будет за вами присматривать.

— Присматривать? Зачем? Ведь я же взрослый.

— Да, вы взрослый. Но есть и другие причины. Например, я бы не хотел, чтобы вы разговаривали с репортерами. Вы ничего не имеете против? Конечно, у меня нет никаких прав запрещать вам это, но тем не менее…

— Нет, мистер Кику. Если это нужно, я не буду разговаривать с ними.

— Да, это было бы полезно для дела.

Мистер Кику принимал Джона Томаса в своем кабинете, сидя за рабочим столом. А миссис Стюарт он принял в роскошно обставленной гостиной без всяких рабочих столов и делового оборудования, специально обустроенной психологами, чтобы создавать интимную обстановку домашнего уюта. Мистер Кику знал, что ему предстоит довольно трудная встреча.

Он предложил ей чай и повел разговор так, чтобы затрагивались в основном всякие пустяки.

— Это замечательно, что вы приехали, мадам. Желаете сахар, лимон?

— Нет, ни то, ни другое. Мистер Кику, я должна сразу же внести ясность…

— Попробуйте вот эти маленькие печеньица. Удобно ли вас устроил мистер Гринберг?

— Что? А, да, чудесный номер, из окна вид на райский сад. Но, мистер Кику…

— Мне было весьма неудобно просить вас приехать сюда. Но я — узник своих обязанностей, вы понимаете меня? — Он беспомощно развел руками. — В некоторых случаях я не могу оставить столицу.

— Это понятно. Но…

— Я очень ценю вашу любезность. Безусловно, вы можете пребывать в столице в качестве официального гостя правительства так долго, сколько сочтете нужным. Столица стоит того, чтобы осмотреть ее, даже если вам уже не раз приходится бывать в ней… Конечно же, вы наверняка здесь бывали, не так ли? Тем не менее, думаю, вы сможете сделать здесь неплохие покупки.

— Ну, прежде всего должна сказать, что оказалась здесь впервые. А некоторые из здешних магазинов выглядят очень заманчиво.

— Тогда доставьте себе это удовольствие, дорогая леди. Нет никаких препятствий к тому, чтобы вы совместили приятное с полезным. И это, я полагаю, подводит нас к делу. Я имел беседу с вашим сыном…

— Мистер Кику…

— Пожалуйста, не перебивайте меня, я буду очень краток. Мы собираемся отправить довольно многочисленную делегацию с культурными и научными целями на планету хроший. Я хотел бы включить в нее вашего сына в качестве специального атташе. Он сам выразил желание поехать.

Он ждал взрыва с ее стороны.

— Это совершенно невозможно! Полностью исключено!

— Но почему, миссис Стюарт?

— Мистер Кику, да вы просто какой-то бездушный зверь! Я ведь знаю, чего вы хотите. Вы хотите отдать моего сына, моего единственного ребенка, этим монстрам в качестве заложника. Это возмутительно!

Он покачал головой.

— Мэм, вы просто введены в заблуждение газетной статьей, не соответствующей фактам. Разве вы не видели более поздние сообщения в газетах? Например, речь министра в Совете?

— Нет, но…

— Я дам вам эту газету. Там объясняется вся та чепуха, которая почему-то попала на страницы газет. А кроме того, в ней подтверждается традиционная политика нашей Федерации: каждый за всех и все за одного, против всей Галактики, если это будет нужно. В нашем случае ваш сын как раз является тем одним, за которого выступают все. За него готова постоять не одна планета, но вопрос о его защите и не возникал. Ваш сын будет всего лишь одним из членов мирной делегации, посланной на дружественную планету. Он поможет построить культурный мост между двумя цивилизованными, но очень отдаленными друг от друга расами.

— Вот как? А в газете говорилось, что эти хрошии требуют, чтобы вы отдали им моего сына в качестве заложника. Попробуйте-ка объяснить мне это, если сможете.

— Это связано с трудностями перевода. Они попросили, чтобы ваш сын был послан, просили от лица той самой хрошии, которая была членом вашей семьи в течение многих лет и звалась Ламокс, поскольку она глубоко привязана к вашему сыну. И эти дружба и понимание между существами столь разными — одна из величайших задач, которые когда-либо выпадали человечеству с тех пор, когда люди открыли, что не являются единственными наследниками Всемогущего Бога. Это редчайшее стечение обстоятельств позволит нам сократить период недоразумений и болезненного непонимания, связанный со множеством проб и ошибок, иногда растягивающийся на многие годы. — Он сделал паузу. — Мне кажется, ваш сын — это подарок, который преподнесла нам судьба.

Миссис Стюарт фыркнула.

— Судьба? Это чепуха!

— Вы совершенно уверены в том, что говорите, мэм?

— Совершенно уверена. Мой сын ни в коем случае никуда не поедет. На следующее неделе он должен поступить в колледж. Именно там его место.

— Так, значит, вас беспокоит вопрос его образования, мэм?

— Что? Конечно, беспокоит. Я хочу, чтобы он получил хорошее образование. Его отец оставил для этого деньги, и я намерена выполнить его волю.

— В таком случае, могу вас успокоить. В составе делегации, кроме посольства, отправляется еще и культурная, научная, экономическая и торговая миссии, укомплектованные множеством специалистов и ученых самого высокого класса. Ни в одном колледже в мире нет такого количества светил науки. Даже самые крупные институты вряд ли могут конкурировать с этим. У вашего сына будет возможность для систематического обучения, и когда он получит диплом, тот будет выдан Институтом космических исследований. — Он улыбнулся. — Как, это вам подойдет?

— Никогда не слышала о подобной глупости. Во всяком случае, институт — это ведь не колледж.

— Но он может выдать диплом. И даже если раньше ему этого делать не приходилось, мы изменим правила. Но диплом — не самое важное, мэм. Дело в том, что ваш сын получит исключительно высокое научное образование, с которым вряд ли может сравниться какое-либо другое. Он, вроде бы, желает изучать ксенологию? Ну что ж, он не только получит самых лучших преподавателей, но и будет жить прямо как бы в ксенологической лаборатории и принимать непосредственное участие в исследованиях. Мы очень мало знаем о хрошиях, и он будет работать на переднем крае науки.

— Но он не будет изучать ксенологию.

— Да? Но он сказал мистеру Гринбергу, что желает изучать ее.

— Да, была у него эта глупая идея, но я не намерена ему это позволять. Он будет обучаться какой-нибудь солидной профессии. Например, праву.

Брови мистера Кику поползли вверх.

— Умоляю вас, миссис Стюарт, только не это. Я сам по профессии адвокат, и в конечном счете он может оказаться на моем месте.

Она злобно посмотрела на него, и он продолжил:

— Вы могли бы объяснить мне, почему хотите лишить его этой возможности?

— Но я не… Я не вижу никаких причин, почему бы мне поступать иначе, мистер Кику, и считаю, что наш разговор бесполезен.

— Полагаю, что нет, мэм. Вы позволите мне рассказать вам кое-что? — Он принял молчание за знак согласия и продолжил: — Эти хрошии, они непохожи на нас. То, что вам кажется естественным, то необычно для них, и наоборот. Если и есть что-то общее между нашими расами, то это разум. Они кажутся такими недружелюбными, такими далекими от нас, что я, наверное, оказался бы в отчаянии, если бы не одно обстоятельство. Можете ли вы догадаться, какое именно?

— Нет, не могу.

— Это ваш сын и Ламокс. Они указывают на возможности, которые могут быть реализованы, если мы постараемся приложить усилия, чтобы достичь их. Но я отвлекся. Более чем сто лет назад юное существо встретилось с дружелюбным незнакомцем и отправилось с ним. Вы знаете часть этой истории. Вторую часть я вам сейчас расскажу — она стала известной от переводчика и специалистов-ксенологов. Эта маленькая хрошия была очень важна для них, и они очень хотели, чтобы она вернулась. Их обычаи непохожи на наши. Им нужно соединить шесть различных типов генетического материала в схеме, излагать которую слишком долго. Эта маленькая хрошия должна сыграть важную роль в соответствии с планом, составленным около двух тысяч лет назад, примерно во времена Иисуса Христа. И этот план был частью еще более важного замысла — развития расы, опережающей нас, как мне сказали, примерно на тридцать восемь тысяч лет. Вы в состоянии представить себе такое, миссис Стюарт? Я, например, с трудом представляю. То есть, этот план ведет начало от тех времен, когда один из кроманьонцев обсуждал с неандертальцами цену за их планету. Но, вероятно, причина этого — в том факте, что мы представители короткоживущей расы, если говорить об индивидуальной жизни. Что бы вы сделали, если бы ваш ребенок потерялся и отсутствовал в течение столетия? Обсуждать это бессмысленно. Но известно, как поступили в этом случае хрошии. Они не слишком беспокоились, что с ней приключится что-нибудь плохое. И, конечно, они не думали, что она умерла, просто ее местонахождение было неизвестным. Они не умирают так просто. Они даже от голода не могут умереть. Вы слышали что-нибудь о ленточных червях-планариях?

— Мистер Кику, я никогда не интересовалась ксенобиологией.

— Я сделал ту же ошибку, мэм, и даже спросил: «А с какой они планеты?» Оказывается, планарии — наши сожители по планете, и на Земле их даже больше, чем людей. Но у них есть нечто общее с хрошиями: для них обоих характерно, что особи растут, когда питаются, и уменьшают свои размеры, когда не получают пищи… И, в общем-то, похоже, что эти хрошии бессмертны. Если, конечно, не произойдет несчастного случая. Я сначала удивлялся, что Ламокс настолько больше остальных хроший. Но в этом нет ничего таинственного. Вы слишком хорошо его кормили.

— Я всегда говорила это Джону Томасу!

— Как бы там ни было, это не причинило ей никакого вреда. Они уже сокращают ее размеры. Похоже, хроший даже не рассердило, что она была похищена и увезена.

Они знали, что у нее очень живой характер, и она сама искала приключений. Такой ее воспитывали. Но они хотели, чтобы она вернулась. И искали ее год за годом, идя по единственному следу, который имели: она могла улететь лишь с одной группой пришельцев из космоса. Они знали, как выглядят эти существа, но не знали, из какой части Вселенной те прибыли. Это, конечно, поставило бы перед нами очень большие трудности — но не перед ними. Похоже, они потратили целое столетие на то, чтобы проверять различные слухи, наводить справки, исследовать незнакомые планеты, и все это в течение времени, которое по их масштабам его ответствует всего лишь нескольким месяцам в нашем понимании. Конечно, по прошествии какого-то времени они в любом случае нашли бы ее, и тогда также не испытывали бы к нам ни благодарности, ни возмущения. С нами просто не считались. Могло случится так, что это был бы наш первый и последний контакт с «благородными» хрошиями, если не произошло бы некоторого осложнения, а именно: хрошия, которая хоть и выросла, но все еще очень молода, отказывается уехать без своего монстрообразного друга — конечно, монстрообразного с точки зрения хроший. Это было для них страшным ударом, но принудить ее они не в силах. Насколько велико было их разочарование, вы вряд ли сможете даже вообразить. Спаривание, запланированное еще тогда, когда Цезарь воевал с галлами, теперь, когда все уже готово к этому, когда остальные партнеры уже подросли и пришла пора встретиться, не может состояться, потому что Лами отказывается ехать домой. Она не проявляет никакого интереса к своей судьбе — не забывайте, что она еще очень молода. У наших собственных детей тоже отсутствует чувство ответственности перед обществом. Во всяком случае, она и не думает уезжать без Джона Томаса Стюарта, — он развел руками. — Можете себе представить сложность положения, в котором они оказались?

Миссис Стюарт поджала губы.

— Я очень сожалею, но меня это не касается.

— Да, пожалуй, это так. В таком случае, думаю, самое простое будет позволить Ламоксу вернуться домой. К вам домой, я имею в виду…

— Что? Ну нет!

— Мэм?..

— Вы не смеете присылать это животное обратно. Этого я уже не вынесу.

Мистер Кику почесал подбородок.

— Я вас не понимаю, мэм. Ведь это же дом Ламокса в течение более длительного срока, чем он был вашим домом. Думаю, раз в пять более длительного. Кроме того, насколько я понимаю, это даже не ваша собственность, а вашего сына. Я правильно говорю?

— Это совершенно неважно. Я не потерплю, чтобы мне навязывали это чудовище.

— Это решит суд, и немалое значение будет иметь мнение вашего сына. Но зачем вам доводить до всего этого? Я же пытаюсь найти путь, который будет наилучшим для вашего сына.

Она сидела молча, тяжело дыша, и мистер Кику дал ей возможность прийти в себя. Наконец она сказала:

— Мистер Кику, я потеряла в космосе своего мужа. Я не позволю, чтобы мой сын пошел по тому же пути. Я хотела бы, чтобы он остался и жил на Земле.

Он печально покачал головой.

— Миссис Стюарт, сыновей теряют в момент их появления на свет.

Она вытащила носовой платок и вытерла глаза.

— Я не могу позволить ему уйти в космос. Он мой единственный маленький мальчик.

— Он мужчина, миссис Стюарт. Мужчины и в более раннем возрасте, бывало, умирали в битвах.

— Вы что же, думаете, что именно это и делает мужчину мужчиной?

Он продолжил:

— Обычно я называю своих помощников парнями, поскольку сам уже пожилой человек. Вы тоже думаете о своем сыне как о мальчике, потому что в сравнении с ним являетесь, извините меня, пожилой женщиной. Но представление, что мальчик становится мужчиной в какой-то определенный день своего рождения — это всего лишь юридическая фикция. Ваш сын уже мужчина, и у вас нет никакого морального права обращаться с ним как с ребенком.

— Какие ужасные вещи вы говорите! Это неправда. Я хочу только помочь ему, указать правильный путь.

Мистер Кику мрачно улыбнулся.

— Мадам, очевидно, самая распространенная слабость человеческой расы заключается в стремлении оправдывать самые эгоистические побуждения. Я еще раз обращаю ваше внимание: у вас нет никакого права лепить из него то, что вы хотите.

— У меня больше прав на это, чем у вас! Я — его мать!

— Разве слово «родитель» синоним слова «владелец»? Во всяком случае, мы с вами смотрим на это с очень разных позиций. Вы стараетесь лишить его тех возможностей, которые открыты для него, а я стараюсь помочь ему заняться тем, что он сам хочет делать.

— Из самых низких побуждений!

— Что касается моих побуждений, то это не предмет для обсуждения, как, впрочем, и ваши, — он встал. — Как я уже сказал, мне кажется, нет смысла продолжать разговор.

— Я не позволю ему. Он все еще несовершеннолетний. У меня есть права!

— Ограниченные права, мэм. Юридически он имеет право разойтись с вами.

Она глотнула воздух.

— Он никогда не сделает этого со мной, его собственной матерью.

— Возможно. Но наши суды по делам несовершеннолетних давно уже смотрят с сомнением на пользу родительских прав. И принуждение в вопросе выбора карьеры обычно решается в них вполне однозначно. Миссис Стюарт, лучше прямо смотреть в глаза неизбежности. Не препятствуйте ему, если не хотите совсем потерять его. Он все равно уйдет.

15. Недипломатические отношения.

Мистер Кику вернулся в свой кабинет, причем желудок его пошаливал. Но он не стал предпринимать против расстройства никаких действий. Вместе этого склонился над столом и сказал:

— Сергей, загляните ко мне.

Гринберг вошел и положил на стол две катушки с записями.

— Как я рад отделаться от всего этого. Фу!

— Пожалуйста, сотрите их, а затем забудьте обо всем услышанном.

— С удовольствием.

Гринберг положил катушки в углубление на столе.

— Шеф, почему вы не сделали ему укол милосердия?

— К сожалению, не мог.

— Уэс Робинс был довольно-таки грубоват. У меня осталось такое чувство, словно я подглядывал в замочную скважину. Почему вы захотели, чтобы я ознакомился со всем этим? Мне вовсе не обязательно было об этом знать. Или необходимо?

— Нет, но когда-нибудь вам потребуется знать, как все это делается.

— Да. Шеф, вы действительно собирались уйти в отставку, если бы он вас уволил?

— Не задавайте глупых вопросов.

— Извините. Ну, а как эта проблема?

— Она не хочет пускать его.

— Нет?

— Но это неважно. Он все равно поедет.

— Она будет вопить как сумасшедшая, собирая всех газетчиков.

— Конечно, — мистер Кику наклонился над столом. — Уэс?

— Мистер Робинс находится на похоронах министра иностранных дел Венеры, — ответил женский голос, — вместе с господином министром.

— Ах, да. Попросите его, пожалуйста, зайти ко мне, когда он вернется.

— Да, мистер Кику.

— Благодарю вас, Шизуко, — помощник министра повернулся к Гринбергу. — Сергей, когда вам поручили эту миссию, временное назначение дипломатическим чиновником первого класса было утверждено в качестве постоянного.

— В самом деле?

— Да. И к вам, конечно, будут обращаться газетчики. Вы теперь занимаете высокую дипломатическую должность с постоянным статусом. Я не буду заявлять, что назначение постоянное, в течение девяноста дней, чтобы за это время кое-кто немного успокоился.

На лице Гринберга не отразилось никаких эмоций.

— Очень мило, — сказал он. — Но за что? За то, что я регулярно чищу зубы? Или потому что мой портфель всегда натерт до блеска?

— Вы направляетесь на Хрошиюд в качестве руководителя миссии. Мистер Макклюр будет послом, но я сильно сомневаюсь, что он когда-нибудь выучит их язык — что, конечно, означает, что вся тяжесть переговоров ляжет на вас! Поэтому вам необходимо выучить их язык хотя бы в минимально необходимом объеме, и немедленно. Вы меня понимаете?

Гринберг понял это следующим образом: «Макклюр будет говорить с ними через тебя, а значит, тебе придется отсеивать все сказанные им глупости».

— Да, — проговорил он задумчиво, — но как насчет доктора Фтаемла? Возможно, посол предпочтет использовать в качестве переводчика его, а не меня. — А про себя он добавил: «Шеф, ведь вы не подложите мне такую свинью? Макклюр может сотворить какую-нибудь глупость через Фтаемла, а не через меня, и в этом случае я окажусь в безвыходном положении в девятистах световых лет от Земли без вашей поддержки».

— К сожалению, — сказал Кику, — Фтаемла с вами не будет. Я был вынужден попросить его остаться здесь качестве переводчика для контактов с той миссией, которую оставят хрошии. Он уже принял эту должность.

Гринберг ухмыльнулся.

— Займусь этим всерьез. Я уже начал немного изучать язык хрошии. Он несколько странноват, и после таких разговоров болит горло. Но когда же они успели согласиться на все это? Может, я что-то проспал? Это случилось, пока я был в Уэствилле?

— Они еще ни на что не согласились, но сделают это.

— Восхищаюсь вашей уверенностью, шеф. Мне они кажутся такими же упрямыми, как миссис Стюарт. Фтаемл рассказал мне, пока вы беседовали с ней, что они усиленно нажимают в вопросе с мальчиком Стюартом. Теперь, когда вы знаете, что он согласен поехать, не пора ли их успокоить? Фтаемл очень волнуется. Он говорит, что единственное, что мешает им напасть на нас, это опасение разгневать Ламокса, друга Стюарта.

— Нет, — ответил Кику, — мы пока еще не будем говорить им об этом. Не сообщим даже доктору Фтаемлу. Я хочу, чтобы они некоторое время пребывали в ожидании.

Гринберг выдавил из себя смешок.

— Шеф, — медленно произнес он, — не означает ли это, что мы напрашиваемся на неприятности? Или они вовсе не такие могущественные? Если нам придется мериться с ними силами, сумеем ли мы победить?

— Очень сомневаюсь в этом, но в наших руках мальчик Стюарт — и это козырная карта.

— Надеюсь, что так оно и есть. Я, конечно, не собираюсь оспаривать ваш опыт, но риск слишком велик. Может, стоит сообщить об этом людям?

— Да. Но мы не будем сообщать.

— По-прежнему продолжаем всё скрывать?

— Сергей, — сказал он медленно, — с тех пор, как первая ракета достигла Луны, наше общество непрерывно находится в состоянии кризиса. Три столетия ученые, инженеры и исследователи постоянно осваивают новые районы космоса, обнаруживают новые опасности, попадают в новые ситуации. И каждый раз политикам приходится буквально склеивать из кусков разрушенное, преодолевая те же трудности, что и жонглер, работающий со слишком большим количеством предметов. Это неизбежно. Но каким-то образом нам удавалось сохранить республиканскую форму правления и поддерживать демократию. Мы можем гордиться этим. Но существующая сейчас демократия — не настоящая, и таковой быть не может. Мне кажется, наш долг состоит в том, чтобы поддерживать, это общество в состоянии равновесия, пока оно не приспособится к этому чуждому и ужасающему миру. Конечно, приятно было бы обсуждать каждую проблему, решать спорные вопросы голосованием и во всех делах отдавать приоритет коллективному мнению большинства. Но очень редко удается добиваться результата таким простым способом. Гораздо чаще, когда возникает опасная ситуация и решается вопрос жизни или смерти, мы уподобляемся лоцману на корабле. Разве может лоцман в это время вступать в дискуссию с пассажирами? Или же его задача состоит в том, чтобы, используя все свое умение и опыт, безопасно доставить их домой?

— В вашем изложении все выглядит убедительно, шеф, но у меня есть сомнения в том, что вы правы.

— У меня тоже есть сомнения, — ответил мистер Кику. — Я хочу созвать конференцию с участием хроший на завтрашнее утро.

— Замечательно, сейчас скажу об этом Фтаемлу. За одну ночь они вряд ли что-либо предпримут.

— Но поскольку они все-таки беспокоятся и планируют, что им делать, то мы отложим это еще на день день и заставим их беспокоиться еще больше. — Кику задумался. — Передайте, чтобы доктор Фтаемл сказал им следующее: «Наши обычаи требуют, чтобы та сторона, которая больше заинтересована в переговорах, перед их началом прислала подарки, поэтому они должны нам их прислать. Передайте ему, что ценность подарков показывает серьезность намерений договаривающейся стороны. Слишком бедный подарок может оказать неблагоприятное воздействие на исход дела.

Гринберг снова ухмыльнулся.

— Очевидно, вы задумали какой-нибудь фокус, но я его не понимаю. Фтаемл знает, что наши обычаи вовсе не требуют всего этого.

— Можешь ли ты убедить его, что это один из существующих обычаев, с которым он просто еще не сталкивался? Или лучше рассказать ему обо всем откровенно? Я вижу в нем какое-то противоречие. Он лоялен к своим клиентам, но его симпатии — на нашей стороне.

— Лучше с ним не играть. Но убедить раргилианина лгать, когда он выступает в качестве профессионального переводчика… Я сомневаюсь, что он сможет это сделать.

— Все это нужно подать таким образом, чтобы оно не выглядело как ложь. Скажите ему, что это очень старый обычай, — и это действительно правда, — и что мы пользуемся этим обычаев только в том случае, когда обстоятельства достаточно серьезны, — а сейчас это на самом деле имеет место. Дайте ему какое-нибудь подтверждение, предоставьте возможность понять вашу цель и добейтесь, чтобы перевод был такой, какой нам нужен.

— Это можно сделать. Но для чего, шеф? Чтобы казаться более значительными, чем мы есть на самом деле?

— Именно так. Нам приходится вести переговоры с позиции слабости, и поэтому необходимо уже с самого начала хоть в чем-то захватить инициативу. Я надеюсь, что роль просителя, явившегося с подарками, имеет универсальную символику, которая для них означает то же, что и для нас.

— Допустим, они на это не пойдут? Я имею в виду подарки.

— Тогда нам придется подождать, пока они не изменят своего решения. — Кику добавил: — Начинайте подбирать людей для вашей миссии. Завтра представьте мне списки.

Гринберг тяжело вздохнул.

— А я-то хотел сегодня пораньше лечь спать.

— При вашей должности на это трудно рассчитывать. Да, и еще, как только закончится эта конференция, пошлите подходящего специалиста, чтобы посмотреть на их корабле, какие изменения нужно сделать, чтобы разместить пассажиров-землян. Затем мы сообщим об этом хрошиям.

— Минуточку, шеф. Я предпочел бы один из наших кораблей. И может оказаться, что у них вовсе не найдется для нас места.

— Наши корабли тоже последуют за ними. Но хрошия Ламокс полетит вместе с остальными хрошиями, а молодой Стюарт будет вместе с Ламоксом. Поэтому наша миссия должна разместиться также и на их корабле, чтобы мальчика сопровождали другие земляне.

— Да, теперь понял. Извините.

— В нем найдется для них место. Они оставят здесь свою собственную миссию, или же никто никуда не полетит. Сотня хроший освободит достаточно места для размещения сотни наших людей.

— Другими словами, шеф, — сказал мягко Гринберг, — вы настаиваете на заложниках?

— Заложники, — строго сказал Кику, — это такое слово, которое никогда не должен употреблять ни один дипломат.

Он вернулся к своему рабочему столу.

Зал на первом этаже здания Министерства инопланетных дел был выбран для конференции потому, что его двери были достаточно высокими, а полы — достаточно прочными. Возможно, безопаснее было бы провести конференцию в космопорте, как и предлагал Фтаемл, но мистер Кику настаивал, чтобы хрошии явились к нему, чтобы были соблюдены все формальности.

Их подарки были присланы заранее и сейчас выставлены по обеим сторонам зала в большом количестве. Ценность и назначение этих предметов были все еще непонятны. Ксенологи, входящие в штат Министерства, проявляли нетерпение детей, ожидающих подарков ко дню рождения, но мистер Кику приказал им пока что, до окончания конференции, держаться в стороне.

Сергей Гринберг присоединился к мистеру Кику в задней комнате за трибуной, когда делегация хроший входила в зал. Он выглядел весьма озабоченным.

— Не нравится мне все это, шеф.

Кику взглянул на него.

— Почему же?

Гринберг посмотрел на остальных людей, присутствующих здесь — господина Макклюра и человека, который будет исполнять роль Генерального секретаря. Двойник, искусный актер, кивнул и вновь углубился в повторение речи, которую должен будет произнести. Макклюр резко произнес:

— В чем дело, Гринберг? Эти дьяволы что-то задумали?

— Надеюсь, что нет. — Гринберг обратился к Кику: — Я проверил, как выглядит ситуация с воздуха. Пока все в порядке. Мы заблокировали бульвар Солнц отсюда до самого космопорта, и у нас с каждой стороны улицы стянуто достаточно резервов для небольшой войны. Я завис над головой их колонны в тот момент, когда они покинули территорию космопорта, и сопровождал их. Через каждые четверть мили они расставляли свои отряды и устанавливали там какое-то приспособление, похожее на укрепленную огневую точку. Возможно, всего лишь устройство связи с их кораблем, но я в этом сомневаюсь. Полагаю, что это устройство предназначено для военных целей.

— Я тоже так думаю, — согласился мистер Кику.

Министр озабоченно сказал:

— Но послушайте, Кику…

— Прошу прощения, господин Макклюр… Сергей, начальник штаба уже сообщил нам об этом, и я посоветовал Генеральному секретарю, что не следует предпринимать никаких шагов, пока они не попытаются преодолеть наши заслоны.

— Мы можем потерять много людей.

— Да, такое возможно. Но как поступили бы вы, Сергей, будучи на их месте, когда вам потребовалось бы отправиться в лагерь противника для переговоров? Доверяли бы ему полностью? Или же постарались обеспечить себе возможность отступления?

— Г-м-м… да, конечно.

— Я считаю, что это наиболее обнадеживающий признак из всех тех, что у нас есть. Если это оружие — а я полагаю, что это так — то это означает, что они не считают нас такими уж ничтожными противниками. Как правило, артиллерию не готовят против мышей, — он огляделся вокруг. — Ну что же, пора идти. Думаю, они уже достаточно подождали нас. Вы готовы, Артур?

— Конечно. — Двойник Генерального секретаря оторвался от чтения речи. — Этот парень, Робинс, знает, как писать. Он сумел так наполнить предложения шипящими и глухими звуками, что мне предоставляется возможность забрызгать слюной первые ряды.

— Замечательно.

И они вышли в зал: сначала актер, вторым — министр, затем — постоянный помощник министра в сопровождении своего ассистента.

Из длинной процессии хроший, покинувшей территорию космопорта, только дюжина вошла в здание, но и этого было достаточно, чтобы зал казался переполненным. Мистер Кику с интересом смотрел на них. Он увидел хроший впервые. Действительно, в этих существах вовсе не чувствовалось того карикатурного неуклюжего дружелюбия, которое было заметно в рисунках и фотографиях хрошии Ламокс. Это были взрослые особи, хотя и меньше по размерам, чем Ламокс. Один из них, стоявший прямо перед трибуной и сопровождаемый по бокам двумя спутниками, уставился на него. Взгляд был холодный и самоуверенный. Мистер Кику почувствовал себя неудобно, ему хотелось отвести глаза. Но вместо этого он ответил таким же взглядом и напомнил себе, что его гипнотерапевт мог смотреть точно так же, и даже еще лучше, чем эта хрошия. Гринберг тронул его за локоть.

— Они и здесь установили свое оружие, — прошептал он. — Вон там, в задней части зала.

— Не следует показывать, что мы догадываемся, что это — оружие, — ответил мистер Кику. — Будем делать вид, что воспринимаем это как видеозаписывающую аппаратуру.

Доктор Фтаемл находился рядом с хрошией, стоявшей в центре. Помощник министра сказал ему:

— Переведите им, что это — наш Генеральный секретарь, и объясните, что это означает. Скажите им, что он возглавляет семнадцать могучих планет.

Раргилианин был в нерешительности:

— А кто же тогда будет президент Совета?

— Генеральный секретарь в данном случае представляет и эту должность.

— Очень хорошо, мой друг.

Раргилианин начал говорить. Речь его изобиловала звуками высокой тональности и походила на щенячье повизгивание. Хрошия коротко ответила ему на том же языке, и вдруг у мистера Кику совершенно исчезло неприятное ощущение страха, вызванное взглядом этого создания. Глупо испытывать благоговейный трепет перед существом, разговаривающем на языке, похожем на повизгивание скучающего щенка. Но он напомнил себе, что несущие смерть приказы могут быть отданы на любом языке.

Фтаемл заговорил, обращаясь к людям:

— Здесь рядом со мной находится, — и затем воспроизвел имя на языке хроший, — который является командующим корабля и всей экспедиции. Она… нет, возможно, он — будет лучше… Он — наследственный маршал и… — раргилианин вдруг замялся в нерешительности. — У вас нет такого слова, которое полностью передавало бы его ранг. Возможно, удачнее всего будет назвать „мажордом королевского дворца“.

Гринберг неожиданно предложил:

— Может быть, подойдет слово „босс“, доктор?

— Да, это удачное предложение. Именно босс. Ее… его социальное положение не самое высокое, но, практически, его власть почти не ограничена.

Кику задал вопрос:

— Достаточна ли эта власть для ведения переговоров на высоком уровне?

— О да, конечно.

— В таком случае, приступим к переговорам. — Он повернулся к актеру и кивнул ему. Затем проговорил в крышку стола, используя секретную связь:

— Вы все записываете?

Голос, слышимый только у него в ушах, ответил:

— Да, сэр. Вначале у нас почему-то пропало изображение, но сейчас все в порядке.

— Следят ли за происходящим Генеральный секретарь и начальник штаба?

— Полагаю, да, сэр. Все транслируется в их штаб-квартиры.

— Превосходно.

Мистер Кику слушал речь Генерального секретаря. Она была коротка, но произнесена с большим достоинством. Актер читал ее в таком темпе, чтобы Фтаемл успевал переводить. Генеральный секретарь приветствовал хроший на Земле и заверял их, что люди, населяющие Федерацию, счастливы, что хрошии наконец нашли своего потерянного детеныша, и добавил, что это благоприятное обстоятельство должно послужить тому, чтобы хрошии заняли подобающее место в Содружестве Наций и Цивилизаций.

Он сел и моментально как будто заснул с открытыми глазами и лицом, на котором застыла маска доброжелательного достоинства. Этот двойник мог стоять в позе римского диктатора в течение многих часов, не обращая ни малейшего внимания на то, что видит, и на церемонию, развертывающуюся вокруг.

Господин Макклюр говорил кратко, в целом повторив уже сказанное „Генеральным секретарем“ и добавив, что Федерация сейчас готова обсудить любые проблемы, интересующие благородных хроший.

Гринберг наклонился к Кику и прошептал:

— Нужно ли хлопать в ладоши, шеф? Вообще-то положено, но вряд ли они этой поймут.

— Заткнись, — беззлобно сказал мистер Кику. — Доктор Фтаемл, желает ли командор выступить с официальной речью?

— Думаю, что нет. — Фтаемл переговорил с главной хрошией, затем сказал: — Он желает высказать серьезные замечания по поводу двух произнесенных речей, а не произносить третью. Он утверждает, что хрошии вовсе не нуждаются в том, чтобы менее развитые расы общались с ними, и поэтому нельзя ли перейти, наконец, к делу без… дальнейших трюизмов.

— Если и в самом деле у них нет никакой нужды общаться с другими народами, то пожалуйста задайте ему вопрос: почему они прилетели к нам и почему предложили нам подарки?

— Потому что вы настаивали на этом, мой друг, — удивленно ответил Фтаемл.

— Благодарю вас, доктор, но мне не нужны ваши комментарии. Потребуйте ответа от него, и ни в коем случае не пытайтесь подсказывать ему.

— Хорошо, я постараюсь.

Фтаемл обменялся с командором хроший несколькими фразами, состоящими из пронзительного визга, затем повернулся к Кику.

— Прошу меня простить, он говорит, что был вынужден снизойти до вашего ребячества, поскольку это казалось простейшим способом достижения цели. Сейчас он желает обсудить условия передачи Джона Томаса Стюарта.

— Пожалуйста, скажите ему, что этот вопрос пока обсуждаться не может. Повестка дня прежде всего требует, чтобы мы достигли определенности в вопросе установления дипломатических отношений.

— Извините меня, сэр. Понятие „дипломатические отношения“ очень трудно перевести. Я обдумывал это в течение нескольких дней.

— Скажите, что происходящее сейчас может служить примером дипломатических отношений. Свободные народы, ведущие переговоры с позиций равенства, с мирными намерениями, с целью достижения обоюдной пользы.

Раргилианин воспроизвел подобие вздоха:

— Каждое из этих понятий понятий ужасно трудно перевести, но я попытаюсь.

Вскоре он ответил:

— Наследственный маршал говорит, что если то, что мы сейчас делаем, называется дипломатическими отношениями, то вы их уже имеете. Где же, наконец, мальчик Стюарт?

— Не так быстро. Порядок установления отношений должен быть выполнен пункт за пунктом. Они должны принять посольство и миссию, состоящую из представителей культуры, науки и торговли. Они должны оставить у нас аналогичные посольство и миссию. Должны быть запланированы регулярные сообщения между двумя независимыми суверенными мирами. И до тех пор пока мы не достигли соглашения по всем этим пунктам, бессмысленно даже упоминать о Джоне Томасе!

— Я еще раз попробую, — теперь Фтаемл говорил с „боссом“ хроший довольно долго. Ответ же был очень краток. — Он просит передать вам, что все эти пункты их не интересуют и не стоят даже упоминания. Где же мальчик Стюарт?

— В таком случае, — спокойно ответил мистер Кику, — передайте им, что мы не будем вести переговоры с варварами. Передайте им, чтобы они забрали тот мусор — именно такое сильное выражение и подберите, — которым они захламили это помещение, и пускай убираются на свой корабль. Им предлагается отбыть немедленно. Они должны забрать свою бесценную хрошию на борт корабля, применив, если потребуется, силу — если действительно хотят забрать ее, — и им запрещается когда-либо впредь высаживаться на нашей территории.

Выражение лица доктора Фтаемла было таким, что казалось, он готов разрыдаться, — на что он физиологически был неспособен.

— Пожалуйста, я очень прошу, не надо восстанавливать их против себя. Я готов рассказывать сказки, я могу сделать даже то, чего не требует от меня мой профессиональный долг. Но дело в том, что они могут разрушить этот город, даже не обращаясь за помощью на свой корабль.

— Передайте им наш ответ. Конференция окончена.

Мистер Кику встал, показал взглядом остальным, чтобы они следовали за ним, и направился в заднюю комнату.

Двойник пошел вперед. Макклюр схватил Кику за руку и пошел рядом с ним.

— Генри… я согласен, вы руководите всем этим. Но не следует ли нам еще раз поговорить с ними. Они ведь дикие бестии. Это может…

— Мистер Макклюр, — мягко начал Кику, — как сказал когда-то один из наших выдающихся предшественников, имея дело с людьми некоторого сорта, необходимо встать им на мозоль и стоять до тех пор, пока они не извинятся.

Он подтолкнул министра к двери.

— Но предположим, что они не извинятся?

— Это, конечно, рискованный поступок. Но давайте не будем спорить в их присутствии.

Они вошли в комнату, и дверь за ними закрылась.

Гринберг повернулся к Кику.

— Неплохо придумано, шеф. Но что нам делать дальше?

— Будем ждать.

— Хорошо. — Гринберг, нервничая, подошел к устройству связи, укрепленному на стене, и надстроил его на изображение зала. Хрошии не покинули зал. Он видел, что они окружили Фтаемла, которого значительно превосходили по размерам.

Двойник Генерального секретаря обратился к Кику:

— Я больше не нужен вам, сэр?

— Нет, не нужен, Артур. Спасибо, ты сделал все хорошо.

— Благодарю. У меня как раз хватит времени, чтобы снять грим, и я успею на второй тайм.

— Хорошо. Может быть, тебе изменить свою внешность прямо здесь?

— Ерудна, фотографы предупреждены. Они нам подыграют.

Он, насвистывая, вышел, Макклюр сел, закурил сигару, выпустил клуб дыма и отложил ее.

— Генри, нам следует сообщить о происходящем начальнику штаба.

— Он знает. Мы все в ожидании.

Они продолжали ждать. Гринберг внезапно сказал:

— Фтаемл идет к нам.

Он подошел к двери и встретил раргилианина.

Доктор Фтаемл казался очень напряженным.

— Мой дорогой мистер Кику, командор хроший сообщает, что они согласны выполнить ваши странные пожелания ради скорейшего завершения дела. Он настаивает на том, чтобы вы доставили ему мальчика Стюарта.

— Пожалуйста, скажите ему, что он совершенно не понял характера дружеских отношений между цивилизованными людьми. Мы вовсе не торгуем свободой одного из наших граждан для получения каких-то маловажных привилегий, так же как они не стали бы торговать свободой своей хрошии Ламокс. А затем скажите ему, что я приказываю им всем немедленно удалиться.

Фтаемл искренне сказал:

— Я делаю это с очень большим сожалением.

Он вернулся очень скоро.

— Они согласны на ваши условия.

— Превосходно. Пошли, Сергей. Господин Макклюр, вам необязательно появляться там, если вы этого не желаете.

Он вышел в зал, за ним следовали Гринберг и Фтаемл.

Кику показалось, что „босс“ хроший выглядит еще более разгневанным, чем раньше. Но переговоры о деталях пошли очень быстро, а именно: равное количество хроший и человеческих существ, составлявших миссию, затем размещение на корабле хроший людей. Один из присутствующих хроший был назначен послом в Федерацию. Фтаемл заверил их, что этот хроший имел ранг, уступающий только командиру экспедиции.

— И наконец, — сказал командор хроший, — настало время передать нам Джона Томаса Стюарта.

А Фтаемл с беспокойством добавил:

— Я полагаю, вы сделали необходимые приготовления, мой друг? Мне не нравится их тон. Как-то слишком легко они согласились на все.

Ощущая общее удовлетворение, благотворно влияющее на состояние его желудка, Кику ответил:

— Я не вижу здесь никаких трудностей. Мальчик Стюарт сам желает поехать, тем более теперь, когда нас уверили в дружественных отношениях. Пожалуйста, сделайте все, чтобы они поняли, что он летит с ними как свободный человек, а не как раб и не как домашнее животное. Хрошии должны гарантировать его статус и его возвращение на одном из наших кораблей, как только он этого пожелает.

Фтаемл перевел. Вскоре он сообщил ответ:

— Все это принято как вполне допустимое, за исключением одного, что я перевел бы как „незначительная деталь“. Мальчик Стюарт будет состоять в свите хрошии Ламокс. Далее я стараюсь перевести по возможности дословно: естественно, вопрос о возвращении мальчика Стюарта, если он когда-либо возникнет, является личной прерогативой хрошии Ламокс. Если окажется, что он ей надоел или она пожелает отпустить его, корабль ему будет немедленно предоставлен.

— Нет.

— Что вы имеете в виду, сэр, говоря „нет“?

— Просто „нет“. Разговор о мальчике Стюарте закончен.

Фтаемл переговорил со своими клиентами.

— Они говорят, — дал он ответ, — что в таком случае не будет никаких соглашений.

— Я это знаю. Соглашения не заключаются с… у них есть слово, соответствующее понятию „слуга“?

— У них есть слуги разного положения, одни более высокого, другие более низкого…

— Используйте то слово, которым называют слуг самого низкого положения. Скажите им, что не может быть никакого разумного соглашения, потому что слуги совсем не имеют прав на него. Скажите им всем, чтобы они удалились, и сделали это как можно быстрее.

Фтаемл посмотрел на Кику с грустью и печалью.

— Я восхищаюсь вами, мой друг, но не завидую вам.

Он повернулся к командиру экспедиции и визжал, наверное, в течение нескольких секунд. Хроший широко открыл свой рот, посмотрел на Кику и заверещал, как маленький щенок, которого ударили ногой. Фтаемл вздрогнул и отодвинулся.

— Это очень плохое ругательство. Его очень трудно перевести.

Монстр продолжал издавать такие же звуки, Фтаемл отчаянно пытался переводить:

— Я презираю… животные низкого происхождения… съешьте с удовольствием… последуйте назад к вашим предкам и также съешьте их… ваша низкая раса нуждается в том, чтобы ее научили хорошим манерам… похитители маленьких детей… воры… — он остановился и замолчал в величайшем волнении.

Хроший тяжело подошел к трибуне и приподнялся так, что его глаза оказались прямо напротив глаз мистера Кику. Гринберг сунул руку под крышку стола и нащупал кнопку включения устройства, опускающего всю эту площадку на этаж ниже — в этом зале раньше бывали уже беспорядки. Но мистер Кику сидел, каменно храня спокойное выражение на лице. Они смотрели друг на друга, массивное создание, пришедшее из космоса, и маленький пожилой землянин. Ничто не шевельнулось в огромном зале, никто не произнес ни звука. Затем с дальней стороны зала донеслось повизгиванье, как будто из корзинки с новорожденными щенками, и это дало совершенно неожиданный эффект. Командор хроший повернулся так, что пол содрогнулся, и резко прикрикнул на остальных. Ему ответили, и он произнес резкую команду на высоких тонах. Все двенадцать хроший устремились к выходу со скоростью, которую трудно было предположить в столь крупных и неуклюжих на вид созданиях.

Кику встал и смотрел им вслед. Гринберг схватил его за руку.

— Шеф, с вами пытается связаться начальник штаба.

— Передай ему, чтобы он не поспешал сделать что-нибудь. Очень важно, чтобы он не поспешал. Аэрокар все еще ждет нас?

16. "Извините, что мы все испортили".

Джон Томас Стюарт одиннадцатый хотел присутствовать на конференции, и поэтому пришлось прямо запретить ему это, чтобы он не попал туда. Он находился в отеле "Универсаль", в номере из нескольких комнат, который ему, вместе с матерью, предоставили, и играл в шашки со своим телохранителем, когда там появилась Бетти Соренсон вместе с мисс Хольтц. Майра Хольтц, оперативный агент службы безопасности Министерства инопланетных дел, скрывала свою полицейскую профессию под очень приятной внешностью. Инструкции, выданные ей мистером Кику в отношении Бетти, содержали следующее: "Следить за ней очень внимательно. У нее есть талант вызывать беспорядки".

Два телохранителя поприветствовали друг друга, а Бетти сказала:

— Привет, Джонни! Почему ты не там, где раскуривают "трубку мира"?

— Меня туда просто не пустили.

— И меня тоже. — Она осмотрелась. — А где же герцогиня?

— Ушла по магазинам, я все еще получаю от нее воспитательную дозу молчания. Она уже купила семнадцать шляпок. Что ты сотворила со своим лицом?

Бетти повернулась к зеркалу.

— Тебе нравится? Это называется "космические трассы", последний крик моды.

— Ты выглядишь как зебра, заболевшая корью.

— Ну, ты просто деревенщина. Эд, а вам нравится, не правда ли?

Эд Коуэн поднял глаза от доски с шашками и поспешно сказал:

— Не знаю. Жена говорит, что у меня вообще нет никакого вкуса.

— Большинство мужчин лишены вкуса. Джонни, мы с Майрой пришли, чтобы пригласить вас обоих повеселиться в городе… Что вы думаете на этот счет?

Коуэн ответил:

— Мне это не нравится, Майра.

— Это была ее идея, — ответила мисс Хольтц.

Джон Томас возразил Коуэну:

— А почему бы и нет? Мне уже надоели шашки.

— Ну… мне приказано, чтобы между нами и Министерством постоянно имелась возможность для связи. Вы сейчас можете потребоваться в любую минуту.

— Это не проблема, — сказала Бетти. — У вас же есть при себе карманное устройство? Во всяком случае, у Майры есть.

Коуэн покачал головой:

— Нет, давайте не будем рисковать.

— Я что, арестована? — настаивала Бетти. — Или, может быть, Джонни арестован?

— Нет, это всего лишь меры предосторожности.

— Тогда можешь поцеловать его в зад, Джонни. Или — оставайся и играй с ним в шашки. А то, может, пойдем, Джонни?

Коуэн взглянул на мисс Хольтц. Та осторожно сказала:

— Я полагаю, в этом ничего плохого не будет, Эд. Мы же будем вместе с ними.

Коуэн пожал плечами и встал. Джонни сказал Бетти:

— Я не могу появиться с тобой на людях, когда ты выглядишь вот так. Сначала пойди и умойся.

— Но, Джонни, я затратила два часа, чтобы наложить эту косметику.

— И, конечно же, за счет налогоплательщиков?

— Ну и что?

— Пойди и умойся. Иначе мы никуда не пойдем. Вы согласны со мной, мисс Хольтц?

Специальный оперативный агент мисс Хольтц, кроме обычной косметики, имела только изображение цветка на левой щеке. Она задумчиво сказала:

— Бетти не нуждается в этом. По крайней мере, в ее возрасте.

— Ну, вы просто пуритане какие-то, — резко ответила им Бетти, показала Джонни язык и медленно проследовала в ванную. Когда она вышла, лицо ее было розовым и чистым.

— Теперь я чувствую себя голой. Ну что ж, пойдемте.

Затем произошла небольшая перепалка в лифте, в которой победил Эд Коуэн, и они направились на крышу, чтобы взять аэротакси для осмотра города, вместо того чтобы идти по улицам.

— Вы оба, ребята, за последнее время стали слишком известны. Ваши фотографии были во всех газетах. А в этом городе всяких психов больше, чем в любом сумасшедшем доме. Я не хочу, чтобы у нас были какие-нибудь неприятности и несчастные случаи.

— Если бы ты не позволил застращать меня, то сейчас меня было бы не узнать.

— Но он, во всяком случае, легко узнаваем.

— Мы могли бы его тоже украсить. Любое мужское лицо тоже можно улучшить с помощью косметики.

Они поднялись на лифте на крышу и взяли аэротакси.

— Куда летим, шеф?

— О, — сказал Коуэн, — просто полетим над городом, посмотрим достопримечательности. Оплата почасовая.

— Как пожелаете. Но над бульваром Солнц пролететь я не могу. Там какой-то парад или что-то в этом роде.

— Я в курсе.

— Послушайте, — вмешался Джонни, — отвезите нас в космопорт.

— Нет, — встрял Коуэн. — Только не туда.

— А почему, Эд? Ведь я еще не видел Ламокса. Я хочу посмотреть на него. Может, он плохо себя чувствует.

— Это одна из тех вещей, которые тебе нельзя делать, — сказал ему Коуэн. — Корабль хроший на отдельном огражденном пространстве, вне нашей досягаемости.

— Но ведь можно посмотреть на него с воздуха, не так ли?

— Нет.

— Но…

— Да не спорь ты с ним, — сказала Бетти. — Мы наймем другое такси. У меня есть деньги, Джонни. Пока, Эд.

— Послушайте, — начал возмущаться водитель такси, — могу довезти вас хоть до Тимбукту. Но не могу бесконечно висеть над посадочной площадкой — за это можно получить нагоняй от полиции.

— Хорошо, направляемся в космопорт, — сказал Коуэн, махнув на все рукой.

По периметру территории площадью в несколько акров, на которой располагались хрошии, стояло заграждение. В одном месте оно было разобрано для прохода делегации по бульвару Солнц, но весь путь был огражден по тротуару до самого здания Министерства. Посредине огражденной территории стоял посадочный бот хроший, приземистый и очень неуклюжий, размерами почти с земной звездолет. Джонни посмотрел на него и задумался, как все должно выглядеть на Хрошиюде. При этой мысли он почувствовал себя неуютно, не потому что боялся, а потому что еще не сказал Бетти, что улетает. Он несколько раз уже пробовал начать этот разговор, но всякий раз что-то не клеилось. А поскольку сама она никогда не касалась этой темы, он считал, что ей пока об этом ничего не известно.

В воздухе были и другие наблюдатели. Внизу собралась немногочисленная толпа зевак, вытянувшаяся вдоль заграждений. В столице ничто долго не вызывало удивления, ее жители утверждали, что привыкли ко всему, да и сами хрошии не были столь уж фантастическими существами в сравнении с доброй дюжиной некоторых других дружественных рас, членов Федерации.

Хрошии целой группой расположились у основания своего корабля. Они проделывали какие-то непонятные манипуляции с установленными там предметами. Джонни пытался сосчитать их, и подумал, что это занятее похоже на попытку угадать число монет в бутылке. Дюжина уж точно, но может и больше.

Такси зависло неподалеку от выстроившихся в линию патрульных полицейских машин. Внезапно Джонни воскликнул:

— Эй, вон Лами.

Бетти наклонилась вбок, вытянув шею.

— Где, Джонни?

— Вон, с той стороны от их корабля, — он повернулся к водителю. — Послушайте, мистер, вы не могли бы облететь, чтобы мы оказались ближе вон к тому месту, так близко, насколько нас подпустят.

Водитель повернулся к Коуэну. Тот кивнул. Они обогнули полицейские машины и двинулись к кораблю хроший с другой стороны. Водитель выбрал место между двумя полицейскими аэрокарами и немного далее от корабля. Ламокс теперь был виден совершенно отчетливо. Около него находилась группа хроший, над которыми он возвышался.

— Был бы у нас бинокль, — сказал Джонни. — Я не могу рассмотреть его как следует.

— У меня в бардачке есть бинокль, — сказал водитель.

Джонни достал его. Это был простой оптический инструмент, никакой электроники. Но Ламокса теперь стало видно лучше. Он смотрел прямо в лицо своего друга.

— Как он выглядит, Джонни?

— Выглядит нормально. Немного похудел, мне кажется. Может, они его плохо кормят?

— Мистер Гринберг сказал мне, что они вообще его не кормят. Я думала, ты знаешь об этом.

— Что? Они не должны поступать с ним так плохо!

— Не думаю, что мы можем что-то сделать в этом отношении.

— Ну ладно. — Джон Томас опустил стекло и попытался получше разглядеть происходящее внизу. — Послушайте, мистер, вы не могли бы опуститься и подлететь еще чуточку поближе? Мне хочется получше разглядеть его.

Коуэн покачал головой. Водитель проворчал:

— Я не хочу никаких ссор с полицейскими.

Но он все же подвинул вперед свою машину, пока не оказался на одной линии с полицейскими аэрокарами. Почти в тот же момент из ближайшего аэрокара раздался усиленный мегафоном голос:

— Эй, там, номер 84, куда лезете на своей консервной банке? Выбирайтесь оттуда поскорее.

Водитель произнес что-то нечленораздельное и начал выполнять приказ. Джон Томас, все еще держа бинокль у глаз, произнес:

— Ну вот… — затем добавил. — Интересно, услышит ли он меня? Лами! — закричал он в окно. — Эй, Ламокс!

Хрошия подняла голову и стала озираться. Коуэн схватил Джона Томаса и попытался закрыть окно, но Джонни отпихнул его.

— Идите вы к черту! — зло сказал он. — Я уже достаточно долго подчинялся вам. Ламокс! Это я, Джонни! Здесь, наверху. Иди сюда…

Коуэн наконец затащил его в машину и закрыл окно.

— Я знал, что нам не следовало выходить из номера. Водитель, давайте выбираемся отсюда.

— С преогромным удовольствием.

— Но не удаляйтесь от полицейского кордона. Я хочу видеть, что происходит.

— Выбирайте что-нибудь одно.

Чтобы видеть, что происходит, бинокля не требовалось. Ламокс направился к барьеру, прямиком в сторону аэротакси, разбрасывая остальных хроший направо и налево. Он достиг заграждения и даже не сделал попытки перепрыгнуть через него.

— Боже мой, — тихо произнес Коуэн. — Но силовое поле остановит его.

Не остановило. Ламокс несколько замедлил ход, но его могучие ноги продолжали ступать вперед, словно пронизанный силовыми линиями воздух был густым болотом. С неумолимостью ползущего ледника хрошия продвигалась в сторону аэротакси.

И другие хрошии тоже прошли через пролом в заграждении. И прошли далее, несмотря на то, что силовое поле было усилено до предела. Коуэн видел, как Ламокс, вырвавшись на свободу, миновав зону действия поля, помчался галопом, а люди разбегались перед ним. Коуэн крикнул:

— Майра, свяжись с военными, а я установлю контакт с Министерством!

Бетти схватила его за руку.

— Не делайте этого!

— Что? Опять вы вмешиваетесь? Заткнитесь, или твой затылок попробует твердость моей ладони.

— Мистер Коуэн, выслушайте меня внимательно, — быстро заговорила она, — совершенно бессмысленно звать кого-либо на помощь, Ламокс не послушает никого на свете, кроме Джонни, а они не послушают никого, кроме Ламокса, и вы это прекрасно знаете. Поэтому приземлитесь, чтобы он мог поговорить с Лами, иначе пострадает огромное количество людей, и в этом будете виноваты вы.

Оперативный агент службы безопасности первого класса Эдвин Коуэн внимательно посмотрел на нее, и в его сознании пронеслась вся его прошлая карьера, а также надежды на будущее. Затем он почти мгновенно принял важное решение.

— Приземляйтесь, — выпалил он. — Опускайтесь на землю и выпустите меня и этого парня.

Водитель простонал:

— Это вам придется оплатить дополнительно, — но приземлился так быстро, что их встряхнуло. Коуэн распахнул дверь и вместе с Джоном Томасом выскочил наружу. Майра Хольтц попыталась удержать Бетти, но это ей не удалось. Та тоже выпрыгнула из аэротакси в тот момент, когда оно уже оторвалось от земли.

— Джонни! — визгливо пропищал Ламокс и раскрыл могучие руки в жесте, который во всей Галактике означает приветствие. Джон Томас подбежал к звездному зверю.

— Лами! У тебя все в порядке?

— Конечно, — сказал Ламокс. — А почему могло быть не так? Привет, Бетти!

— Привет, Лами!

— Хотя я очень голоден, — добавил Ламокс задумчиво.

— Мы все это изменим.

— Очень хорошо. Но мне сейчас не полагается есть.

Джон Томас хотел что-то ответить на это удивительное замечание, но тут ему на глаза попалась мисс Хольтц, уклоняющаяся от наскоков одной из хроший. Другие хрошии вокруг были, похоже, в нерешительности, не зная, как им действовать в сложившейся ситуации. Когда Джонни увидел, что Эд Коуэн достал свой пистолет, он встал между этой хрошией и Майрой и сказал:

— Ламокс, это мои друзья. Скажи своим друзьям, чтобы оставили их в покое, и давайте побыстрее вернемся туда, за заграждение.

— Как пожелаешь, Джонни.

Хрошия проговорила что-то на визгливом языке своей расы, и все остальные немедленно подчинились ей.

— И, пожалуйста, сделай для нас седло на спине. Мы с тобой покатаемся и обо всем поговорим.

— Конечно, Джонни.

Они сели верхом, причем Джонни помог взобраться Бетти, и поехали в сторону пролома в заграждении. Когда Ламокс вновь достиг места, где начиналось действие силового поля, он резко сказал что-то одному из хроший. Тот пронзительно крикнул хрошию, стоявшему внутри заграждения, и силовое поле внезапно исчезло, так что они прошли беспрепятственно.

Когда мистер Кику, Сергей Гринберг и доктор Фтаемл прибыли в космопорт, они застали состояние вооруженного перемирия, удерживающее обе стороны в напряжении. Все хрошии находились внутри заграждения, хотя в нем зияла брешь; военные корабли в большом количестве сменили патрульные полицейские аэрокары, и где-то очень высоко, почти невидимые невооруженным глазом, висели ракетоносцы, готовые в случае крайней необходимости превратить весь район в радиоактивную пустыню.

Генеральный секретарь и начальник штаба встретили их у заграждения. Генеральный секретарь выглядел весьма мрачным.

— Ох, Генри, похоже, все провалилось, хотя и не по вашей вине.

Мистер Кику посмотрел на хроший, собравшихся большой группой.

— Да, возможно, так оно и есть.

Начальник штаба добавил:

— Мы сейчас эвакуируем весь район поражения предполагаемого взрыва так быстро, как это только возможно. Но если нам все же придется это сделать, я не представляю, как быть с этими двумя молодыми людьми, находящимися вон там?

— Тогда ничего не нужно делать. Во всяком случае, пока что.

— Мне кажется, вы не понимаете всей серьезности ситуации, господин помощник министра. Например, мы установили силовое поле, блокирующее всю эту территорию, но сейчас его нет. Они просто-напросто нейтрализовали его. И не только здесь, но и вообще везде.

— Мне кажется, скорее именно вы не понимаете всей серьезности ситуации, генерал. Но, в любом случае, несколько произнесенных слов уже не смогут никому причинить вреда. Пойдемте, Сергей. Вы идете с нами, доктор?

Мистер Кику покинул группу, сопровождающую Генерального секретаря, и направился к пролому в ограждении. Ветер, свистевший над полем, заставил его схватиться за шляпу.

— Мне не нравится этот ветер, — пожаловался он доктору Фтаемлу. — Он растреплет мою прическу.

— Но может подуть еще более сильный ветер, который сметет все, — мрачно ответил раргилианин. — Друг мой, неужели это разумно? Они не могут причинить вреда мне, поскольку я выступаю от их лица, но что касается вас…

— А что еще я могу сделать?

— Не знаю. Но существуют такие ситуации, в которых не помогает даже храбрость.

— Возможно. Но в такую ситуацию я еще не попал.

— Да, в такой ситуации, пожалуй, можно оказаться лишь один раз.

Они приближались к большой группе хроший, обступившей Ламокса, и теперь могли видеть и двух землян, расположившихся на спине хрошии, в добрых ста ярдах от них. Кику остановился.

— Скажите им, чтобы нам дали пройти. Я хочу приблизиться к хрошии по имени Ламокс.

Фтаемл перевел.

Ничего не произошло, хотя ближайшие хрошии беспокойно зашевелились. Гринберг сказал:

— Шеф, нельзя ли попросить Ламокса и ребят, чтобы они вышли оттуда. Эта толпа не кажется мне настроенной дружелюбно.

— Да, пожалуй, вы правы. Мне сложно кричать на таком ветру. Крикните, пожалуйста, Стюарту, чтобы нас пропустили.

— Хорошо, шеф. Будет очень здорово рассказывать обо всем этом моим внукам, если, конечно, они у меня будут.

Он сложил руки рупором около рта и прокричал:

— Джонни! Джон Стюарт! Скажи Ламоксу, чтобы нас пропустили!

— Конечно!

Был освобожден проход, достаточно широкий, чтобы прошла целая колонна, и так быстро, как метла расчищает мусор. Небольшая группа людей двинулась между стоящими по сторонам хрошиями. Гринберг почувствовал, что у него по коже бегают мурашки. Мистер Кику, похоже, беспокоился только о том, чтобы его шляпу не унесло ветром; он незлобно ругался, прижимая ее к голове. Они остановились перед Ламоксом.

— Как поживаете, мистер Кику? — крикнул Джон Томас. — Нам спуститься?

— Да, пожалуй, так будет лучше.

Джонни сполз вниз, затем подхватил Бетти.

— Извините, что мы все испортили.

— Да, мне весьма жаль, что так получилось. Но представьте меня вашему другу.

— Да, конечно. Ламокс, это мистер Кику. Он очень хороший человек. Мой друг.

— Здравствуйте, мистер Кику.

— Здравствуйте, Ламокс.

Мистер Кику выглядел задумчивым.

— Доктор, вон там, видите, это не командор хроший? Вон тот, с неприятным взглядом?

— Да, это он.

— Спросите его, доложил ли он о результатах конференции ее величеству?

— Хорошо, — медузогуманоид проговорил что-то, обращаясь к командору хроший, затем перевел ответ. — Он сказал, что еще не доложил.

— Гм-мм… Джон Томас, мы заключили с хрошиями соглашение насчет того, о чем мы с вами уже говорили, но внезапно они отказались от этого соглашения, когда обнаружили, что мы не собираемся отдавать вас им без гарантий. Помогите мне, пожалуйста, узнать, как это согласуется с желаниями твоего друга.

— Вы имеете в виду Ламокса? Конечно, сейчас спрошу.

— Превосходно. Подождите минутку. Доктор Фтаемл, не изложите ли вы вкратце основные пункты нашего соглашения хрошии Ламокс в присутствии командора? Или эти понятия для нее недоступны?

— Почему же недоступны? Ей было уже около двухсот лет по вашему летоисчислению, когда ее доставили сюда.

— Так много? Что ж, в таком случае, скажите ей то, о чем я вас просил.

Раргилианин издал целую серию каких-то необычно звучащих повизгиваний на языке хроший, обращаясь к Ламоксу. Раз или два Ламокс прерывал его, затем разрешал ему продолжать. Когда доктор Фтаемл закончил, она обратилась к командору экспедиции. Фтаемл перевел землянам:

— Она спрашивает: "Неужели это правда?".

Командор по извилистой линии приблизился к Ламоксу, передвигаясь при этом ползком. Небольшой группе, представляющей Федерацию, пришлось посторониться. Его ноги были втянуты, так что он передвигался наподобие гусеницы. Не поднимая головы от земли, он провизжал ей что-то в ответ.

— Он признает, что это правда, но при этом утверждает, что было вызвано необходимостью.

— Хотелось бы скорее закончить со всем этим, — пожаловался Кику. — Мне становится холодно. — Его худые ноги тряслись.

— Она не принимает это объяснение… не смогу передать точно ее упреки… ее риторические способности великолепны.

Внезапно Ламокс издал еще один визгливый звук, затем оторвал от земли две первые пары ног и, сложив руки, ударил головой несчастного командора, нанеся ему хлесткий удар сбоку.

Этот удар смел его, так что он откатился в толпу. Затем он медленно поднялся на ноги и приполз обратно на то же самое место перед Ламоксом. Ламокс начал говорить.

— Она говорит… О, как бы я желал, чтобы вы могли понимать это на ее языке!.. Пока существует галактика, друзья Джонни будут ее друзьями. Она говорит также, что те, кто не являются друзьями ее друзей, — ничтожества, и даже меньше, чем ничтожества: нечто, недостойное появляться перед ее глазами. Она утверждает это во имя… далее идет перечисление всех ее предков по всему генеалогическому дереву, что, в общем-то, довольно утомительно. Мне следует это тоже перевести?

— Нет, не утруждайтесь, — ответил ему Кику. — Когда говорят "да", это понятно на любом языке.

— Но она говорит это так красиво, — сказал Фтаемл. — Она говорит о всяких чудесных и ужасных вещах, случавшихся в далеком прошлом.

— Меня интересует только то, как все это повлияет на будущее. И как поможет нам поскорее убраться с этого отвратительного ветра. — Мистер Кику чихнул. — Ох, Боже мой!

Доктор Фтаемл снял с себя плащ и накинул его на узкие плечи мистера Кику.

— Друг мой… брат мой… я смиренно прошу извинить…

— Нет-нет, не надо, вы сами простудитесь.

— Нет, только не я.

— Тогда хотя бы давайте укроемся вместе.

— Сочту это за честь, — мягко ответил медузогуманоид, его щупальца подрагивали от избытка чувств. Он накрыл плащом себя и мистера Кику, и они прижались друг к другу, тогда как Ламокс заканчивал свою цветистую речь. Бетти повернулась к Джонни.

— Это самое большее, что ты когда-либо сделал для меня.

— Ах, брось, проныра. Ты ведь никогда не простужаешься.

— Но при этом ты мог бы меня и обнять.

— Да? На глазах у всех? Пойди-ка и прижмись лучше к Ламоксу.

Пока Ламокс говорил, его передние ноги не опирались на землю, и голова возвышалась над всеми. Собравшиеся вокруг хрошии, пока длилась эта речь, упали на колени, затем поджали ноги, приняв покорный вид, такой же, как у их командора. Наконец речь закончилась, и Ламокс добавил лишь одно резкое замечание. Хрошии зашевелились и начали двигаться.

— Она говорит, — перевел Фтаемл, — что сейчас хочет, чтобы ее оставили одну с ее друзьями.

— Спросите ее, — сказал Кику, — может ли она заверить своего друга Джона Томаса, что сказанное ею сейчас — это истинная правда и может расцениваться как официальное соглашение?

В то время как остальные хрошии спешили убраться отсюда, доктор Фтаемл коротко передал это Ламоксу. Тот выслушал его, затем повернулся к Джону Томасу. Из его огромного рта прозвучал очень тонкий девчоночий голосок.

— Все именно так, Джонни. Клянусь сердцем.

Джон Томас с торжественным видом кивнул, соглашаясь.

— Не беспокойтесь, мистер Кику. Это соглашение абсолютно надежно.

17. Девяносто семь подношений.

— Запускайте ее.

Мистер Кику собрал все свои душевные силы, в последний раз глянул на поднос с чаем и, обведя вокруг взглядом, убедился, что небольшая комната для конфиденциальных переговоров соответствует требованиям момента. Пока он занимался этим, дверь открылась, вошла Бетти Соренсон и сказала сладким голоском:

— Здравствуйте, мистер Кику! — и безмятежно уселась напротив него.

— Как поживаете, мисс Соренсон?

— Можете называть меня Бетти. Все друзья зовут меня так.

— Благодарю вас. Мне хотелось бы быть одним из них.

Он оглядел ее и содрогнулся: Бетти экспериментировала с новой косметической модой, в основе которой были полосы, что делало ее лицо похожим на шахматную доску. Кроме того, она была одета в новый наряд, в котором выглядела старше своих лет. Мистер Кику вынужден был напомнить себе, что о вкусах не спорят.

— Итак, моя милая девушка, цель нашей с вами встречи такова… что я не знаю, с чего начать.

— Не торопитесь, я не спешу.

— Может быть, хотите в чаю?

— А давайте я налью вам? Может, так у нас установится более дружеская обстановка.

Он позволил ей сделать это, затем непринужденно откинулся в кресле со своей чашкой, хотя на самом деле чувствовал себя весьма неуютно.

— Полагаю, вы получили удовольствие от пребывания здесь?

— О, еще бы. Я раньше не могла ничего купить себе, не пересчитав предварительно всю мелочь. Мне кажется, блага неограниченного счета для покупок должны быть доступны каждому.

— Можете продолжать наслаждаться этим обстоятельством. Уверяю вас, что это не пробьет, фигурально выражаясь, заметной бреши в нашем бюджете. Это наш секретный фонд. А вы сирота, не так ли?

— По закону — сирота. Но я — "свободный ребенок". Мой опекун — Уэствилльский дом свободных детей. А почему вы спрашиваете об этом?

— В таком случае, вы еще несовершеннолетняя?

— Это зависит от точки зрения. Я, например, считаю себя совершеннолетней, а вот закон утверждает, что это не так. Но, слава Богу, разница будет существовать совсем немного.

— Гм-м, да. Впрочем, должен признаться, мне это известно.

— Я так и думала, что вы все знаете. Но зачем тогда спрашиваете?

— Ну, как бы вам объяснить… Позвольте рассказать небольшую историю. Вы когда-нибудь содержали кроликов? Или кошек?

— Да, у меня была кошка.

— У нас возникла некоторая проблема в отношении хрошии, известной под именем Ламокс. Конечно, ничего катастрофического, наше соглашение с ними не подвергалось каким-либо изменениям, поскольку мы получили заверения со стороны Ламокса. Но, как бы вам это сказать, если мы окажем Ламоксу кое-какую услугу, то это еще больше улучшит ситуаций. Во всяком случае, появятся более хорошие перспективы.

— Мне кажется, пора бы назвать вещи своими именами, если уж все равно придется это делать. В чем дело, мистер Кику?

— Ну… нам обоим известно, что хрошия Ламокс в течение долгого времени была как бы домашним животным в семье Джона Томаса Стюарта.

— Да, конечно. И как все интересно обернулось в конце концов, не правда ли?

— Согласен. И кроме того, Ламокс был любимцем отца Джона Томаса. И так было в течение четырех поколений.

— А как же иначе? Что может быть лучше такого домашнего животного?

— Вот в этом-то как раз все и дело, мисс Соренсон, Бетти. Все выглядит так с точки зрения Джона Томаса и его предшественников… Но всегда есть по меньшей мере две точки зрения на каждую проблему. С точки зрения Ламокса, она… он не был домашним животным. Совсем наоборот, Джон Томас был его домашним животным. И Ламокс с большим удовольствием занимался своим хобби, то есть разведением Джонов Томасов.

Глаза Бетти широко раскрылись, она принялась хохотать, затем закашлялась.

— Мистер Кику! О, это невозможно!

— Я говорю совершенно серьезно. Все зависит от точки зрения, причем вторая точка зрения более оправдана, учитывая сравнительную продолжительность жизни. Ламокс вырастил уже несколько поколений Джонов Томасов. Это было единственное хобби Ламокса, которое его по-настоящему интересовало. Конечно, немного похоже на детскую игру, но ведь Ламокс был и все еще остается ребенком.

Бетти взяла себя в руки и смогла проговорить, с трудом сдерживая смех:

— Разводить Джонов Томасов! А Джонни знает об этом?

— Да, знает, но ему я объяснил это несколько по-другому.

— А миссис Стюарт об этом знает?

— Ну… я решил, что нет необходимости ей это рассказывать.

— А можно мне сказать ей об этом? Я хочу увидеть, какое у нее будет лицо! Джонов Томасов… Боже мой!

— Думаю, это будет жестоко, — строго сказал мистер Кику.

— Да, наверное. Хорошо, не буду этого делать. Но все равно я буду мечтать об этом. Можно?

— Все мы имеем право мечтать. Но продолжим. Ламоксу доставляло удовольствие это безобидное хобби, и эта хрошия хотела бы продолжать заниматься своим хобби неограниченное время. Вот это и есть причина, по которой мы оказались перед лицом того странного факта, что хрошии не смогли беспрепятственно улететь, забрав с собой найденного детеныша. Ламокс желает продолжать разводить Джонов Томасов.

Он замолчал в нерешительности. Наконец Бетти сказала:

— Ну, мистер Кику, продолжайте.

— Бетти… А каковы ваши личные планы, мисс Соренсон?

— Мои? Я свои планы ни с кем не обсуждаю.

— Гм-м. Извините, если я вмешиваюсь в ваши личные дела. Понимаете, в каждом предприятии имеют место необходимые для его существования условия. И Ламокс, мне кажется, знает об условиях, сопутствующих его хобби, если можно так выразиться. То есть, если мы хотим получить кролика… — и вдруг замолчал в нерешительности.

Она внимательно посмотрела на его смущенное лицо.

— Мистер Кику, вы, наверное, хотите сказать, что нужно по меньшей мере два кролика, чтобы получить еще одного.

— Да, именно так. Это часть того, что хотел сказать.

— В самом деле? Почему же тогда вы говорите обиняками? Наверное, вы хотели сказать, что даже Ламоксу очевидно, что то же самое относится и к Джонам Томасам?

Он смог только оцепенело кивнуть.

— Бедный мистер Кику… Наверное, для вас легче было бы изложить это в письменном виде? Похоже, мне придется и дальше приходить вам на помощь. Вы, наверное, предполагаете, что я смогла бы сыграть в этом деле какую-то роль?

— Я, право, не хотел вмешиваться во что-то личное, но мне действительно необходимо знать о ваших… намерениях.

— То есть, имею ли я намерение выйти замуж за Джона Томаса? Других намерений у меня в отношении Джонни и не было.

Мистер Кику кивнул.

— Благодарю вас.

— Нет, конечно, я не собираюсь сделать это специально для того, чтобы доставить вам удовольствие.

— Нет, вы не так поняли меня. Я благодарю вас за то, что вы помогли мне.

— Все благодаря Лами. Чудесный старина Лами. Да, Лами не проведешь.

— Полагаю, теперь уже все улажено?

— Вы так считаете? Я еще не сделала ему предложения. Но я это сделаю… Я ждала, когда до отлета корабля останется совсем немного. Вы же знаете, каковы мужчины… Они такие нервные и невыдержанные. Я просто хотела не оставлять ему времени для волнений. А что, ваша жена сделала вам предложение сразу или подождала, пока вы сами для этого созреете?

— Ну, как вам сказать… обычаи моего народа несколько отличаются от ваших. Сначала ее отец договорился с моим отцом.

Бетти была шокирована.

— Но это же рабство! — сказала она с содроганием.

— Безусловно. Но я не чувствовал себя несчастным, — он встал. — Очень рад, что наш разговор завершился так успешно.

— Минуточку, мистер Кику. Я хотела бы уточнить несколько деталей. Что вы конкретно делаете для Джона Томаса?

— Хм?

— Ну, как выглядит его контракт?

— Ах, это? Что касается финансовой стороны, то мы не поскупимся. Большую часть времени он будет уделять своему образованию, но я думаю дать ему номинальный ранг в посольстве — специальный атташе или что-нибудь в этом роде.

Бетти некоторое время сохраняла молчание.

— Поскольку вы тоже отправляетесь с ним, то, конечно, было бы разумно и вам дать какое-нибудь полуофициальный статус. Например, помощник по особым поручениям, конечно, с соответствующим жалованием. Это принесет вам неплохие накопления, если вы вернетесь… Когда вы вернетесь.

Она покачала головой.

— Джонни не карьерист, а вот я — да.

— В самом деле?

— Джонни должен быть послом на планете хроший.

К мистеру Кику с трудом вернулся дар речи. Наконец он смог произнести:

— Моя милая леди! Но ведь это невозможно!

— Это вы так думаете. Вот смотрите, господин Макклюр струсил и поставил вас в неудобное положение. Можете говорить, не скрывая. У меня уже есть связи в вашем министерстве. Он поступил именно так, и потому эта должность сейчас свободна. И она как раз подходит Джонни.

— Но, дорогая моя, — сказал он слабым голосом, — это вовсе не та работа, которую может выполнять неподготовленный мальчик… хотя я и очень высокого мнения о мистере Стюарте…

— Макклюр на этой должности выполняет чисто декоративные функции, не так ли? А Джонни не будет просто пустым местом. Кто больше всех знает о хрошиях? Именно Джонни…

— Дорогая моя, я признаю, что у него есть специальные знания по данному предмету, и мы, конечно, воспользуемся этими знаниями. Но быть послом? Нет.

— Да.

— Может быть, атташе? Это очень высокий ранг, однако я согласен пойти на это. Но послом должен быть мистер Гринберг. Нам нужен на этой должности дипломат…

— Что трудного в том, чтобы быть дипломатом? Или, иначе говоря, что такого может сделать Макклюр, чего не сумеет сделать мой Джонни, и сделать лучше?

Мистер Кику глубоко вздохнул.

— Вы загнали меня в угол. Все, что я могу сказать, это то, что есть такие ситуации, когда я должен действовать в обход существующих правил, но есть и другие ситуации, когда я не могу поступать так. Будь вы моей дочерью, я бы вас сейчас отшлепал.

Она улыбнулась ему.

— Уверена, вы со мной не справились бы, но не в этом дело. Мне кажется, вы просто не понимаете ситуации.

— В самом деле?

— Да, не понимаете. Джонни и я очень нужны вам во всем этом деле. Мне кажется, в особенности Джонни.

— Да, в особенности Джонни. Что касается вас, то вы не так важны… Даже учитывая потребность в новых Джонах Томасах.

— Может быть, вы хотите проверить ваше утверждение? Вы, наверное, думаете, что вам удастся вытолкнуть Джона Томаса Стюарта с этой планеты хотя бы на один дюйм, если я этого не захочу?

— Гм-м… это интересно.

— Мне это тоже интересно. Но, во всяком случае, я достаточно уверена, чтобы дать вам шанс попробовать это. Если окажется, что я права, то где вы тогда очутитесь? Вас снова ждет то же самое продуваемое ветром поле и поиск выхода из тяжелого положения. А Джонни вам уже не будет помогать.

Мистер Кику подошел к окну и выглянул на улицу. Затем повернулся к ней.

— Хотите еще чаю? — вежливо осведомилась Бетти.

— Благодарю вас, нет. Мисс, у вас есть представление о такой должности, как "чрезвычайный и полномочный представитель"?

— Я уже слышала такое выражение.

— Это тот же ранг и то же жалование, что и у посла, но назначается он в особых случаях. У нас как раз особый случай. Мистер Гринберг будет послом и возложит на себя всю ответственность, а Джону Томасу будет дан особый, чисто номинальный ранг.

— Ранг и жалование, — сказала она. — Я вошла во вкус, мне понравилось торговаться.

— Хорошо, и жалование, — согласился он. — Милая девушка, ваши моральные принципы — как у тропический змеи, а кожа — как у бегемота. Очень хорошо. Будем считать, что мы договорились. Если, конечно, вам удастся убедить своего молодого человека согласиться с этим.

Она хихикнула.

— Это для меня не составит труда.

— Я имел в виду другое. Я делаю ставку на его здравый смысл и природную скромность против вашей бойкости. Думаю, он согласится и на должность помощника секретаря посольства. Ну, там видно будет.

— Да, там посмотрим. Кстати, где он сейчас?

— Кто?

— Его нет в гостинице. Разве он не у вас?

— Собственно говоря, да, он здесь.

— Хорошо, — она подошла и потрепала мистера Кику по щеке. — Вы мне нравитесь, мистер Кику. А теперь пусть Джонни придет сюда и нас оставят вдвоем. Мне потребуется не больше двадцати минут, и вам совершенно не нужно ни о чем беспокоиться.

— Мисс Соренсон, — задумчиво сказал мистер Кику, — хорошо, что вы не потребовали ранга посла еще и для себя.

Ламокс был единственным негуманоидом, присутствующим на свадьбе. Мистер Кику представлял сторону невесты. Он отметил, что на сей раз на ней не было никакой косметики. Это навело его на мысль, что, вероятно, младший секретарь посольства все же не полновластная хозяйка в своей семье.

Они получили девяносто семь традиционных подношений, в основном от совершенно посторонних людей: разнообразные дорогие безделушки, которые все равно не смогут взять с собой, и полностью оплаченная поездка на Гавайские острова, которой они ни при каком раскладе не успели бы воспользоваться. Миссис Стюарт всплакнула, затем позировала перед фотографами. Все происходящее ей очень нравилось. В конце концов, это была очень удачная свадьба. Мистер Кику тоже обронил несколько слез, но он вообще был человеком весьма сентиментальным.

На следующее утро он сидел за своим рабочим столом, не обращая никакого внимания на мигание сигнальных лампочек. В его руках была брошюра о ведении фермерского хозяйства в Кении, но он рассеянно смотрел мимо нее. Они с доктором Фтаемлом после того, как состоялся свадебный обряд, отправились поразвлечься в город, и сейчас мистер Кику все еще испытывал приятную расслабленность.

Несмотря на некоторый шум в голове и частичную потерю координации, желудок его все-таки не беспокоил. И поэтому он чувствовал себя превосходно.

С некоторыми усилиями он попытался подвести в уме итоги этого дела. Вся эта заваруха, все затруднения произошли только из-за того, что некий неразумный космонавт более ста лет тому назад имел недостаточно здравого смысла, чтобы не вмешиваться в местную жизнь, прежде чем будут выработаны соответствующие правила. О люди, люди!

Однако, задумавшись, он напомнил себе, что, пожалуй, не следует смущаться, ведь и сам он, возможно, не лучше.

Что-то такое сказал прошлым вечером старина Фтаемл… что-то такое… так что же все-таки он сказал? В тот момент его слова вызвали у Кику подозрение, что хрошии вовсе не располагали оружием, способным причинить серьезный вред Земле. Конечно, раргилианин никогда не будет обманывать при исполнении служебных обязанностей — но ведь можно сказать что-нибудь очень близкое к правде, чтобы успешно завершить переговоры, уже близкие к провалу.

Ну что же, поскольку все обошлось без применения силы, теперь он на этот счет может только строить догадки. И это, пожалуй, даже к лучшему.

Кроме того, следующий пришелец из космоса, может статься, вовсе не будет блефовать. Тогда дела примут совсем другой оборот.

Прозвучал голос Милдред:

— Мистер Кику, рандавианская делегация ожидает встречи с вами.

— Скажите им, что у меня сейчас линька.

— Что, сэр?

— Неважно. Скажите, что я сейчас выйду. Восточный конференц-зал.

Он вздохнул и решил проглотить лишь одну таблетку, затем встал и направился к двери, уже готовый приступить к затыканию еще одной дыры. Это как ехать верхом на тигре: взобравшись на него, вы уже не можете слезть, иначе он вас съест. И все же он был в отличном настроении и напевал песенку, единственную, которую знал: "Нет конца у этой сказки, нет морали у нее. Говорит она о том лишь, что нет в людях доброты".

А в это время в космопорте новый министр инопланетных дел провожал благородных хроший. Ее императорское величество инфанта двести тринадцатая, наследница Матриархата Семи Солнц, будущая правительница девяти миллиардов себе подобных, которую не так давно называли просто Ламокс, с удовлетворением ввела двух своих домашних любимцев на борт императорской яхты.

Роберт Хайнлайн. Между планетами (ДРУГОЙ перевод Ю. Логинов).

Глава 1. Нью-Мексико.

— Полегче, малыш, полегче!

Дон Харви придержал своего маленького верхового пони. Обычно Лэйзи [Лэйзи-от «Lazy» (англ.) — ленивый. (Здесь и далее примеч. пер.) ] соответствовал своему имени, но сегодня он, похоже, решил получить приз. Дон не обвинял его. День был такой, какие бывают только в Нью-Мексико: небо начисто вымыто прошедшим доящем, земля уже сухая, но вдалеке еще висит кусочек радуги. Небо было слишком синее, кусты слишком розовые, а горизонт — слишком четкий, чтобы выглядеть убедительно. Невероятный покой царил над Землей, и вместе с ним — затаенное предчувствие чего-то чудесного.

— У нас весь день впереди, — предупредил он Лэйзи, — так что смотри не взмылься. Вон там, впереди, крутой подъем.

Дон восседал в великолепном мексиканском седле, которое родители прислали ему на день рождения. Это была изумительная вещь, расшитая по-индейски серебром, но она была так же неуместна в простой сельской школе, как парадная одежда на клеймении скота. Этого его родители не учли. Дон гордился им, потому что другие ребята ездили в простых седлах. Они немилосердно подшучивали над ним и, впервые увидев подарок, сразу же окрестили Дональда Джеймса Харви Доном Хайме.

Вдруг Лэйзи шарахнулся в сторону. Дон огляделся, что-то заметил, выхватил оружие и выстрелил. Потом он слез с пони, перебросив поводья вперед, и осмотрел дело своих рук. В тени скалы все еще корчилась порядочная, с семью погремушками на конце хвоста, змея. Голова ее, отсеченная лучом, лежала рядом. Дон решил не брать погремушки: если бы он попал точно в голову, он бы их взял, тогда было бы чем хвастаться. А он был вынужден повести лучом, чтобы добить ее. Если бы он принес так неуклюже убитую змею, кто-нибудь наверняка спросил бы, зачем ему этот садовый шланг. Он оставил змею на земле и вскочил в седло.

— Всего лишь нестоящая старая ползучка, — пробормотал он, успокаивая Лэйзи. — Она больше испугалась тебя, чем ты ее.

Он щелкнул языком, и они тронулись. Через несколько сот ярдов Лэйзи опять прянул — на этот раз не от змеи, а от неожиданного звука. Дон придержал его и свирепо выговорил:

— Ты, кусок сала с птичьими мозгами! Привыкнешь ты не дергаться, когда звонит фон?

Лэйзи переступил копытами и всхрапнул. Дон дотянулся до передней луки седла, взял фон и ответил: — Мобиль 6-Джей-233309, говорит Дон Харви.

— Это мистер Ривз, Дон, — раздался голос директора школы Ранчито Алегре. — Где ты сейчас?

— На верхушке Педлерз Грейз Меса, сэр.

— Возвращайся как можно быстрее.

— А в чем дело, сэр?

— Радиограмма от твоих родителей. Я вышлю за тобой коптер, если повар вернулся, и кого-нибудь, чтобы привести твою лошадь.

Дон поколебался. Он не хотел, чтобы кто-то чужой ехал на Лэйзи, но и загонять его не хотел. С другой стороны, радио от предков не могло быть не важным. Родители его были на Марсе, и мать присылала письма регулярно, с каждым кораблем, — но радиограммы, не считая рождественских и по случаю дня рождения, были почти неслыханным событием.

— Я поспешу, сэр.

— Хорошо! — мистер Ривз отключился. Дон повернул Лэйзи. Тот казался разочарованным и смотрел на хозяина с укором.

Они были уже в полумиле от школы, когда вертолет с ранчо засек их. Дон помахал рукой, отсылая его, и сам довел Лэйзи. Любопытство так и подгоняло его, но он все же вымыл и обтер пони. Мистер Ривз ждал в конторе. Он вручил Дону радиограмму. Она гласила:

ДОРОГОЙ СЫН, ТЕБЕ ЗАКАЗАНО МЕСТО «ВАЛЬКИРИИ» ЗЕМЛЯ-БЛИЖНЯЯ ДВЕНАДЦАТОЕ АПРЕЛЯ. ЛЮБОВЬЮ — МАМА И ПАПА.

Дон хлопал глазами, глядя на радиограмму, с трудом припоминая, какое нынче число.

— Но ведь это прямо сейчас! — воскликнул он наконец.

— Да. Ты не ждал этого?

Дон задумался. Конечно, он ждал поездки домой, если ее можно так назвать, — ведь он никогда еще не был на Марсе, — но полагал, что поедет в конце учебного года. Если бы они организовали его поездку на «Ван дер Декене» не теперь, а месяца через три…

— Нет, пожалуй, нет. Я не могу понять, почему они посылают за мной до окончания семестра.

Мистер Ривз поглядел на свои тщательно подстриженные ногти. — Я думаю, причина очевидна.

Дон удивился.

— Вы имеете в виду?.. Мистер Ривз, вы думаете, что произошли какие-то неприятности?

— Дон, я не предсказатель, — мрачно ответил директор. — Но я думаю, что твои родители очень беспокоятся о тебе и стараются, чтобы ты оказался вне зоны потенциальной войны, причем как можно скорее.

Дон все еще не мог понять. Войны были для него лишь понятием из курса истории. Конечно, изучая политологию, он следил за современным колониальным кризисом. Но все же эти события казались очень далекими и нереальными даже для него, хотя он достаточно много путешествовал. Это было дело дипломатов, политиков, оно не касалось простых людей.

— Послушайте, мистер Ривз! Возможно, они приняли слишком поспешное решение. Я думаю иначе. Мне хотелось бы послать им радиограмму и сообщить, что я прибуду со следующим кораблем, когда закончится учебный год.

Мистер Ривз покачал головой.

— Нет, я не могу разрешить тебе поступать против воли твоих родителей, а во-вторых… — Директор школы, казалось, с трудом подбирал нужные слова. — Я хочу сказать тебе, Дональд, что в случае войны ты можешь оказаться… как бы это лучше сказать… в двусмысленном положении.

Казалось, слабый ветерок пробежал по кабинету. Дон почувствовал себя одиноким и повзрослевшим.

— Ну почему все так получается? — недовольно спросил он.

Мистер Ривз внимательно рассматривал ногти. — Ты представляешь себе, в чем заключаются твои патриотические обязанности? — медленно спросил он.

Дон заставил себя подумать об этом. Его отец был рожден на Земле; мать была из колонистов Венеры второго поколения. Но ни одна из этих планет не была их настоящей родиной. Они встретились и поженились на Луне, затем вместе занимались планетологическими исследованиями в различных местах Солнечной системы. Сам Дон родился в космосе, и в его свидетельстве о рождении, выданном Федерацией, графа «национальность» осталась незаполненной. Таким образом, он имел право на двойное гражданство. Он не ощущал себя колонистом Венеры: прошло так много времени с тех пор, как его семья в последний раз была там, что Венера представлялась ему чем-то нереальным. С другой стороны, ему было уже одиннадцать лет, когда он впервые увидел чудесные зеленые холмы Земли.

— Я — гражданин Солнечной системы, — решительно сказал он.

— М-да, — ответил директор школы. — Это хорошо звучит и, возможно, когда-нибудь и будет что-то реально означать, но сейчас я не могу не согласиться с твоими родителями. Скорее всего, Марс будет нейтральной территорией. Там ты будешь в безопасности. И скажу тебе откровенно, здесь будет довольно-таки тяжело и неуютно человеку, чья национальная принадлежность не совсем ясна.

— Никому нет дела до моей национальной принадлежности! По рождению я считаюсь гражданином Земли! Закон на моей стороне.

Его собеседник ничего не ответил. Дон выпалил:

— Все это глупости. Если бы Федерация не старалась обескровить Венеру, не было бы и речи ни о какой войне.

Ривз поднялся.

— Разговор окончен, Дон. Я не собираюсь спорить с тобой о политике.

— Но это правда! Прочтите книгу Чемберлена «Теория колониальных кризисов».

Ривз искренне удивился.

— Где ты достал эту книгу? Уж конечно, не в школьной библиотеке?

Дон не ответил. Эту книгу прислал ему отец, но предупредил, чтобы Дон никому ее не показывал: эта книга была запрещена, по крайней мере — на Земле.

— Дон, ты достал ее у какого-то подпольного книготорговца?

Дон продолжал молчать.

— Изволь отвечать!

Наконец Ривз вздохнул и сказал: — Ну ладно, забудем это. Иди в свою комнату и собери вещи. Вертолет захватит тебя в Альбукерке. Тебе нужно успеть к часу дня.

— Да, сэр.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но мистер Ривз остановил его.

— Минуточку. Мы погорячились, и я совсем забыл, что для тебя тут есть еще и второе послание.

— Да?

Дон взял лист бумаги. На нем было написано:

«Дорогой сын! Обязательно зайди попрощаться к дядюшке Дадли перед отъездом. Мама».

Это письмо удивило его еще больше, чем первое; он с трудом догадался, что мама имеет в виду доктора Дадли Джефферсона — друга его родителей, но вовсе не родственника; и вообще человек этот не играл никакой роли в его жизни. Мистер Ривз, казалось, не видел в этом послании ничего странного, поэтому Дон сунул его в карман джинсов и вышел из комнаты.

Дон долго жил на Земле, но к проблеме упаковки багажа подошел как истинный межпланетник. Он знал, что на корабле разрешается бесплатно провозить всего пятьдесят фунтов багажа, поэтому он отбросил все вещи, без которых мог обойтись. Вскоре у него получилось две кучки: очень маленькая на кровати — самая необходимая одежда, несколько капсул с микрофильмами, счетная линейка, авторучка и рийта — марсианский музыкальный инструмент, напоминающий флейту, — на которой он изредка играл: его товарищи были против его музыкальных упражнений. На кровати соседа высилась большая куча отвергнутых вещей.

Он взял рийту, попробовал наиграть несколько мелодий… и отложил ее в большую кучу. Брать на Марс то, что сделано на Марсе, все равно что везти уголь в Ньюкасл.

В то время как он занимался всем этим, вошел Джек Мерроу, с которым он делил комнату.

— Что здесь происходит? Уборка?

— Я уезжаю.

Джек потер ухо.

— Я, кажется, оглох. Мне послышалось, что ты сказал, будто уезжаешь.

— Да. — Дон показал Джеку радиограмму от родителей. Джек помрачнел.

— Скверно. Конечно, я знал, что мы последний год вместе, но не ожидал, что это будет так скоро. Я, наверное, буду плохо спать. Твой храп меня всегда убаюкивал. А к чему такая спешка?

— Не знаю. Честно, не знаю. Директор говорит, будто мои родители боятся, что начнется война, и поэтому хотят, чтобы их драгоценное дитя было в безопасности. Но ведь это же глупо, правда? Я хочу сказать, что люди сейчас достаточно цивилизованны и не допустят новой войны.

Джек не ответил. Дон помолчал, затем резко сказал: — Ты согласен? Ведь не будет никакой войны.

— Может быть, да, а может быть, и нет, — медленно ответил Джек.

— Ой, да брось ты…

Джек сменил тему:

— Хочешь, я помогу тебе собрать вещи?

— Тут и собирать нечего.

— А зачем эта большая куча?

— А это все твое, если, конечно, ты захочешь. Выбери, что здесь тебе нравится, а затем можешь позвать других и отдать им все, что они захотят.

— Да? Послушай, Дон, я не хочу брать твои вещи. Я все это упакую и отошлю тебе.

— Не стоит. Ты никогда не посылал посылки на другие планеты? Это слишком дорого.

— Тогда продадим их! Вот что я тебе скажу: давай устроим аукцион сразу после ужина.

Дон покачал головой.

— Времени нет. Я отбываю в час дня.

— Ну ты даешь, парень. Не нравится мне все это.

— Ничего не поделаешь.

Дон снова принялся сортировать вещи. Несколько его друзей зашли попрощаться. Дон не афишировал свой отъезд и полагал, что директор тоже никому не сообщал. Но каким-то образом все об этом узнали. Он предложил им выбрать из вещей то, что им понравится. Конечно, после Джека.

Очень скоро Дон заметил, что никто из ребят не спрашивает, почему он уезжает, и это его обеспокоило. Он хотел сказать хоть кому-нибудь, что смешно ставить под сомнение его лояльность. Ведь не будет же войны!

Руб Солтер, живший в другом конце здания, просунул голову в дверь и оглядел собравшихся.

— Убегаешь, да? Я слышал об этом, но решил проверить.

— Я уезжаю, если ты это имеешь в виду.

— Да, я как раз это и имел в виду. Послушай, Дон Джеймс, как насчет твоего замечательного седла? Я куплю его, если сойдемся в цене.

— Оно не продается.

— Да? Но ведь там, куда ты едешь, лошадей нет. Назначь цену.

— Седло принадлежит Джеку.

— И оно не продается, — тут же подхватил Джек Мерроу. — Что, съел?

Солтер не унимался.

— И еще один вопрос: ты уже завещал кому-нибудь свою лошадку?

Лошади мальчиков, как правило, принадлежали школе, но ученику, покидавшему школу, разрешалось передать свою лошадь другому мальчику. Дон быстро поднял глаза: он не подумал о Лэйзи. Внезапно он с грустью осознал, что не сможет взять маленькую смешную толстую лошадку с собой — и не сможет даже проследить за тем, как о ней будут заботиться.

— Этот вопрос тоже решен, — ответил он и негромко добавил: — И здесь мы обойдемся без тебя.

— Кто получит лошадь? Я могу предложить хорошие деньги. Она не так уж хороша, но я хочу отделаться от своей козы.

— Вопрос уже решен.

— Будь разумнее. Ты слишком обидчив, как и все лягушатники, и не понимаешь своей выгоды. Ну ничего, скоро вас проучат.

Дон был вне себя. Гнев душил его. Кличка «лягушатники» относилась к людям, которые жили на Венере. В общем-то она не была слишком обидной, не более, чем «томми» для англичан или «янки» для американцев, — однако тон и обстоятельства, при которых это было сказано, были оскорбительны. Все смотрели на него и ждали.

Джек быстро встал с кровати и подошел к Солтеру.

— Проваливай, Солти. Я слишком занят, чтобы слушать твою болтовню.

Солтер посмотрел на Дона, на Джека, пожал плечами и сказал:

— Это я слишком занят, чтобы торчать здесь… но я найду время, если ты передумаешь.

Из столовой послышался гонг. Это разрядило обстановку. Несколько мальчиков направились к Двери, и Солтер ушел вместе с ними. Дон задержался.

— Пошли? — сказал Джек.

— Джек…

— Да?

— Ты не мог бы взять Лэйзи?

— Слушай, Дон, я и рад бы тебе помочь, но что мне делать с Леди Мауди?

— Да, пожалуй, ты прав. Но что же мне делать?

— Постой. — Лицо Джека прояснилось.

— Ты ведь знаешь новенького, Скуинти Морриса. Он из Манитобы. У него еще нет своей лошади. Он ездит на разных, на тех, которых мы называем «козы». Он будет хорошо обращаться с Лэйзи, я знаю. Я однажды давал ему Мауди. У него добрые руки.

Дон облегченно вздохнул.

— Ты устроишь это для меня и поговоришь с мистером Ривзом?

— Ты можешь поговорить с ним сам во время обеда. Пойдем.

— Я не хочу есть. И не хочу говорить об этом с директором. — Почему?

— Не знаю. Когда он вызвал меня утром, он мне показался, как бы это сказать… не особенно дружелюбным.

— Что он сказал?

— Дело не в его словах, а в той манере, с которой он держался. Может быть, я и вправду слишком обидчив, но мне показалось, что он рад от меня избавиться.

Дон ожидал, что Джек будет возражать, но тот чуть помолчал, а затем сказал:

— Дон, не принимай это слишком близко к сердцу. Наверное, у директора нервы тоже на пределе. Ты знаешь, что он получил приказ?

— Какой приказ?

— Разве ты не знал, что он офицер запаса? Он получил приказ, который вступает в действие в конце семестра. Без него школой будет руководить миссис Ривз.

Дон и так был взволнован, а теперь у него и вовсе голова пошла кругом. Без него… Как можно так говорить, ведь ничего еще не случилось.

— Это точно, — продолжал Джек. — Я узнал об этом от повара. — Он помолчал. — Послушай, мы с тобой друзья, верно?

— Да, конечно.

— Тогда скажи мне правду. Ты действительно летишь на Марс… или на Венеру, чтобы вступить в армию?

— С чего ты взял?

— Тогда забудем об этом. Поверь, это не повлияло бы на наши отношения. Мой отец говорил, что, когда наступает такой момент, когда нужно идти и сражаться, настоящий мужчина должен сделать шаг вперед. — Он посмотрел Дону прямо в глаза и добавил:

— Если ты что-либо делаешь в этом отношении, это касается только тебя. Ты знаешь, что у меня скоро день рождения?

— Да. И что же?

— Я собираюсь поступить в школу пилотов. Вот почему я спрашивал тебя о твоих планах.

— А-а.

— Но в наших отношениях это ничего не меняет. К тому же… ты летишь на Марс.

— Да, на Марс.

— Вот и хорошо. — Джек посмотрел на часы. — Я должен бежать, а то останусь без обеда. Ты не идешь?

— Нет.

— Пока.

Он убежал. Дон постоял в раздумье. Старина Джек, похоже, слишком серьезно относится ко всему этому, если бросает учебу ради того, чтобы поступить в школу пилотов. Но он не прав. Он не может быть прав.

Дон пошел к стойлам. Лэйзи узнал его и принялся тыкаться мордой в карманы в ожидании кусочка сахара.

— Извини, старина, — печально сказал Дон, — у меня нет ничего, даже морковки. Я забыл.

Он прижался щекой к лошадиной морде, почесал пони за ухом. Он тихо разговаривал с лошадью, все ей объясняя, словно Лэйзи мог понять его.

— Вот такие дела, — сказал он в заключение. — Мне нужно уезжать, и взять тебя с собой я не могу.

Он вспомнил день, когда встретился с ним. Лэйзи был тогда почти жеребенком, но Дон очень боялся его. Он казался огромным, опасным, даже хищным. До приезда на Землю Дон ни разу не видел лошадей. Лэйзи был первым.

Внезапно у Дона перехватило горло, он больше не мог говорить. Он обхватил пони за шею и заплакал.

Лэйзи тихо заржал, ласкаясь к мальчику. Дон поднял голову.

— До свидания, лошадка, береги себя.

Он резко повернулся и побежал к общежитию.

Глава 2. «Мене, мене, текел, фарес».

/Даниил, гл. 5, стих 25/

Школьный вертолет высадил Дона на летном поле Альбукерка. Надо было поспешить, чтобы успеть на ракету, поскольку служба контроля полетов требовала, чтобы ракеты совершали большой крюк, облетая военный центр в Сенде. Когда он поставил багаж на весы, ему еще раз пришлось столкнуться с предписаниями службы безопасности.

— У тебя есть фотоаппарат, паренек? — спросил чиновник у весов.

— Нет, а что?

— Лучи, которыми мы проверяем багаж, засвечивают пленку,

Осмотр закончился — рентгеновские лучи не обнаружили ни одной бомбы в его нижнем белье. Дону вернули багаж, и он ступил на борт ракетоплана «Дорога в Санта-Фе», который курсировал между Юго-Западом и Новым Чикаго. Очутившись внутри, он пристегнул ремни и стал ждать, удобно устроившись на подушке кресла.

Грохот двигателей на старте беспокоил его больше, чем перегрузки. Но когда ракета превысила скорость звука, шум прекратился, остался позади, ускорение нарастало, и он потерял сознание.

Он пришел в себя, когда ракета начала свободный полет по гигантской гиперболе. Он почувствовал огромное облегчение, освободившись от тяжести, которая разрывала его грудную клетку, заставляла бешено работать сердце и превращала мышцы в желе. Но прежде чем он успел насладиться чудесным ощущением свободы, он почувствовал нечто новое: желудок стремился выбросить наружу свое содержимое. Сначала Дон даже испугался: такого с ним никогда не бывало. Затем у него появилось внезапное подозрение. Может ли такое быть? Ну нет, только не с ним… ведь он родился в космосе. Космическая дурнота — удел жителей Земли, которые всю жизнь ползают по поверхности планеты!

Но вскоре подозрение перешло в уверенность: за годы легкой жизни на Земле он потерял свой иммунитет. Со скрытым смущением он признал, что с ним случилось то же, что может случиться с любым землянином. При посадке ему даже не пришло в голову попросить сделать укол против дурноты, хотя он и проходил мимо двери, на которой был нарисован красный крест.

И вскоре его тайна вышла наружу. Он едва успел схватить гигиенический пакет. После этого он почувствовал себя лучше, хотя и ощущал слабость. Он внимательно прослушал по радиосети рассказ о местности, над которой они пролетали. В районе Канзас-Сити небо изменило цвет с черного на пурпурный и крылья снова оперлись о воздух. Снова навалилась перегрузка: ракета тормозила, продолжая планирующий полет по длинной траектории и приближаясь к Новому Чикаго. Дон поднял свое кресло и сел.

Двадцать минут спустя ракета подлетела к посадочной полосе. Двигатели включились по команде с Земли, и «Дорога в Санта-Фе», погасив скорость, опустилась на посадочную полосу. Весь путь занял меньше времени, чем полет на вертолете от школы до Альбукерка, — немногим менее часа. Когда-то фургоны поселенцев проходили его за восемьдесят суток, если повезет. Ракета местного сообщения приземлилась на широком поле; поблизости раскинулось совсем уж огромное поле — космический порт планеты. Когда-то на этом месте стоял Старый Чикаго.

Выходя из ракеты, Дон задержался, пропуская вперед семью индейцев навахо, и вышел следом за ними. Дон ступил на трап, и тот доставил его в здание космопорта. Его поразили огромные размеры здания, которое возвышалось на много этажей вверх и уходило вниз, под землю. Станция «Терра» обслуживала не только трассу из Санта-Фе, но и трассу 66 и еще целую дюжину местных и межконтинентальных линий. Здесь же взлетали ракеты к станции «Терра-Орбитальная», где уже было сообщение с Луной, Венерой, Марсом и с лунами Юпитера. Это был становой хребет империи, простиравшейся далеко за пределами Земли.

Привыкнув к обширным безлюдным пространствам пустыни Нью-Мексико, а перед этим — к пустоте космоса, Дон чувствовал себя неуютно в шумной толпе: в этом муравейнике трудно было сохранить невозмутимость и достоинство. Конечно, к этому можно было привыкнуть. Он нашел светящееся объемное изображение глобуса, служащее указателем, и направился к окошку регистрации. Чиновник с равнодушной физиономией сказал, что места на «Валькирии» для него нет. Дон терпеливо объяснил, что билет бронировался с Марса, и показал радиограмму. Явно недовольный тем, что ему приходится что-то делать, чиновник неохотно согласился запросить «Терру-Орбитальную», и оттуда подтвердили, что билет для Дона есть. Чиновник дал отбой и снова обратился к Дону:

— Платить будете наличными или чеком?

У Дона было такое ощущение, словно пол под ним провалился.

— Я полагал, что билет уже оплачен.

У Дона был аккредитив, но его не хватило бы, чтобы оплатить перелет на Марс.

— Да? Мне об этом ничего не сказали.

По настоянию Дона чиновник снова связался с орбитальной станцией. Билет действительно оказался оплаченным. Неужели этот клерк не мог разобраться в своих собственных документах? С недовольным видом чиновник выдал Дону билет в каюту N 64 ракетного корабля «Дорога славы», который должен был стартовать с Земли на орбитальную станцию «Терра» следующим утром в 9 часов 3 минуты 57 секунд.

— Вы прошли проверку службы безопасности?

— Что это такое?

Лицо чиновника выразило откровенную радость; теперь он с полным основанием мог отказать в выдаче билета. Он потянул билет к себе.

— Вы не даете себе труда следить за новостями. Покажите-ка мне ваше удостоверение личности.

Дон неохотно протянул документ, чиновник сунул его в отверстие машины и вернул.

— Теперь отпечатки ваших пальцев.

Дон оттиснул пальцы и спросил:

— Теперь все? Могу я получить свой билет?

— Он еще спрашивает, все ли это! Вы должны явиться сюда завтра, за час до отлета корабля. Тогда получите свой билет — в том случае, если ИБР даст разрешение.

Чиновник отвернулся. Дон понял, что разговор окончен, и отошел в сторону. Он не представлял себе, что будет делать дальше. Директору школы он сказал, что остановится на ночь в отеле «Караван-сарай». Несколько лет назад его семья останавливалась в этом отеле, а других он не знал. С другой стороны, следовало бы сделать попытку разыскать доктора Джефферсона — дядюшку Дадли, — поскольку так велела мать. Было едва за полдень, он решил сдать вещи в камеру хранения и начать розыски.

Освободившись от вещей, он зашел в пустую телефонную кабину и нашел в книге номер доктора. Автоответчик вежливо сообщил, что доктора Джефферсона нет дома, и предложил оставить для него сообщение. Дон как раз обдумывал, что продиктовать, когда голос с дружескими интонациями нарушил молчание:

— Для тебя я дома, Дональд, Где ты сейчас, малыш?

Зажегся экран, и Дон увидел полузабытые, но все же знакомые черты доктора Дадли Джефферсона.

— На станции «Терра». Я только что прилетел.

— Тогда хватай такси и немедленно приезжай ко мне.

— Я не хотел вас беспокоить, доктор, но мама настаивала, чтобы я попрощался с вами.

В душе он надеялся, что доктор Джефферсон будет слишком занят. Он не часто бывал в больших городах и не собирался тратить свой последний вечер на Земле, обмениваясь любезностями с другом своей семьи. Он хотел погулять и посмотреть, что современный Вавилон может предложить для развлечений. Его аккредитив просто жег ему карман, хотелось потратить хотя бы часть денег.

— Не беспокойся об этом. Надеюсь увидеть тебя через несколько минут. За это время я приготовлю что-нибудь поесть. Например, выберу и заколю для тебя тельца упитанного. Кстати, ты получил от меня посылку? — Лицо доктора внезапно стало внимательным.

— Нет.

Доктор Джефферсон что-то пробормотал в адрес почтовой службы.

— Может быть, она догоняет меня? Там что-то важное?

— Ничего особенного, поговорим об этом позже. Ты где остановился?

— В «Караван-сарае», сэр.

— Ну тогда подстегни своих верблюдов, и посмотрим, как быстро ты сюда доберешься. Желаю чистого неба и благополучного приземления, сэр!

И они оба отключили аппараты. Дон вышел из кабинки и принялся разыскивать стоянку такси. Здание космопорта казалось более чем всегда заполненным людьми в форме, причем не только пилотами и обслуживающим персоналом, но и военными различных родов войск и, конечно, вездесущими полицейскими сил безопасности. Дон пробился через толпу к спуску на площадку, затем по туннелю спустился вниз. Наконец он нашел стоянку такси и встал в очередь.

Рядом растянулся большой, неприятно похожий на ящерицу дракон с Венеры. Продвинувшись вместе с очередью и оказавшись рядом с драконом, Дон просвистел ему вежливое приветствие.

Дракон посмотрел на мальчика одним глазом. На «груди» его, между передними ногами, на таком расстоянии, чтобы легко можно было дотянуться щупальцами, был укреплен небольшой металлический ящик — водэр. Щупальца нажали на клавиши, и существо с Венеры ответило ему — с помощью металлической речи водэра, а не свистом своего родного языка:

— Я вас также приветствую, молодой джентльмен. Приятно среди иностранцев услышать звуки родного языка, к которым привык еще в яйце.

Дон с удовольствием заметил, что пришелец с другой планеты выражался с явным акцентом кокни, хоть и пользовался металлическим переводчиком.

Дон просвистел в ответ стандартную вежливую формулу, основной смысл которой сводился к пожеланию собеседнику легкой и приятной смерти.

Существо с Венеры поблагодарило его с помощью водэра и добавило:

— Мне не совсем понятно ваше произношение. Доставьте мне удовольствие и говорите со мной на вашем языке, чтобы я мог попрактиковаться в нем.

Дон понял, что его свист был настолько несовершенным, что существо с Венеры с трудом его понимало, и сейчас же перешел на человеческий язык.

— Меня зовут Дон Харви, — сказал он и еще раз просвистел эту фразу, чтобы передать смысл своего имени на языке венериан — «Туман Над Водами».

Это имя выбрала ему мать, и он не видел в нем ничего смешного. Дракон тоже не нашел в нем ничего смешного. Он просвистел свое имя и проговорил через водэр:

— Меня зовут Сэр Исаак Ньютон.

Дон понимал, что существо с Венеры, называя себя таким именем, следовало общей традиции драконов: брать удобства ради имена выдающихся людей Земли, которые вызывали у них уважение.

Дон хотел спросить Сэра Исаака Ньютона, не знает ли он семью его матери, но очередь продвигалась вперед, а дракон оставался на месте. Дону пришлось двигаться вместе с очередью, чтобы не потерять свое место. Существо с Венеры проводило его взглядом одного глаза и выразило на прощание надежду, что смерть Дона будет приятной.

Непрерывный поток такси прервался; подошел большой тягач с платформой, с нее спустили трап. Дракон встал на шесть могучих лап и поднялся по трапу. Дон просвистел ему вслед слова прощания и с неприятным ощущением заметил, что за ним внимательно наблюдает полицейский службы безопасности. К счастью, тут подошла его очередь, он сел в такси и захлопнул колпак.

Дон набрал адрес и откинулся на сиденье. Маленький автомобильчик рванулся вперед, преодолел небольшой подъем, промчался через туннель и въехал в подъемник. Дон попытался запомнить дорогу, но Новый Чикаго напоминал муравейник, и даже для специалиста-топографа это было бы тяжелой задачей.

Казалось, что кибер-водитель уверенно выбирает дорогу; во всяком случае, компьютер, управляющий всеми такси, знал, куда его направить. Остальную часть пути Дон провел в размышлениях о неприветливом чиновнике, о подозрении, которое он вызвал у полицейского, и о посылке доктора Джефферсона. Последнее мало его беспокоило. Он думал о том, что почта работает плохо и посылка просто затерялась. Он надеялся, что мистер Ривз догадается переслать его корреспонденцию на Марс.

Затем он вспомнил Сэра Исаака. Как приятно встретить земляка!

Квартира доктора Джефферсона располагалась в фешенебельной части города, на одном из подземных этажей. Получилось так, что Дон все-таки не сумел самостоятельно прибыть к месту назначения; когда такси остановилось у входа, он попытался выйти, но дверца не открывалась. Он вспомнил, что прежде должен заплатить за проезд, и тут обнаружилось, что, прежде чем садиться в такси-автомат, следовало позаботиться о монетах. Автомобиль-робот был умной машиной, но аккредитивы разменивать не умел.

Дон в полном отчаянии ожидал, что сейчас автомобильчик отвезет его в ближайший полицейский участок, но в это время явился спаситель — доктор Джефферсон.

Доктор дал ему монеты, чтобы Дон опустил их в счетчик, и провел его в свою квартиру.

— Забудь об этом, мой мальчик. Такое бывает и со мной примерно раз в неделю. Сержант в местном полицейском участке держит в своем ящике кучу монет, чтобы выручать меня из лап этих наших механических узурпаторов. Я оплачиваю ему эту услугу раз в квартал и добавляю на чай. Садись. Хочешь шерри?

— Нет, благодарю вас, сэр.

— Тогда кофе. Сливки и сахар перед тобой. Что пишут родители?

— Как обычно. Оба чувствуют себя хорошо, много работают, и всякое такое.

Он незаметно осмотрелся по сторонам. Комната была большой, удобной, даже роскошной, хотя книги, разбросанные повсюду — на полках, на столе и даже на стульях, — несколько портили это впечатление. В углу пылал камин; конечно, это была имитация, но совершенная: огонь был неотличим от настоящего. Через приоткрытую дверь он мог видеть и другие комнаты. Он прикинул в уме приблизительную стоимость такой квартиры в Новом Чикаго, и у него захватило дух. Прямо перед ним было большое панорамное окно, из которого, в общем-то, должен был открываться вид на подземную часть города. Но вместо этого в нем был живой горный пейзаж: ручей и хвойные деревья. Пока он разглядывал все это, из воды выпрыгнула форель.

— Я знаю, что они много работают, — сказал хозяин квартиры. — Они всегда много работали. Твой отец всегда стремился постичь все тайны, которые накопились за миллионы лет. Это невозможно, но он все же пытается, и у него кое-что выходит. Представь себе, малыш, когда твой отец начинал свою карьеру, мы даже не подозревали, что некогда существовала Первая Империя системы… Если, конечно, она была первой, — добавил он задумчиво. — К настоящему времени мы обследовали руины на дне двух океанов Земли и сопоставили полученную информацию с раритетами других планет. Конечно, не один твой отец проделал всю эту работу, но его вклад трудно переоценить. Твой отец — великий человек, Дональд, и твоя мать — тоже; они действуют как одна команда. Угощайся сандвичами.

— Спасибо, — ответил Дон и занялся едой, избегая отвечать на слова доктора.

Ему было приятно слышать похвалы в адрес своих родителей. Но ему казалось нескромным проявлять свое удовольствие и соглашаться с этими словами. Однако доктор был способен говорить и в одиночестве.

— Конечно, возможно, мы так и не найдем ответа на все вопросы. Например, как самая великая из планет системы, которая была родиной Империи, была разрушена и превращена в космические обломки. Твой отец провел четыре года в поясе астероидов — и ты был с ним, не так ли? — и не нашел ответа на этот вопрос. Была ли это двойная система, такая же, как Земля и Луна, разрушилась ли она в результате воздействия приливных сил или была взорвана?

— Взорвана? — переспросил Дон. — Но ведь это теоретически невозможно…

Джефферсон покачал головой.

— Многое считается невозможным до тех пор, пока не происходит в действительности. Можно написать целую историю «науки наоборот», собрав утверждения самых высоких авторитетов о том, чего никогда не может быть. Ты изучал математическую философию, Дон? Ты знаком с бесконечными слоями Вселенной и системой неоткрытых постулатов?

— Боюсь, что нет, сэр.

— Это простая и очень увлекательная идея. Она утверждает, что все возможно, — я хочу сказать: абсолютно все или случится когда-нибудь, или уже случилось. Все. Одна Вселенная, в которой вы в настоящее время пьете вино, другая — в которой пятая планета Солнечной системы никогда не была разрушена, еще одна — где атомная энергия и ядерное оружие является невозможным, как, кстати, утверждали наши предки. Вот это последнее имеет большой смысл; во всяком случае, для таких невоинственных людей, как я. — Он встал. — Не слишком увлекайся сандвичами. Я собираюсь повести тебя в ресторан, где кроме всего прочего будет и еда… такая, какую Зевс обещал своим богам, но так и не смог ее достать.

— Мне не хотелось бы отнимать у вас слишком много времени, сэр.

Дон все еще надеялся, что ему удастся поразвлечься в городе самостоятельно. Он с удовольствием представлял себе ужин в каком-нибудь дорогом мужском клубе, а вместо этого вечер будет убит на натянутую и банальную беседу с доктором. А ведь это был его последний вечер на Земле.

— Дон, что такое время? Каждый час, который нам предстоит, обещает столько же нового, как и только что прошедший. Ты уже снял номер в «Караван-сарае»?

— Нет, сэр. Я оставил свои вещи в багажном отделении порта.

— Хорошо, ты останешься на ночь у меня; мы пошлем за твоими вещами позднее. — Тон доктора Джефферсона несколько изменился.

— А вся твоя корреспонденция придет к тебе в гостиницу?

— Да.

Дон был удивлен, увидев на лице доктора озабоченность.

— Ну ладно. Мы проверим это позднее. Речь идет о пакете, который я тебе отправил. Его перешлют по твоему новому адресу?

— Не знаю, сэр. Обычно почта приходила к нам два раза в день. Если почта пришла после того, как я уехал, то, естественно, она останется там до утра. Но если об этом позаботится директор школы, он может отправить корреспонденцию срочной почтой, чтобы я смог получить ее до завтрашнего утра, до отлета корабля.

— Ты хочешь сказать, что ваша школа не обслуживается пневмолинией?

— Нет, сэр. Обычно утреннюю почту привозит повар: он делает покупки в городе — а вечернюю почту доставляет вертолет.

— У вас прямо-таки необитаемый остров. Ну хорошо. Мы узнаем об этом после полуночи. Даже если почта не прибудет в срок, не беспокойся.

Тем не менее он казался озабоченным и почти не разговаривал с Доном, когда они ехали в ресторан…

Ресторан носил не очень удачное название «Задняя комната» и не имел никакой вывески. Это была просто одна из многочисленных дверей в стене здания. Но, очевидно, многие знали о нем и очень хотели попасть в него, хотя величавый швейцар пускал за бархатный шнур далеко не всех. Однако он узнал доктора Джефферсона и вызвал метрдотеля. Доктор сделал жест, понятный официантам всех времен и народов, бархатная веревка была опущена, и их торжественно, словно королей, провели к столику у края танцевальной площадки. У Дона глаза полезли на лоб, когда он узнал о размере чаевых, поэтому выражение его лица в момент, когда он увидел официантку, было вполне подходящим.

Его реакция была самой тривиальной: он никогда не видел женщины красивее. Доктор Джефферсон взглянул на него и рассмеялся.

— Не трать напрасно свой энтузиазм, сынок. Девушки, за право посмотреть на которых мы заплатили, будут вон там. — Он показал на танцевальную площадку.

— Начнем с коктейля?

Дон отказался и поблагодарил.

— Как тебе будет угодно. У тебя уже приподнятое настроение, и, думаю, зрелище не причинит тебе вреда. Но может, ты позволишь заказать ужин?

Дон согласился. Пока доктор Джефферсон консультировался с «принцессой-рабыней» насчет меню, Дон огляделся. Зал изображал веранду на открытом воздухе поздним вечером. Над головой сияли звезды. Высокая кирпичная стена шла вокруг зала, закрывая несуществующее пространство вдали. Ветки яблонь свешивались через стену и шевелились от легкого ветерка. Старинный колодец с журавлем стоял в глубине зала. Дон увидел, как другая «принцесса-рабыня» подошла к нему, подняла журавль и вытащила серебряное ведерко с бутылкой.

Там же, у края танцевальной площадки, на месте столика стояла прозрачная пластиковая капсула на колесах. Дон никогда не видел ничего подобного, но сразу же догадался, что это. Это была марсианская «коляска», передвижной модуль с кондиционированием, чтобы создавать внутри холодную разреженную атмосферу, привычную для жителя Марса. Существо, сидевшее внутри, можно было разглядеть: его хилое.

Тело поддерживалось металлическими сервоконструкциями, которые компенсировали высокую гравитацию третьей планеты, рудиментарные крылья были печально опущены. Он не шевелился. Дон пожалел его.

Еще ребенком он встречался на Луне с марсианами, но тяготение на Луне было еще слабее, чем на Марсе, и не превращало этих существ в паралитиков, что было для них очень болезненно. Посещая Землю, марсиане сильно рисковали. Интересно, что привело на Землю это существо? Может быть, он прибыл с дипломатической миссией?

Доктор Джефферсон отпустил официантку, поднял глаза от меню и заметил, что Дон уставился на марсианина.

— Меня просто заинтересовало, что он здесь делает, — сказал Дон. — Конечно, он пришел сюда не есть.

— Возможно, он хочет посмотреть, как кормятся животные. Я считаю, что это правильное объяснение, хотя бы отчасти. Посмотри хорошенько вокруг себя. Ты нигде не увидишь ничего подобного.

— Да уж. Во всяком случае, не на Марсе.

— Это не то, что я имею в виду. Это Содом и Гоморра, парень. Мы прогнили до самой сердцевины и катимся по наклонной плоскости в пропасть. Возможно, и весь земной шар. Не думай об этом. Старайся получше провести время.

Дон с удивлением посмотрел на него.

— Доктор Джефферсон, вам нравится здесь жить?

— Мне? Я так же разлагаюсь, как и город, в котором живу. Это мое естественное окружение. Но это не мешает мне отличать ястреба от ручной пилы.

Оркестр, игравший мягкую музыку, внезапно замолк. Включился экран оповещения:

«Бермуды, Официальное сообщение. Департамент по делам колоний только что сообщил, что временный комитет Венеры отверг нашу ноту. Из кругов, близких к председателю Федерации, сообщают, что такое развитие событий ожидалось и поэтому причин для беспокойства нет».

Вновь загорелись светильники и зазвучала музыка. Губы доктора Джефферсона растянулись в саркастической улыбке.

— Как кстати, — прокомментировал он, — как похоже. Знаки судьбы начертаны на стене.

Он стал было говорить что-то по этому поводу, но был отвлечен началом представления. К этому времени сцена незаметно куда-то исчезла. Сейчас на ее месте была яма, из нее поднималось облако, мерцающее пурпурными огнями. Облако рассеялось, и Дон снова увидел сцену, но теперь на ней были танцовщицы.

Доктор Джефферсон был прав: смотреть стоило на них, а не на официанток. Внимание Дона было так занято зрелищем, что он даже не заметил, как подали еду. Доктор тронул его за локоть.

— Съешь что-нибудь, прежде чем упадешь в обморок.

— Что? О да, сэр.

Он ел с аппетитом, но не отрывал глаз от танцовщиц. Среди них появился мужчина, он исполнял партию Тангейзера, но Дон не знал этого, и его это не интересовало. Дон замечал мужчину только тогда, когда тот заслонял танцовщиц. Он быстро покончил с содержимым тарелки, не замечая, что, собственно, ест.

— Тебе понравилось? — спросил доктор Джефферсон.

Дон проглотил два куска, прежде чем догадался, что доктор спрашивает о еде, а не о танцовщицах.

— О да, это очень вкусно. — Он посмотрел в тарелку. — Но что это было?

— Разве ты не узнаешь? Маленький жареный грегорианец.

Потребовалось несколько секунд, прежде чем Дон сообразил, что он съел. Еще ребенком он видел сотни этих маленьких, похожих на сатиров двуногих — faunus gregarius Veneris Smythii. Но он так и не мог совместить это понятие с обычным коммерческим названием, данным этому дружелюбному существу. И он, и его друзья по детским играм в колониях Венеры всегда называли их «неуклюжиками» из-за привычки сталкиваться друг с другом. Они всегда терлись о плечи, садились на колени и всякими другими способами старались приласкаться.

Съесть маленького неуклюжика?! Он почувствовал себя людоедом, и во второй раз в этот день его затошнило. Он сглотнул и приложил все усилия, чтобы подавить свои эмоции, но, конечно, не мог больше даже смотреть на еду.

Он снова взглянул на сцену. Там человек с усталыми глазами в быстром темпе выстреливал шутки, одновременно жонглируя горящими факелами. Дона это, не интересовало. Он стал разглядывать зал. Вдруг он встретился глазами с человеком, что сидел столика через три от них, и тот отвел взгляд с деланным безразличием. Дон задумался, потом еще раз внимательно посмотрел на этого человека и решил, что видел его раньше.

— Доктор Джефферсон!

— Да, Дон?

— Вам никогда не приходилось встречаться с венерианским драконом, который называет себя Сэр Исаак Ньютон? — Дон просвистел на венерианском языке настоящее имя этого существа.

— Замолчи! — прошипел доктор.

— Почему?

— Не афишируй без нужды свое происхождение, по крайней мере сейчас. Почему ты спрашиваешь об этом Сэре Исааке Ньютоне? — он говорил тихо, едва заметно шевеля губами.

Дон рассказал ему о случайной встрече на станции «Терра».

— Когда подходила моя очередь, я был совершенно уверен, что полицейский следит за мной. А сейчас он сидит вон там, только теперь в штатском.

— Ты уверен?

— Да, пожалуй, уверен.

— М-да. Может быть… Может быть… Ты не ошибаешься? Может, он здесь во внеслужебное время. Хотя полицейские службы безопасности не могут посещать этот ресторан, во всяком случае на свое жалованье. Послушай… не обращай на него внимания и не говори больше ни об этом драконе, ни о Венере. Просто делай вид, что ты весело проводишь время. Но внимательно слушай, что я тебе буду говорить.

Дон попытался выполнить эти указания, но ему было трудно «весело проводить время». Даже когда вновь появились танцовщицы, его так и тянуло отвернуться и взглянуть на человека, который испортил ему вечер. Тарелку из-под жареного грегорианца унесли, и доктор Джефферсон заказал для него другое блюдо, которое называлось «Этна». Оно действительно походило на вулкан: из его верхушки подымалась струя пара. Дон погрузил в него ложку и обнаружил, что блюдо сделано из чего-то, одновременно напоминающего огонь и лед, поражая вкусовые ощущения немыслимым сочетанием противоположных стихий. Сначала он удивился, как это вообще можно есть. Исключительно из вежливости он попробовал еще раз, но вскоре с сожалением обнаружил, что съел все.

Во время антракта Дон попытался узнать у доктора, что он думает об угрозе войны, но тот перевел разговор на его родителей и их работу, а затем на проблемы прошлого и будущего системы.

— Не беспокойся об этом, парень. Это всего лишь неизбежная прелюдия к консолидации системы. Через пять сотен лет историки вряд ли даже обратят внимание на то, что сейчас происходит. Тогда появится Вторая Империя из шести планет.

— Из шести? Вы думаете, что мы сможем что-нибудь сделать с Юпитером и Сатурном? Или вы имеете в виду луны Юпитера?

— Нет, я имею в виду — шесть планет средней величины. Мы передвинем Нептун и Плутон поближе к Солнцу и отведем Меркурий подальше.

Идея перемещения планет поразила Дона. Это казалось совершенно невозможным, но он воспринял это как реальность, поскольку человек, с которым он сейчас разговаривал, утверждал, что возможно абсолютно все.

— Человеческой расе нужно очень много места, — продолжал доктор Джефферсон. — В конце концов, Марс и Венера тоже имеют свое разумное население. Мы не можем вытеснять их, применяя политику геноцида, — еще неизвестно, против кого это обернется. Но перестройка системы — всего лишь инженерная работа, не более того. Через пять веков больше землян будет жить вне системы, чем внутри нее. Мы заселим системы желтых карликов в окрестностях Солнца. Ты знаешь, Дон, что бы я сделал на твоем месте? Я бы постарался обеспечить себе место на «Первопроходце».

— Мне бы это подошло, — согласился Дон. «Первопроходцем» назывался межзвездный корабль, рассчитанный на полет только в одну сторону, без возвращения. Его начали строить на лунных верфях еще до рождения Дона. Скоро он должен был стартовать. Все или почти все сверстники Дона мечтали полететь на этом корабле.

— Конечно, — добавил доктор, — тогда тебе придется выбрать невесту.

Он показал на сцену, которая вновь заполнилась танцовщицами.

— Взгляни, к примеру, на эту блондинку. Очень милая девочка. Во всяком случае, она выглядит здоровой.

Дон улыбнулся и почувствовал себя опытным мужчиной.

— Возможно, ее вовсе не привлекает мысль открывать новые горизонты. Она выглядит вполне довольной тем, что имеет.

— Этого нельзя утверждать заранее. Подойдите сюда, — доктор Джефферсон подозвал метрдотеля.

Деньги перешли из рук в руки. Очень скоро блондинка подошла к их столу, но садиться не стала. Она была певицей, исполнительницей песен в ритме «тамтам», и продолжала петь прямо в ухо Дону. Причем слова были такие, что смутили бы Дона, даже если бы она говорила с ним наедине. Он даже покраснел, перестав чувствовать себя опытным мужчиной, и вновь в душе подтвердил свое решение не брать эту девицу к звездам. И все же ему нравилось то, что происходило вокруг.

Сцена опустела, зажегся яркий свет и вдруг снова погас, а от экрана оповещения донеслось: «Налет из космоса. Тревога. Налет из космоса. Тревога…».

Все огни погасли.

Глава 3. Беглецы.

Одно бесконечно долгое мгновение сохранялись полная темнота и тишина, не нарушаемые даже шелестом вентиляторов. Затем узкий луч высветил в центре сцены лицо комика-конферансье. Он произнес нарочито низким голосом, несколько в нос:

— Следующим номером будет… «Танец обреченных». — Он засмеялся, затем бодрым голосом добавил: — Сидите спокойно и держитесь за свои деньги, поскольку некоторые из тех, кто вас обслуживает, — родственники администрации. Это всего лишь учебная тревога. Во всяком случае над вашими головами сто футов железобетона — и, главное, толстые чековые книжки. А теперь, чтобы создать должное настроение для следующего номера нашей программы — а это будет мой номер, — вам предстоит выпивка за счет заведения. — Тут он наклонился вперед и крикнул: — Эй, Герти, принеси-ка сюда то, что мы только что разгрузили. Будем считать, что сейчас — канун Нового года.

Дон почувствовал, что напряжение в зале начало спадать, он и сам испытал облегчение. Он очень удивился, ощутив чью-то руку на своем запястье.

— Спокойно, — шепнул ему в ухо доктор Джефферсон.

Дон позволил вывести себя куда-то в темноту. Доктор, очевидно, знал или помнил расположение столиков в зале; они вышли, ни на что не наткнувшись, и только однажды прикоснулись к кому-то в темноте, впрочем, без последствий. Казалось, они идут по какому-то длинному коридору, наполненному угольной чернотой. Затем они свернули за угол и остановились.

— Но вам не следует выходить наружу, сэр, — услышал Дон чей-то голос.

Ответ доктора Джефферсона прозвучал спокойно и так тихо, что Дону не удалось его расслышать. Что-то прошелестело; они снова двинулись вперед, прошли через дверь и свернули налево.

Они продолжали идти через туннель — Дон был уверен, что это туннель перед входом в ресторан, хотя теперь он казался повернутым на девяносто градусов. Все происходило в темноте. Доктор Джефферсон молча тянул его за собой, держа за запястье. Они снова повернули и спустились по лестнице.

Вокруг них были еще какие-то люди, но немного. Один раз кто-то схватил Дона, тот яростно ударил в темноту кулаком и ощутил что-то мягкое. Послышался тихий стон. После этого доктор Джефферсон потащил его еще быстрее.

Наконец он остановился и начал что-то нащупывать в темноте. Послышался женский вопль. Доктор быстро отпрянул, прошел еще несколько шагов назад и снова остановился.

— Здесь, — сказал он наконец. — Влезай.

Он толкнул Дона вперед и положил на что-то руку. Дон понял, что это запаркованное такси с откинутым колпаком. Он забрался внутрь, доктор последовал за ним, захлопнул колпак.

— А сейчас, — сказал он спокойно, — мы можем поговорить. Мы нашли такси, но не можем никуда поехать, пока не возобновится подача энергии.

Дона трясло от возбуждения. Он заставил себя успокоиться и спросил:

— Доктор, это в самом деле нападение?

— Сильно сомневаюсь, — ответил доктор. — Могу почти с уверенностью сказать, что это ложная тревога. Точнее, надеюсь… Но она дала нам возможность уйти оттуда незамеченными.

Дон задумался. Доктор сказал:

— Что тебя беспокоит? То, что мы не заплатили по счету? У меня в этом заведении кредит.

Дону эта мысль даже не пришла в голову. Он так и сказал, добавив:

— Наверное, все из-за этого полицейского?

— Да, к сожалению.

— Ну… я мог и ошибиться. Он очень похож на того человека. Но я не представляю, как он мог следить за мной, даже если бы он сразу же сел в следующее такси. Я отчетливо помню, что мое такси было единственным на подъемнике. Это исключает возможность слежки. Даже если это тот самый полицейский, это, скорее всего, случайность. А может, он разыскивал меня?

— Забудь об этом. А что касается слежки… ты знаешь, как работают автоматические такси?

— Ну, в общих чертах…

— Если полицейский службы безопасности решил проследить за тобой, ему вовсе не обязательно ехать за твоим такси. Достаточно позвонить и сообщить номер. За этим номером проследят на центральном мониторе в диспетчерской. Если ты не успел добраться до места назначения прежде, чем сработал монитор, они по коду узнают, куда ты направился, и сразу сообщают полиции. Это означает, что другой офицер службы безопасности будет поджидать тебя. Тогда и начинается слежка. Когда я позвонил, чтобы вызвать такси, мой заказ попал в монитор. И номер такси тоже. В результате у нас появилась возможность увидеть твоего знакомого в «Задней комнате». Он сидел там еще до того, как мы приехали. Правда, они использовали того же самого человека. Но мы должны простить их: ведь сейчас они здорово загружены работой.

— Но зачем я им нужен? Даже если они считают меня нелояльным, я ведь не какая-нибудь важная персона?

Доктор Джефферсон помешкал, затем сказал:

— Дон, я не знаю, сколько у нас времени для разговора. Пока нет энергии, мы можем беседовать свободно. Но как только включат ток, они нас услышат. А мне нужно сказать тебе многое. Мы не сможем говорить.

— Почему?

— Все автоматические такси снабжены специальными микрофонами. Гнусно все это… Кстати, он мог слушать тебя даже в ресторане, несмотря на шум оркестра. Для этого они используют направленные микрофоны. А теперь слушай внимательно. Мы должны найти посылку, которую я отправил тебе. Мы обязаны это сделать. Я хочу, чтобы ты доставил ее своему отцу… Следующий пункт: ты обязательно должен попасть на ракету, стартующую завтра утром. Третий пункт: тебе не следует оставаться со мной сегодня вечером. Мне очень жаль, но так будет лучше. Четвертый пункт: когда включат электричество, мы не будем говорить ни о чем конкретном, не будем называть никаких имен. Затем я остановлю такси около телефонной будки, и ты позвонишь в «Караван-сарай». Если посылка пришла, ты сразу же покинешь меня, вернешься на станцию, возьмешь свои вещи, поедешь в отель, зарегистрируешься там и получишь свою почту. Завтра утром ты сядешь на корабль и улетишь. Не звони мне. Ты все понял?

— Да, сэр. — Дон помедлил минуту, затем выпалил; — Но почему? Я ничего не понимаю, но мне кажется, я должен знать, зачем все это.

— Что тебе хочется узнать?

— Ну-у… что в этой посылке?

— Сам увидишь. Ты можешь открыть ее, посмотреть и затем принять решение. Если ты решишь не брать ее, это твое дело. Но что касается остального… Какие у тебя политические убеждения?

— Ну… на этот вопрос довольно трудно ответить, сэр.

— Мои политические убеждения в твоем возрасте были тоже не очень-то ясными. Сформулируем иначе. Хотел бы ты быть вместе со своими родителями, пока не сформируются твои собственные политические убеждения?

— Конечно.

— Тебе не показалось немного странным, что твоя мать настаивала, чтобы ты встретился со мной? Можешь говорить откровенно — я знаю, что молодому человеку, прибывшему в большой город, вовсе не интересно разыскивать каких-то полузнакомых людей. Не кажется ли тебе, что она считала это очень важным… чтобы ты разыскал меня?

— Да, похоже, это было очень важно для нее.

— Тогда давай остановимся на этом. Если ты чего-нибудь не знаешь, то не сможешь никому рассказать, и это не может причинить тебе вред.

Дон задумался. Слова доктора звучали разумно. И все-таки было в этом что-то неприятное… не любил он играть вслепую. С другой стороны, если бы он просто получил пакет, то, конечно, доставил бы его отцу, даже не задумываясь над этим.

Он хотел задать еще какой-то вопрос, но в это время зажглись огни, и маленький автомобильчик зажужжал. Доктор Джефферсон сказал:

— Ну вот, поехали.

Он наклонился над панелью и набрал код. Такси двинулось. Дон открыл рот, но доктор покачал головой.

Автомобиль проехал несколько туннелей, выехал на площадку и остановился на большой подземной площади. Заплатив за такси, доктор повел Дона к пассажирскому лифту. Площадь была полна народу, и можно было почувствовать возбуждение, охватившее людей из-за учебной тревоги. Им пришлось проталкиваться через плотную толпу у общественного телеэкрана. Дон облегченно вздохнул, когда они добрались до лифта, но тот был переполнен. Доктор Джефферсон направился к другой стоянке такси, расположенной тоже на площади, но на несколько уровней выше. Они сели в такси и проехали всего несколько минут, затем пересели в другое. Дон совершенно потерял ориентацию и не мог уже сказать, едут они на север или на юг, высоко или низко. Доктор посмотрел на часы и сказал:

— Мы убили достаточно времени. Здесь. — Он показал на телефонную будку неподалеку.

Дон позвонил в «Караван-сарай».

— Была для меня какая-нибудь почта?

— Нет, почты не было.

Дон сказал, что еще не зарегистрировался в отеле. Клерк проверил снова.

— Нет. Мне очень жаль, сэр, но почты для вас нет.

Дон вышел и передал разговор доктору Джефферсону. Доктор пожевал губами.

— Парень, мы с тобой неверно оценили ситуацию. — Он огляделся. Вокруг никого не было. — И я напрасно потратил драгоценное время.

— Могу я чем-нибудь помочь, сэр?

— Да, можешь. — Он помедлил. — Сейчас мы вернемся в мою квартиру, ненадолго. Потом найдем другую гостиницу. Похоже, нам придется работать всю ночь. Ты сможешь?

— Да, конечно.

— У меня есть возбуждающие пилюли. Послушай, Дон, что бы ни случилось, ты обязательно должен завтра сесть на корабль. Понимаешь?

Дон кивнул. Он и сам собирался сесть на этот корабль и не видел никакой причины, которая могла бы ему помешать. Он уже начал подумывать, что доктор Джефферсон, может быть, не совсем в своем уме.

— Хорошо. Дальше пойдем пешком. Это недалеко.

Они прошли с полмили по туннелям, спустились в лифте и наконец оказались на месте. Когда они свернули в туннель, в котором находилась квартира доктора, тот внимательно огляделся по сторонам. Туннель был пуст. Они быстро прошли его, доктор открыл дверь. В комнате сидели два незнакомца.

— Добрый день, джентльмены, — сказал доктор Джефферсон. — Затем повернулся к своему гостю.

— Доброй ночи, Дон. Было очень приятно повидаться с тобой. Обязательно передай привет своим родителям.

Он схватил Дона за руку и выпроводил за дверь. Незнакомцы встали. Один из них сказал:

— Долго же вы добирались домой, доктор.

— О, я и забыл, что у меня свидание, джентльмены. Ну, будь здоров, Дон. Я не хочу, чтобы ты опоздал.

Последние слова сопровождались еще более крепким пожатием.

— Доброй ночи, доктор, — ответил Дон. — И — спасибо.

Он повернулся, но один из незнакомцев загородил дверь.

— Одну минуточку…

— Джентльмены, — сказал доктор, — нет никакой нужды задерживать мальчика. Пусть он идет, а мы примемся за наши дела.

Человек не ответил.

— Уилкинс! Кинг! — крикнул он.

Еще два человека появились из задней комнаты. Человек, который, казалось, руководил ими, сказал:

— Проводите этого молодого человека в спальню и закройте дверь.

— Пошли со мной, парень.

Дон разозлился. Он уже был уверен, что эти люди — из полиции, хотя они и были в штатском. Но он был воспитан в убеждении, что честным гражданам нечего бояться полиции.

— Минуточку, — сказал он, негодуя. — Я никуда не собираюсь идти. В чем дело?

Незнакомец, которому поручили Дона, подошел к нему и положил руку на плечо. Дон оттолкнул руку.

Начальник прервал дальнейшие действия своих людей едва заметным знаком.

— Дон Харви!

— Да?

— Я могу тебе дать сколько угодно ответов на твой вопрос. Вот один из них. — Он показал ему значок. — Но это может быть и подделкой. — Если я захочу потратить на это время, я могу удовлетворить вас любым количеством бумаг с гербами и печатями, и все они будут подписаны важными лицами. — Дон отметил, что голос его был мягким, а манера говорить — интеллигентной.

— Но я устал и спешу. И я не намерен играть в словесные игры с разными молокососами. Поэтому давай сразу договоримся. Нас четверо, мы вооружены. Поэтому спокойно иди туда, куда велят. Или ты хочешь, чтобы тебя сначала избили?

Дон уже был готов ответить что-то мужественное, но вмешался доктор Джефферсон.

— Делай, что тебе говорят, Дональд. Дон закрыл рот и последовал за полицейским. Тот отвел его в спальню и закрыл дверь.

— Садись, — вежливо сказал он. Дон не двинулся с места. Охранник подошел к нему и толкнул ладонью в грудь. Дон поневоле сел.

Человек нажал кнопку в изголовье кровати, которая сложилась в положение для чтения лежа, и улегся. Казалось, что он спит, но каждый раз, когда Дон смотрел на него, он встречал его взгляд. Дон напрягал слух, пытаясь услышать, что происходит в соседней комнате, но напрасно. Спальня была полностью звукоизолирована.

Так он сидел в бездействии, стараясь понять, что за нелепые вещи происходят с ним. Он припомнил уже почти как сон, что еще только сегодняшним утром они с Лэйзи вместе взбирались по склону горы. Он думал о том, что сейчас делает Лэйзи, и о том, получил ли тот маленький жадный негодяй его лошадку. Скорее всего, нет, решил он.

Он бросил взгляд на охранника, прикидывая, что если подтянуть под себя ноги и собраться, то…

— Не надо, — покачал головой охранник.

— Что не надо?

— Не надо бросаться на меня. Мне тогда придется действовать решительно, а это может тебе повредить. Здорово повредить.

Казалось, он снова задремал. Дона охватила апатия. Даже если бы ему удалось прыгнуть на этого человека и, может быть, ударить его, все равно оставались еще трое в другой комнате. А если бы ему даже удалось убежать от них? Куда бежать в незнакомом городе, где они все контролируют?

Однажды ему случалось видеть, как кот, который жил на конюшне, играл с мышью. Это произвело на него сильное впечатление. Хотя симпатии его были на стороне мыши, он не сразу вмешался и спас бедную зверюшку. Кот ни разу не отпустил мышь на расстояние больше длины его вытянутой лапы. Теперь Дон сам был мышью.

— Вставай.

Дон от неожиданности вскочил, с трудом соображая, где находится.

— Если бы у меня была такая же чистая совесть, как у тебя, — сказал охранник с восхищением. — Это просто талант — уметь засыпать в любых обстоятельствах. Пошли. Босс требует тебя.

Дон последовал за охранником в гостиную. Там не было никого, кроме второго охранника. Дон осмотрелся и спросил:

— А где доктор Джефферсон?

— Не беспокойся о нем, — сказал охранник. — Лейтенант не любит, когда его заставляют ждать.

Он направился к двери.

Дон не проявил желания следовать за ним, тогда охранник тронул его за локоть. Руку пронзило болью до самого плеча, и Дон пошел за ним.

Снаружи стоял автомобиль с ручным управлением, размерами больше автоматического такси. Один полицейский сел на место водителя, другой велел Дону сесть на заднее сиденье. Дон забрался туда, попытался повернуться и обнаружил, что не может. Он не мог даже поднять руки. Любое движение требовало заметного усилия, словно на Дона навалили целую кучу одеял.

— Спокойнее, — посоветовал охранник. — Ты можешь растянуть связки, борясь с этим полем, а толку не добьешься.

Дон вынужден был согласиться. Что бы ни представляли собой эти невидимые обручи, чем сильнее старался он высвободиться из них, тем крепче они его сжимали. Но если он сидел неподвижно, то даже не чувствовал их.

— Куда вы меня везете? — спросил он.

— Разве ты не знаешь? Конечно, в городское управление ИБР.

— Для чего? Я ничего плохого не сделал.

— В таком случае ты там не задержишься.

Автомобиль остановился в большом зале-гараже, все вышли и встали перед дверью. У Дона было чувство, будто их кто-то рассматривает. Вскоре дверь открылась, и они вошли внутрь.

В этом месте даже воздух вонял бюрократией. Они прошли по длинному коридору, минуя бесчисленные канцелярии, заполненные служащими, письменными столами, операторами телетайпов, аппаратами для сортировки досье. Лифт поднял их на другой уровень. Они прошли еще несколько коридоров и остановились у нужной двери.

— Входи, — сказал охранник.

Дон вошел. Дверь за ним захлопнулась, оставив охранников снаружи.

— Садись, Дон.

Это был старший из той четверки. Сейчас он был в форме офицера службы безопасности и сидел за письменным столом в форме подковы.

— Где доктор Джефферсон? Что вы с ним сделали?

— Я сказал «садись».

Дон не двинулся с места. Лейтенант продолжал:

— Зачем ты усугубляешь свое положение? Ты же знаешь, где находишься, знаешь, что я могу принудить тебя любым способом, каким мне заблагорассудится. А некоторые из них очень неприятны. Садись, пожалуйста, избавь от хлопот и себя, и меня. Дон сел и сразу же сказал:

— Я хочу увидеться с адвокатом.

Лейтенант покачал головой. Он походил на усталого и доброго школьного учителя.

— Мальчик, ты начитался детективных романов. Если бы ты вместо этого изучал диалектику истории, то понял бы, что ложка правопорядка всегда чередовалась с ложкой силы, в зависимости от характера культуры. Каждая культура следует собственной логике. Понимаешь мою мысль?

Дон не решился ответить. Офицер продолжал:

— Ну, неважно. Дело в том, что твое требование насчет адвоката устарело по крайней мере на два столетия. Слова отстают от действительности. Будет тебе адвокат — или леденец, в зависимости от того, что ты предпочитаешь, — но после допроса. На твоем месте я взял бы леденец. От него больше удовольствия.

— Я не буду разговаривать без адвоката, — твердо ответил Дон.

— Вот как? Жаль. Планируя наш разговор, я отвел двадцать минут на всякую ерунду. Ты истратил из них уже четыре… нет, пять. Когда истекут одиннадцать минут и ты обнаружишь, что выплевываешь свои зубы, вспомни, что я не желал тебе ничего плохого. Что касается того, как можно заставить человека заговорить, то существует много способов. И каждый имеет своих твердых приверженцев. Есть, например, химические средства: скополамин, пентонал натрия и еще дюжина новых и сравнительно безвредных веществ. Даже алкоголь применялся иногда, и с большим успехом. Мне не нравятся химические средства, потому что они оказывают воздействие на интеллект и засоряют разговор фактами, которыми я не интересуюсь. Ты был бы очень удивлен, если бы узнал, сколько всякой чепухи скапливается в человеческом мозгу. Существует еще гипноз и его разновидности. Есть еще искусственное стимулирование непереносимой потребности, например, под воздействием морфия. Кроме того, существует еще и старомодное воздействие — боль. Я знаю одного художника — полагаю, что он сейчас находится в этом здании, — который очень успешно умеет допрашивать даже в том случае, когда человек совершенно не желает говорить. Причем это занимает у него минимальное время, и пользуется он только своими руками. Кроме того, примерно в этой же категории существует еще одна старинная разновидность, когда применяется сила или боль, но не к допрашиваемому, а к другому лицу, когда первое лицо не может допустить, чтобы второму причинили боль. Обычно это его жена, сын или дочь. Между прочим, этот метод трудно применить к тебе, поскольку твои близкие родственники находятся на другой планете. — Офицер взглянул на часы и добавил:

— Остается тридцать секунд, Дон. Может, начнем?

— Да?.. Но это вы использовали все время. Я не произнес ни слова.

— У меня нет времени быть справедливым. Сожалею. Однако, — продолжал он, — мои возражения относительно последнего метода не подходят для твоего случая. В тот короткий промежуток времени, пока ты пребывал в прострации в квартире доктора Джефферсона, мы сумели установить, что есть-таки существо, отвечающее необходимым требованиям. Ты будешь отвечать на наши вопросы и не позволишь, чтобы этому существу причинили боль.

— Да ну?

— Это пони по кличке Лэйзи.

Дон был потрясен.

— Если ты упорствуешь, — продолжал лейтенант, — мы можем сделать трехчасовой перерыв и доставить лошадь сюда. Это может быть интересным, поскольку, я думаю, этот метод никогда не применялся при посредстве лошади. Насколько я помню, у них очень чувствительные уши. С другой стороны, я должен сказать тебе, что если нам придется пойти на эти хлопоты, то, конечно, мы не будем отсылать лошадь обратно, а просто пошлем ее на бойню. Лошадь в Нью-Чикаго — сущий анахронизм. Как ты полагаешь?

Мысли Дона кружились, он никак не мог найти нужный ответ, не мог даже до конца понять, что ему сказали. Наконец он выпалил:

— Вы не посмеете!!

— Время истекло, Дон.

Дон глубоко вздохнул и рухнул на стул.

— Давайте, — тупо произнес он. — Задавайте ваши вопросы.

Лейтенант достал из стола катушку и зарядил магнитофон.

— Твое имя, пожалуйста.

— Дональд Джеймс Харви.

— Твое имя на Венере?

— "Туман Над Водами", — просвистел Дон.

— Где ты родился?

— На корабле под названием «Устремленный», на трассе Луна — Ганимед.

Вопросы сыпались один за другим. Казалось, лейтенант заранее знал ответы. Раз или два он попросил Дона ответить более подробно, иногда поправлял его в некоторых незначительных мелочах. После того как он разобрал всю его биографию, он потребовал детального отчета обо всем, что произошло с тех пор, как Дон получил радиограмму от родителей.

Единственное, о чем не рассказал Дон, — это о пакете доктора Джефферсона. Он с тревогой ожидал, что его сейчас спросят об этом. Но если офицер и знал что-либо о пакете, он не показывал виду.

— Доктор Джефферсон, кажется, считает, что оперативный работник службы безопасности следил за тобой… и за ним?

— Я не знаю. Не думаю, что он знал об этом.

— "Зловредная блоха, разве она когда-либо не преследует человека…" — процитировал лейтенант. — Расскажи мне подробно и точно обо всем, что вы делали, выйдя из ресторана «Задняя комната».

— Этот человек следил за мной? — спросил Дон. — Поверьте, я никогда раньше не видел этого дракона. Я просто убивал время и старался быть вежливым.

— Я уверен, что так оно и было, но вопросы задаю я. Отвечай.

— Ну, мы дважды меняли такси, а может, и трижды. Я не знаю, куда мы ехали, я не ориентируюсь в городе и совершенно запутался. Но в конце концов мы подъехали к квартире доктора Джефферсона.

Он не упомянул о том, что звонил в «Караван-сарай», и снова допрашивающий никак не дал ему понять, знает ли он об этом.

— Ну, кажется, этим события и заканчиваются, — подытожил лейтенант.

Он выключил аппарат и несколько минут сидел, напряженно глядя перед собой невидящим взором.

— Парень, я уверен, что ты потенциально нелоялен.

— Почему?

— В твоем прошлом нет ничего, что делало бы тебя лояльным. Но это еще не причина для волнений. Человек в моем положении должен быть практичным. Ты собираешься отправиться на Марс завтра утром?

— Конечно, собираюсь.

— Хорошо. Я не представляю, как бы ты смог наделать много вреда. В твоем возрасте, да еще будучи изолированным в захолустной школе. Но ты попал в плохую компанию. Не опоздай на свой корабль. Если завтра в это время ты еще будешь здесь, я могу изменить решение.

Лейтенант поднялся. Дон тоже встал.

— Я, конечно, успею на корабль, — согласился Дон, — но… — Что? -

Резко спросил лейтенант.

— Там задерживают мой билет до проверки на лояльность, — объяснил Дон.

— А-а, чепуха, обычная процедура. Я позабочусь об этом. Можешь идти. Желаю тебе чистого неба. Дол не ответил, и офицер сказал:

— Не сердись. Было бы проще выбить из тебя всю дурь сначала, а потом уж допрашивать, но я не сделал этого. У меня у самого сын примерно твоих лет. И я бы никогда не причинил зла твоей лошади. Так уж вышло, что я люблю лошадей: я родом из деревни. Ты не обижаешься?

— Пожалуй, нет.

Лейтенант протянул руку, Дон пожал ее, и ему показалось, что этот человек ему даже нравится. Он рискнул задать ему еще один вопрос:

— Могу я попрощаться с доктором Джефферсоном?

Выражение лица лейтенанта изменилось.

— Боюсь, что нет.

— Почему? Ведь вы сможете наблюдать за нами.

Офицер помешкал.

— Нет причин скрывать от тебя правду. У доктора Джефферсона было очень плохое здоровье. Он очень разнервничался, у него случился приступ, и он умер от сердечной недостаточности.

Дон широко раскрыл глаза.

— Крепись, — резко сказал офицер. — Такое может случиться с каждым.

Он нажал кнопку на столе. Вошел охранник, и ему было приказано проводить Дона. Его вывели другим путем, но он был слишком взволнован, чтобы заметить это. Доктор Джефферсон умер… Это казалось немыслимым. Человек, который был полон жизни, который так любил жизнь…

Дона вывели в один из основных общественных туннелей.

Внезапно он вспомнил фразу, которую слышал от своего учителя биологии: «В конце концов, все формы смерти могут быть классифицированы как сердечная недостаточность». Дон посмотрел на свою правую руку и решил как можно скорее вымыть ее.

Глава 4. «Дорога славы».

Ему нужно было еще кое-что сделать. Сначала, решил он, нужно пойти на станцию и забрать багаж. Он покопался в бумажнике, пытаясь найти багажную квитанцию. В то же время он обдумывал, как добраться до станции. У него не было наличных для такси.

Он так и не нашел квитанцию на багаж. Все остальное было на месте: аккредитив, удостоверение личности, послание от родителей, фотографии Лэйзи, свидетельство о рождении и всякие прочие мелочи. Но квитанции не было, хотя он точно помнил, что положил ее в бумажник.

Ему пришла мысль вернуться в управление ИБР. Он был уверен, что квитанцию взяли у него из бумажника, когда он задремал. Довольно глупо, что он заснул в такой ситуации. Может быть, его усыпили? В конце концов он решил, что лучше не возвращаться.

Он не знал ни имени, ни фамилии офицера, который его допрашивал, ни какого-нибудь способа разыскать его. Честно говоря, ему не захотелось бы возвращаться туда даже ради всего багажа, иже еси на станции «Терра». Пусть он пропадает. Утром можно будет купить и носки, и нижнее белье.

Вместо этого он решил направиться в «Караван-сарай». Для начала ему нужно было узнать, где он сейчас. Он медленно пошел вперед, ища кого-нибудь, кто казался бы не слишком занятым и не слишком важным. Наконец такой человек нашелся. Это был продавец лотерейных билетов на перекрестке.

— Может быть, тебе не обязательно туда, парень? Я могу посоветовать кое-что получше. Он подмигнул.

Дон повторил свой вопрос. Лотерейщик пожал плечами.

— Хорошо, парень. Иди прямо, пока не придешь на площадь со световым фонтаном. Затем тебе нужно направиться на север по самодвижущейся дорожке. Спроси кого-нибудь, где тебе сойти. В каком месяце ты родился?

— В июле.

— В июле? Парень, да ты счастливчик. У меня остался только один билет с гороскопом для рожденных июле. Вот он.

У Дона не было никакого намерения покупать его, и он хотел было сказать этому нахальному типу, что гороскопы — это такая же глупость, как очки для коровы. Но он все-таки почему-то купил его на последнюю монету. Он положил билет в карман, чувствуя себя при этом круглым дураком.

— Это примерно с полмили по самодвижущейся дорожке. Стряхни с себя сено, прежде чем будешь входить внутрь, — добавил продавец.

Дон без труда нашел дорожку, но обнаружил, что за нее нужно платить. Автомат не интересовали лотерейные билеты, и пришлось плестись пешком. Вскоре он нашел гостиницу. Ее ярко освещенный вход растянулся на целую сотню ярдов вдоль туннеля.

Никто не поспешил ему навстречу, когда он вошел. Он подошел к столику портье и спросил, нет ли свободного номера. Портье осмотрел его с сомнением.

— О вашем багаже уже позаботились, сэр?

Дон объяснил, что у него нет с собой багажа.

— В этом случае… с вас двадцать два пятьдесят. Платить вперед. Поставьте подпись вот здесь, пожалуйста.

Дои подписался и поставил отпечаток пальца. Затем он вытащил аккредитив.

— Могу я получить по этому аккредитиву наличные?

— А сколько? — Клерк взял аккредитив, потом сказал: — Конечно, сэр. Покажите, пожалуйста, свое удостоверение личности.

Дон передал ему документ. Клерк взял удостоверение личности и свежий отпечаток пальца Дона, вставил их в контрольное устройство. Машина промигала, что все, мол, в порядке, и клерк вернул удостоверение.

— Вы — это действительно вы.

Он отсчитал деньги, вычтя при этом стоимость ночлега.

— Ваш багаж прибудет позже, сэр?

Видно было, что в его глазах социальная значимость Дона сильно повысилась.

— Нет, пожалуй, нет. Но, возможно, для меня будет почта.

Дон объяснил, что он отправляется на корабле «Дорога славы» завтра утром.

— Сейчас я узнаю в нашем почтовом отделении. — Ответ был отрицательным. Увидев досаду на лице Дона, клерк сказал: — Я зарегистрирую вас в нашем почтовом отделении. Если для вас пришлют что-нибудь до отправления корабля, вы обязательно это получите, даже если нам придется посылать кого-то на космодром.

— Большое спасибо.

— Не за что.

Идя за коридорным в свою комнату, Дон почувствовал, что ему ужасно хочется спать. Большие часы в холле показывали, что несколько часов назад наступил следующий день. Значит, ему пришлось заплатить семь долларов пятьдесят центов в час только за право лечь в постель. Но он был готов заплатить и больше, лишь бы приткнуться где-нибудь и уснуть.

Но лег он не сразу. «Караван-сарай» был отелем люкс. Даже так называемые дешевые комнаты в нем имели минимум, необходимый для недурной жизни. Он настроил управление ванной на циклическую подачу горячей воды, снял одежду и некоторое время поблаженствовал. Потом изменил режим и полежал в теплой неподвижной воде.

Он выбрался из воды. Десять минут спустя он был уже вытерт, посыпан тальком и ощущал приятное жжение от массажа. После этого он вышел в спальню, чувствуя, что силы его почти полностью восстановились. Школа на ранчо была нарочито суровой. Там были простые кровати и обыкновенный душ. Эта ванна стоила денег, уплаченных за номер.

Сигнал доставки почты загорелся зеленым светом. Дон открыл дверцу люка и обнаружил там сразу три предмета. Первый представлял собой довольно большой пакет, завернутый в пластик с надписью: «Подарок „Караван-сарая“». В нем были расческа, зубная паста, снотворные пилюли и кассета с фильмом, которую можно было вставить в проектор и смотреть на потолке перед сном. Там же была газета «Нью-Чикаго ньюс» и меню завтрака. Второй предмет был почтовой карточкой от Джека. Третий предмет был небольшой бандеролью. В почтовой карточке Джек писал:

"Дорогой Дон! Вечером для тебя прибыл пакет. Мистер Ривз разрешил мне съездить в Альбукерк. Скуинти берет Лэйзи. Больше писать некогда. Я должен еще успеть отправить все это. Желаю тебе всего наилучшего.

Джек".

«Хороший парень Джек», — сказал про себя Дон и взял посылку. Он взглянул на обратный адрес и обнаружил, что это именно тот пакет, о котором так беспокоился доктор Джефферсон. Этот пакет, очевидно, и послужил причиной его смерти. Дон напряженно смотрел на пакет и думал: неужели это возможно — вытащить гражданина из его собственного дома и уходить до смерти?

Был доктор на самом деле мертв или офицер солгал ему по какой-то причине?

Отчасти это было похоже на правду. Он сам видел засаду на доктора, сам был арестован, ему угрожали, его допрашивали. Ко всему прочему, его багаж был, если называть вещи своими именами, просто-напросто украден. И все это без явной причины. Он ничего не сделал, не нарушил никаких законов.

Вдруг его затрясло от гнева. С ним обошлись недостойно, и он дал себе торжественную клятву никогда не позволять этого впредь. Сейчас он понял, что, когда все это происходило, была целая дюжина поводов проявить упорство и твердость. Если бы он боролся с самого начала, то, может быть, доктор Джефферсон был бы сейчас жив… если, конечно, он действительно мертв.

Кое-как успокоившись, он открыл пакет и оцепенел: в посылке не было ничего, кроме мужского кольца. Дешевое кольцо из пластика, какое можно купить в любом сувенирном киоске. Старинная латинская буква «аш», заключенная в круг, была впрессована в перстень, еще на нем были белые эмалевые узоры. Вещица была броская, но представляла интерес лишь для людей, имеющих детский или вульгарный вкус.

Дон покрутил кольцо в руках и стал осматривать бумагу, в которую оно было завернуто. Там тоже ничего не было. Никакой записки. Обычная белая упаковочная бумага.

Он задумался. Очевидно, этот перстень не мог быть причиной волнений доктора. Ему казалось, что существовали только две возможности: первая — что служба безопасности подменила посылку, и если это так, то уже ничего не поделаешь; и вторая — то, что кольцо само по себе не имело значения, а его упаковка как раз и является самым важным в посылке, хотя и выглядит как обычная оберточная бумага.

Мысль о том, что он, возможно, будет везти послание, написанное невидимыми чернилами, взволновала его, и он начал думать о различных способах проявить написанное. С помощью нагрева, химической обработки или облучения радиоактивными лучами… Не успев перебрать все способы, он уже понял, что даже если здесь и есть какое-то послание, то не его дело проявлять его. Он должен просто доставить его своему отцу.

Скорее всего, это был подложный пакет, посланный полицией. Он не имел никакого представления о том, что знала полиция о докторе Джефферсоне. Он вспомнил, что у него есть одна, хотя и слабая возможность проверить это. Он подошел к телефону и набрал номер квартиры доктора Джефферсона. Правда, доктор просил его не звонить, но обстоятельства изменились.

Он подождал немного, затем экран засветился и он увидел лицо лейтенанта.

— Боже мой, — произнес тот усталым голосом. — Ты, значит, не поверил мне? Ступай в постель. Тебе вставать через час.

Дон молча выключил аппарат. Итак, доктор Джефферсон либо мертв, либо в руках полиции. Ладно. Нужно исходить из того, что посылка прибыла от доктора, и он должен доставить ее. Прием, примененный доктором Джефферсоном, — использовать обычную оберточную бумагу для послания, — заставил его задуматься над тем, как ему, в свою очередь, скрыть важность этой бумаги. Он вытащил из бумажника авторучку, разгладил бумагу и начал писать на ней письмо. Бумага была похожа и на писчую. Письмо, написанное на ней, будет выглядеть вполне естественно. Он начал письмо так: «Дорогие папа и мама! Утром я получил от вас радиограмму и был очень взволнован». Он продолжал писать размашистым почерком, покрывая всю бумагу, и закончил письмо упоминанием о том, что он что-нибудь добавит к письму и передаст его по радио, как только корабль войдет в зону прямой связи с Марсом. Затем он сложил письмо, засунул его в бумажник и положил в сумку. Он взглянул на часы. Боже мой! Через час ему нужно вставать. Не стоит уже и ложиться. Но глаза закрывались сами. Дон увидел, что на будильнике, вмонтированном в изголовье кровати, имелось устройство, позволяющее настроить его на различные способы пробуждения — от нежного напоминания до землетрясения. Он выбрал самое сильное и забрался в кровать.

Его начало подбрасывать. Волны яркого света слепили глаза. Выла сирена. Дон пришел в себя и выполз из постели. Она тут же успокоилась.

Дон решил не завтракать в комнате: он боялся вновь свалиться в кровать и уснуть. Вместо этого он решил одеться и поискать ресторан или кафе. Выпив четыре чашки кофе и плотно поев, он покинул гостиницу и направился на станцию «Терра». Теперь у него были деньги на такси. У окошка регистрации он спросил о своем билете. Незнакомый клерк поискал по списку и ответил:

— Я его не нахожу. Похоже, вы не прошли проверку службы безопасности.

«Это последняя капля», — подумал Дон.

— Поищите, пожалуйста, — сказал он. — Билет должен быть.

— Но его… постойте-ка. — Клерк взял со стола записку. — Дональд Джеймс Харви? Вам нужно получить ваш билет в комнате четыре тысячи двенадцать, на верхнем этаже.

— Но почему там?

— Не знаю. Так сказано в записке.

Раздраженный и недоумевающий, Дон направился в указанную комнату. На двери было написано только одно слово: «Входите». Дон вошел… и опять оказался лицом к лицу с тем же лейтенантом из службы безопасности. Офицер поднял глаза.

— Брось дуться, Дон, — сказал он. — Мне тоже не удалось поспать.

— Что вам от меня нужно?

— Разденься.

— Зачем?

— Затем, что мы собираемся обыскать тебя. Или ты думал, что я отпущу тебя просто так?

Дон потверже расставил ноги.

— Меня достаточно унижали, — сказал он с вызовом. — Если вы хотите снять с меня одежду, что ж, валяйте.

Полицейский усмехнулся.

— По этому вопросу я тоже мог бы дать тебе несколько ценных советов, но у меня уже не хватает терпения. Келли! Артин! Разденьте его.

Три минуты спустя у Дона уже был ощутимый синяк под глазом и он баюкал зашибленную правую руку. Он решил, что она все же не сломана. Лейтенант и его подручные исчезли в соседней комнате с его одеждой и дорожной сумкой. Ему пришло в голову, что дверь за ним, кажется, не заперта, но он оставил эту мысль: бежать через станцию «Терра» в чем мать родила не имело смысла.

Несмотря на поражение, впрочем неизбежное, его моральное состояние было значительно лучше, нежели прошлым вечером.

Вскоре лейтенант вернулся и бросил ему одежду.

— Возьми. И вот твой билет. Может быть, ты хочешь переодеться? Твои вещи здесь.

Дон молча взял свой багаж, игнорируя предложение сменить одежду, чтобы быстрее покончить с этим. Пока он одевался, лейтенант спросил его:

— Когда ты успел купить это кольцо?

— Мне прислали его из школы.

— Дай мне его.

Дон стащил кольцо с пальца и швырнул офицеру.

— Можешь взять его себе, ворюга.

Лейтенант поймал кольцо и мягко произнес:

— Ну, Дон, я же не имею ничего против тебя лично. — Он тщательно осмотрел перстень. — Лови.

Дон поймал кольцо, надел на палец, взял багаж и направился к выходу.

— Чистого неба, — сказал лейтенант. Дон промолчал.

— Я сказал «чистого неба».

Дон повернулся, посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

— Я надеюсь, когда-нибудь мы встретимся с вами в иной обстановке.

Он вышел. Они забрали бумагу! Он заметил, что бумага исчезла, когда получал обратно одежду и дорожную сумку.

На этот раз он позаботился о том, чтобы сделать укол, предохраняющий от дурноты. Когда он выбрался из этой очереди, у него едва хватило времени, чтобы взвеситься. Он уже был готов войти в лифт, но тут краем глаза заметил что-то знакомое. Ну да, возле грузового лифта возвышалась фигура Сэра Исаака Ньютона. Во всяком случае, очень похожая на него, хотя он знал, что внешние различия у драконов были слишком тонки для человеческого глаза.

Он удержался от того, чтобы просвистеть приветствие. События последних часов сделали его менее наивным и более осторожным. Он думал о них в лифте, поднимаясь на борт корабля. Было трудно поверить, что прошло всего двадцать четыре часа, а то и меньше, с того времени, как он получил радиограмму. Казалось, прошел целый месяц, а сам он повзрослел лет на десять.

Он с горечью думал о том, что его все-таки перехитрили. Сообщение на оберточной бумаге исчезло навсегда. Скверно…

На третьей палубе «Дороги славы» было всего полдюжины кресел, остальные были сняты. Дон нашел свое место и привязал багаж к сетке на полу. Пока он занимался этим, за спиной кто-то произнес несколько фраз на живописном жаргоне кокни. Он обернулся и просвистел приветствие.

Из грузового люка показался Сэр Исаак Ньютон, ему помогали шесть служащих космопорта. Он вежливо просвистел ответное приветствие, одновременно руководя действиями рабочих, по виду которых можно было сказать, что они совершают инженерный подвиг. Делал он это с помощью водэра.

— Легче, друзья, легче. Все надо делать осторожно. А теперь пусть двое из вас будут любезны поместить мою левую среднюю ногу на ступеньку. Имейте в виду, что я ее не вижу. О! Осторожнее, не прищемите свои пальцы. Сейчас я, кажется, могу войти. Есть около моего хвоста что-нибудь, что может разбиться?

Бригадир ответил:

— Нет, здесь все пусто, шеф. Вира?

— Если я вас правильно понимаю, — ответил венерианин, — вы имеете в виду подъем? Ну что ж, вперед. Поехали!

Послышался удар, звон разбитого стекла, и огромное пресмыкающееся выбралось из люка. Оказавшись внутри, оно осторожно повернулось и устроилось поудобнее в отведенной для него части отсека. Служащие космопорта последовали за ним и закрепили его на палубе металлическими захватами. Дракон взглянул на бригадира.

— Я полагаю, вы здесь главный?

— Да.

Щупальца венерианина оставили клавиши водэра, нашарили кошелек и достали оттуда пачку банкнот. Он положил их на палубу и снова взял водэр.

— В таком случае, сэр, не окажете ли вы мне любезность принять это свидетельство моей благодарности за ту трудную работу, которую вы так отлично выполнили, и распределить это между своими помощниками в соответствии с вашими традициями, каковы бы они ни были.

Бригадир одним движением собрал деньги и спрятал их.

— Конечно, шеф. Спасибо.

— Это я вам благодарен.

Рабочие вышли, и дракон перенес свое внимание на Дона. Но прежде чем они успели обменяться первыми словами, еще одна группа пассажиров прибыла с верхней палубы. Это оказалась какая-то семья, причем женщина, заглянув в отсек, с криком отпрянула назад.

Она бросилась обратно к лестнице, вызвав среди прочих сумятицу. Дракон направил взгляд двух своих глаз в ее сторону, в то время как остальные глаза продолжали смотреть на Дона.

— Боже мой, — произнес он. — Как вы полагаете, мне следовало убедить эту леди в том, что у меня нет людоедских привычек?

Дон чувствовал себя смущенным. Ему было стыдно за эту женщину, ведь она принадлежала к его расе.

— Она просто дура, — ответил он. — Не обращайте на нее внимания.

— Мне кажется, столь негативное определение не может быть верным.

Дон просвистел на языке дракона непереводимое пренебрежительное замечание в ее адрес и продолжил словами:

— Пусть ее жизнь будет долгой… и нудной.

— Ну-ну-ну, — ответил дракон. — Ты сердишься, значит, ты не прав. Понять — значит простить, сказал один из ваших философов.

Дон не помнил, чье это изречение. Во всяком случае, оно казалось ему несколько односторонним. Он был уверен, что некоторые вещи нельзя простить, несмотря на то что хорошо их понимаешь; во всяком случае, то, что произошло с ним не так давно. Он уже был готов сказать об этом, когда их внимание было привлечено звуками, доносившимися из открытого люка. Два, а то и больше, мужских голоса спорили с высоким и резким женским, причем женский часто перекрывал их. Из того, что женщина говорила, можно было понять следующее: первое — она желает видеть капитана; второе — ее воспитание никогда не позволит ей примириться с подобными вещами; третье — эти ужасные монстры не должны допускаться на Землю и вообще должны быть уничтожены; четвертое — если бы Адольф был хоть наполовину мужчиной, он не стоял бы как столб и не позволял бы так обращаться со своей женой; пятое — она намерена подать жалобу, а ее семья достаточно влиятельна; и последнее — она опять-таки желает немедленно видеть капитана.

Дон хотел что-нибудь сказать, чтобы смягчить впечатление; его покоробило от этой тирады. Вскоре голоса удалились. Затем в люк вошел офицер из команды корабля и огляделся.

— Вам удобно? — спросил он Сэра Исаака Ньютона.

— Да, вполне, благодарю вас.

Офицер повернулся к Дону.

— А ты, паренек, собирай свои вещи и иди за мной. Капитан решил предоставить кое-кому отдельное помещение.

— Но почему? — спросил Дон. — В моем билете указано: кресло шестьдесят четыре, и мне здесь нравится.

Офицер почесал подбородок, поглядел на Дона и повернулся к венерианину.

— А вы не возражаете?

— Нет, ни в малейшей степени. Я очень рад, что этот молодой джентльмен составит мне компанию.

Офицер снова повернулся к Дону.

— Ну, тогда все в порядке. А все-таки я помечу насчет вас в своем блокноте на случай, если вас все-таки придется переместить.

Он взглянул на часы и выругался.

— Если мы сейчас же не взлетим, придется отложить старт на завтра. Он козырнул и покинул отсек.

Последний предупредительный сигнал был передан по системе оповещения, потом хриплый голос произнес:

«Обращение ко всей команде: позаботьтесь о том. чтобы все были пристегнуты! Приготовьтесь к старту!».

Потом послышалась мелодия гимна Леконта «Поднимается корабль». Пульс Дона участился. Его состояние граничило с экстазом. Ему очень хотелось снова очутиться в космосе, ведь он считал его своей родиной. Все плохое, что произошло с ним, ушло в его сознании на задний план, исчезло, и даже воспоминания о школе и о Лэйзи стушевались.

Гимн закончился аккордом, имитирующим рев ракетных сопел, и в этот момент он слился с настоящим ревом. «Дорога славы» оторвалась от земли… и понеслась вверх, в чистое небо.

Глава 5. «Терра-Орбитальная».

Ускорение было не приятнее, чем на «Дороге в Санта-Фе», но продолжалось значительно дольше, почти пять минут, растянувшихся в часы. После перехода звукового барьера внутри корабля стало тихо. Дон с усилием повернул голову. Гигантское тело Сэра Исаака Ньютона, прижатое ускорением к палубе, напоминало раздавленную на дороге ящерицу. Щупальца вокруг глаз безжизненно опали и походили на увядшую спаржу. Неясно было, жив ли он.

Дон с усилием набрал воздуха в легкие и крикнул:

— У вас все в порядке?

Венерианин не двигался. Его водэр был скрыт в складках длинной шеи, да и не похоже было, что его щупальца сейчас смогут справиться с ним. Не ответил он и на своем языке.

Дон хотел подойти к нему, но не смог даже пошевельнуться. Он был придавлен к креслу и ощущал себя футболистом, на которого навалилась куча игроков. Он расслабился, откинув голову на спинку кресла, и с усилием вздохнул.

Когда двигатели затихли совсем, его желудок было запротестовал, голова закружилась и подступила тошнота. Но вскоре все пришло в норму. Либо подействовал укол, либо он снова вошел в форму человека, привыкшего к космосу. А может, и то и другое вместе.

Не ожидая разрешения из рубки, он быстро отстегнулся и поспешил к венерианину, придерживаясь одной рукой за стальные скобы, которыми дракон был закреплен на палубе.

Дракон уже не был приплюснут к палубе собственным весом. Единственное, что его удерживало, — это скобы, без них он всплыл бы в воздух. Сейчас же плавал лишь гигантский хвост, касаясь обшивки отсека и сдирая с нее кусочки краски.

Его веки были все еще полуопущены, а глаза казались затянутыми пленкой. Дракон шевелился, но не осмысленно: его движения напоминали изгибы тонущего в воде лоскута. Дон сжал кулак и ударил по плоской голове Сэра Исаака Ньютона.

— Вы меня слышите?! С вами все в порядке?!

Единственным результатом была боль в ушибленной руке. Сэр Исаак не отвечал. Дон некоторое время мешкал, не зная, что предпринять. То, что его знакомый чувствовал себя плохо, было очевидно, но его знания по оказанию первой помощи оставляли желать лучшего и, конечно, не простирались до того, что следует делать в подобных случаях с венерианскими псевдопресмыкающимися. Он постарался припомнить что-нибудь из своего далекого детства, но безуспешно.

Офицер, который занимался перемещением пассажиров, просунул голову в верхний люк, хотя его теперь трудно было назвать верхним.

— Все ли у вас в порядке? — спросил он вежливо и уже собирался исчезнуть.

— Нет! — воскликнул Дон. — Пассажир потерял сознание.

— Вот как? — Офицер проплыл в отсек, осмотрел дракона, невнятно выругался и насупился. — Тут я ничего не смогу сделать. Раньше я никогда не встречался с такими пассажирами. Интересно, как можно сделать искусственное дыхание такой громадине?

— Это невозможно, — сказал Дон, — его легкие заключены в костяную броню.

— Похоже, он умер. Мне кажется, он перестал дышать.

Что-то всплыло в памяти Дона, и он ухватился за эту мысль.

— У вас найдется сигарета?

— Да, а в чем дело? Сейчас не до курева. Тут такое творится…

— Вы не поняли, — настаивал Дон. — Если у вас есть сигарета, то, пожалуйста, прикурите ее. Вы можете выдохнуть дым в его ноздри, и тогда мы увидим, дышит он или нет.

— Да? Неплохая мысль.

Офицер вытащил сигарету и раскурил ее.

— Но будьте осторожны, — предупредил Дон. — Они не переносят никотина. Сделайте одну глубокую затяжку, выдохните и сразу же потушите сигарету.

— Вы говорите так, будто сами с Венеры, — сказал офицер.

Дон после секундного колебания ответил:

— Я — гражданин Федерации.

Время для дискуссии о политике было неподходящим. Он подошел к морде дракона, взял его передние ноги, поставил их на палубу и подвинул так, чтобы освободить ноздри венерианина, расположенные у того на горле в складках кожи. Конечно, если бы не невесомость, Дон не смог бы сделать ничего такого.

Офицер выдохнул клуб дыма в открытые ноздри. Дым потянуло туда — значит, дракон дышал.

Он был жив. Веки всех его глаз напряглись. Подбородок начал задираться вверх, и Дон, все еще державшийся за него, оторвался от пола. Затем дракон чихнул, Дона отбросило далеко в сторону, и он долго барахтался в воздухе, прежде чем сумел ухватиться за какой-то поручень. Пилот потирал запястье.

— Это чудище царапается, — пожаловался он. — Больше никаких экспериментов с ним я делать не намерен. Думаю, у него и так все в порядке.

Сэр Исаак что-то печально просвистел, и Дон ответил ему свистом. Офицер взглянул на него.

— Вы умеете говорить на этом странном языке?

— Да, немного.

— В таком случае скажите ему, пожалуйста, чтобы он включил свое переговорное устройство.

Дон сказал:

— Сэр Исаак, воспользуйтесь, пожалуйста, вашим водэром.

Венерианин попытался сделать это. Его щупальца зашевелились в поисках клавиш прибора и наконец нашли их. Но водэр не издал ни единого звука. Дракон направил на Дона один глаз и что-то просвистел.

— Он с сожалением сообщает нам, что аппарат неисправен, — перевел Дон.

Офицер вздохнул.

— Боже мой, зачем я только бросил свой бизнес, свой бакалейный магазин! Но если удастся снять с него эту штуку, ее можно будет починить?

— Попробуем, — сказал Дон и протиснулся в пространство между головой дракона и палубой. Он увидел, что водэр четырьмя кольцами прикреплен к чешуйкам, покрывающим тело дракона.

Дон попробовал отстегнуть устройство, но у него ничего не получалось. Щупальца дракона коснулись его рук, мягко отвели их в сторону и сами отстегнули прибор и передали Дону. Тот вылез из-под дракона и отдал офицеру.

— Похоже, он так и лежал на нем, — заметил Дон.

— Вдребезги, — согласился офицер. — Передайте ему, что мы попытаемся отремонтировать прибор. А сам он ничего себе не повредил во время взлета?

— Спросите сами, он понимает по-английски.

Он посмотрел на венерианина, который тут же что-то пронзительно просвистел.

— Что он говорит?

Дон прислушался.

— Он говорит, что очень ценит ваше участие, но, к сожалению, не может согласиться с тем, что чувствует себя хорошо. Он говорит, что ему совершенно срочно необходимо… — Дон умолк, с недоумением посмотрев на дракона, затем просвистел просьбу повторить еще раз.

Сэр Исаак ответил ему. Дон продолжил:

— Он говорит, что ему совершенно необходим сахарный сироп.

— Да?

— Так он говорит.

— Хорошо. Но сколько?

Дон пересвистнулся с драконом и ответил:

— Он говорит, что ему нужно четверть… м-м-м… не подберу слова… в общем, поменьше половины барреля.

— Вы хотите сказать, что ему нужно полбарреля сахарного сиропа?

— Нет-нет, только четверть или, скорее, восьмую часть барреля. Сколько это примерно будет в галлонах?

— Я не могу сосчитать без карандаша, боюсь запутаться. И я не уверен, есть ли у нас на борту сахарный сироп.

Сэр Исаак издал свист, в котором ясно слышалось отчаяние.

— Но если у нас нет сиропа, я попрошу повара, чтобы он сделал его. Скажите ему, чтобы не волновался и немножко потерпел.

Он улыбнулся дракону и быстро вышел. Дон зацепился за один из стенных зажимов и спросил:

— Как вы себя сейчас чувствуете? Дракон ответил, что ощущает потребность временно вернуться в яйцо.

Дон замолчал и стал ждать. Появился сам капитан корабля, чтобы оказать внимание больному пассажиру. Корабль двигался по свободной траектории, направляясь к орбитальной станции, поэтому присутствие капитана в рубке управления не было необходимым до двенадцати часов по нью-чикагскому времени. Он прибыл в сопровождении корабельного доктора и человека, тащившего большой металлический бак.

Оба сразу заговорили с драконом, не обращая внимания на Дона. Однако никто из них не понимал свистящих ответов дракона, и Дону пришлось выступить в качестве переводчика. Сэр Исаак еще раз попросил сахарный сироп. Капитан замешкался.

— Я где-то читал, что от сахара они пьянеют, он действует на них так же, как на нас алкоголь.

Дон перевел это венерианину и выяснил, что требуемая доза принимается в медицинских целях. Капитан повернулся к доктору.

— А вы что думаете, док?

Доктор уставился на дракона.

— Капитан, это настолько далеко от моих обязанностей, что может быть сравнимо, скажем, с отбиванием чечетки.

— Понятно, черт побери! Но я спрашиваю ваше официальное мнение по этому вопросу.

Доктор посмотрел на него.

— Ну, сэр, если этот пассажир умрет только из-за того, что вы отказали ему в сахаре, это будет выглядеть очень и очень непривлекательно.

Капитан закусил губу.

— Вы правы, но я не хочу, черт возьми, иметь на борту многотонного пьяного дракона. Выдайте ему необходимую дозу.

— Я, сэр?

— Да, вы, сэр.

Поскольку корабль находился в свободном полете, было невозможно вылить сироп в какую-нибудь посуду, из которой венерианин смог бы лакать его. Невозможно было использовать и пластиковую упругую бутыль, которой люди обычно пользуются для питья в невесомости. Но об этом уже позаботились. Бак, в котором принесли сироп, был из тех, какими пользуются на корабельной кухне для приготовления супа или кофе в невесомости. У него был ручной насос и длинный шланг. Было решено, с согласия Сэра Исаака, засунуть конец шланга как можно глубже в его горло. Но оказалось, что желающих выполнить это не находится. Хотя было известно, что Draco Veneris Dilsonii — цивилизованная раса, но всовывать голову по плечи между рядами этих зубов… Эту работу вызвался выполнить Дон, но тут же пожалел об этом, когда все с готовностью согласились. Он доверял Сэру Исааку, но помнил случаи, когда Лэйзи нечаянно наступал ему на ноги. Он надеялся, что дракон лучше контролирует свои двигательные функции, в противном случае извинения будут бесполезны, поскольку трупу они ни к чему.

Крепко держа в руке конец шланга, он задержал дыхание и порадовался, что перед полетом сделал укол против дурноты. Сэр Исаак не имел огненного языка, которые обычно бывают у сказочных драконов, но ощущение при прогулке в его пасть все равно было малоприятным. Дон с облегчением вздохнул, когда вылез обратно.

Сэр Исаак через Дона поблагодарил всех и выразил уверенность, что скоро поправится. Казалось, он заснул прямо посреди одной из своих свистящих фраз. Доктор приподнял ему веко и посветил в глаз карманным фонариком.

— Полагаю, зелье подействовало. Сейчас надо оставить его в покое и надеяться на лучшее.

Они вышли. Дон оглядел своего друга, решил, что нет никакой необходимости, дежурить около него, и вышел вслед за остальными. В этом отсеке не было иллюминатора, а ему хотелось в последний раз взглянуть на Землю, пока это было еще возможно. Он нашел то, что искал, пройдя через три палубы. Земля была на расстоянии пятнадцати тысяч миль, и Дону пришлось проталкиваться через толпу, чтобы взглянуть в иллюминатор. Зрелище было очень красивым и грустным; повисшая в бархатной черноте, окруженная яркими точками звезд, с пронизанной солнечными лучами атмосферой, планета сверкала так, что больно было смотреть и захватывало дыхание.

Тайфун закрывал северо-запад Тихого океана, но остальная часть была совершенно ясной. Он мог различить Нью-Чикаго, мог видеть Большой Каньон и, ориентируясь по нему, примерно указать место, где стояла школа. С помощью небольшого телескопа можно было увидеть и ее. Наконец Дон покинул свой наблюдательный пост. Его охватило чувство тихой приятной меланхолии, светлой тоски по покинутому дому. Его начали раздражать комментарии, которыми обменивались пассажиры; это было не радостное удивление туристов, а замечания якобы всезнающих, бывалых космических путешественников — хотя, в общем-то, все они покидали Землю, самое большее, во второй раз. Дон направился в свой отсек. Вдруг он с удивлением услышал, как кто-то окликнул его по имени. Он обернулся и увидел знакомого офицера. В руках у него был водэр Сэра Исаака.

— Ведь вы расположились рядом с этим ненормальным крокодилом, верно? Не могли бы вы захватить это с собой и передать ему?

— Да, конечно.

— Наш радиотехник говорит, что тут нужно менять половину деталей. Но сейчас эта штука работает.

Дон взял водэр и направился на третью палубу. Казалось, дракон спит, но вдруг один его глаз открылся и уставился на Дона. Сэр Исаак просвистел приветствие.

— Я принес ваш водэр, — сказал Дон. — Подвесить его на место?

Сэр Исаак вежливо отказался от помощи. Дон передал прибор в его все еще немного трясущиеся щупальца, и дракон сам присоединил его. Он прошелся щупальцами по клавишам, извлекая из водэра звуки, напоминающие крики испуганных уток. Удовлетворенный проверкой, он заговорил по-английски:

— Я вам очень благодарен за все, что вы для меня сделали.

— Пустяки, — ответил Дон. — Я случайно встретил офицера корабля на смотровой палубе, и он попросил меня отнести вам аппарат.

— Я имею в виду не это, а вашу помощь, когда я был болен и находился в опасности. Если бы вы не были так сообразительны и доброжелательны, если бы вы не знали настоящий язык, я мог бы потерять возможность когда-либо встретить свою счастливую смерть.

— Ерунда, — повторил Дон, чувствуя, что краснеет. — Я был рад помочь вам.

Он заметил, что речь дракона была прерывистой и не совсем отчетливой; создавалось впечатление, что его щупальцам недостает обычной подвижности. Кроме того, речь Сэра Исаака была менее правильной, чем обычно, и сильнее чувствовался акцент кокни — его водэр путал ударения и часто вместо "х" произносил "ф". Дон подумал, что землянин, который обучал Сэра Исаака английскому языку, вероятно, родился недалеко от церкви Боу Беллз.

Он также заметил, что его друг путается в своих глазах. Он все время направлял на Дона то один, то другой глаз, как будто плохо различал его. Дон подумал, что Сэр Исаак, должно быть, несколько превысил лечебную дозу.

— Нет уж, позвольте мне, — продолжал венерианин с достоинством, — оценить величину той услуги, которую вы мне оказали. — Он сменил тему:

— Я хотел бы спросить насчет слова «ерунда». Я не совсем точно понимаю его значение. Это имеет какое-то отношение к растениям?

Дон попытался объяснить ему значение слова. Дракон обдумал услышанное, затем ответил:

— Я полагаю, что частично понял ваши объяснения. Семантическое значение этого слова довольно многозначно и эмоционально. Оно, скорее, передает эмоциональное состояние человека, произносящего его.

— Именно так, — сказал Дон с облегчением. — Оно приобретает тот смысл, который вы хотите в него вложить. Все зависит от того, как вы его произносите.

— Ерунда, — произнес дракон, как бы пробуя слово на вкус. — Ерунда. Мне кажется, я начинаю чувствовать его. Отличное слово. Ерунда! Очень тонкие оттенки языка, конечно, нужно изучать, разговаривая с людьми, для которых этот язык родной. Может быть, я смогу отплатить вам тем, что научу вас оттенкам нашего языка, которым вы и без того пользуетесь с большим мастерством. Ерунда!

Так подтвердились подозрения Дона, что его умение изъясняться по-венериански пригодно лишь для того, чтобы торговать в уличном киоске, но не для того, чтобы беседовать с кем-то.

— Я, конечно, был бы благодарен за такую возможность, — ответил он. — Я не пользовался языком, который вы называете настоящим, долгие годы, с раннего детства. Я изучал ваш язык, беседуя с историком, который работал с моим отцом, изучая… — он просвистел слово «развалины». — Может быть, вы знаете его? Его звали Профессор Чарльз Дарвин. Дон просвистел имя профессора и по-венериански.

— Вы спрашиваете меня, знаю ли я его?! — последовал свист. — Это же мой брат! Его бабушка в девятом колене и мой дедушка в седьмом колене, можно сказать, произошли из одного яйца. Ерунда! Весьма и весьма ученая персона, хоть и очень молод.

Дон удивился, услышав, что Профессор Дарвин «молод». Будучи еще ребенком, он считал его почти таким же старым, как руины, которые тот изучал. Но, должно быть, Сэр Исаак смотрел на это по-иному.

— Вот здорово, — сказал Дон. — Может быть, вы знаете и моих родителей? Доктора Джеймса Харви и доктора Цинтию Харви?

Дракон устремил на него все свои глаза.

— Вы — их яйцо? Я не имел чести встречаться с ними, но все цивилизованные существа знают и о них, и об их работе. Теперь я уже не удивляюсь тому, что вы сами являетесь столь блестящей личностью. Ерунда!

Дон ощутил смущение, смешанное с удовольствием. Не зная, что сказать, он попросил Сэра Исаака потренировать его в языке, который тот называл настоящим. Это предложение было принято драконом с удовольствием. Они были так увлечены своим занятием, что едва не пропустили сообщение: «Всем пристегнуться! Сейчас будут включены двигатели! Приготовиться к изменению траектории!».

Дон взялся за бронированные бока своего друга и подтолкнул его к месту. Потом спросил:

— Вы уверены, что все будет в порядке?

Дракон издал звук, похожий на икоту, и с помощью водэра ответил:

— Я уверен, что все будет в порядке. На этот раз я хорошо подготовился.

— Надеюсь. А не хотите ли вы снять свой водэр? Я помогу вам.

— Да, пожалуйста.

Дон подошел к дракону, взял у него водэр и закрепил его вместе со своим багажом. Он едва успел пристегнуться ремнями к креслу, как ощутил нарастающее ускорение. На этот раз оно было не столь сильным и продолжительным, как при старте. Происходила корректировка траектории «Дороги славы» для сближения с «Террой-Орбитальной».

Командир корабля искусно манипулировал двигателями и обошелся без сложных маневров. Дон подумал, что капитан — хороший навигатор и отлично знает свое дело. По системе оповещения передали: «Можете отстегнуть ремни. Приготовьтесь к выходу!».

Дон вернул водэр Сэру Исааку и расстался с ним, так как дракону предстояло покинуть корабль через грузовой шлюз. Дон просвистел слова прощания и с багажом в руках направился к выходу.

«Терра-Орбитальная» представляла собой огромную бесформенную массу, висящую в космическом пространстве. Ее строили, потом перестраивали, добавляли к ней новые конструкции, приспосабливали в течение многих лет для разнообразных целей. Она была и станцией для наблюдения за погодой, и астрономической обсерваторией, и станцией слежения за метеоритами, и телетрансляционной станцией, и пунктом наведения военных ракет, и вакуумной лабораторией, и биологической лабораторией для работ в условиях полной стерильности, и многим другим.

Но главное — она служила посадочной станцией для грузовых и пассажирских перевозок, куда крылатые ракеты малого радиуса доставляли груз со всей Земли и где встречались с космическими лайнерами, летающими между планетами. Для них здесь имелись заправочные танки, ремонтные доки, которые могли принимать любые корабли, от самых огромных лайнеров до маленьких крылатых ракет, мастерские, а еще — гигантский вращающийся барабан под названием «Годдард-отель», в котором были искусственное притяжение и земная атмосфера. Он служил жильем для транзитных пассажиров и для персонала станции.

«Годдард-отель» выдавался из корпуса станции, как старая двухколесная тележка из кучи металлолома. Ось, на которой вращался его цилиндр, проходила через его центр и выступала далеко в космос. Именно к этой оси корабль присоединял свой шлюз-туннель. Пассажиры высаживались, а корабль направлялся в грузовой порт, расположенный в основной, невращающейся, части станции. Когда «Дорога славы» прибыла на станцию, там уже были три корабля: «Валькирия», на которой Дон должен был отправиться на Марс, «Наутилус» с Венеры, на котором Сэр Исаак должен был вернуться домой, и «Весна», курсирующая между Луной и «Террой-Орбитальной».

Два лайнера и лунный корабль были уже пришвартованы к корпусу станции. «Дорога славы» прикрепила переходник к оси отеля и сразу же начала высадку пассажиров. Дон подождал своей очереди, затем, подтягиваясь руками за скобы, проследовал через туннель и оказался в отеле, все еще находясь в состоянии невесомости.

Человек в комбинезоне указал дорогу Дону и еще десятку пассажиров к месту в середине туннеля, где располагалась кабина большого лифта. Круглая дверь ее была открыта, кабина медленно вращалась — она была частью самого отеля.

— Входите, — распорядился человек, — и следите, чтобы ваши ноги были направлены к полу.

Дон вошел и обнаружил, что одна из стен помечена крупными буквами: «ПОЛ». Дон взялся за скобу и устроился так, чтобы его ноги были направлены к «полу». Человек в комбинезоне вошел за ним и включил лифт.

Сначала притяжения не чувствовалось. Дон ощутил слабое головокружение от вращения. Он знал, что и раньше ездил на этом лифте, когда был помоложе, но уже не помнил, какие ощущения были при этом.

Вскоре лифт остановился. «Пол» сделался настоящим полом, хотя притяжение было значительно меньше земного, неприятное головокружение прекратилось. Лифтер открыл дверь и крикнул: — Все выходят!

Дон вышел в большое внутреннее помещение. В нем собрались уже почти все пассажиры корабля. Дон огляделся в поисках своего друга дракона, но вспомнил, что венерианин высаживается в грузовом порту. Он поставил вещи на пол и уселся на них.

Люди, казалось, были чем-то обеспокоены. Одна женщина сказала:

— Это возмутительно. Мы торчим здесь уже полчаса. Похоже, о нас забыли.

— Потерпи, Марта, — ответил мужской голос.

— Он говорит «потерпи»! Отсюда только один выход, и он закрыт. А если случится пожар?

— Ну и куда же ты тогда побежишь, моя дорогая? Снаружи ведь нет ничего, кроме вакуума.

Женщина повысила голос: — Я же говорила, что нам лучше поехать на Бермудские острова.

— Разве?

— Перестань цепляться!

Лифт еще раз высадил пассажиров, затем доставил последнюю партию. Корабль был пуст. Через довольно продолжительное время, в течение которого отовсюду раздавались возмущенные голоса и даже Дон начал поругивать в душе обслуживание, единственная дверь наконец открылась. Но вместо предупредительного служащего отеля в нее вошли три человека в военной форме. Двое были с лучевыми ружьями. Третий, с пистолетом на боку, шагнул вперед, твердо расставив ноги, упер кулаки в бока и сказал:

— Внимание! Сохраняйте спокойствие.

Наступила тишина. В этом голосе было нечто, что заставляло подчиняться не раздумывая. Он продолжал:

— Я — Мак-Мастерс, сержант сил обороны Республики Венера. Мой командир приказал объяснить вам ситуацию.

Толпа помолчала некоторое время, затем раздались возгласы удивления, беспокойства, недоверия и возмущения.

— Все заткнитесь! — крикнул сержант. — Успокойтесь. Никто не пострадает, если вы будете вести себя соответствующим образом. Республика захватила эту станцию, поэтому все подлежат проверке. Все земные барсуки будут немедленно возвращены на Землю. Те, кто направляется домой, на Венеру, полетят, если пройдут проверку на лояльность. А теперь мы рассортируем вас.

Взволнованный полный мужчина протолкался вперед.

— Вы понимаете, сэр, что вы говорите? «Республика Венера», подумать только! То, что вы делаете, — это пиратство!

— Ступай на место, толстяк.

— Вы не имеете права! Я хочу говорить с вашим командиром.

— Ступай на место, — медленно сказал сержант, или мне придется пнуть тебя в живот.

Человек, казалось, возмутился еще больше, но быстро смешался с толпой. Сержант продолжал:

— Те, кто направляется на Венеру, постройтесь в очередь у двери. Приготовьте удостоверения личности и свидетельства о рождении.

Пассажиры, еще недавно представлявшие собой дружную компанию путешественников, разделились на два враждебных лагеря. Кто-то воскликнул: «Да здравствует Республика!», после чего последовал звук пощечины. Один из военных протолкнулся в толпу и остановил стычку, грозившую перейти во всеобщую драку. Сержант положил руку на кобуру и сказал усталым голосом:

— Никакой политики, пожалуйста. Давайте приступим к делу.

Каким-то образом очередь установилась. Вторым в ней стоял человек, с радостью провозгласивший образование нового государства. Из носа у него сочилась кровь, но глаза сияли.

— Это великий день! Я ждал его всю свою жизнь, — сказал он, подавая документы сержанту.

— Все ждали, — ответил сержант. — Порядок. Проходите дальше для дальнейшей проверки. Следующий!

Дон старался успокоиться и привести мысли в порядок. Он был вынужден признать, что это все-таки случилось. Началась война. Война, которую он считал невозможной. Еще не бомбили города, но то, что происходило, вполне можно было назвать «Форт Самтер» [Обстрелом форта Самтер 12 апреля 1861 года началась Гражданская война в США] новой войны; Дон был достаточно умен, чтобы понимать это. Ему не нужно было угрожать пинком в живот, чтобы он осознал происходящее.

Потрясенный, он понял, что сбежал вовремя. «Валькирия», очевидно, была последним кораблем, отправлявшимся на Марс. Поскольку пересадочная станция находилась в руках восставших, новых кораблей теперь не будет много-много лет.

Сержант еще ничего не сказал о пассажирах, направлявшихся на Марс; Дон подумал, что первым делом для сержанта было разделить граждан двух враждующих планет. Он решил, что пока следует держать рот закрытым и ждать. В очереди произошла заминка. Дон услышал, как сержант сказал:

— Вы стоите не в той очереди, приятель. Вам нужно вернуться на Землю.

Человек, к которому он обращался, ответил:

— Нет, нет. Посмотрите внимательнее на документы. Я эмигрирую на Венеру.

— Вы чуть опоздали эмигрировать. Ситуация изменилась.

— Ну конечно. Я знаю, что она изменилась, и присоединяюсь к Венере.

Сержант почесал голову.

— Этого нет в инструкциях. Аткинсон! Пропустите этого человека, пусть с ним решит лейтенант.

Закончив с теми, кто отправляется на Венеру, сержант подошел к телефону на стене.

— Джон? Это говорит Марк. Я говорю из ясель. Удалось вытащить дракона? Нет? Дайте мне знать, когда «Дорога славы» снова будет в шахте приемника; я буду грузиться. — Он повернулся к толпе. — Ну ладно, вы, земляне. Будет небольшая задержка, и я должен перевести вас в другое помещение до тех пор, пока мы не будем готовы послать вас обратно на Землю.

— Минуточку, сержант! — воскликнул какой-то мужчина. — В чем дело?

— Где ожидать пассажирам, направляющимся на Луну?

— На Луну? Обслуживание на этой линии прекращено. Вы отправляетесь на Землю.

— Послушайте, сержант! Будьте благоразумны. Я не занимаюсь политикой; мне безразлично, в чьих руках эта станция, но у меня на Луне дело, настоятельно требующее моего присутствия. Задержка может стоить миллионы. Сержант уставился на него.

— Да, неудачно получилось. Вы знаете, братец, у меня за всю жизнь не было больше тысячи в кармане. Сама мысль о том, что можно потерять миллионы, ужасает меня. — Его тон резко изменился. — Вы болван. Вы когда-нибудь думали о том, что будет, если бомба упадет на крышу Тихо-Сити? Никакой купол не поможет.

Дон с беспокойством слушал. До сих пор сержант ничего не сказал о направлявшихся на Марс. Он встал в очередь в самом конце. У самой двери он замешкался.

— Пошевеливайся, парень, — сказал сержант.

— Я не собираюсь возвращаться на Землю, — ответил Дон.

— Вот как?

— Я лечу на Марс на корабле «Валькирия».

— Ты собирался туда, а теперь вернешься на Землю на «Дороге славы».

— Послушайте, мистер, — упрямо сказал Дон. — Я должен попасть на Марс. Там мои родители, и они меня ждут.

Сержант покачал головой.

— Паренек, мне очень жаль тебя. Честное слово. «Валькирия» не полетит на Марс.

— Как так?

— Она передается верховному командованию в качестве крейсера и направляется на Венеру. Думаю, тебе лучше вернуться на Землю. Мне очень жаль, что тебе не удастся встретиться с родителями, но война есть война.

Дон заставил себя сосчитать до десяти.

— Я не собираюсь возвращаться на Землю. Я буду ждать здесь, пока какой-нибудь корабль не полетит на Марс.

— В таком случае тебе придется держаться за какую-нибудь звезду. Почему?

Потому, — медленно сказал сержант, — что сразу же после того, как мы отсюда улетим, здесь не останется ничего, кроме радиоактивного облака. Хочешь поработать эталоном для счетчика Гейгера?

Глава 6. Знак в небе.

Дон ничего не смог ответить. Его далекие предки, постоянно жившие в опасности, возможно, и восприняли бы все это спокойно; но спокойная жизнь не подготовила его к многократным ударам судьбы.

— Итак, парень, я считаю, что тебе лучше улететь на «Дороге славы». Это как раз то, что понравилось бы твоим родителям. Возвращайся назад и найди какое-нибудь хорошее местечко в деревне, поскольку города, скорее всего, будут некоторое время непригодны для нормальной жизни.

— Я не собираюсь на Землю, — заявил Дон. — Мне нечего там делать: я не являюсь гражданином Земли.

— Вот как? Кто же ты? Хотя это, конечно, не столь уж важно; все, не являющиеся гражданами Венеры, отправляются на Землю на «Дороге славы».

— Я — гражданин Федерации, — ответил Дон, — но я имею право на гражданство Венеры.

— Федерация, — ответил сержант, — в последнее время претерпела некоторые изменения. Но что это ты сказал насчет венерианского гражданства? Не будем путаться в словах, дай-ка мне взглянуть на твои бумаги.

Дон передал ему документы. Сержант Мак-Мастерс бегло глянул на свидетельство о рождении и тут же поглядел на него с интересом.

— Рожденный в невесомости. Черт меня побери! А ведь таких, как ты, наверное, не так уж много.

— Да уж.

— Но что это означает в смысле гражданства?

— Читайте дальше. Моя мать родилась на Венере, поэтому я имею право на венерианское гражданство по происхождению.

— Да, но твой папаша родился на Земле.

— Я также имею право на гражданство Земли по происхождению.

— Да? Но ведь это уже нелепость.

— Так говорит закон.

— Некоторые законы теперь изменятся. Я не знаю, кем тебя считать. Послушай, а сам ты куда хочешь, на Венеру или на Землю?

— Я лечу на Марс, — ответил Дон. Сержант посмотрел на него и вернул документы.

— Это выше моего разумения. Я никак не могу получить от тебя толкового ответа. Придется передать тебя. Проходи.

Он провел Дона в маленькую комнатушку. Там были два солдата. Один из них возился с пишущей машинкой, другой сидел просто так. Сержант просунул голову в комнату и сказал бездельничавшему:

— Эй, Майк, проследи-ка за этим пареньком, чтобы он не украл станцию. — Он повернулся к Дону.

— Дай-ка мне еще раз твои документы, парень.

Он взял бумаги и вышел.

Солдат, которого звали Майком, внимательно посмотрел на Дона и больше уже не обращал на него никакого внимания. Дон положил свои вещи на пол и сел на них.

Несколько минут спустя сержант Мак-Мастерс вернулся, но даже не взглянул на Дона.

— У кого карты? — спросил он.

— У меня.

— Только не твои крапленые, Майк. У кого есть чистые карты?

Другой солдат закрыл пишущую машинку, открыл ящик стола и вытащил колоду карт. Все трое сели к столу, Мак-Мастерс начал тасовать карты.

— Не хочешь ли сыграть по-приятельски, паренек? — спросил он Дона.

— Нет, не очень.

— Смотри, больше нигде задаром не научишься такой хорошей игре.

Солдаты играли в карты примерно полчаса. Все это время Дон молча размышлял. Он заставил себя поверить сержанту. Он просто не мог полететь на Марс на «Валькирии», потому что «Валькирия» направлялась на Венеру. Он не мог ожидать следующего корабля, потому что станция и комната, где он сейчас находился, в ближайшее время будут взорваны. Какие же возможности остаются у него? Земля? Нет. У него не осталось на Земле никаких родственников. А теперь, когда доктор Джефферсон не то умер, не то исчез, у него нет там и друзей. Вернуться в школу? Как побитая собака? Ни в коем случае! Он уже отрешился от полудетского состояния. Школа не для него.

Была и более важная причина: полиция Нью-Чикаго считала его нежелательным иностранцем. Он не полетит на Землю, он там чужой.

Выбора нет, сказал он себе, остается Венера. Он сможет найти там людей, которых знал когда-то сам, или знакомых папы и мамы. Он постарается любым способом выбраться на Марс; это будет самое лучшее. Теперь, приняв решение, он был почти рад случившемуся.

По служебному телефону вызвали сержанта. Он бросил карты на стол и подошел к телефону, опустив заградительный экран. Положив трубку, он обратился к Дону:

— Итак, парень, наш старик определил твой статус; ты являешься перемещенным лицом.

— Что?

— То, что Венера стала независимой, выбило у тебя из-под ног почву. Теперь у тебя нет прав ни на какое гражданство. Поэтому старик приказал отправить тебя туда, откуда ты прибыл… на Землю. Дон встал и расправил плечи.

— Я не полечу.

— Ах вот как? — мягко сказал Мак-Мастерс. — Ну ладно, садись, где сидел, и устраивайся поудобнее. Когда придет время, мы вытащим тебя отсюда. Они снова сдали карты. Дон все стоял. — Послушайте, я изменил свое решение. Если я не могу лететь на Марс, я полечу на Венеру.

Мак-Мастерс прервал игру и повернулся к нему.

— Когда командор Хиггинс что-нибудь решает, то это раз и навсегда. Майкл, возьми-ка эту примадонну и выбрось туда, к остальным земным свиньям.

— Но…

Майкл встал.

— А ну, пойдем-ка!

Дона втолкнули в комнату. Землян никто не охранял, и они громко обсуждали случившееся:

— Возмутительно! Мы должны сровнять с землей все их укрепления…

— Я полагаю, мы должны послать комиссию к их верховному командованию и твердо им высказать…

— Я же говорил, что мы придем к этому…

— Переговоры — признак слабости… Разве вы не видите, что война уже кончилась? Господа, это не просто пересадочная станция; это пункт наведения ракет. Отсюда они могут разрушить любой город на Земле так же легко, как перестрелять уток на воде.

Дон прислушался к последнему замечанию. Он не привык размышлять о военной политике и тактике; до этого момента значение захвата «Терры-Орбитальной» ускользало от его внимания. Раньше он думал об этом только потому, что сам оказался здесь.

Неужели они зайдут так далеко? Разбомбят города Федерации, сотрут их с лица Вселенной? Конечно, у колоний много причин для недовольства, но… Конечно, так уже бывало в прошлом, но ведь это все уже история; теперь люди более цивилизованны.

— Харви! Дональд Харви!

Все обернулись. В дверях стоял венерианский гвардеец.

— Я здесь! — ответил Дон.

— Идем со мной.

Дон собрал вещи и пошел за ним.

— Куда вы меня ведете?

— С тобой будет говорить командор. — Он взглянул на багаж Дона. — Нет нужды тащить это туда.

— Лучше я возьму все с собой.

— Как тебе угодно. Но не тащи это в кабинет командора.

Они спустились двумя этажами ниже, где притяжение было значительно сильнее, и остановились перед дверью с часовым.

— Вот этот парень, за которым послал старик.

— Проходите.

Дон вошел. Комната была большой и красивой; это был кабинет управляющего отелем. Сейчас ее занимал человек в военной форме, еще молодой, но уже с сединой в волосах. Он поднял взгляд на Дона, и тот подумал, что человек этот здорово устал.

— Дональд Харви?

— Да, сэр.

Дон подал свои документы. Командор отложил их в сторону.

— Я видел их, Харви, а ты уже надоел мне. Один раз я уже решил твое дело. — Дон промолчал, и командор продолжил: — Теперь я вынужден вернуться к нему. Знаешь ли ты венерианина по имени… — и он свистнул.

— Немного знаю, — ответил Дон. — Мы летели в одном отсеке на «Дороге славы».

— Интересно… Может, это так и было задумано?

— Что? Как же я мог…

— Это могло быть подстроено… в истории бывали шпионы и помоложе тебя. Дон покраснел.

— Вы думаете, что я шпион, сэр?

— Нет. Но это одна из возможностей, которые я должен иметь в виду. Ни один военный не любит, когда на него оказывают политическое давление, Харви, но всегда приходится уступать этому давлению. Я уступил. Тебе не придется возвращаться на Землю; ты полетишь на Венеру. — Он поднялся. — Но я хочу предупредить тебя. Если ты шпион, никакие драконы на Венере не спасут твою шкуру. — Он повернулся к телефону, набрал номер и сказал:

— Передайте ему, что его друг у меня и я занимаюсь его делом. Возьми трубку, — сказал он Дону.

Дон услышал ласковый голос с акцентом кокни:

— Дон, мой дорогой мальчик, ты там?

— Да, Сэр Исаак.

В голосе дракона послышалось облегчение.

— Когда я начал наводить справки относительно тебя, то обнаружил, что имеет место какое-то странное намерение отправить тебя обратно, на эту ужасную планету, с которой мы только что улетели. Я сказал им, что они делают серьезную ошибку. Боюсь, что мне пришлось проявить большую твердость, настаивая на этом. Ерунда!

— Сейчас все в порядке, Сэр Исаак. Спасибо.

— Не стоит благодарности, я все еще твой должник. Навести меня, когда сможешь. Ты ведь сделаешь это, не правда ли?

— Конечно!

— Благодарю тебя и приветствую. Ерунда!

Дон положил трубку и обнаружил, что командор пристально смотрит на него.

— Знаешь ли ты, кто твой друг?

— Знаю. — Дон просвистел его венерианское имя и добавил: — Он называет себя Сэр Исаак Ньютон.

— Это все, что ты знаешь?

— Пожалуй, да.

— Ну… — командор сделал паузу, потом продолжал:

— Думаю, что тебе полезно знать, что же оказало на меня такое влияние. Сэр Исаак, как ты его называешь, ведет свою родословную прямо от Священного Яйца, которое было отложено в глине Венеры в День Создания. Вот почему я пересмотрел твое дело. Часовой!

Дон позволил увести себя, не сказав ни слова. Очень, очень немногие земляне были удостоены чести исповедовать основную религию Венеры; это была не та религия, которую распространяют. И никто не смеялся над ней, все воспринимали ее очень серьезно. Жители Венеры не обязательно должны были верить в Священное Яйцо и все с ним связанное; однако любой человек, живущий на Венере, считал для себя выгодным и наиболее надежным говорить об этом с почтением.

Так вот оно что! Сэр Исаак — потомок знаменитого Яйца! Дон почувствовал благоговение, которое находит на самых убежденных демократов, когда те впервые встречают коронованную особу. А он разговаривал с ним, как с обычным драконом, какие торгуют овощами на базарах.

Вскоре он начал думать об этом в более практичном плане. Если кто-то и мог помочь ему с отправкой на Марс, то именно Сэр Исаак. Он еще и еще раз обдумал это и решил, что ему, наверное, все же удастся попасть домой.

Но Дону не пришлось увидеться со своим венерианским другом. Его направили на лайнер «Наутилус» вместе с другими пассажирами, летевшими на Венеру. С ними также была небольшая группа техников из обслуживающего персонала станции, которые считали, что их гражданская принадлежность ближе к Венере, чем к Земле. К тому времени, когда он узнал, что Сэр Исаак направлен на «Валькирию», было уже поздно что-либо делать.

Флаг, означающий присутствие командующего, командора Хиггинса, был перенесен с «Терры-Орбитальной» на «Наутилус», и Хиггинс сразу приступил к дальнейшим действиям. Захват станции обошелся почти без кровопролития: сыграли свою роль внезапность и тщательно выбранное время нападения. Основная часть операции завершилась прежде, чем изменения в графиках и траекториях полета кораблей были бы замечены с Земли.

«Наутилус» и «Валькирия» были уже готовы стартовать. Команда «Весны» была переведена на «Дорогу славы», а лунный корабль заняла команда военных. Этот корабль был снабжен горючим и всем необходимым для длительного путешествия в космосе. Хотя он предназначался для ближних рейсов к Луне, но был достаточно совершенен и для полета на Венеру. Путешествия в космосе — вопрос не расстояний, а преодоления гравитации. Полет от «Терры-Орбитальной» до Венеры требует меньше горючего, чем полет с Земли на станцию.

«Весна» стартовала по широкой параболе, самой экономичной траектории для полета к Венере. «Валькирия» направилась по скоростной параболической траектории. Она прибудет на Венеру вместе с «Наутилусом», а может быть, и раньше его. «Наутилус» последним покидал станцию, поскольку до взрыва «Терры-Орбитальной» командор Хиггинс должен был выступить по всеобщей телевизионной сети.

Обычно всеобщие передачи велись через телецентр «Терры-Орбитальной». Когда «Наутилус» пришвартовался к станции, этому космическому троянскому коню, телепередачи, идущие через станцию, не прекратились. Офицер штаба командора из подразделения «Джи-6» (отдел пропаганды и психологической обработки) выбрал для объявления о событиях на станции время, отведенное для передачи «Стив Броуди рассказывает». Это была самая популярная передача, а комментатор был любимцем зрителей. Мистер Броуди начинал свою передачу после очередной серии фильма «Семья Киллиак», который тоже собирал огромную аудиторию.

«Дорога славы» получила разрешение отправиться со своими пассажирами на Землю, причем все передатчики на ней были выведены из строя. «Наутилус» завис в свободном дрейфе в нескольких сотнях миль от станции. Телецентр на станции продолжал работать автоматически. Речь командора была записана на видеопленку, и автоматическое устройство должно было пустить ее, как только закончится фильм.

Дон смотрел эту передачу в салоне лайнера вместе с сотней других пассажиров. Все глаза были устремлены на гигантский телеэкран, расположенный в конце салона. Специальный монитор передавал на «Наутилус» все, что происходило на «Терре-Орбитальной».

Между тем фильм о семье Киллиак подходил к концу. Селеста Киллиак была арестована по подозрению в убийстве своего мужа, Бадди Киллиак все еще был в больнице, и предполагалось, что он не выживет. Папаша Киллиак пропал где-то без вести. Моув Киллиак подозревалась в спекуляциях продовольственными карточками, но смело смотрела в лицо будущему, считая, что только хорошие люди умирают молодыми. После того как прошла обычная коммерческая вставка с рекламой «единственного мыла с витаминами, необходимыми для вашей кожи», экран погас на мгновение и появилась заставка передачи Стива Броуди: через весь экран пролетела ракета, появилось лицо ведущего и раздался голос: «Став Броуди сегодня сообщает вам новости завтрашнего дня!».

Внезапно передача прекратилась. Экран опустел и послышался голос: «Мы прерываем передачу для сообщения особой важности». На экране снова появилось изображение — лицо командора Хиггинса.

Чего-то не хватало в этом изображении, а именно — неестественно радостной улыбки всех дикторов. Его лицо было угрюмо.

«Перед вами командор Хиггинс, руководитель рейдовой группы верховного командования Республики Венера. Гвардейцы Венеры захватили станцию „Терра-Орбитальная“. В наших руках судьбы всех городов Земли».

Он сделал паузу, чтобы значение его слов дошло до слушателей. Дон тоже обдумал эту идею, и она ему совсем не понравилась. Все знали, что на «Терре-Орбитальной» хватит ракет и ядерных боеголовок, чтобы уничтожить любую силу, осмелившуюся выступить против Федерации. Точное количество ракет, базирующихся там, являлось военной тайной, но обычно оно оценивалось от двух сотен до тысячи. Среди гражданских лиц, находящихся на «Наутилусе», прошел слух, что гвардейцы Венеры обнаружили на станции семьсот тридцать две ракеты в боевой готовности. Кроме того, были найдены части для сборки некоторого количества ракет, а еще — изрядное количество дейтерия и трития для снаряжения так называемых адских бомб.

Насколько эти слухи соответствовали действительности, было неизвестно. Ясно было одно: на станции достаточно ядерного оружия, чтобы превратить метрополию Федерации в радиоактивный ад. Конечно, что-то уцелеет, спасутся те, кто спрячется под землей, но после бомбардировки они не будут представлять никакой серьезной опасности; военный результат будет достигнут. А погибнут очень многие. Сколько? Сорок миллионов? Пятьдесят миллионов? Дон не знал. Командор продолжал:

"Но, к счастью, мы знаем, что делаем. Города Земли не будут разрушены. Свободные граждане Республики Венера не хотят уничтожать своих братьев на Земле. Наша цель в том, чтобы утвердить свою независимость, чтобы самим управлять своими делами, чтобы освободиться от налогов, разоряющих нас и идущих неизвестно на что.

Этими действиями мы, свободные люди, призываем всех угнетенных и все бедные нации во всей Вселенной последовать за нами и принять нашу помощь. Взгляните на небо. Где-то в космосе над вами летит станция, с которой я обращаюсь к вам. Зажиревшие и тупые правители Федерации превратили ее в дамоклов меч, который висит над всеми нами. Угроза этой военной базы сохраняла их империю от праведного гневе угнетенных в течение более чем пятидесяти лет. Сейчас мы уничтожим ее. Через несколько минут эта отвратительная клякса в чистых небесах, этот пистолет, приставленный к виску всех планет, перестанет существовать. Выйдите из своих жилищ и взгляните на небо. Посмотрите на новое солнце, которое вспыхнет на короткое время, и знайте, что этот свет — свет свободы. Идите за нами!

Граждане Земли! Мы, свободные люди свободной Венеры, приветствуем вас этим салютом!".

Командор глядел в глаза каждого, кто смотрел передачу, и в это время зазвучал гимн «Утренняя звезда надежды». Дон не знал нового гимна новой нации, но и его охватило волнение.

Внезапно экран опустел, и в то же мгновение вспыхнул свет, настолько яркий, что проник даже сквозь закрытые иллюминаторы. Дон все еще жмурился, когда по системе оповещения раздались слова: «Можно снять жалюзи с иллюминаторов». Младший офицер свернул металлические жалюзи центрального иллюминатора. Дон подошел к нему и глянул в космос. Новое солнце увеличивалось на глазах. То, что на Земле приняло бы форму гигантского гриба, как это и бывало много раз, здесь предстало идеальной сферой. Она расширялась все больше и больше, поначалу сверкая ярким белым светом, затем серебристо-фиолетовым, слегка пурпурным, красным, похожим на обычное пламя. Она все росла и наконец закрыла собой Землю.

«Терра-Орбитальная» превратилась в раскаленное облако над Северной Атлантикой. Почти все земляне увидели пламенный знак в небе.

Глава 7. Отклонение.

Сразу же после взрыва «Терры-Орбитальной» на корабле прозвучали сигналы оповещения, призывающие всех занять свои места. «Наутилус» рванулся вперед, устремляясь по своей многодневной орбите к Венере. Когда была набрана достаточная скорость, кораблю придали вращение, чтобы создать искусственную гравитацию. Дон отстегнул ремни и поспешил в радиорубку. Дважды его останавливали часовые и приходилось доказывать, что ему позарез нужно туда.

Дверь в рубку была открыта; все, казалось, были очень заняты и не обратили на него никакого внимания. Он потоптался на пороге, затем вошел. Кто-то схватил его за воротник.

— Эй! Какого черта ты здесь делаешь?

— Я хочу послать сообщение, — миролюбиво ответил Дон.

— Только и всего? Эй, Чарли, что ты думаешь об этом?

Человек, который схватил его, обращался к военному, склонившемуся над каким-то прибором. Чарли сдвинул наушник с одного уха.

— Он здорово похож на диверсанта. Может, у него в каждом кармане по атомной бомбе?

Из соседней каюты вышел офицер.

— Что здесь происходит?

— Он проник сюда, сэр. Говорит, что ему нужно послать сообщение.

Офицер оглядел Дона с головы до ног.

— Мне очень жаль, но из этого ничего не выйдет. Приказано соблюдать радиомолчание. Никаких сообщений.

— Но мне просто необходимо связаться с Марсом! — В нескольких словах он объяснил причину. — Я должен сообщить им, где нахожусь, сэр.

Офицер покачал головой.

— Мы не сможем связаться с Марсом, даже если бы нарушили приказ.

— Можно передать сообщение на Луну, а оттуда его перешлют на Марс.

— Да, в принципе это возможно, но только в принципе. Послушайте, молодой человек, я очень сочувствую вам, но ничем не могу помочь, совершенно ничем. Командующий не позволит нарушить радиомолчание и по более важной причине, чем ваша. Интересы безопасности корабля превыше всего. Дон на миг задумался.

— Конечно, это верно, — покорно согласился он.

— Я бы на твоем месте не беспокоился: родители разыщут тебя.

— Да? Не понимаю, как это у них получится. Они думают, что я лечу на Марс.

— Нет, не думают. Во всяком случае скоро перестанут так думать. Наша акция не останется в тайне, и скоро вся система узнает об этом. Они могут узнать о том, что ты добрался до «Терры-Орбитальной» и не вернулся на «Дороге славы». Методом исключения можно установить, что ты направляешься на Венеру. Думаю, что они запрашивают межпланетное справочное бюро уже сейчас. Уилкинс, напишите табличку: «Радиомолчание — никакие сообщения не отправляются». Нам ни к чему, чтобы разные гражданские врывались сюда, чтобы послать поздравление тете Хетти.

Дон делил каюту третьего класса с тремя дюжинами мужчин и несколькими мальчиками. Некоторые из пассажиров, оплативших проезд лучшим классом, высказывали негодование по поводу условий, в которых оказались. Дон и сам имел билет первого класса до Марса на «Валькирии». Но он помалкивал и с удовлетворением отметил правильность выбранной им линии поведения, увидев лица пассажиров, которые ходили к командору жаловаться на плохие условия. Тот умел ставить людей на место. Каюты первого класса, расположенные на верхних палубах в носовой части ракеты, были заняты военными.

Его койка была достаточно удобной, а путешествие в космосе, обычно довольно скучное, казалось в этом шуме и разговорах не столь тоскливым. Уже на первой неделе путешествия главный врач объявил, что те, кто желает быть усыпленным или замороженным, могут это сделать. Через пару дней каюта наполовину опустела. Многие пассажиры легли в анабиозные ванны. Они будут смотреть цветные сны и проснутся только на Венере.

Дону не хотелось ложиться в анабиоз. Он слышал разговоры своих соседей по каюте, обсуждавших вопрос, влияет ли пребывание в анабиозе на продолжительность жизни.

— Это выглядит так, — изрек один из пассажиров с видом знатока. — Вам предстоит прожить определенное количество лет. Это заложено в ваших генах. И, если не случится ничего непредвиденного, именно столько вы и проживете. Когда вы ложитесь в анабиоз, все процессы в вашем теле замедляются. Если можно так сказать, ваши часы жизни останавливаются. Это время не идет в счет. Например, если вам предстоит прожить восемьдесят лет, то вы проживете восемьдесят лет и, допустим, три месяца или сколько вы там будете лежать в анабиозе. Так я понимаю.

— Вы совершенно не правы, — ответил ему другой человек. — Вы сильно ошибаетесь. В данном случае вы делаете вашу жизнь на три месяца короче. Это не для меня.

— Вы как-то странно рассуждаете. Лично я хочу, чтобы меня усыпили.

— Как вам угодно. Кроме того, есть еще одно обстоятельство… — Пассажир, который возражал, подался вперед и заговорил громче, чтобы слышали все:

— Говорят, что военные, которые летят в первом классе, подвергают вас допросу, пока вы спите. И вы знаете почему? Потому что командор считает, будто на «Терре-Орбитальной» на корабль посадили шпионов.

Для Дона было не так уж и важно, кто из них прав. Он чувствовал себя слишком полным жизни и энергии и не видел смысла во временном уходе из жизни только для того, чтобы не было скучно во время полета. Но последнее замечание удивило его. Шпионы? Возможно ли, чтобы ИБР имело своих агентов прямо в штабе венерианской гвардии? Но ведь именно в этом и была функция ИБР — агентура его должна быть вездесущей. Он оглядел своих соседей по каюте, прикидывая, кто из них мог бы выдавать себя не за того, кем он был на самом деле.

Однако эта мысль не долго его занимала. Во всяком случае, им ИБР больше не интересовалось. Если бы Дон сейчас не летел на «Наутилусе» к Венере, можно было бы подумать, что он направляется на «Валькирии» на Марс. Корабли были одного класса, а космос везде выглядит одинаково. Солнце с каждым днем становилось все крупнее, в отличие от полета на Марс, когда оно уменьшалось бы. Но кто может смотреть на солнце прямо даже с Марса? Распорядок жизни на корабле был таким же, как и на всяком другом лайнере. Время отсчитывалось по Гринвичу, завтрак начинался по звонку, о положении корабля сообщалось ровно в полдень, «ночью» включалось освещение.

Присутствие военных на корабле не бросалось в глаза. Они располагались в передней части корабля, а гражданские лица допускались туда только по делу. Прошло уже сорок два дня космического полета, прежде чем у Дона нашлась причина снова попасть в носовую часть лайнера. Он порезал палец и был направлен на перевязку в корабельный госпиталь. Когда он возвращался оттуда, кто-то положил ему руку на плечо. Он обернулся. Это был сержант Мак-Мастерс. На груди у него была звезда — знак корабельного полицейского.

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спросил он. — Почему ты разгуливаешь в этой части корабля?

Дон показал перевязанный палец.

— Я не прогуливаюсь. Мне нужно было перевязать палец.

Мак-Мастерс посмотрел на палец.

— Повредил палец? А теперь ты куда идешь? Этот коридор ведет к бомбовому отсеку, а не к кормовым каютам. Послушай, я тебя где-то видел, верно?

— Конечно.

— А, вспомнил! Ты тот самый паренек, который хотел лететь на Марс.

— Я и полечу на Марс.

— Неужели? Выходит, тебе нравятся кружные пути, примерно на сотню миллионов миль в объезд. Но мы с тобой отвлеклись от нашего разговора. Почему ты оказался в коридоре, который ведет к бомбовому отсеку?

Дон почувствовал, что краснеет.

— Я не знал, где на корабле бомбовый отсек. Но если я иду не туда, укажите мне, пожалуйста, правильный путь.

— Пошли со мной.

Сержант спустился вместе с ним на две палубы ниже — искусственная тяжесть здесь была сильнее — и завел Дона в какую-то каюту.

— Посиди здесь. Скоро подойдет дежурный офицер.

Дон не двинулся.

— Мне не нужен дежурный офицер. Я хочу вернуться в свою каюту.

— Я сказал «садись». Я помню твой случай. Может быть, ты случайно заблудился, а может, оказался там намеренно.

Дон сдержал раздражение и сел.

— Я не имею ничего против тебя лично, — сказал Мак-Мастерс. — Не хочешь ли выпить чашечку кофе?

Он подошел к кофеварке и налил две чашки. Дон помедлил, но взял чашку. Это был кофе с Венеры, черный, душистый и очень крепкий. Дон почувствовал, что Мак-Мастерс начинает ему нравиться. Сержант не спеша выпил свой кофе, затем состроил гримасу и сказал:

— Ты, наверное, родился в рубашке. Другой на твоем месте сейчас был бы уже мертвецом.

— Почему?

— Ты должен был лететь на «Дороге славы», верно?

— Да, но я не понимаю…

— Разве эти новости еще не добрались до кормы? «Дорога славы» так и не приземлилась.

— Что же произошло? Столкновение?

— Какое там столкновение! Эти земные свиньи, сторонники Федерации — они ведь все очень нервные, — расстреляли ее в небе. Они не могли установить с нею радиосвязь и, видимо, решили, что она начинена взрывчаткой. Я так думаю. Во всяком случае они ее взорвали.

— Да-а…

— Вот я и говорю, что ты родился в рубашке. Ведь ты должен был лететь на ней.

— Но я не должен был лететь на ней, ведь я направлялся на Марс.

Мак-Мастерс уставился на него, затем рассмеялся. — Ну, парень, ты мыслишь своеобразно. Ничуть не лучше, чем неуклюжик.

— Пусть так, но я все же направляюсь на Марс.

Сержант отставил чашку.

— Ты не желаешь умнеть. Война продлится десять или двадцать лет, и очень мало шансов, что в это время будет какой-нибудь корабль на Марс.

— Ну… доберусь как-нибудь. Но почему вы думаете, что война продлится так долго?

Мак-Мастерс помолчал, закуривая.

— Ты когда-нибудь изучал историю?

— Вообще-то, да…

— Помнишь, как американские колонии боролись за освобождение от британского господства? Эта война тянулась восемь лет, войска колонистов действовали то там, то сям, и все это время Англия была достаточно сильной, чтобы разбить их за неделю. Почему же она этого не сделала?

Дон не знал.

— Да, — продолжал Мак-Мастерс, — ты, как видно, неважно учил историю, а вот наш командор Хиггинс хорошо ее знает. Именно он спланировал этот рейд. Задай ему вопрос о любом восстании, и он ответит, почему оно провалилось. Англия не могла подавить восстание потому, что она в то время по уши завязла в более крупных войнах. Подавление американского восстания рассматривалось как простая полицейская акция, причем не особенно серьезная. Англия не могла уделить этой акции должного внимания, а потом это мероприятие стало слишком дорогостоящим и приносило одни неприятности. Поэтому Англия просто-напросто плюнула на это и признала независимость колоний:

— Вы тоже так думаете?

— Да, я считаю, что командор Хиггинс нанес удар в нужном месте и в нужное время. Если опираться на статистические данные, Республика Венера не может победить в войне против Федерации. Хочу тебе сказать, что я такой же патриот Венеры, как и остальные, но я смотрю в лицо фактам. Население Венеры составляет лишь незначительную часть населения Федерации, и еще меньшую часть составляют материальные ресурсы Венеры. Мы просто не можем победить в этой войне, за исключением того случая, когда Федерация будет слишком занята своими делами. И именно сейчас ситуация такова или скоро станет такой.

Дон задумался.

— Я, наверное, слишком глуп, чтобы понять это.

— Разве ты не понял, зачем мы уничтожили «Терру-Орбитальную»? Всего одной военной акцией командор поставил Землю в беззащитное положение. Он мог подвергнуть бомбардировке все города Земли или любой из них. Но какую бы это принесло пользу? Это только вызвало бы возмущение всех землян. А теперь две трети населения Земли приветствуют нас. И не только приветствуют, но и сами получили наглядный пример и возможность действовать: ведь над ними уже не висит «Терра-Орбитальная» со своими ракетами. Пройдут годы, прежде чем Федерации удастся умиротворить все нации, если ей это вообще удастся. Наш командор — большой хитрец. — Мак-Мастерс поднял голову. — Смирно — крикнул он и вскочил с места. В дверях стоял лейтенант.

— Лекция была очень интересной, профессор, она вполне подошла бы для академической аудитории, — сказал вошедший.

— Я не профессор, лейтенант, — сказал Мак-Мастерс, — а всего лишь сержант, с вашего позволения.

— Ну хорошо, сержант, не будем больше к этому возвращаться. Он повернулся к Дону. — Кто это и почему он здесь?

— Он ждет вас, сэр.

— Понятно, — деловито ответил офицер. — Желаешь ли ты воспользоваться правом не отвечать на вопросы, чтобы нечаянно не оговорить себя?

Дон был озадачен.

— Имеется в виду, — объяснил Мак-Мастерс, — согласен ли ты, чтобы мы опробовали на тебе некое приспособление, или ты хочешь закончить свое путешествие в тюремной каюте?

— Какое приспособление?

— Детектор лжи.

— Ах, это. Пожалуйста. Мне нечего скрывать.

— Хотелось бы мне иметь такую же чистую совесть. Садись вон туда.

Мак-Мастерс открыл шкаф, присоединил электроды к голове Дона и наложил ему на руку мягкую повязку, в которой тоже были электроды.

— А теперь, — сказал он, — назови мне действительную причину того, что ты оказался в коридоре, ведущем к бомбовому отсеку.

Дон повторил свою прежнюю версию. Мак-Мастерс задал ему еще несколько вопросов, в то время как лейтенант наблюдал за показаниями на экране, расположенном сбоку от головы Дона. Наконец он сказал:

— Хватит, сержант. Проводите его туда, где ему следует находиться.

— Есть, сэр. Пошли.

Они вместе вышли из каюты. Когда они отошли на достаточное расстояние, Мак-Мастерс сказал:

— Как я и говорил, когда нас так грубо прервали, именно эти причины и служат доказательством того, что война будет длительной. Можно ожидать, что сохранится статус-кво, пока Федерация будет занята гражданскими беспорядками. Время от времени они будут присылать нам какого-нибудь сосунка, чтобы выполнить серьезную работу, достойную настоящего мужчины; мы наставим шишек этому сосунку, и он вернется домой. Когда-нибудь — может быть, на это уйдут годы — Федерация придет к решению, что эти акции слишком дорого ей обходятся, и признает нас в качестве свободной нации. И все это время кораблей на Марс не будет. Так-то вот.

— И все же я туда попаду, — настаивал Дон.

— Значит, тебе придется идти пешком.

Они дошли до палубы под литерой «Джи». Дон огляделся вокруг и сказал:

— Здесь я уже найду дорогу. Мне нужно подняться на одну палубу.

— На две, — поправил его Мак-Мастерс. — Я провожу тебя до места. Существует лишь один способ попасть на Марс.

— Какой?

— Не догадываешься? Пассажирских рейсов, очевидно, не будет до конца войны. Но есть большая вероятность, что и силы Федерации, и силы Республики в конце концов пошлют свои войска на Марс. Каждая из сторон будет пытаться использовать Марс в своих целях. На твоем месте я поступил бы в армию, в Космическую гвардию. Не в сухопутные войска, а именно в Космическую гвардию. Дон задумался.

— Не так уж много шансов, что меня примут. Как вы думаете?

— Ты хоть немного разбираешься в бумажной работе? Постарайся получить должность клерка. Если у тебя есть умение подлизаться к нужному человеку, то эта должность даст тебе шанс остаться на главной базе. Там ты будешь в курсе всех слухов и в конце концов узнаешь, когда они соберутся послать корабль на Марс. Останется только снова подлизаться к нужному человеку, чтобы оказаться на этом корабле. Это единственная возможность для тебя попасть на Марс. А вот и твоя каюта. И постарайся больше не блуждать в носовой части корабля.

Дон всерьез обдумал слова Мак-Мастерса. Он упорно держался за мысль, что, когда он окажется на Венере, ему придется искать способ попасть на Марс.

Слова Мак-Мастерса заставили его подумать и о другой стороне дела. Конечно, хорошо было говорить о том, чтобы каким-то образом попасть на корабль, отправляющийся к Марсу, — легально или нелегально, в качестве пассажира, оплатившего проезд, в качестве члена команды или просто «зайцем». Но, допустим, не будет вообще никаких кораблей на Марс. Потерявшаяся собака может найти дорогу домой, но человек не в состоянии преодолеть и мили в космосе без корабля.

Теперь насчет совета вступить в Космическую гвардию. Казалось, что это крайнее средство, даже если оно и сработает. Хотя Дон знал об армейских порядках немного, ему все же думалось, что сержант несколько упростил положение вещей. Попытка отправиться в рядах космических гвардейцев на Марс может оказаться похожей на поездку на дикой необъезженной лошади.

С другой стороны, он был в таком возрасте, когда военная карьера кажется блестящим вариантом. Если бы его чувства в отношении Венеры были более сильными, он без труда убедил бы себя в том, что его долг сражаться на стороне колонистов, независимо от того, попадет он на Марс или нет.

Военная служба имела еще одну положительную сторону; она сразу определила бы его положение. Он уже начал ощущать, в чем главная трагедия перемещенного лица во время войны: почва уходит из-под ног. Человеку необходима свобода, но очень немногие чувствуют себя достаточно сильными, чтобы не быть частью группы и не подчиняться принятым в ней формам взаимоотношений. Некоторые вступают в ряды иностранных легионов просто из любви к приключениям: многие заключают контракт для того, чтобы получить определенный круг обязанностей и вместе с этим — какие-то привычки, какие-то запреты, определенное время для работы, определенное время для отдыха, для того, чтобы подружиться с кем-то и беседовать с ним в свободное время. А заодно получить сержанта себе на шею, которого можно ненавидеть. Короче говоря, все это делается для того, чтобы стать частью какого-то образа жизни.

Дон был перемещенным лицом и чувствовал себя как бродяга, как любой из бродяг на протяжении всей истории; у него не было даже родной планеты. Он не испытывал потребности немедленно действовать, но замечал, что при виде солдат Космической гвардии уже прикидывает, как сам будет выглядеть в такой форме.

«Наутилус» не стал садиться на планету или стыковаться с какой-либо космической станцией. Когда он приблизился к Венере, скорость его была уменьшена, и он перешел на двухчасовую орбиту, проходящую через полюса планеты на высоте всего несколько сотен миль от серебристого покрывала облаков. Колонии Венеры были еще слишком молоды и слишком бедны, чтобы позволить себе роскошь завести пересадочную станцию в космосе. Поэтому космический лайнер выходил на орбиту, при которой он каждый раз проходил над новым меридианом планеты, как бы деля ее на дольки.

Корабль-челнок мог стартовать с любого места на Венере, соединиться с лайнером на орбите, а затем снова опуститься там, откуда взлетел, или в любом другом месте, расходуя минимум горючего. Как только «Наутилус» вышел на эту орбиту, челноки направились к нему. Они были больше похожи на самолеты, чем на космические корабли. Каждый из них имел герметическую кабину, крылья и двигатели для космоса и двигатели для атмосферы. Такой корабль взлетал с помощью катапульты, затем включал воздушно-реактивные двигатели, поднимающие его в стратосферу, причем скорость его в этот момент превышала три тысячи миль в час. Здесь эти двигатели выключались и вступали в работу ракетные двигатели, которые поднимали его еще выше, придавали орбитальную скорость — около двенадцати миль в час — и помогали сблизиться с космическим лайнером.

Чтобы провести эту операцию, от пилота требовалось высокое искусство маневрирования, точный математический расчет орбиты, скорости, состояния верхних слоев атмосферы — то есть всех мелочей. Как только орбитальный корабль загружался, достаточно было небольшого импульса, чтобы он сошел с орбиты и, планируя в плотных слоях атмосферы, снизил скорость и направился на посадку. Тогда от пилота требовалось умение снизить скорость до необходимой величины, но сохранить ее для полета к месту приземления. Если корабль не долетит до порта и опустится не на взлетную полосу, а в соседние кусты, то он никогда больше не взлетит, даже если пилот и пассажиры уцелеют после такой посадки.

Дон отправился вниз на орбитальном корабле под названием «Сайрус Боконон», небольшом и аккуратном на вид, с размахом крыльев футов в триста. Через иллюминатор Дон наблюдал, как кораблик входил в шлюз лайнера, и заметил, что всем известный знак планетных линий в виде трех глобусов на его носу был закрашен, причем неаккуратно, видимо, в спешке. На этом месте было написано: «Орбитальная гвардия. Республика Венера». Закрашенная эмблема, свидетельство восстания, подействовала на него сильнее, чем взрыв «Терры-Орбитальной». Компания межпланетных сообщений обладала не меньшим могуществом и влиянием, чем любое правительство. Но повстанцы осмелились захватить корабли, принадлежащие величайшему транспортному концерну, и закрасить его эмблему на бортах.

Дон чувствовал, как ветер истории шевелит его волосы. Мак-Мастерс был прав. Теперь Дон поверил, что ни один корабль не полетит отсюда на Марс.

Когда подошла его очередь, он прошел через шлюз на «Сайрус Боконон». Бортпроводник, встретивший их, был все еще одет в форму Компании, но ее эмблема на рукаве уже была заменена каким-то другим значком. Изменился и стиль обслуживания. Он обращался с пассажирами деловито и распорядительно, но уже без прежней рабской услужливости, за которую ему платила Компания.

Спуск вниз оказался долгим и утомительным. В салоне было жарко, так как корабль сильно разогрелся, тормозя в атмосфере. Прошло более часа с момента вылета, когда крылья корабля ощутили опору плотных слоев атмосферы; вскоре Дон и остальные пассажиры почувствовали нарастание силы тяжести. Это пилот, чтобы избежать слишком сильного разогрева корабля, снова направил его в разреженные слои атмосферы. Такая процедура повторялась несколько раз, корабль двигался наподобие плоского камушка, скачущего по воде. Пассажиры чувствовали себя словно на «американских горках». Это было не очень приятно, но Дон не имел ничего против. Он снова стал опытным космическим путешественником: его желудок уже не реагировал на ускорение и невесомость. Когда корабль вошел в облака Венеры, Дон ощутил сильное волнение, но в конце концов вся эта процедура стала ему надоедать. Наконец Дон почувствовал изменение в движении корабля; тот стремительно опускался, выходя на завершающий участок полета. Пилот наводил корабль на точку посадки с помощью радиолуча. И вот «Сайрус Боконон» коснулся поверхности и остановился. Бортпроводник провозгласил:

— Нью-Лондон! Республика Венера! Приготовьте документы для проверки.

Глава 8. «У лис есть свои норы, и у птиц есть свои гнезда…».

[Стих кончается так: «… и только Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову»].

/Евангелие от Матфея, гл. 8, стих 20/

Первой заботой Дона было найти отделение МТТК — Межпланетной телевизионной и телеграфной компании — и отправить радиограмму родителям. Но он не смог сразу покинуть корабль; пассажиры должны были, во-первых, сдать документы для проверки, а затем подвергнуться обыску и допросу. Прошло несколько часов, а Дон все сидел перед дверью в кабинет службы безопасности, ожидая своей очереди на допрос. Из-за своего необычного статуса он оказался самым последним.

Он был голоден и утомлен ожиданием, руки его от плеч до кистей болели от уколов, посредством которых проверялся иммунитет к различным местным заболеваниям, особенно грибковым инфекциям. Поскольку он жил здесь раньше, иммунитет у него сохранился. Ему очень повезло, так как иначе пришлось бы провести на карантине несколько недель и сделать еще кучу прививок. Он массировал руки и уже подумывал, не пора ли устроить скандал, когда дверь открылась и его позвали.

Дон вошел внутрь. Офицер Орбитальной гвардии сидел за столом и просматривал его документы.

— Дональд Харви?

— Да, сэр.

— По правде говоря, ваше дело ставит меня в тупик. Мы без труда установили вашу личность — отпечатки ваших пальцев совпадают с зарегистрированными на Венере в прошлом. Но вы не являетесь гражданином Венеры.

— Являюсь! Моя мать родилась здесь.

— М-да… — офицер забарабанил пальцами по столу. — Я не юрист. Я понимаю, что в чем-то вы правы, но ведь, когда родилась ваша мать, не было даже такого понятия, как Республика Венера. Получается, что ваш случай спорный и не имеет прецедентов.

— И каков же мой статус? — медленно спросил Дон.

— Я не знаю. Я не уверен, есть ли у вас законное право оставаться здесь.

— Но я и не собираюсь оставаться! Я здесь всего лишь проездом.

— Вот как?

— Я направляюсь на Марс.

— Ах, вы опять об этом! Я ознакомился с вашими документами и могу вам только посочувствовать. Постарайтесь быть благоразумнее.

— Я направляюсь на Марс! — настойчиво повторил Дон.

— Конечно, конечно! А я собираюсь в рай после смерти. Но пока вы находитесь на Венере, нравится вам это или нет. Мистер Харви, я решил отпустить вас.

— Да? — удивился Дон. Ему и в голову не приходило, что его могли лишить свободы.

— Да. Не думаю, что вы представляете угрозу для Республики Венера, и мне не хочется отправлять вас в карантин на неограниченный срок. Постарайтесь вести себя тихо и обязательно сообщите по телефону свой адрес, когда найдете, где остановиться. Вот ваши документы.

Дон поблагодарил его, взял свои вещи и быстро вышел. За дверью он остановился и некоторое время растирал зудящие от уколов руки.

У причала, прямо напротив здания, была пришвартована амфибия; ее водитель скучал у штурвала. Дон сказал:

— Извините, я хотел бы послать радиограмму. Вы не подскажете, где я могу это сделать?

— Конечно, подскажу. Контора МТТК, улица Боконона на Главном острове. Вы прилетели на «Наутилусе»?

— Да. А как туда добраться?

— Садитесь. Минут через пять я отправляюсь. Там есть еще пассажиры?

— По-моему, нет.

— Ваша речь не похожа на местный диалект. — Водитель окинул его взглядом.

— Я воспитывался здесь, — ответил Дон, — но мне пришлось на несколько лет уехать, чтобы продолжить обучение.

— Только что прошел проверку?

— Да, только что.

— Поздравляю с возвращением. Нигде не бывает так хорошо, как дома.

Водитель с любовью окинул взглядом начинающее темнеть небо и темную воду.

Вскоре он включил двигатель и отвязал швартовы. Маленькое судно медленно поплыло по узким каналам, огибая острова и построенные прямо в воде дома. Через несколько минут Дон высадился в начале Бокононстрит, главной улицы Нью-Лондона — столицы планеты.

Улица, переполненная людьми, была узкой, извилистой и довольно грязной. По обеим сторонам сквозь густой туман сияли огни реклам. Одна из них гласила: «Вступайте в армию!!! Родина нуждается в вас». Другая, еще большими буквами, призывала: «Пейте кока-колу производства нью-лондонского филиала заводов кока-колы».

Оказалось, что здание МТТК находилось в нескольких сотнях ярдов от пристани, почти на противоположном конце Главного острова. Его легко было найти: оно было самым высоким на острове. Дон перебрался через заграждение, окружавшее здание, чтобы вода не заливала дверь, и вошел внутрь. Он оказался в местном отделении Межпланетной телевизионной и телеграфной компании. За конторкой сидела молодая девушка.

— Я хотел бы послать радиограмму, — сказал он.

— Пожалуйста, мы к вашим услугам. — Она передала ему бланк и ручку.

— Спасибо.

Дон составлял сообщение, морща лоб от напряжения. Он старался, чтобы его послание не вызвало у родителей особого волнения и в то же время дало им как можно больше информации о сложившемся положении. И все это нужно было выразить минимумом слов.

Наконец он вернул бланк в окошко. Увидев адрес, девушка подняла брови, но ничего не сказала. Она сосчитала количество слов, заглянула в справочник и сказала:

— Это будет стоить сто восемьдесят семь кредитов и пятьдесят центов.

Дон отсчитал деньги, с тоской отметив, что это проделало большую брешь в его бюджете. Она взглянула на банкноты и вернула их.

— Вы что, смеетесь надо мной?

— В чем дело?

— Вы суете деньги Федерации. Вы хотите, чтобы у меня были неприятности?

— О! — Дон снова почувствовал что-то вроде тошноты. В последнее время это ощущение стало почти привычным для него.

— Послушайте, но я только что прибыл на «Наутилусе». У меня просто не было времени обменять деньги. Можно мне послать это сообщение наложенным платежом?

— На Марс?

— Что же мне делать?

— Знаете, тут есть банк, вниз по улице, на противоположной стороне. На вашем месте я бы обратилась туда.

— Так я и сделаю. Спасибо.

Дон уже взял свой бланк, когда девушка остановила его.

— Я могу принять вашу радиограмму, если хотите. А вы можете заплатить в течение двух недель.

— Вот как? Большое спасибо?

— Не благодарите. Все равно радиограмма будет отослана только через две недели, а к тому времени вы заплатите.

— Через две недели? Но почему так долго? — Потому что Марс сейчас находится по ту сторону Солнца и радиосигналы туда не проходят. Вам придется подождать.

— А почему нельзя воспользоваться ретрансляционными станциями?

— Сейчас идет война. Разве вы об этом не знаете?

— О! — Дон почувствовал себя дураком.

— Мы все еще принимаем частные сообщения по каналу Земля-Венера в оба конца, хотя они и могут быть искажены цензурой. Но мы не можем гарантировать, что ваша радиограмма будет передана через Землю на Марс. Если бы у вас был кто-нибудь на Земле, чтобы принять радиограмму…

— Боюсь, у меня там никого нет.

— Может быть, это и к лучшему, потому что они все равно не передали бы сообщение, даже если бы у вас и нашелся знакомый, согласившийся заплатить за него. Цензоры Федерации не пропустят. Поэтому давайте мне ваше сообщение, я зарегистрирую его. Заплатите позднее. — Она взглянула на текст радиограммы.

— Похоже, вы попали в неприятное положение. Сколько вам лет… — она взглянула на подпись, — … Дон Харви?

Дон ответил.

— Да-а… вы выглядите старше. Я старше вас; могу взять на себя роль вашей бабушки. Если вам потребуется какая-нибудь помощь, заходите сюда и спросите бабушку Изабель — Изабель Костелло.

— Спасибо, Изабель!

— Не стоит благодарности. Это стиль обслуживания МТТК.

Она дружески улыбнулась ему. Дон вышел, чувствуй себя сконфуженным.

Банк стоял в самом центре острова; Дон помнил, что проходил мимо него. Надпись на стекле витрины гласила: «Американо-Гонконгский банк». Она была крест-накрест заклеена, а под ней было выведено от руки белой краской: «Нью-лондонский трест и Компания по инвестированию». Дон вошел и встал в самую короткую очередь.

Вскоре он рассказывал о своем деле. Служащий за конторкой указал пальцем на другой письменный стол: «Обратитесь туда». За этим столом сидел пожилой китаец, одетый в длинную черную мантию. Когда Дон подошел к нему, он встал, поклонился и спросил:

— Чем могу быть полезен вам, сэр?

Дон снова объяснил, чего он хочет, и положил пачку банкнот на стол. Человек посмотрел на деньги, но не притронулся к ним.

— Мне очень жаль… Но в чем дело?

— Уже истек срок, когда можно было законно обменять деньги Федерации на деньги Республики.

— Но я не мог это сделать. Я только что прибыл.

— Я очень и очень сожалею. Но ведь не я установил это правило.

— Что же мне теперь делать?

Служащий закрыл глаза, затем открыл их.

— В этом несовершенном мире деньги необходимы. Есть ли у вас что-либо, что вы могли бы предложить в качестве залога?

— По-моему, нет. У меня есть только одежда и багаж.

— И никаких драгоценностей?

— Ах да, у меня есть кольцо, но я думаю, что оно ничего не стоит.

— Дайте мне взглянуть на него. Дон достал кольцо, присланное доктором Джефферсоном, и передал служащему. Тот вставил в глаз увеличительное стекло и осмотрел кольцо.

— Боюсь, что вы правы. Это даже не янтарь — всего лишь пластмасса. Тем не менее — пусть оно будет символическим залогом, для честного человека этого достаточно. Я могу предложить вам пятьдесят кредитов.

Дон взял кольцо и повертел его в руках. Кольцо не могло стоить даже десятой части этой суммы… к тому же его желудок напоминал о том, что пора бы и подкрепиться. И все же мама потратила вдвое больше денег, чтобы это кольцо попало к ней (или бумага, в которую оно было завернуто, поправил он себя). Смерть доктора Джефферсона тоже была каким-то образом связана с этим дешевым кольцом. Он вновь надел его на палец.

— Это было бы нечестно. Пожалуй, я лучше попробую найти работу.

— У вас есть гордость. Всегда можно найти работу в новом растущем городе. Желаю удачи. Когда устроитесь на работу, приходите к нам, и мы дадим вам аванс под будущий заработок.

Служащий засунул руку куда-то в складки своей мантии и вытащил банкнот в один кредит.

— Но прежде всего — вам нужно поесть: решения лучше принимать на сытый желудок. Окажите мне честь, примите это, как подарок человеку, впервые прибывшему на нашу планету.

Гордость Дона говорила ему «нет», но желудок крикнул «да!». Дон взял банкнот и сказал:

— Благодарю вас! Это очень благородно с вашей стороны. Я верну долг при первой же возможности.

— Лучше отдайте его брату по духу, который будет нуждаться.

Служащий нажал кнопку на своем столе и встал. Дон попрощался и вышел.

У дверей банка он заметил какого-то человека, который, казалось, стоял здесь без определенной цели. Он пропустил Дона, затем последовал за ним, но Дон не обратил на это никакого внимания, занятый своими мыслями. Постепенно он начал понимать, что с ним произошла катастрофа. Он потерял опору и не видел способа исправить положение. Всю жизнь он прожил обеспеченным человеком; он ни разу не ощутил на себе основной принцип человеческого существования — необходимость постоянных усилий, чтобы обеспечить себя необходимым. Иногда это возвышает человека, но чаще он проигрывает в этой игре, а иногда и погибает.

Но Дон не собирался сдаваться. Пройдя полсотни ярдов по грязной улице, он несколько воспрянул духом и попытался спокойно оценить ситуацию. Он был в ста миллионах миль от Марса, и не было никакой возможности послать сообщение родителям. Не так уж легко будет прожить здесь две недели, поскольку он остался совершенно без денег, да и еще при здешней дороговизне.

Нищий, голодный, без крыши над головой… без друзей, даже без знакомых, если, конечно, не считать Сэра Исаака. Но дракон был далеко, на другой стороне планеты, и не стоило рассчитывать на него.

Дон намеревался решить проблему питания немедленно, используя банкнот, полученный от банковского служащего. Он вспомнил, что неподалеку был ресторан, но в противоположном направлении, и резко остановился. Сзади на него налетел какой-то человек.

Дон извинился и заметил, что это тоже китаец. Он принял этот факт без какого-либо удивления, поскольку почти половина наемных рабочих, попавших сюда по контракту в первые годы существования колонии на Венере, были жителями Востока. Однако лицо этого человека показалось ему знакомым. Кто бы это мог быть? Может быть, один из пассажиров «Наутилуса»? И вдруг он вспомнил, что видел этого человека в порту, там, где начиналась главная улица.

— Это я виноват, — сказал человек. — Нужно было смотреть, куда иду. Извините, что я налетел на вас.

Он улыбнулся Дону.

— Нет, — сказал Дон, — это я виноват. Я вдруг решил повернуть обратно.

— В банк?

— Что вы хотите сказать?

— Это, конечно, не мое дело, но я видел, как вы выходили из банка.

— Я, собственно говоря, возвращался не в банк, — ответил Дон. — Я вспомнил, что где-то в той стороне видел ресторан.

Человек взглянул на вещи в руках у Дона.

— Только что прибыли?

— Да, на «Наутилусе».

— Думаю, что вам не следует идти в тот ресторан, если не хотите выбросить деньги на ветер. Этот ресторан — для богатых туристов.

Дон вспомнил, что в его кармане лежит один-единственный кредит, и с беспокойством спросил:

— Где же здесь можно перекусить? Где я могу найти хороший, но дешевый ресторан? Человек взял его за руку.

— Я вам покажу. Тут есть одно место на берегу. Хозяин — мой кузен.

— Вы знаете, мне не хотелось бы утруждать вас.

— Мне это ничего не стоит. Я и сам как раз собирался перекусить. Между прочим, меня зовут Джонни Линг.

— Рад познакомиться, мистер Линг. Меня зовут Дон Харви.

Ресторан стоял в одном из узких переулков в начале Боконон-стрит. Вывеска гласила: «Ресторан „Двух миров“. Имеются столики и для леди. Приглашаются космические путешественники». Три неуклюжика стояли у входа, вдыхая аппетитные запахи и прижимая носы к стеклянной двери. Джонни Линг отстранил их и пригласил Дона войти.

За стойкой стоял толстый кантонезец.

— Привет, Чарли! — воскликнул Линг.

— Здравствуй, Джонни, — ответил толстяк и начал быстро говорить, мешая всевозможные слова, в том числе и неприличные, на китайском, английском, португальском и на языке свиста.

Одному из неуклюжиков удалось протиснуться в дверь, и он устремился к закускам, его копытца отчетливо застучали по полу. Удивительно быстро, несмотря на полноту, Чарли ринулся наперерез, схватил неуклюжика за ухо и вывел за дверь. Чертыхаясь, он подошел к витрине, взял не самый свежий кусок пирога и вернулся к двери. Он бросил пирог маленьким фавнам, и те дружно набросились на него.

— Если ты не перестанешь кормить их, Чарли, — сказал Линг, — то они так и будут тереться около твоего заведения.

— Занимайся лучше своими делами.

Несколько клиентов ели за стойкой. Они не обратили никакого внимания на инцидент. Линг нагнулся к хозяину и спросил:

— А задняя комната у тебя свободна?

Чарли кивнул и повернулся к ним спиной. Линг провел Дона через дверь-вертушку, и они оказались в небольшом узеньком кабинете. Дон сел и взял меню, прикидывая, что подешевле. Линг забрал у него меню.

— Позвольте мне угостить вас. Чарли — исключительно хороший повар.

— Но…

— Считайте себя моим гостем. Не спорьте. Я настаиваю.

В этот момент появился Чарли, причем вошел он совершенно бесшумно, приоткрыв полог занавески. Он обменялся с Лингом замечаниями на каком-то непонятном наречии, вышел и очень быстро вернулся с горячими хрустящими яичными трубочками. Аромат их был превосходен, и желудок Дона сам сделал выбор.

Яичные трубочки были великолепны, а за ними последовало блюдо, которое Дон не смог даже определить. Это, конечно, была китайская кухня, но не совсем традиционная. Дону показалось, что он чувствует в этом блюде вкус тех овощей, которые он ел на Венере еще ребенком, но он не был уверен. Словом, это было как раз то, что нужно: он ощутил приятную сытость и перестал о чем-либо беспокоиться.

За едой он незаметно начал рассказывать Лингу о себе, причем наиболее подробно остановился на событиях последнего времени, в результате которых он очутился на Венере. С этим человеком было легко разговаривать. К тому же сидеть в качестве гостя и молчать казалось Дону неприличным, поэтому он и разговорился. Наконец Линг откинулся на спинку стула и вытер рот.

— Да, вам крепко досталось, Дон. А что вы теперь намерены делать?

Дон невесело усмехнулся.

— Хотел бы я знать. Хорошо бы найти какую-нибудь работу и жилье. Мне нужно будет сэкономить достаточную сумму или занять ее, чтобы оплатить радиограмму своим родителям. Они, должно быть, очень беспокоятся обо мне.

— Разве у вас не было с собой денег?

— Конечно, были. Но это деньги Федерации. Здесь их не берут.

— А дядюшка Том не захотел обменять их? Он довольно жестокосердный человек, несмотря на все свои очаровательные улыбки. В глубине души он остался ростовщиком.

— Дядюшка Том? Так этот банкир — ваш дядя?

— Нет, я бы не сказал. Просто все его так называют. Когда-то он основал здесь нечто вроде ломбарда. Первые изыскатели приходили к нему и закладывали свои счетчики Гейгера. Он буквально грабил их. Очень скоро он завладел половиной приисков и заделался банкиром. Но мы по старой памяти все еще называем его дядюшкой Томом.

Дону показалось странным, что Линг слишком настойчиво отрицал какое-либо свое отношение к банкиру, но он не обратил на это особого внимания. А Линг продолжал:

— Вы знаете, Дон, ведь банк — не единственное место, где вы могли бы обменять свои деньги.

— Что вы имеете в виду?

Линг водил пальцем по столу, рисуя универсальный денежный знак.

— Конечно, в банке это можно сделать законно, но разве вас беспокоит это обстоятельство?

— Ну как сказать…

— Я не хочу утверждать, что место, которое я имею в виду, такое уж подозрительное. И вообще, на закон можно смотреть по-разному. Они ведь не спрашивали вас, когда утверждали этот закон? В конце концов, это ведь ваши деньги? Не так ли?

— Полагаю, что так.

— Это ваши деньги, и вы можете делать с ними все, что захотите. Но это — строго между нами. Надеюсь, вы понимаете?

Дон ничего не ответил, и Линг продолжал:

— Сейчас, рассуждая чисто теоретически, какая при вас сумма?

— Около пяти сотен кредитов.

— Покажите.

Дон замешкался. Тогда Линг резко сказал:

— Давайте, давайте. Неужели вы не доверяете мне? В конце концов, это ведь просто бумага.

Дон достал деньги. Линг взглянул на них, затем достал свой бумажник и начал отсчитывать банкноты.

— Некоторые из ваших крупных банкнот будет трудно реализовать, — сказал он. — Если я дам вам, скажем, пятнадцать процентов?

Деньги, которые он вынул, выглядели так же, как деньги Дона, с одной лишь разницей: на них была надпечатка «Республика Венера».

Дон быстро сосчитал в уме. Пятнадцать процентов от того, что у него было, составят семьдесят пять кредитов. Это не даст ему и половины нужной суммы. Он забрал свои деньги и стал засовывать их в бумажник.

— В чем дело?

— Меня это не устраивает. Я сказал вам, что мне нужно сто восемьдесят семь кредитов и пятьдесят центов, чтобы заплатить за радиограмму.

— Тогда я дам вам двадцать процентов. Я иду вам навстречу, потому что вижу перед собой молодого человека, попавшего в затруднительное положение.

— Двадцать процентов… Около ста кредитов? Нет.

— Будьте же разумны. Я не смогу реализовать их с выгодой; я даже могу потерпеть убыток. Деньги, вложенные в дело, приносят сейчас примерно восемь процентов, в зависимости от того, как пойдут дела. А ваши деньги придется пока припрятать; значит, я буду терять на них восемь процентов ежегодно. Если война продлится долго, получится чистый убыток. Чего же вы хотите?

Эта финансовая теория была выше понимания Дона; он просто знал, что любая сумма, которая будет ниже стоимости радиограммы на Марс, ему не нужна. Он помотал головой. Линг пожал плечами и собрал деньги.

— Как угодно. Послушайте, а у вас довольно красивое кольцо.

— Рад, что оно вам понравилось.

— Так сколько, вы сказали, вам нужно?

Дон снова назвал сумму.

— Вы понимаете, я просто обязан сообщить родителям, где я. Самому мне вообще не нужны деньги. Я могу работать.

— Вы не возражаете, если я взгляну на кольцо поближе?

Дону не очень хотелось давать кольцо ему в руки, но при данных обстоятельствах отказ был бы неприличен. Линг надел кольцо себе на палец, но оно было великовато для него.

— О, как раз мой размер! И на нем выгравирована буква «аш», а это как раз один из моих инициалов.

— Да?

— Мое второе имя — Генри. Честное слово, Дон, я просто хочу помочь вам. Итак, я даю двадцать процентов и добавляю до нужной суммы за это кольцо. Идет?

Дону трудно было объяснить даже себе, почему он отказался. Линг перестал ему нравиться. Он уже жалел, что согласился пойти с ним обедать.

— Это фамильная реликвия, — сказал он. — Оно не продается.

— Вот как? В вашем положении нельзя быть сентиментальным. Это кольцо стоит здесь дороже, чем на Земле, но я предлагаю за него еще больше. Не глупите.

— Я знаю, что вы предлагаете мне больше, — ответил Дон. — Но не понимаю почему. В любом случае это кольцо не продается. Верните мне его.

— Ну, а если не отдам?

Дон глубоко вздохнул.

— В таком случае, — медленно сказал он, — мне придется драться с вами, чтобы вернуть его.

Линг с минуту разглядывал его, потом снял кольцо, бросил на стол и молча вышел из кабинета. Дон смотрел ему вслед, пытаясь понять, что все это значит. Он все еще недоумевал, когда занавески раздвинулись, вошел хозяин ресторана и бросил на стол счет.

— Один кредит и шесть центов, — сказал он.

— А разве мистер Линг не заплатил? Это он пригласил меня обедать.

— Один кредит и шесть центов, — повторил хозяин. — Вы ели, вы и платите.

Дон поднялся.

— Где здесь моют посуду? Я могу начать прямо сейчас.

Глава 9. «Трудовые» деньги.

Прежде чем настала поздняя ночь, работа, которой Дон занимался весь вечер, чтобы оплатить обед, стала, по договоренности с хозяином, его постоянной работой. Жалованье было невелико: Дон подсчитал, что экономить из него на радиограмму он может целую вечность. Но договор включал в себя трехразовое питание, а еда у Чарли была превосходной. Казалось, и сам Чарли был довольно приличным человеком, несмотря на внешнюю грубость. Он пространно высказал свое отрицательное мнение о Джонни Линге, причем пользовался при этом тем же языком, которым выражался, когда прогонял неуклюжиков. Он отрицал какие-либо родственные связи с Лингом и одновременно сообщал о родственниках Линга такое, во что трудно было поверить. После того как последний посетитель ресторана ушел и вся посуда была вымыта и вытерта, Чарли постелил Дону на полу все той же задней комнаты. Когда Дон уже разделся и залез под одеяло, он вспомнил. что ему велели позвонить в службу безопасности космопорта и сообщить свой адрес.

«Отложим это до завтра», — подумал он, засыпая. К тому же в ресторане не было телефона.

Он проснулся в темноте с тяжелым гнетущим чувством. В течение одного страшного мгновения ему казалось, что кто-то навалился на него и пытается обыскать. Окончательно проснувшись и приобретя способность воспринимать окружающее, он понял причину этого ощущения. Неуклюжики. В постели их было двое. Один расположился на его спине, ухватившись за плечи; другой свернулся калачиком на ногах. Оба мягко дышали во сне. Наверное, кто-то случайно приоткрыл дверь, и они забрались внутрь.

Дон засмеялся. Было просто невозможно сердиться на эти создания, которые таким образом выражали свою любовь. Он почесал того, что был ближе, между рожками и сказал:

— Послушайте, ребятишки, ведь это моя постель. Ну-ка убирайтесь отсюда, пока я не рассердился.

Оба они издали какие-то блеющие звуки и еще ближе приткнулись к нему. Дон встал, взял обоих за уши и выбросил за занавеску.

— Не вздумайте возвращаться.

Но они очутились в его постели скорее, чем он сам. Дон подумал и решил больше не выгонять их. В комнате не было двери, чтобы закрыться от них, а выгнать их из дома для него было затруднительно: было темно, дом незнакомый, он не знал, где включается свет, а будить Чарли не хотелось. В конце концов, спать в одной постели с неуклюжиками было не так уж плохо. Они были очень чистоплотными существами, во всяком случае не менее чистоплотными, чем собаки, даже более — ведь у собак бывают блохи.

— Подвиньтесь, вы, неуклюжие, — сказал он. — Дайте и мне место.

Он заснул не сразу; кошмар, от которого он проснулся, все еще беспокоил его. Он встал и нащупал деньги, которые положил перед сном под подушку. Затем он вспомнил о кольце. Чувствуя себя дураком, он взял носок и засунул в него кольцо как можно глубже. Вскоре все трое уже спали.

Его разбудило испуганное блеяние над ухом. В следующее мгновение все перепуталось. Он приподнялся и прошептал:

— Заткнись, ты, — и хотел шлепнуть неуклюжика, но тут кто-то схватил его за запястье.

Это была не мягкая лапка неуклюжика, а человеческая рука. Дон наугад ударил кулаком и угодил во что-то мягкое. Послышался стон, снова испуганное блеяние, потом стук маленьких копыт по полу. Дон нанес удар ногой с такой силой, что ушиб большой палец. Только после этого рука, схватившая его, разжалась. Он откатился в сторону и вскочил на ноги. Рядом с ним слышались звуки борьбы и громкое блеяние, но вскоре наступила тишина. Дон вглядывался в темноту, пытаясь понять, что это было. Тут вспыхнул ослепительный свет, и он увидел в дверях Чарли с мясницким топором в руках.

— Что за шум? — требовательно спросил он.

Дон попытался объяснить. Его ночной кошмар, рука, схватившая его в темноте, неуклюжики в постели — это плохо увязывалось.

— Слишком много ешь на ночь, — решил Чарли. Тем не менее он обследовал все помещение. Дон ходил за ним по пятам.

Подойдя к окну, они увидели, что задвижка сломана. Чарли, не говоря ни слова, направился к кассе. Но деньги были на месте. Чарли прибил оторванную задвижку, выгнал неуклюжиков на улицу, сказал: «Спи, Дональд» и вернулся в свою комнату.

Дон попытался заснуть, но прошло довольно много времени, прежде чем он успокоился. Деньги и кольцо были на месте. Он снова надел кольцо на палец и заснул, сжав руку в кулак…

На следующее утро у Дона было достаточно времени обдумать случившееся, пока он мыл нескончаемые тарелки и миски. Он все время думал о кольце. Сегодня он не надел его, и не потому, что не хотел его пачкать. Скорее, он не хотел никому его показывать.

Может, вору нужны были не столько деньги, сколько кольцо? Это казалось непонятным, ведь безделушка стоила полкредита, не больше. Или, может быть, пять кредитов: ведь здесь, на Венере, все дороже. Ну, десять кредитов от силы.

Есть над чем задуматься. Слишком многие проявили явный интерес к кольцу. Он вспомнил все события, связанные с кольцом. Доктор Джефферсон рисковал жизнью и, вероятно, погиб ради того, чтобы это кольцо попало на Марс. Это казалось нелепым, нелогичным. Тогда Дону представлялось, что все дело в бумаге, в которую было завернуто кольцо, и именно она должна быть доставлена его родителям на Марс. Это предположение подтверждалось и тем, что ИБР во время обыска конфисковало именно эту бумагу.

Ну, а если предположить, хоть это и кажется невероятным, что дело в самом кольце? Но как могло случиться, что именно здесь, на Венере, оно кому-то понадобилось? Ведь он только что прибыл на Венеру, даже не предполагая, что окажется здесь.

Он прикинул возможность, что сведения о нем попали на Венеру до его прибытия. Но как это могло произойти и какой в этом смысл, ему было непонятно. Более того, трудно было поверить, чтобы к нему проявляли особый интерес.

Но он был упрям, причем очень. Обращаясь к умывальнику, он дал страшную клятву, что кольцо во что бы то ни стало попадет на Марс и там он обязательно вручит его своему отцу, как и просил доктор Джефферсон.

Наплыв клиентов уменьшился где-то после полудня, и Дон наконец закончил работу. Он вытер руки и сказал Чарли:

— Я хотел бы ненадолго прогуляться в город.

— В чем дело? Ты уже начал лениться?

— У нас будет работа вечером?

— Конечно. А ты думал, что у нас какая-нибудь забегаловка?

— 0'кэй. Значит, я работаю и утром, и по вечерам. Значит, в середине дня у меня должно быть свободное время. Я здесь намыл много посуды, хватит на несколько часов. Чарли пожал плечами и отвернулся. Дон вышел. Его путь лежал по грязным переулкам, через толпы людей, на ту улицу, где стояло здание МТТК. В вестибюле было несколько посетителей. Они разговаривали по телефонам-автоматам или ожидали своей очереди у кабинок. Изабель Костелло была на своем месте и беседовала с каким-то военным. Дон отошел к дальнему концу стойки и стал ждать, когда она освободится.

Наконец она отделалась от солдата и подошла к Дону.

— Кажется, пришел мой внучек со своими затруднениями. Как дела, паренек? Обменял свои деньги?

— Нет. Банк не принимает. Думаю, придется забрать мой заказ.

— В этом нет никакой необходимости. Марс все еще вне пределов связи. Может быть, к тому времени ты разбогатеешь.

Дон расхохотался.

— Маловероятно!

Он рассказал ей, где работает и чем занимается. Она кивнула.

— Ничего, могло быть и хуже. Старый Чарли — хороший человек, но та часть города не очень-то спокойна. Будь осторожен, особенно вечером.

— Постараюсь. Изабель, вы не сделаете мне одолжение?

— Конечно, если это возможно и законно.

Дон достал из кармана кольцо.

— Не сохраните ли вы это у себя? Пусть оно будет у вас, пока не понадобится мне.

Она взяла кольцо и поднесла к глазам, чтобы получше рассмотреть.

— Будьте осторожны, — напомнил Дон. — Не нужно его никому показывать.

— Да?

— Я не хочу, чтобы кто-то знал, что оно у вас. Спрячьте его.

— Ну, если ты так хочешь…

Она быстро вышла. Когда она вернулась, кольца у нее уже не было.

— К чему такая таинственность, Дон?

— Я бы сам хотел понять это.

— Вот как?

— Больше я ничего не могу сказать. Я просто должен сохранить кольцо. Кто-то хочет отобрать его у меня.

— Но послушай, это твоя вещь?

— Да. И это все, что я могу сказать.

Она внимательно посмотрела ему в глаза.

— Хорошо, Дон. Я сберегу его.

— Спасибо.

— Я думаю, это будет нетрудно. Послушай, не исчезай надолго. Я хочу представить тебя управляющему.

— О'кэй. Зайду.

Она повернулась к новому клиенту. Дон подождал. пока освободится телефонная будка, затем позвонил в службу безопасности космопорта и сообщил свой адрес. Сделав все это, он вернулся к своей немытой посуде.

После полуночи, когда были перемыты сотни тарелок, Чарли выставил последнего посетителя и запер дверь. Они вместе съели свой запоздалый ужин. Один ел китайскими палочками, а другой — вилкой. Дон слишком устал, чтобы есть с аппетитом.

— Чарли, — спросил он, — как вам удается управляться с рестораном одному?

— У меня было два помощника, но оба вступили в армию. В наши дни молодые люди не хотят работать, они увлечены игрой в солдатики.

— Значит, я работаю за двоих? Вам бы нанять еще одного парня. Ведь может случиться, что и я вступлю в армию.

— Работать лучше.

— Может быть. Вы во всяком случае следуете этому правилу; я никогда еще не видел человека, работающего больше.

Чарли откинулся на спинку стула, вертя в пальцах сигарету из местного дешевого крепкого табака.

— Когда я работаю, я думаю о том, что когда-нибудь отправлюсь домой. У меня будет маленький садик, окруженный узорной оградой, будет маленькая птичка, которая будет петь только мне.

Он махнул рукой, указывая сквозь едкий табачный дым на стены ресторана.

— Когда я готовлю еду, я не вижу этих стен. Я вижу мой маленький сад.

— Понимаю.

— Я коплю деньги, чтобы поехать домой. — Он глубоко затянулся. — И я поеду домой, или же туда отвезут мои кости.

Дон понял его. Он часто слышал о так называемых деньгах для костей еще в детстве. Все китайские эмигранты стремились домой, но гораздо чаще туда отправляли урну с прахом. Молодым китайцам, которые родились на Венере, это казалось смешным. Венера была их домом, а Китай — всего лишь сказкой.

Дон решил поделиться с Чарли своими заботами, не упоминая, однако, о кольце и обо всем, что было с ним связано.

— Как видите, — закончил он, — я так же сильно хочу попасть на Марс, как и вы на родину, в Китай.

— Марс очень далеко.

— Да. Но мне обязательно нужно туда.

Чарли докурил сигарету и встал. — Держись поближе к Чарли. Работай как следует, и я смогу поделиться с тобой прибылью. Когда-нибудь эта нелепая война окончится, и мы оба сможем уехать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

На этот раз Дон проверил двери, чтобы никакие неуклюжики не проникли в ресторан, и только потом направился в свою маленькую комнату. Он почти сразу заснул, и ему снились горы немытой посуды, и он лез по ним, а где-то над ним сиял Марс…

Дону повезло, что он нашел эту работу. У него была комната, где он мог спать, а ведь город был переполнен людьми. Даже до кризиса, который превратил город в столицу новой нации, Нью-Лондон был довольно оживленным местом. Это был торговый центр всей планеты. Кроме того, он был основным космическим портом Венеры. С началом войны фактически установилось эмбарго на межпланетную торговлю, и можно было ожидать, что деловая жизнь в Нью-Лондоне пойдет на спад. Но пока это коснулось только космонавтов. Они оказались без дела и бродили по городу в поисках развлечений.

Но их было относительно немного; гораздо больше было политиков. На Губернаторском острове, отделенном от Главного острова стоячим заливом, заседала Генеральная Ассамблея Республики; рядом, в бывшем губернаторском доме, расположился президент, и все ведомства склочничали между собой из-за помещений и клерков. Волна бюрократии захлестнула и Главный, и Южный, и Восточный острова, и острова Могильного Камня. Началась грызня за дома и участки. Вслед за руководством ринулись их прихлебатели и прочая мелкая рыбЛшка — клерки, которые трудились, и специальные помощники, которые не имели такой привычки, спасители мира, апостолы, лобби разных партий, люди, которые хвастались, что могут разговаривать на языке драконов, а сами даже свистеть не умели, и драконы, которые могли разговаривать и охотно разговаривали.

Несмотря на это, Губернаторский остров не утонул. На севере острова Боконона появился новый город — лагерь Орбитальной гвардии и наземных сил. Военные кричали, что плавучие острова вблизи столицы — начало национального самоубийства: одна атомная бомба может стереть с лица планеты и правительство, и все вооруженные силы Венеры. Они не задумывались, что эту бомбу некому бросать.

Многие дезертировали, но Нью-Лондон все равно был переполнен военными. Ресторан «Двух миров» был забит с утра до ночи. Старый Чарли метался от плиты к кассе, а руки Дона распухли от горячей воды и моющих средств. Как только у него выдавалось свободное время, он шел к котлу с кипящей водой и набивал топку дровами «чика», которые приносил дракон по имени Дэзи, то есть «Ромашка» (это была мужская особь, несмотря на то что он выбрал себе такое имя). Разогреть воду с помощью электронагревателя было бы гораздо дешевле, поскольку электроэнергия была побочным продуктом атомного завода и практически ничего не стоила. Но электрооборудование было очень дорого, и его практически невозможно было достать.

Нью-Лондон был полон контрастов, характерных для пограничного города. Его неасфальтированные улицы, покрытые грязными лужами, освещались с помощью атомной энергии. Регулярное ракетное сообщение связывало этот город с поселениями людей на других планетах, но городской транспорт был крайне примитивен и ограничивался упряжками пони и гондолами. Ни такси, ни метро не было. Редкие гондолы имели моторы, остальные передвигались с помощью человеческих мускулов.

Нью-Лондон был безобразным городом, неудобным, каким-то незаконченным, но было в нем и нечто привлекательное. Грубоватая и яростная жизнь Нью-Лондона нравилась Дону гораздо больше оранжерейной роскоши Нью-Чикаго. Жизнь здесь была шумной, как в корзинке со щенками, и энергичной, как удар в челюсть. В городе чувствовалась атмосфера новых надежд и новых проблем.

Минула неделя работы в ресторане, но Дон чувствовал себя так, словно проработал здесь всю жизнь. Он вовсе не ощущал себя несчастным. Конечно, работа была очень тяжелой, и до Марса было далеко. Но он крепко спал, сытно ел и был все время занят… Здесь всегда были посетители, с которыми можно было поговорить или поругаться. Это были космонавты, гвардейцы, мелкие политические деятели, которые не могли позволить себе лучший ресторан. Здесь спорили, обменивались новостями и невероятными слухами. Эти слухи часто становились на первую полосу «Нью-Лондон таймс».

Дон выпросил себе свободное время в середине дня и выходил в город, даже если у него не было там никаких дел.

Если Изабель была не слишком занята, он приглашал ее на кока-колу в кафе напротив. Пока что она была его единственным другом вне ресторана. Однажды она сказала ему:

— Зайди сюда, за конторку. Я хочу познакомить тебя с нашим управляющим.

— Да?

— Это насчет твоей радиограммы.

— Ах да, я и сам хотел поговорить об этом. Но сейчас, по-моему, это не имеет смысла. У меня все еще нет денег. Я поработаю еще неделю, а потом попробую попросить у Чарли взаймы. Ему не так-то легко будет найти мне замену; думаю, он согласится помочь мне, чтобы удержать.

— Из этого не выйдет ничего хорошего. Тебе нужно найти работу получше. Пойдем.

Она открыла дверцу в барьере и провела его во внутренние помещения. Там она представила его пожилому человеку с озабоченным выражением лица.

— Это Дон Харви, тот самый, о котором я говорила тебе.

Мужчина пожал Дону руку.

— Вспоминаю, это что-то насчет радиограммы на Марс. Кажется, дочь что-то говорила об этом.

Дон повернулся к Изабель.

— Дочь? Ты не говорила, что управляющий — твой отец.

— А ты меня и не спрашивал.

— Но… ладно, оставим это. Я очень рад познакомиться с вами, сэр.

— Я тоже. А теперь насчет этой радиограммы…

— Я даже не знаю, зачем Изабель привела меня сюда. Ведь я не могу заплатить за нее. У меня только деньги Федерации.

Мистер Костелло озабоченно рассматривал свои ногти.

— Мистер Харви, я вынужден требовать, чтобы за межпланетные радиограммы платили наличными. Таковы правила. Мне хотелось бы принять ваши деньги, но я не могу. — Он посмотрел в потолок.

— Конечно, существует черный рынок, где можно реализовать эти деньги.

Дон недобро усмехнулся.

— Знаю. Но пятнадцать или двадцать процентов — это слишком мало. Я все равно не смогу заплатить за радиограмму.

— Двадцать процентов? Существующий курс — шестьдесят процентов.

— Разве? Да, я, наверное, выглядел сосунком.

— Не стоит об этом думать. Я ведь не предлагаю вам идти на черный рынок. Во-первых, мистер Харви, я нахожусь в довольно сложном положении, представляя федеральную корпорацию, которая пока еще не экспроприирована, и в то же время сохраняя лояльность к Республике. Если бы вы сейчас вышли отсюда и вскоре вернулись уже с деньгами Республики, я должен был бы вызвать полицию.

— Папа!

— Успокойся, Изабель. Во-вторых, молодому человеку не годится заниматься подобными вещами. — Он сделал паузу. — Но, возможно, мы сможем что-нибудь придумать. Ваш отец оплатит радиограмму, не так ли?

— Да, конечно.

— Но я не могу послать ваше сообщение наложенным платежом. Остается одно: вы можете составить вексель на имя вашего отца, а я приму его в качестве оплаты.

Вместо того чтобы сразу же согласиться, Дон некоторое время обдумывал предложение. Казалось, это было то же самое, что послать сообщение наложенным платежом, и он охотно сделал бы так, но влезать в долги, да еще вмешивать своего отца без его согласия — это было против его совести.

— Послушайте, мистер Костелло, вы ведь не сможете получить деньги по векселю, по крайней мере, в ближайшее время. Почему бы вам просто не взять у меня расписку, а я расплачусь, как только смогу?

— С одной стороны — да, а с другой — нет. Ваша расписка будет означать, что вы берете у нас кредит, а это запрещается правилами. С другой стороны, вексель на имя вашего отца является коммерческим документом, эквивалентом денежной суммы даже в том случае, если я не сразу смогу получить по нему деньги. Может быть, это и небольшая разница для адвоката по космическому праву, но это разница между тем, что я могу, и тем, чего не могу сделать, действуя в рамках правил корпорации.

— Спасибо. — медленно сказал Дон, — но я, пожалуй, подожду еще. Может быть, я смогу занять деньги где-нибудь в другом месте.

Мистер Костелло перевел взгляд с Дона на Изабель и пожал плечами.

— Что ж, давайте вашу расписку, — довольно резко сказал он. — Но пусть она будет адресована лично мне, а не компании. Расплатитесь, когда сможете.

Он снова посмотрел на свою дочь, та одобрительно улыбалась. Дон составил расписку. Когда они вышли из кабинета, Дон сказал:

— Это было очень благородно с его стороны.

— Чепуха, — ответила она. — Это только доказывает, как много может сделать любящий отец для своей дочери, чтобы не испортить ее отношения с молодым человеком.

— Вот как? Что ты имеешь в виду?

Она улыбнулась.

— Ничего. Абсолютно ничего. Бабушка Изабель просто разыгрывает тебя. Не принимай всерьез.

Он улыбнулся в ответ.

— Куда бы мне тебя пригласить? Через улицу, в заведение «У Голландца», на кока-колу?

— Уговорил.

Когда Дон вернулся в ресторан, он увидел большую груду немытой посуды. Краем уха он услышал оживленную дискуссию посетителей относительно какого-то нового закона, который должна была принять Генеральная Ассамблея. Он напряг слух и разобрал, что суть закона в том, что будет объявлена всеобщая мобилизация и он, судя по всему, угодит под нее. Однако он собирался поступить иначе: он сам намеревался вступить в Космическую гвардию. Совет Мак-Мастерса, говорившего, что это единственный способ попасть на Марс, крепко засел у него в голове.

Большая часть посетителей поддерживала законопроект. Дон тоже не возражал против него, хотя и сам попадал под его действие. Невысокий человек выслушал всех, затем откашлялся.

— Закон не примут, — сказал он.

Один из говоривших, пилот корабля, все еще носивший на лацкане изображение трех глобусов, ответил:

— Вот как? Что ты вообще знаешь об этом, коротышка?

— Я знаю довольно много. Позвольте представиться: я сенатор Оллендорф от провинции Куй-Куй. Во-первых, нам не нужен такой закон. Мы не нуждаемся в большой армии. Во-вторых, характер нашего народа не позволит ему смириться с таким законом. В результате выборочной иммиграции у нас на Венере сложилась нация, состоящая из твердолобых индивидуалистов, можно сказать, анархистов. Им очень не понравится мобилизация. В-третьих, налогоплательщики не поддерживают идею большой армии. У нас уже сейчас достаточно добровольцев, их так много, что мы с трудом содержим их. И последнее: мы с коллегами собираемся зарезать этот законопроект.

— Послушай, человече, — сказал пилот жалобно, — зачем вообще было называть первые три причины?

— Я просто репетировал завтрашнюю речь, — сказал сенатор извиняющимся тоном.

— А теперь, сэр, раз вы так явно поддерживаете этот законопроект, скажите, пожалуйста, почему же вы не вступаете добровольцем в Космическую гвардию? Совершенно очевидно, что с вашей квалификацией вас приняли бы без разговоров.

— Ну что ж, отвечу. Во-первых, я не являюсь колонистом, и это не моя война. Во-вторых, я впервые в отпуске с тех пор, как на межпланетные трассы вышли корабли класса «Комета». А в-третьих — как раз вчера я вступил добровольцем в армию и сейчас пропиваю свой аванс. Довольно с вас?

— Вполне, сэр. Вы позволите мне угостить вас?

— Старый Чарли не подает ничего, кроме кофе, вам пора уже знать это. Возьмите чашку и расскажите нам, что творится на Губернаторском острове. Дайте нам информацию из первых рук.

Дон держал уши открытыми, а рот, как всегда, закрытым. Кроме всего прочего, он узнал, почему в этой войне не было никаких военных действий, за исключением разрушения «Терры-Орбитальной». Дело было не только в огромном расстоянии, периодически меняющемся от тридцати миллионов до ста пятидесяти миллионов миль, что изрядно растягивало военные коммуникации. Основным фактором был страх перед ответным ударом. Все это поддерживало статус-кво.

Сержант технической службы Орбитальной гвардии объяснял каждому, кто желал его слушать:

— Сейчас начальство держит нас наготове, особенно по ночам, в ожидании налетов. Но это все чепуха. Земля не нанесет нам удар, и военные руководители Республики знают об этом. Можно считать, что война уже окончена.

— Почему вы думаете, что они не нападут? — спросил Дон. — Мне кажется, мы здесь представляем собой такую же хорошую мишень, как сидящие на воде утки.

— Так оно и есть. Достаточно одной бомбы, чтобы уничтожить этот город, точнее, грязную дыру. То же самое относится и к Боконону, и к Куй-Куй. Но какой с этого толк?

— Не знаю, но мне не нравится перспектива попасть под атомный удар.

— А ты и не попадешь. Подумай хорошенько. Что они разрушат? Только магазины… да еще погибнет целая куча политиков, а вся остальная Венера останется невредимой. Она сильна именно тем, что существуют только три цели, которые можно бомбить. Вся остальная часть просто не стоит этого. Что же из этого следует?

— Вы рассказываете, вы и объясняйте.

— Они получат мощный ответный удар. Вспомните-ка, ядерные заряды, которые командор Хиггинс захватил на «Терре-Орбитальной». Мы захватили самые быстроходные корабли, и перед нами самые крупные цели, какие только знала история. Все, от Детройта до Боливара, — сплошные электростанции и заводы. Они не рискнут щелкать нас по носу, зная, что в ответ получат ногой в живот. Надо мыслить логично.

Сержант поставил свою чашку и торжествующе огляделся вокруг.

Человек, спокойно сидевший в конце стойки, выслушал все это и мягко сказал:

— Все так, но откуда вы знаете, что правительство Федерации будет мыслить логично?

Сержант удивился.

— Как? Бросьте вы. Война окончена, точно говорю. Нам всем пора вернуться к прежним делам, к своим домам. У меня сорок акров самой лучшей земли для риса на этой планете. Кто-то должен собирать урожай? А я вместо этого сижу здесь и играю в солдатики. Правительству пора одуматься.

Глава 10. «… когда я смотрел на угли потухшего очага».

/Псалом 39, стих 3/

А правительство действовало. Закон о всеобщей воинской мобилизации был принят на следующий день. Дон услышал об этом в полдень. Как только закончилось самое напряженное обеденное время, он вытер руки и отправился в город, на призывной пункт. Там стояла очередь. Он встал в конец и начал ждать.

Спустя час он оказался перед задерганным унтер-офицером. Тот дал Дону бланк.

— Напишите свое имя и фамилию печатными буквами. Подпишитесь внизу и поставьте отпечаток пальца. Затем поднимите вашу правую руку.

— Минуточку, — ответил Дон. — Я хочу вступить в Космическую гвардию, а здесь написано «наземные силы».

Офицер беззлобно ругнулся.

— Послушай, сынок, все хотят в Космическую гвардию. Контингент гвардии укомплектовали утром, в девять часов. Сейчас даже не записывают кандидатами на возможные вакансии.

— Но я не хочу поступать в наземные войска. Я космонавт.

Офицер выругался уже не так беззлобно.

— Ты не похож на космонавта. Меня уже тошнит от самозваных космонавтов. Все хотят попасть в летный состав, и никто не желает служить здесь, на планете, в грязи. Возвращайся домой, и, когда понадобишься, мы пришлем повестку. Но на Космическую гвардию не надейся. Будешь пехотинцем, так что привыкай к этой мысли.

— Но…

— Убирайся, я сказал!

Дон вышел.

Когда он вернулся в ресторан, Чарли посмотрел на часы, потом на него.

— Что, ты уже солдат?

— Нет, они не хотят брать меня.

— Это хорошо. Достань-ка чашки.

У Дона было время обдумать все это, пока он горбился над посудной мойкой. Хотя у него и не было привычки горевать по поводу упущенных шансов, Дон все же не мог не вспомнить еще раз о том, что совет сержанта Мак-Мастерса был неглупым и что он теперь потерял то, что было, пожалуй, его единственным шансом (хоть и не очень надежным) попасть на Марс. Казалось, теперь можно сказать с полной уверенностью, что он проведет всю войну — месяцы… годы! — в наземных войсках, нисколько не приблизившись к Марсу. А на таком расстоянии трудно до кого-то докричаться.

Он подумал, не стоит ли отказаться от военной службы на том основании, что у него земное гражданство, но сразу же оставил эту мысль. Он уже выбрал гражданство Венеры — потому он и попал сюда. Метаться было не в его правилах. Во всяком случае его симпатии были на стороне Венеры, независимо от того, как адвокаты впоследствии решат вопрос о его национальной принадлежности.

Даже если у него хватит решимости отказаться от службы, он не мог представить себя за колючей проволокой в лагере для иностранцев. Он знал, что такой лагерь существовал где-то в районе Ист-Сити. Просидеть там всю войну… и чтобы Изабель носила ему передачки по воскресеньям…

Не строй из себя ребенка, Дон. Изабель была настроена очень патриотично, она просто-напросто расстанется с тобой, сбросит, как грязное насекомое. «Если нельзя излечить болезнь, надо ее терпеть», — сказал Конфуций или кто-то другой. Дон просто оказался в такой ситуации, вот и все. Кроме того, он был не так уж и расстроен. Федерация не имела права давить на Венеру. Ведь эта планета принадлежала только ее жителям.

Ему очень хотелось связаться с родителями, дать им знать о том, что доктор Джефферсон просил передать им кольцо. Ему нужно было бы сходить в контору МТТК, проверить, нет ли вестей от родителей. Жаль, что у Чарли в этой дыре нет телефона.

Он вспомнил, что не использовал еще одну возможность — Сэра Исаака. Он искренне хотел встретиться со своим другом драконом, как только окажется на Венере, но это оказалось не так просто.

Сэр Исаак не высадился в Нью-Лондоне, и Дон не смог выяснить в местной конторе, где он. Возможно, он оказался в городе Куй-Куй или в Бокононе… Он мог быть в любой точке Венеры, а ее поверхность по площади была больше земной.

Конечно, такое важное лицо можно было найти, но для этого следовало проконсультироваться в Комиссии по делам местного населения, расположенной на Губернаторском острове, а это означало двухчасовую поездку на гондоле. Кроме того, он наверняка столкнулся бы с различными бюрократическими проволочками. Он решил, что пока у него нет на это времени.

Но сейчас придется найти время. Возможно, Сэр Исаак сумеет помочь ему попасть в Космическую гвардию, несмотря на отсутствие вакансий. Правительство было чрезвычайно заинтересовано в положительном отношении драконов к своему режиму. Люди жили на Венере постольку, поскольку их терпели драконы, и политики это знали.

Дон ощущал некоторую робость, собираясь обратиться за протекцией. Но бывают же такие обстоятельства, когда это — единственный путь.

— Чарли!

— Да?

— Не расходуйте так быстро запас чистых ложек. Мне опять нужно выйти в город.

Чарли что-то недовольно буркнул. Дон повесил передник и вышел. Изабель не было за стойкой в приемной МТТК. Дон попросил клерка доложить о нем управляющему. Мистер Костелло взглянул на него и сказал:

— Очень рад, что вы пришли, мистер Харви. Я хотел повидаться с вами.

— Моя радиограмма дошла?

— Нет, я хотел вернуть вам расписку.

— А в чем дело?

— Я так и не смог послать вашу радиограмму и даже не знаю, когда это можно будет сделать. Если удастся отправить ее позднее, я приму вашу расписку или наличные.

— Минуточку, сэр. Как я понимаю, сегодня — первый день, когда возможна радиосвязь с Марсом. Разве условия улучшатся завтра или, скажем, в последующие дни?

— Да, теоретически это так. Но условия связи были удовлетворительными и сегодня. С Марсом просто нет связи.

— А завтра?

— Я, наверное, не совсем ясно выразился. Мы пытались связаться с Марсом, но не получили никакого ответа. Для проверки мы использовали радиолокацию Марса. Эхо-сигнал вернулся нормально, через две тысячи двести тридцать восемь секунд. Это доказывает, что канал связи работает удовлетворительно и наш сигнал дошел до места назначения. Но станция Скиапарелли не отвечает.

— Может быть, у них что-нибудь сломалось?

— Крайне маловероятно. Эта станция оборудована аппаратурой с двойным дублированием. Она очень важна для космической навигации. Я полагаю, причины очевидны.

— В чем же дело?

— Вооруженные силы Федерации захватили станцию и используют ее в своих целях. Мы не сможем установить связь с Марсом, пока они сами не захотят этого.

Дон вышел из кабинета управляющего в очень плохом настроении. В дверях он столкнулся с Изабель.

— Дон!

— О, привет, бабушка.

Девушка была в очень возбужденном состоянии и не заметила, что Дон мрачен.

— Дон, я только что с Губернаторского острова. Знаешь новость? Формируется женское соединение.

— Неужели?

— Законопроект об этом сейчас обсуждается в комитете. Я сгораю от нетерпения. Конечно, я вступлю в него. Я уже записалась.

— Я тоже был на призывном пункте.

Она обвила руками его шею, что, естественно, вызвало интерес всех посетителей.

— Дон! — Она освободила покрасневшего Дона из своих объятий к его величайшему облегчению и добавила:

— Собственно, никто от тебя этого не требовал. Ведь это не твоя война. Твой дом на Марсе.

— Ну… не знаю. Марс тоже нельзя назвать моим домом. И, кроме того, меня не взяли. Велели ждать повестки.

— В любом случае я горжусь тобой.

Дон вернулся в ресторан, ощущая некоторый стыд: у него не хватило смелости сказать ей, что он пытался вступить в Космическую гвардию, а его не взяли. К тому моменту, когда он добрался до ресторана Чарли, он уже почти решил завтра же пойти на призывной пункт и согласиться на наземные войска. Он убедил себя, что невозможность связи с Марсом обрывает все его связи с прежней жизнью и теперь следует начать новую и принять ее с готовностью. Лучше уж вступить в армию добровольно, чем быть мобилизованным.

Но сначала он решил все же съездить на Губернаторский остров и попытаться связаться с Сэром Исааком, вдруг тот сумеет устроить его в Космическую гвардию. Сейчас можно было с уверенностью сказать, что войска Космической гвардии в конце концов отправятся на Марс. Гораздо проще быть сразу направленным в Космическую гвардию, чем переводиться потом, из других родов войск.

Это было разумно, но что-то его все-таки мучило. В эту ночь Федерация напала на Венеру.

Конечно, это было невероятным. Сержант, владелец рисовой фермы, был прав: Федерация не могла позволить себе рисковать своими огромными городами только для того, чтобы наказать деревни Венеры. Он был прав, но только со своей точки зрения. Он рассуждал логично, но люди, которые живут за счет власти и ради власти, пользуются другой логикой. Она основывалась на сомнительных умозаключениях, таких же хрупких, как и их репутации. Это был вопрос принципа. Федерация была обязана наказать мятежных колонистов.

Лайнер «Валькирия», находившийся на орбите Венеры, внезапно, без предупреждения был превращен в радиоактивное облако. Корабль «Адонис», находившийся на той же орбите на расстоянии в тысячи миль, заметил взрыв и сообщил об этом в Нью-Лондон, а затем и сам превратился в огненный шар.

Дон проснулся от воя сирены. Он сел, потряс головой, чтобы окончательно проснуться, и с трудом понял, что означает этот звук. «Глупости», — сказал он себе. В последнее время ходили слухи, что будет учебная ночная тревога.

Но он все же встал, нащупал выключатель и обнаружил, что электричество отключено. Он нашел одежду, попал правой ногой в левую штанину, споткнулся. Несмотря на темноту, он был уже практически одет, когда к нему приблизился кто-то с мерцающим огоньком в руках. Это был Чарли. В одной руке он держал свечу, в другой — свой любимый мясницкий топор. Сирены не умолкали.

— Что это такое, Чарли? — спросил Дон. — Может, на нас действительно напали?

— Скорее всего, какой-то дурак случайно облокотился на кнопку.

— Может быть. Знаете что, я пойду в город и узнаю, в чем дело.

— Лучше оставайся дома.

— Я ненадолго.

Чтобы выйти из дома, ему пришлось протолкнуться сквозь толпу неуклюжиков, издававших испуганное блеяние и старавшихся протиснуться внутрь, чтобы быть поближе к своему другу Чарли. Дон вышел на улицу, и за ним увязались два неуклюжика. Казалось, от страха они готовы были спрятаться у него в карманах.

Было так темно, что любая земная темнота сошла бы здесь за предрассветные сумерки. Электричества, очевидно, не было во всем городе; и пока Дон не вышел на Боконон-стрит, он даже пальцы собственной руки мог пересчитать только на ощупь.

Вся улица была забита людьми. Дон то и дело натыкался на кого-нибудь и слышал обрывки из разговоров: «… полностью уничтожены…», «Это обычная учебная тревога», «Я работаю охранником в космическом порту, уж я-то знаю…», «Но почему выключили электричество? Ведь их детекторы все равно засекут источники энергии», «Эй, вы мне наступили на ногу.».

Где-то по дороге Дон потерял своих неуклюжиков, маленькие грегорианцы нашли кого-то более надежного, с кем им было удобнее и безопаснее.

Дон остановился там, где толпа была самой плотной, около здания газеты «Нью-Лондон таймс». Здесь горело аварийное освещение, в свете которого можно было прочитать бюллетени, наклеенные на окна.

«Экстренный бюллетень (неофициальные сведения). Крейсер „Валькирия“, как сообщают с крейсера „Адонис“, был взорван сегодня в ноль часов тридцать минут. Причины не сообщаются. Официальные лица отрицают возможность нападения, считая более вероятной возможность диверсии. Ожидаются дальнейшие сообщения от командира „Адониса“».

«По сообщениям с Бермудских островов (перехвачено): начались беспорядки в Западной Африке, которые охарактеризованы как „незначительные инциденты, спровоцированные религиозными проповедниками“. Утверждается, что полиция и патрульные силы Федерации контролируют обстановку».

«По сообщениям с Бермудских островов (перехвачено): источник, близкий к министру иностранных дел, утверждает, что в скором времени ожидается разрешение инцидента на Венере, Представители восставших колонистов, как сообщается, ведут переговоры с послами Федерации где-то на Луне, в атмосфере доброжелательности и взаимопонимания, (Замечание. Это сообщение официально опровергается Губернаторским островом,)».

«Нью-Лондон (Штаб планеты. Официальное сообщение). Начальник штаба подтвердил, что кораблю „Валькирия“ был нанесен ущерб, но размер ущерба значительно преувеличен. Список жертв не предается гласности в ожидании заявлений ближайших родственников. Полное сообщение от командира „Адониса“ ожидается в ближайшее время».

«Экстренное сообщение (неофициальное). Город Куй-Куй. Сообщают, что радаром обнаружены неопознанные корабли. Они совершили посадку к юго-востоку от города. Местный гарнизон поднят по тревоге. Штаб планеты отказывается давать какие-либо комментарии. Кораблей насчитывается тридцать, и они все прибывают».

Дон пробрался через толпу, прочел бюллетени, а затем прислушался к разговорам. Кто-то сказал;

— Они, конечно, не будут приземляться. Ведь десант — устаревший способ, такой же, как и рукопашный штыковой бой. Если они действительно сшибли наши корабли, в чем я очень сильно сомневаюсь, они останутся на орбите и по радио передадут нам свой ультиматум.

— Но если предположить, что они действительно сели? — возразил кто-то.

— Не может быть! Этот бюллетень — фальшивка. Среди нас предатели.

Кто-то прикрепил к стеклу новый бюллетень. Дон протолкался поближе.

«Экстренное сообщение. Штаб планеты (официальное сообщение). Офицер-информатор из Генерального штаба подтверждает, что было совершено нападение на некоторые из наших кораблей какими-то неопознанными силами, очевидно, силами Федерации. Ситуация опасная, но не критическая. Всех граждан призывают оставаться в своих домах, избегать паники и лишних разговоров, оказывать поддержку местным властям. Полное сообщение ожидается позднее. Повторяем — оставайтесь дома и оказывайте поддержку властям».

Чтец-доброволец в переднем ряду читал бюллетень громким голосом.

Толпа воспринимала новости молча. Пока он читал, сирены смолкли, зажглись уличные фонари. Тот же самый голос, который перед этим жаловался на затемнение, выражал теперь недовольство по противоположному поводу;

— Чего они добиваются? Чтобы на нас сбросили бомбы?

Больше сообщений не было; Дон выбрался из толпы, намереваясь пойти в здание МТТК. Не потому, что он хотел встретить Изабель, а в надежде узнать там еще какие-нибудь новости.

Вскоре он натолкнулся на подразделение полиции, которое освобождало улицу от людей. Они заставили его повернуть обратно и рассеяли толпу у здания газеты. Когда Дон покидал это место, единственным существом, которое еще оставалось там, был дракон, глаза которого были направлены в разные стороны. Казалось, он читал все бюллетени одновременно. Дону хотелось остановиться и спросить, не знает ли он что-нибудь о Сэре Исааке и его местонахождении, но полицейские оттеснили его. На улице остался один дракон.

… Чарли еще не спал. Он сидел за столом и курил. Перед ним лежал топор. Дон рассказал ему все, что удалось узнать.

— Как вы думаете, Чарли, они высадятся здесь?

Чарли встал, выдвинул ящик стола, вытащил точильный камень, затем вернулся на свое место и стал неторопливо затачивать лезвие топора.

— Возможно.

— Что же нам делать?

— Идти спать.

— Мне не хочется спать. Для чего вы его точите?

— Это мой ресторан. — Он взвесил топор в руке. — И страна тоже моя.

Он метнул топор. Тот дважды перевернулся в воздухе и вонзился в деревянный столб в противоположной стороне комнаты.

— Вы поосторожнее с этим. Так можно покалечить кого-нибудь.

— Иди спать.

— Но…

— Тебе нужно отдохнуть. Завтра ты будешь жалеть, что не выспался.

Он отвернулся, и Дон не мог добиться от него больше ни одного слова. Он махнул рукой и пошел в свою комнатку с намерением не ложиться спать, а все хорошенько обдумать. Довольно долго он слышал, как Чарли точит топор.

Сирены вновь разбудили его, когда было уже светло. Он вошел в ресторан. Чарли уже стоял за плитой.

— Что случилось?

— Завтрак.

Одной рукой Чарли снял со сковороды поджаренное яйцо и положил его на кусок хлеба, а другой рукой разбил еще одно и вылил его в кипящее масло. Сверху он положил еще кусок хлеба и подал сандвич Дону. Тот взял его и откусил большой кусок.

— Спасибо. Но почему воют сирены?

— Потому что идет бой. Прислушайся.

Где-то далеко ударил взрыв; совсем неподалеку раздался пронзительный свист точечного излучателя. Вместе с туманом в окно проник резкий запах горящего дерева.

— Видите, — воскликнул Дон срывающимся голосом, — они все-таки высадились! — Его челюсти машинально пережевывали бутерброд. Чарли что-то пробурчал. Дон продолжал: — Мы должны сматываться отсюда.

— Куда?

Дон не ответил. Глядя в окно, он дожевывал бутерброд. Запах дыма усилился. В конце улицы появился отряд. Люди двигались перебежками.

— Смотри. На них не наша форма!

— Естественно.

Отряд остановился на тротуаре, от него отделились трое и начали колотить в двери.

— Выходите! Просыпайтесь и выходите все!

Еще двое подошли к ресторану «Двух миров». Один из них пнул дверь, и она раскрылась.

— Выходите! Мы здесь все сожжем!

Солдат был одет в зеленую маскировочную форму с двумя шевронами, в руках у него был точечный излучатель Рейнольдса, на спине ранец с боеприпасами. Солдат осмотрелся.

— Ну и дыра. — Он повернулся к остальным. — Джо, глаз не спускай с лейтенанта.

Он повернулся к Чарли.

— Джек, захвати-ка побольше яиц. И поживее — сейчас будем поджигать.

Дон словно прирос к месту, не зная, что делать, что сказать. С «рейнольдсом» не поспоришь. Чарли казался растерянным, он отвернулся, словно подчиняясь. Затем он быстро повернулся к солдату — в руке у него был топор. Голубая сталь мелькнула в воздухе, послышался чавкающий звук, какой можно слышать в мясной лавке, и топор почти по самую ручку вошел в грудь солдата.

Тот не издал ни звука, глянул перед собой с безмерным удивлением и медленно опустился на пол. Его руки все еще сжимали излучатель.

Второй солдат держал излучатель на изготовку. Когда его командир упал, он вышел из оцепенения и выстрелил Чарли прямо в лицо. Затем повернулся и прицелился в Дона.

Дон застыл, глядя прямо в дуло.

Глава 11. «Ты сможешь вернуться на землю…».

Так они стояли несколько мгновений, за которые сердце Дона, казалось, стукнуло всего три раза… Затем солдат опустил ствол на дюйм и резко приказал:

— Вон! Быстро!

Дон глянул на его оружие. Солдат сделал недвусмысленный жест, и Дон вышел. Сердце бешено стучало у него в груди; ему хотелось прикончить мерзавца, убившего старину Чарли. Не имело значения, что старик был убит по закону войны, Дон сейчас был не в состоянии думать о законности. Но он был безоружен и подчинился. Пока он выходил, солдат начал палить из своего «рейнольдса», и Дон услышал характерный звук, который издает луч, попадая в сухое дерево.

Солдат с яростью извергал огонь на здание; казалось, дом не просто загорелся, а взорвался огнем.

Солдат встал у него за спиной и толкнул его горячим стволом.

— Быстро, марш по улице!

Дон побежал рысцой. Они выбежали на Боконон-стрит.

Улица была заполнена людьми. Одетые в зеленую форму солдаты гнали их в верхнюю часть города. Здания горели по обеим сторонам улицы; пришельцы уничтожали весь город, девая, однако, жителям возможность спастись. Вместе с толпой Дона затолкали в какую-то боковую улицу, которая еще не горела. Скоро они оказались за городом и пошли по бесконечной дороге. Дон никогда здесь не был, но узнал из разговоров окружающих, что они направляются в Ист-Сити.

Их гнали в лагерь, обнесенный колючей проволокой, который новое правительство использовало для нежелательных иностранцев. Большинство людей в толпе было слишком потрясено, чтобы реально воспринимать происходящее. Где-то недалеко от Дона закричала женщина, голос ее то взлетал, то падал, напоминая вой сирены.

Лагерь был переполнен. Количество людей, согнанных туда, раз в десять превышало то, на которое он был рассчитан. Бараки были так забиты, что уже негде было даже встать; даже снаружи колонисты стояли вплотную. Часовые заталкивали их за проволоку и больше не обращали на них внимания; они стояли там, а в это время мягкий серый пепел их сгоревших домов опускался на их головы.

Дон взял себя в руки, еще когда их гнали к лагерю. Оказавшись внутри, он попробовал разыскать Изабель Костелло. Он протискивался через толпу, ища ее, спрашивая о ней, напряженно всматриваясь в лица. Много раз ему казалось, что он видит ее, но тут же с разочарованием он убеждался, что это не она. Не нашел он и ее отца. Несколько раз он заговаривал с людьми, которые видели их, но каждый раз эта ниточка обрывалась. Ему в голову полезли кошмарные мысли, будто Изабель уже мертва, сгорела заживо или лежит где-то в переулке с простреленной головой. Он прервал свои поиски в тот момент, когда откуда-то сверху раздался голос с металлической интонацией:

— Внимание! Спокойствие! Слушайте приказ. Говорит полковник вооруженных сил Федерации Вейнспорт от лица военного губернатора Венеры. Амнистия, за некоторыми исключениями, гарантируется всем колонистам. Исключение составляют лица, занимавшие посты в правительстве восставших, а также офицеры вооруженных сил. Вас очень скоро отпустят, как только вы пройдете процедуру идентификации. Кодекс законов, который действовал перед восстанием, остается в силе. Военный губернатор может вводить новые законы по своему усмотрению. Внимательно слушайте чрезвычайный закон номер один! Города Нью-Лондон, Боконон и Куй-Куй больше не будут существовать в их прежнем виде. Будет разрешено существование населенных пунктов с численностью населения не более тысячи человек. Не более десяти человек могут собираться вместе без специального разрешения коменданта. Не разрешается создавать военные организации. Колонистам под страхом смертной казни запрещено иметь лучевое оружие.

Голос умолк. Дон услышал, как сзади кто-то сказал:

— Что они делают с нами? Нам некуда идти, негде жить…

Тут же последовал ответ на этот риторический вопрос. Голос продолжал:

— Восставшим не будет предоставлено никакой помощи. Пособие предоставляется только тем колонистам, которые не будут репрессированы. Когда вас освободят, вы должны будете разойтись по сельским районам и искать временного пристанища у фермеров в небольших поселениях.

— Вот тебе ответ, Клара, — резко сказал кто-то. — Им наплевать, выживем мы или умрем.

— Но как мы уйдем отсюда? — снова спросила женщина. — У нас нет даже гондолы.

— Вплавь, наверное, или пешком по воде.

Солдаты отделили человек пять-десять и, словно скотину из загона, выгнали их за ворота. Дон протолкался к воротам, пытаясь отыскать Изабель, и был выпихнут во вторую группу. Он назвал себя и тут же возникло затруднение: выяснилось, что он не значится в списках.

Он объяснил, что прибыл с последним рейсом «Наутилуса».

— Почему же вы сразу не сказали? — ворчливо заметил военный, проверявший документы. Он повернулся и вытащил другой список.

— Ханнеген… Хардекер… вот. Харви, Дональд Дж. Отлично! Нет, постойте-ка — против вашей фамилии — флажок. Эй, сержант! У этой птички против фамилии отметка «политический».

— Отведите его в караулку, — устало ответил сержант.

Дона втолкнули в помещение для часовых вместе с дюжиной других. Почти сразу же его отвели в небольшой кабинет, расположенный в дальнем углу помещения. Человек, который казался бы высоким, если бы не был так толст, поднялся и сказал:

— Дональд Джеймс Харви?

— Да, совершенно верно, сэр.

Человек подошел к нему, оглядел его с головы до ног, и на лице его появилось что-то вроде счастливой улыбки.

— Приветствую тебя, мой мальчик, приветствую! Я рад видеть тебя.

На лице Дона было написано изумление. Человек продолжал:

— Полагаю, мне нужно представиться: Стоили Бенкфилд, к твоим услугам. Офицер первого класса политической службы ИБР. В данный момент я являюсь советником по специальным вопросам его превосходительства губернатора.

Как только Дон услышал слово «ИБР», он застыл. Человек сразу же заметил это. Его маленькие глазки, спрятанные в жирных складках лица, казалось, замечали все. Он сказал:

— Не беспокойся, сынок. Я не причиню тебе никакого зла. Я просто очень рад видеть тебя. Но должен сказать, что из-за тебя мне пришлось попутешествовать — можно сказать, я объехал половину Солнечной системы. В какой-то момент я даже думал, что тебя убили, что ты погиб с «Дорогой славы», о которой было высказано так много сожалений. И я уже оплакал тот факт, что твоя душа рассталась с телом. Но теперь я искренне рад. Все хорошо, что хорошо кончается. Перейдем к делу.

— К какому делу?

— Ах, брось. Ведь я все знаю о тебе. Я знаю почти каждое слово, которое ты произнес в детстве. Я даже кормил сахаром твою лошадку Лэйзи. Давай сюда эту штуку. Ты знаешь какую.

— Что я знаю? Что вам дать?

— Ну кольцо, кольцо, — Бенкфилд протянул пухлую руку.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Бенкфилд очень выразительно повел плечами.

— Я говорю о кольце, сделанном из пластмассы и помеченном буквой «аш», которое ты получил от некоего доктора Джефферсона. Я знаю, что ты знаешь, о чем я говорю. И я знаю, что кольцо у тебя. И я во что бы то ни стало получу его. Офицер моей службы был настолько глуп, что позволил тебе уйти с этим кольцом — после этого его карьера кончилась. Ты ведь не хочешь, чтобы то же случилось и со мной? Тогда отдай мне кольцо.

— А, теперь я знаю, о каком кольце вы говорите, — ответил Дон. — Его у меня нет.

— Как? Что ты говоришь? Где же оно тогда?

Мозг Дона лихорадочно работал. Ему не потребовалось много времени, чтобы решить ни в коем случае не направлять ИБР по следу Изабель. Ни в коем случае, даже если ему придется откусить собственный язык.

— Я думаю, это кольцо сгорело, — сказал он.

— Дональд, мальчик, мне кажется, ты меня обманываешь. Я в этом уверен. Ты ответил не сразу, какое-то время колебался. Очень недолго. Наверное, никто, кроме меня, приставучего старика, не заметил бы этого.

— Но это правда, — настаивал Дон. — Один из ваших «героев» поджег дом, в котором я жил. Думаю, он сгорел дотла, и кольцо вместе с ним. На лице Бенкфилда появилось сомнение.

— Что это за дом?

— Это ресторан «Двух миров» в конце переулка Парадиз, в самой нижней части Боконон-стрит.

Бенкфилд быстро подошел к двери и отдал приказ.

— Вы можете взять столько людей, сколько понадобится, — закончил он. — И просейте каждую унцию пепла. Выполняйте! — Он со вздохом повернулся к Дону.

— Конечно, я должен использовать все возможности. Но сейчас мы снова вернемся к нашему разговору. Есть вероятность, что ты мне все-таки лжешь. Скажи мне, а почему ты снял свое кольцо? Для того, чтобы оно не мешало мыть посуду?

— Да. Я работал, чтобы заработать на жизнь. Мне не хотелось, чтобы кольцо окуналось в горячую воду, поэтому я держал его в кармане.

Бенкфилд сжал губы.

— Ты почти убедил меня. То, что ты говоришь, звучит правдиво. И все же давай-ка мы с тобой вместе помолимся за то, что ты меня сейчас обманываешь. Это было бы лучше. Если ты сейчас говоришь неправду, а в конце концов приведешь меня туда, где находится кольцо, я смогу тебя очень щедро отблагодарить. Ты сможешь вернуться на Землю, и не просто вернуться, а отправиться туда по высшему классу, со всем комфортом. И я мог бы подумать о том, чтобы выделить тебе денежное вознаграждение, не очень большое, но достаточное; у нас есть специальные фонды.

— Боюсь, я не смогу получить это вознаграждение, разве что ваши люди найдут кольцо в золе.

— Дорогой мой! В том прискорбном случае, если кольцо не найдется, никто из нас — ни ты, ни я — не вернется на Землю. Нет, сэр! Ни в коем случае. Полагаю, тогда мне придется остаться здесь, хотя это и очень печально, и посвятить все свои оставшиеся годы тому, чтобы сделать твою жизнь как можно более неприятной. — Он улыбнулся. — Я пошутил. Я уверен, что мы с тобой найдем кольцо. А теперь, Дон, скажи мне, где оно. Что ты с ним сделал?

Он отечески обнял Дона за плечи. Дон попытался сбросить его руку, но понял, что это невозможно. Бенкфилд продолжал:

— Мы могли бы быстро разрешить все проблемы, если бы у меня было здесь соответствующее оборудование. Но я могу сделать это иначе… — Рука, лежавшая на плече Дона, внезапно упала; Бенкфилд схватил Дона за левый мизинец и согнул его быстрым движением. Дон застонал.

— Извини. Мне самому не нравятся такие методы. Специалист, который занимается этими делами и проявляет слишком большое рвение, часто наносит такой ущерб клиенту, что от него не удается получить никакой информации. Нет, Дон, полагаю, мы подождем несколько минут, а потом я переговорю с нашим медицинским отделением — думаю, что в нашем случае лучше всего подойдет пентонал натрия. Это вызовет у тебя желание сотрудничать с нами, я уверен. — Бенкфилд снова подошел к двери. — Часовой! Отведите-ка его в карцер и приведите сюда Мэтьюсона.

Дона вывели из караульного помещения и отвели в загон, огороженный колючей проволокой. Здесь обычно содержались только что доставленные в лагерь лица. Единственный проход в этот загон шел через караульное помещение.

Сейчас здесь было десятка три гражданских, мужчин и женщин, и несколько офицеров из подразделений Орбитальной гвардии и наземных сил, еще в форме, но без оружия.

Дон начал всматриваться в лица женщин. Но Изабель среди них не было. Он и не ожидал увидеть ее здесь, но все же был очень разочарован. У него почти не оставалось времени; он понимал, что ему осталось всего несколько минут. Его снова схватят, введут в вену препарат, который превратит его в болвана, выбалтывающего все, что у него спросят, лишит воли к сопротивлению. Его никогда не допрашивали с «сывороткой правды», но он хорошо знал, как она действует. Даже глубокий самогипноз не может помочь допрашиваемому, находящемуся в руках опытного специалиста. А он чувствовал, что Бенкфилд был очень опытным специалистом. Он отошел в самый конец загона, как это делают испуганные животные, забиваясь в угол клетки, и стоял там, глядя на верх изгороди. Она была очень крепкой и частой. Никто не мог бы перепрыгнуть ее, разве что дракон. Но можно было, держась за прутья, перелезть через нее. Однако над решеткой проходили еще три ряда проволоки, и под самой нижней была небольшая красная надпись и изображение черепа со скрещенными костями. Надпись гласила: «Высокое напряжение».

Дон взглянул назад через плечо. Туман, обычный для этих мест, сейчас стал еще гуще, смешавшись с дымом горящего города. Караульного помещения почти не было видно. Ветер пригнал еще больше тумана. Дон был почти уверен, что никто, кроме других заключенных, его не увидит. Он попробовал взобраться, обнаружил, что ботинки мешают, и сбросил их.

— Не стоит, — произнес голос за спиной. Дон обернулся. Сзади стоял майор наземных войск, фуражки на нем не было, один рукав оторван, рука окровавлена.

— Даже не пытайтесь, — сказал он. — Вас убьет. Я это точно знаю, ведь именно я строил это сооружение.

Дон спрыгнул на землю.

— Неужели нельзя как-нибудь отключить ток?

— Конечно можно, но не отсюда. — Офицер невольно улыбнулся. — Я и об этом позаботился. Я установил рубильник в закрытой наглухо комнате в караульном помещении, а второй рубильник находится в городе, на главном распределительном пульте. Больше рубильников нет.

Дон посмотрел на горящий город.

— Распределительный пульт электростанции, — сказал он тихо. — Интересно…

— Да? — Майор проследил за его взглядом. — Я не знаю, сейчас трудно что-либо утверждать, но вообще-то электростанция построена так, что не может выйти из строя.

Где-то за ними, в тумане, прозвучал голос:

— Харви! Дональд Харви! Выйдите в центр загона.

Дон полез по изгороди. Он на мгновение задержался перед первым из трех проводов, затем коснулся его тыльной стороной ладони. Ничего не случилось.

Через секунду он уже упал на другую сторону. Он сильно ушибся, повредил кисть, но быстро вскочил на ноги и побежал. За спиной у него послышались крики; он, не останавливаясь, бросил взгляд назад. Кто-то еще лез через изгородь. В этот момент раздалось шипение лучевого ружья. Фигура на ограде конвульсивно изогнулась и упала.

Подстреленный поднял голову. Дон услышал, как майор — а это был он — из последних сил крикнул:

— Венера и свобода!

Глава 12. Мокрая пустыня.

Дон несся, не разбирая дороги, стараясь только убежать подальше. Услышав смертоносное шипение, вильнул в сторону и побежал быстрее. Он сделал петлю, остановился, задержал дыхание и прислушался к звукам погони, выбирая направление, чтобы не попасть под косу смерти. Потом стремительно побежал вперед, изо всех сил. Легкие его работали как кузнечные мехи.

Внезапно он остановился: впереди была вода. Какое-то мгновение он стоял, прислушиваясь. Ничего нельзя было услышать, кроме стука собственного сердца. Но нет, кто-то кричал вдалеке. Он слышал даже звуки чьих-то шагов. Ему показалось, что идут справа; поэтому он повернул налево и рысцой побежал вдоль берега, ища глазами какую-нибудь гондолу, лодку или хоть что-нибудь плавающее.

Берег изгибался влево. Дон побежал вдоль него, затем остановился, сообразив, что эта дорога ведет его к перешейку, соединяющему Главный остров с Ист-Спитом. Возможно, там установлены посты. Ему помнилось, что по дороге в лагерь он видел там часовых. Он прислушался — да, его все еще преследовали, окружая со всех сторон. Впереди пока еще никого не было.

На лице Дона застыло бессильное отчаяние, но затем черты его расслабились. Дон медленно вошел в воду и двинулся от берега.

Он умел плавать и этим отличался от большинства колонистов Венеры. На Венере никто не умеет плавать — здесь просто нет подходящих водоемов. У Венеры нет луны, которая вызывала бы приливы и отливы; а солнечные приливы и отливы были почти незаметны. Здесь вода не замерзала, даже не охлаждалась ниже четырех градусов по Цельсию. Поэтому, в отличие от земных, все водоемы Венеры были заполнены грязной стоячей водой. На Венере не бывает сезонных перемен погоды. Водоемы на ней всегда спокойные, и за долгие века на дне накопилось огромное количество ила.

Дон продолжал идти вперед, стараясь не думать о черном фосфоресцирующем иле. Здесь было очень мелко. Когда он отошел от берега на пятьдесят ярдов и уже не видел его, вода была ему едва по колено. Дон оглянулся и решил отойти подальше. Если он не видит берега, то, вероятно, и его не заметят оттуда. Он напомнил себе, что ни в коем случае не должен поворачивать назад. Вскоре он почувствовал, что дно уходит из-под ног; он словно соскользнул с обрыва, потерял равновесие и с плеском забарахтался в воде. Ему удалось вернуться к краю обрыва, и он поздравил себя с этим.

Раздался крик и сразу же за ним — звук, похожий на шипение воды, попавшей на раскаленную плиту, но усиленный во много раз. В десяти футах от Дона поднялось облако пара и медленно растворилось в тумане. Дон согнулся и поискал укрытие, но здесь ничего такого не было. Крики возобновились, и можно было расслышать отдельные слова, хотя и искаженные расстоянием и туманом:

— Сюда! Сюда! Он здесь. Он в воде.

Откуда-то издали он услышал ответ:

— Мы идем.

Очень осторожно Дон двинулся вперед, нащупал обрыв и обнаружил, что можно спуститься еще ниже, оказавшись в воде по самые плечи. Но все же он мог идти. Он медленно продвигался вперед, стараясь не шуметь и еле удерживая равновесие, когда услышал за спиной зловещее шипение луча.

Солдат, который стоял на берегу, сообразил, что нет толку стрелять наугад, лучше водить лучом над поверхностью воды слева направо и справо налево, как поливают асфальт из шланга. Дон присел так, что над поверхностью воды осталась только голова. Луч прошел в нескольких дюймах над ним. Он даже почувствовал запах озона.

Шипение внезапно прекратилось, послышалась казарменная брань.

— Может, подождем, сержант? — спросил кто-то.

— Я тебе покажу «подождем»! Откуда ты знаешь, что он жив? Ты слышал приказ? Если ты убьешь его, я медленно разрежу тебя на куски ржавым ножом. Нет, я придумал лучше — отдам тебя мистеру Бенкфилду. Ты — безнадежный кретин!

— Но, сержант, он же мог уплыть! Я же должен был остановить его!

— "Но, сержант, но, сержант"! Достань лодку! Где рация? Нужно вызвать с базы вертолет.

— Лодку? Где я ее достану?

— Достань, и все тут! Он не мог далеко уйти. Мы найдем или его, или его тело. Если это окажется тело, лучше сам перережь себе глотку.

Дон выслушал все это, а затем неслышно пошел вперед, подальше от голосов. Он уже потерял ориентировку; вокруг была только черная вода и туман. Какое-то время дно оставалось на том же уровне. Затем оно стало уходить вниз. Дон вынужден был остановиться. Он ушел не так уж далеко от Главного острова. Было совершенно очевидно, что если они доставят оборудование для инфракрасного видения или радар, то очень легко обнаружат его. Все дело в том, насколько быстро они его доставят. Может быть, ему сдаться и вылезти из этой ужасной грязи? Сдаться, вернуться к Бенкфилду и сказать ему, чтобы тот нашел Изабель Костелло и забрал у нее кольцо? И вдруг он обнаружил, что уже плывет, стараясь держать лицо над водой.

Он плыл брассом; надо сказать, что этот стиль был не самим быстрым из тех, которыми он владел. Кроме того, необходимость все время держать голову над водой мешала ему плыть. Шея начала болеть, затем боль распространилась на мышцы плеч и спины. Какое-то время он плыл через бесконечное водное пространство, чувствуя боль повсюду, казалось, даже в глазах. Он не мог сказать, далеко ли уплыл. Он как будто находился в ванне со стенками из серого тумана. Ему казалось просто невероятным, что среди архипелага, на котором была расположена провинция Боконон, можно плыть так долго, не встретив никакой суши — ни песчаной косы, ни глинистого островка.

Он перестал грести, отталкиваясь только уставшими ногами и лишь слегка шевеля кистями рук. Внезапно ему послышался шум моторной лодки, но к этому моменту ему было уже на все наплевать: плен означал конец мучений. Но звук исчез где-то вдали, и он снова поплыл сквозь серое ничто.

Вдруг ноги его коснулись дна… и он наконец-то поднял голову подальше от воды, высоко задирая подбородок. Постояв несколько секунд, он стал ощупывать ногами дно вокруг себя. С одной стороны оно опускалось вниз, с другой — поднималось.

Через несколько шагов плечи его оказались над водой, хотя ноги еще вязли в иле. Он нащупывал дорогу, как слепец, глаза сейчас не могли ему помочь. Иногда он вынужден был возвращаться назад и искать другое направление.

Он уже вышел из воды по грудь, когда заметил что-то более темное, чем туман. Дон двинулся в эту сторону и вдруг снова оказался по шею в воде. Затем дно начало быстро повышаться. Через несколько мгновений он выбрался на сухую землю.

Дон еще не решался на что-то большее, чем просто выбраться на сушу и укрыться за кустарником «чика». Он тщательно осмотрел себя. К ногам присосалось около дюжины болотных вшей, каждая величиной с детскую ладонь. Он с отвращением отодрал их, снял шорты и рубашку и обнаружил еще несколько тварей. Еще повезло, что он не встретил кого-нибудь похуже — в местном животном мире драконы имели множество «родственников», развивавшихся по другим линиям эволюции, подобно тому, как у человека на Земле есть родич в лице, например, гориллы. Многие из этих созданий вели водный образ жизни, и это было еще одной из причин не лазить в воду.

Дон неохотно надел на себя мокрую грязную одежду, прислонился спиной к дереву и расслабился. Он сидел и отдыхал, когда снова услышал шум моторной лодки; на этот раз совершенно отчетливо. Он не пошевелился, надеясь, что кусты скроют его и наблюдатели уйдут.

Лодка приблизилась и двинулась вдоль берега. Лотом мотор смолк. В наступившей тишине послышались голоса:

— Нам придется обыскать этот грязный берег.

— 0'кэй. Пойдешь ты, Кудрявый, и ты, Джо.

— Как хоть выглядит этот парень, капрал?

— Да как вам сказать… Капитан ничего не говорил об этом. Это молодой парень, примерно твоего возраста. Да это и неважно. Ты просто хватай любого, кого увидишь. Он не вооружен.

— Мне что-то захотелось домой, в Бирмингем.

— Выполняй приказ!

Дон стал удаляться от них, стараясь идти как можно быстрее и не шуметь. Здесь была довольно густая растительность, и Дон надеялся, что остров достаточно велик. Начиналась опасная игра в прятки. Он уже прошел около сотни ярдов, когда его напугало какое-то движение впереди; ему пришло в голову, что на другой стороне острова мог высадиться еще один патруль.

Его испуг прошел, когда он увидел, что это не люди, а грегорианцы. Они увидели его и подошли с веселым блеянием, пытаясь приласкаться.

— Тихо! — сказал Дон резким шепотом. — Из-за вас меня могут поймать.

Неуклюжики не обратили на это никакого внимания. Им хотелось поиграть. Дон решил не обращать на них внимания и быстро пошел вперед, а они толпой последовали за ним. Он как раз подумал о том, что их любовь к людям может погубить его или привести в руки солдат, и тут перед ним открылась полянка.

Здесь находилась основная часть стада, сотни две особей, от малышей грегорианцев, которые сразу же прыгнули ему на руки, до седобородого патриарха с толстым животом, ростом по плечо Дону. Они показали.

Ему жестами и криками, что приветствуют его и просят остаться с ними на некоторое время.

Дону показалось, что он плыл по кругу и вернулся назад, на Главный остров. Но единственными неуклюжиками там были полудомашние воришки, которые постоянно вертелись у ресторанов, и не было никаких стад.

Внезапно ему пришло в голову, что можно обратить навязчивое дружелюбие этих существ в свою пользу. Они не оставят его в покое — это совершенно ясно. Если он попытается уйти из стада, они увяжутся за ним, начнут громко блеять и невольно выдадут его преследователям. А с другой стороны…

Расталкивая своих новых приятелей, он пробрался в середину стада и сел на землю. Три маленьких грегорианца сразу же влезли ему на колени. Он не стал прогонять их. Взрослые грегорианцы столпились вокруг, стараясь протолкнуться поближе, выказать свою любовь, прижимались к нему, чуть ли не облизывали и требовали ответной ласки. Дон позволял им делать все — сейчас он был закрыт стеной из их тел. Время от времени одних оттесняли другие, и те отходили в сторону пощипать траву, но Дон постоянно был скрыт их маленькими телами. Он ждал.

Когда прошло уже довольно много времени, он услышал на краю стада возбужденное блеяние. На минуту ему подумалось, что грегорианцы отвлекутся на новых гостей, но внутренний круг вокруг него остался, сохраняя свои, так сказать, привилегированные позиции. Дон снова услышал голоса:

— Бог ты мой, здесь же целое стадо этих глупышей!

Затем послышалось:

— Ну-ка, слезайте с меня. Нечего меня лизать.

— Похоже, он влюбился в тебя, Джо. Послушай, ведь Соли сказал нам, чтобы мы арестовывали всех: может быть, арестовать этих макак и привести к нему?

— Отстань, тебе говорят!

Послышались какие-то звуки, затем пронзительное блеяние неуклюжика, в котором слышались удивление и боль.

— Может быть, нам забрать с собой одного и зажарить, — продолжал Кудрявый. — Я слышал, что они очень вкусные.

— Ты хочешь превратить нашу операцию в охоту? Соли будет недоволен и, чего доброго, пошлет к Старику для объяснений. Идем, пора заняться делом.

Дон следил за тем, как они продвигались по краю стада. По доносящимся звукам он мог сказать, где сейчас находятся эти двое солдат, отбивающиеся от навязчивых созданий. Солдаты ушли, а он еще долго сидел, почесывая маленького неуклюжика под подбородком, так что тот даже заснул у него на коленях.

Вскоре стадо начало устраиваться на ночь. К тому времени, как наступила полная темнота, все улеглись, кроме часовых, выставленных по краям стада. Поскольку Дон ужасно устал и не знал, что делать дальше, он устроился на ночлег вместе с ними. Его голова покоилась на чьей-то мягкой шерсти, он и сам представлял собой ложе для двух маленьких неуклюжиков.

Какое-то время он думал о своем странном положении, затем о том, как хочется есть и пить. А потом он уже ни о чем не думал…

Его разбудило просыпающееся стадо. Слышалось какое-то чихание, топанье ног, блеяние маленьких грегорианцев, чего-то требовавших или чем-то недовольных. Дон пришел в себя и встал на ноги; он примерно представлял себе, что сейчас будет: стадо начнет передвигаться. Грегорианцы очень редко оставались на одном пастбище два дня подряд. Обычно они первую часть ночи спали, а затем вставали и переходили на новое место еще до рассвета, пока их естественные враги находились в малоактивном состоянии. Они вброд переходили от одного острова к другому, используя мелкие места и отмели, известные вожакам стада. Нужно сказать, что грегорианцы умели плавать, но они очень редко это делали.

Дон подумал; «Хорошо, скоро я от них отделаюсь. Они прелестные создания, но слишком уж шумные».

Но затем он передумал. Если неуклюжики собирались перебраться на другой остров, это, без сомнения, будет не Главный остров, а раз так, они еще больше удалятся от людей. Что он потеряет?

Он чувствовал, что еще не совсем проснулся, и соображал недостаточно четко. Но идея была неплоха.

Когда стадо двинулось, он пошел с ним. Вожак привел их к берегу в четверти мили от стоянки и вошел в воду. Было еще темно, и Дон не видел воды, пока не вступил в нее. Она доходила ему всего лишь до лодыжек. Дон двигался довольно быстро, почти рысцой, стараясь оставаться в центре стада, чтобы наверняка избежать глубоких мест. Он надеялся, что на этом переходе стаду не придется плыть.

У него закружилась голова, но стадо пошло быстрее и приходилось поспевать. Вдруг вожак остановился и издал чихающий звук, затем свернул в сторону. Дон не знал, почему он так сделал. Ориентироваться было невозможно: утренний туман был очень густым. Однако путь, избранный вожаком, оказался самым мелким бродом. Они шли еще примерно милю, затем свернули несколько раз, и наконец вожак выбрался на берег, а Дон — следом за ним.

Дон бросился на землю совершенно без сил. Удивленный вожак остановился, а все остальное стадо столпилось возле него. Вожак недовольно чихнул, повернулся и занялся главным своим делом — повел стадо к хорошим пастбищам. Дон собрался с силами и последовал за ним.

Они как раз выходили из зарослей деревьев на берегу, когда Дон увидел ограду. Он воспрянул духом.

— До свидания, приятели. Здесь я выхожу.

Он направился к ограде, а стадо пошло своим путем. Подойдя к ограде, он подтолкнул в спину тех неуклюжиков, которые увязались за ним. Они отстали, и Дон двинулся вдоль ограды.

Где-нибудь есть калитка, которая приведет его к людям, думал он. Неважно, кто они, главное, у них можно будет поесть и отдохнуть, и они помогут ему скрыться.

Туман был очень густым, поэтому приходилось идти вплотную к ограде, чтобы не потерять ее. Дон чувствовал, что у него поднимается температура, мысли путались, но настроение было приподнятое.

— Стой!

Дон автоматически остановился, потряс головой и попытался вспомнить, где же он находится.

— Я тебя вижу, — продолжал голос. — Медленно двигайся вперед и держи руки поднятыми.

Дон напряг зрение, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь туман, и подумал, не убежать ли. Но тут он понял, что дошел до предела своих возможностей и больше ни на что не способен.

Глава 13. Пожиратели тумана.

— Иди сюда, — послышался голос, — быстро, иначе стреляю.

— 0'кэй, — ответил Дон устало и пошел вперед, держа руки над головой.

Он прошел несколько шагов и теперь смог различить человеческую фигуру, потом еще несколько. Он понял, что перед ним солдат, а в руках у него ручной пулемет; направленный на Дона. Он был в выпуклых очках, делавших его похожим на чудовищного жука или на существо с другой планеты.

Солдат остановил Дона, когда тот приблизился на расстояние нескольких шагов, и приказал ему медленно повернуться. Когда Дон сделал это, солдат поднял на лоб свои очки и открыл глаза ярко-голубого цвета. Он опустил оружие.

— Парень, ты выглядишь довольно потрепанным, — прокомментировал он. — Чем ты занимался, скажи мне ради Священного Яйца?

Только теперь Дон понял, что этот солдат одет не в защитную форму Федерации, а в хаки наземных сил Республики Венера.

Начальник солдата, лейтенант Басби, попытался задать Дону несколько вопросов на кухне фермерского дома, стоявшего внутри ограды, но быстро понял, что задержанный не в состоянии отвечать. Тогда он позвал жену фермера, чтобы она накормила его, приготовила горячую ванну и по возможности оказала медицинскую помощь. Только во второй половине дня, ближе к вечеру, Дон почувствовал себя достаточно отдохнувшим. Раны его были перевязаны, а места, к которым присасывались болотные вши, заклеены тампонами. Только теперь он смог рассказать все, что с ним произошло.

Басби выслушал его и кивнул головой.

— Я верю тебе на слово. Главным образом потому, что трудно представить, чтобы шпион Федерации оказался здесь и в таком виде.

Он продолжал его допрашивать, задавая конкретные вопросы: что Дон видел в Нью-Лондоне, сколько там солдат, как они вооружены и тому подобное. К сожалению, Дон мог рассказать ему немного. Но он пересказал лейтенанту "чрезвычайный закон щ 1 ".

Басби кивнул и сказал, что они слышали его по радио мистера Вонга, — он указал большим пальцем в угол комнаты. С минуту он сидел в задумчивости.

— Они все устроили довольно хитро. Они как будто взяли страницу из книги командора Хиггинса и разыграли ее как по нотам. Они не разбомбили наши города, а уничтожили только наши корабли, затем высадились здесь и все сожгли.

— У вас остались какие-нибудь корабли? — спросил Дон.

— Не знаю. Наверное, нет. В конце концов, это не имеет никакого значения.

— Вот как? Почему?

— Потому что они разыграли все слишком хитро. Больше они ничего уже не смогут нам сделать. С настоящего момента они будут бороться только с туманом. А мы — как нас называют, «пожиратели тумана» — знаем нашу планету лучше, чем они.

Дону позволили отдыхать весь день и всю ночь. Прислушавшись к разговорам солдат, Дон пришел к выводу, что Басби не был беспочвенным оптимистом. Ситуация была не совсем безнадежной, хотя положение было тяжелым. Очевидно, все корабли Космической гвардии были уничтожены. Как сообщалось, «Валькирия», «Наутилус» и «Адонис» погибли, а вместе с ними погибли и командор Хиггинс, и большинство его подчиненных. О судьбе корабля «Весна» ничего не было известно, но это ничего не решало. Вся информация складывалась из слухов и официальной пропаганды войск Федерации.

Орбитальная гвардия, возможно, спасла некоторые из своих кораблей, спрятав их где-нибудь, но польза от них была невелика, поскольку эти корабли, предназначенные для кратковременных полетов, требовали для старта специальных катапульт. А что касается наземных сил, то половина их была либо уничтожена, либо захвачена в плен на острове Боконон и в других, менее крупных гарнизонах. Сейчас солдат, захваченных в плен, отпускали, но офицеров — нет. Единственными оставшимися на свободе офицерами были такие, как лейтенант Басби, которые в момент начала войны находились в каких-нибудь отдаленных местах. Отделение, которым командовал Басби, обслуживало радарную установку неподалеку от Нью-Лондона, и он сохранил свою часть, оставив уже ненужную Республике станцию.

Гражданское правительство молодой республики, конечно, уже не существовало. Все его члены были захвачены. Руководство вооруженных сил тоже было арестовано. У Дона возник вопрос, почему Басби действовал таким образом, будто его начальство все еще находилось на своих местах. Он продолжал вести себя так, словно оставался младшим командиром действующей армии, а его задачи и действия были четко определены. Боевой дух среди его подчиненных был высок. Казалось, они были готовы провести в партизанской войне месяцы, может быть, годы, нанося удары по армии Федерации, изматывая ее, и так вплоть до окончательной победы.

Вот что сказал Дону один из солдат:

— Они просто не могут нас поймать. Мы знаем наши болота лучше, чем они. Они не смогут уйти дальше чем на десять миль от города, даже если оборудуют лодки радарами. Мы можем сделать вылазку ночью, перерезать им глотки и вернуться к завтраку. Мы не позволим им вывезти даже тонны атомного горючего с этой планеты и ни одной унции лекарств. Мы добьемся, что это обойдется им так дорого, во столько человеческих жизней, что им в конце концов это надоест и они уберутся на Землю.

Дон кивнул.

— Им надоест сражаться с туманом, как сказал лейтенант Басби.

— Басби?

— А что? Да, лейтенант Басби, ваш командир. Разве его не так зовут? Я ничего не понимаю. — Лицо Дона выразило недоумение. Солдат продолжал:

— Понимаете, я нахожусь здесь лишь с сегодняшнего утра. Меня освободили только сегодня, и я пробирался домой, а настроение у меня было очень неважное. Я не собирался тут задерживаться, хотел только выпросить у Вонга чего-нибудь поесть, но обнаружил здесь этого лейтенанта… как вы его назвали?.. Басби. Причем у него уже была налажена военная организация, и он заставил меня вернуться к службе. Должен вам сказать, это снова вселило в меня надежду. У вас не найдется спички?

Когда Дон ложился спать в сарае мистера Вонга вместе с двумя дюжинами солдат, он обратил внимание на то, что большинство из них не принадлежало к персоналу станции, состоявшему всего из пяти техников-электриков. Большинство было просто отбившимися от своих частей солдатами, многие не были даже вооружены. Зато боевой дух был высок.

Прежде чем заснуть, Дон принял решение. Он хотел сразу же обратиться к лейтенанту Басби, но подумал, что уже слишком поздно и не стоит его беспокоить.

На следующее утро, как только солдаты ушли, он выскочил из дома и увидел миссис Вонг; она кормила цыплят. Он спросил у нее, где солдаты. Она указала ему на берег. Там лейтенант Басби руководил переправой. Дон подошел к нему.

— Лейтенант, можно поговорить с вами?

Басби отвернулся.

— Я очень занят.

— Всего лишь минуту. Пожалуйста.

— Ну говори.

— Я хотел только спросить: не могли бы вы взять меня в свой отряд?

Басби усмехнулся. Дон стал настаивать, объясняя, что как раз собирался вступить в армию, когда произошло нападение.

— Если ты хотел вступить в армию, то мог это сделать уже давно. Как бы то ни было, даже из того, что ты сам рассказал о себе, известно, что большую часть жизни ты прожил на Земле. Ты не наш.

— Нет, я один из вас.

— Мне кажется, что ты просто-напросто романтичный юноша. Ты еще недостаточно взрослый даже для того, чтобы голосовать на выборах.

— Но я достаточно взрослый, чтобы сражаться.

— А что ты можешь делать?

— Ну, я достаточно хорошо стреляю, во всяком случае, из ручного оружия.

— Что еще?

Дон быстро перебрал в уме все, что он умеет. Ему раньше как-то не приходило в голову, что солдаты должны уметь не только воевать. «Что если я скажу, что умею ездить верхом? Но здесь это ничего не стоит. О, я могу сказать, что довольно хорошо говорю на языке драконов».

— Вот это как раз полезно. Нам нужны люди, умеющие общаться с драконами. Что еще ты умеешь?

Дон подумал, что все-таки нашел в себе силы преодолеть болота и заросли во время бегства. Но все это лейтенант уже знал; это ясно доказывало, что он действительно настоящий «пожиратель тумана», хоть и прожил долгое время на Земле. Он решил, что нет смысла говорить о том, что узнал, обучаясь в школе на Земле. Басби, наверное, это не заинтересует.

— Ну что еще я могу? Я умею мыть посуду.

На лице Басби появилась слабая улыбка.

— Вот это ценное качество для солдата. И тем не менее, Харви, я очень сомневаюсь, что ты подходишь для военной службы; на этот раз это не будет похоже на военный парад. Мы будем существовать за счет того, что сумеем добыть сами, и нам никто не будет платить жалованья. Это означает, что мы будем голодать, зарастать грязью, постоянно будем в походе. И ты не только рискуешь быть убитым во время военных действий — если тебя поймают, то просто сожгут, как предателя.

— Да, сэр. Об этом я уже подумал прошлой ночью.

— И все же хочешь вступить в армию?

— Да, сэр.

— Подними правую руку.

Дон поднял руку.

— Клянешься ли ты торжественно в том, что будешь защищать Конституцию Республики Венера от всех врагов, внутренних и внешних, и честно служить в вооруженных силах Республики Венера в это трудное время до того момента, когда будешь демобилизован? Клянешься ли ты подчиняться приказам своего командира?

Дон глубоко вздохнул.

— Клянусь.

— Очень хорошо, солдат. Тогда прыгай в лодку.

— Есть, сэр!

С этой минуты у Дона было много случаев пожалеть о своем решении — так, наверное, случается с каждым человеком, добровольно вступившим в армию. Но большей частью он был доволен, хотя, конечно, не признавал этого вслух: он приобрел солдатскую привычку постоянно жаловаться на войну, на погоду, на плохую пищу, на грязь и на глупость командиров. Такие жалобы заменяют профессиональному солдату приятное времяпрепровождение и даже хорошую пищу.

Он обучался приемам партизанской войны: бесшумно ходить, наносить удар, исчезать в тумане до того, как поднимут тревогу. Те, кто обучился этому, — жили, а кто так и не смог научиться — умерли. Дон жил. Он научился и другим вещам: спать всего лишь десять минут, когда для этого была возможность, и мгновенно просыпаться при любом звуке, оставаться без сна всю ночь или даже двое-трое суток. У него появились складки в уголках рта, морщины на висках и белый толстый шрам на левом предплечье.

Он не очень долго оставался под началом Басби. Вскоре его перевели в другое подразделение, передвигающееся на гондолах и действовавшее на территории между Куй-Куй и Нью-Лондоном. Они гордо называли себя «Рейдеры Марстена». Дон был прикомандирован к этому подразделению в качестве переводчика, знающего язык аборигенов. Большинство колонистов могло просвистеть лишь несколько фраз на языке драконов: достаточно, если хочешь что-нибудь продать или купить. Но очень немногие могли свободно пользоваться этим языком. Дон еще в детстве учился этому языку, и обучал его дракон, который относился к нему прямо-таки по-отечески. Его родители владели этим языком в совершенстве. До одиннадцати лет Дон практиковался в нем каждый день.

Драконы здорово помогали бойцам Сопротивления; они не были по природе воинственными, но их симпатии были на стороне колонистов. Точнее сказать, они презирали солдат Федерации. Колонисты смогли ужиться на Венере и сделать эту планету своим домом именно потому, что научились мирно сосуществовать с драконами. В этом и состояла «просвещенная политика», которую начал проводить еще Сайрус Боконон.

Человеку, рожденному на Венере, даже в голову не приходило сомневаться в том, что раса драконов развита и цивилизованна не менее, чем человеческая. Но для большинства солдат Федерации, оказавшихся на этой планете впервые, драконы были безобразными животными, не способными даже к человеческой речи, которые, тем не менее, вели себя вызывающе, требуя привилегий, на которые ни одно животное не имело прав.

Такое отношение гнездилось в подсознании. И никакие приказы по войскам федерации, никакие дисциплинарные взыскания не могли исправить положения. Это еще менее поддавалось разумному объяснению, чем любое аналогичное явление на Земле: ненависть белых к черным, неевреев к евреям, римлян к варварам и так далее. Даже офицеры не могли воспринимать это правильно — ведь они не родились на Венере. Даже главный советник губернатора, хитрый и талантливый Стенли Бенкфилд, не может выиграть в глазах дракона, если ведет себя так, чтобы понравиться ему, и в то же время хлопает его ладонью по голове и говорит свысока.

Имели место два серьезных происшествия: один дракон из Нью-Лондона, тот самый, которого Дон видел у здания «Таймс», был серьезно обожжен огнеметом, а он был совладельцем местного банка и крупным пайщиком во многих предприятиях по добыче тория. Еще худшее случилось в Куй-Куй; там дракон был убит по недоразумению, открыв свой рот в неподходящем месте и в неподходящий момент. Этот дракон был связан родством с теми, кто происходил по прямой от Священного Яйца.

Может, этого было и недостаточно, чтобы оттолкнуть эти высокоразвитые создания, каждое из которых физически было не слабее, скажем, трех носорогов или среднего танка. Нужно напомнить, что драконы не воинственны, и война вообще непонятна им. Для достижения своих целей они использовали совершенно другие методы.

Когда Дону по службе приходилось говорить с драконами, он расспрашивал их о своем друге, Сэре Исааке, при этом, конечно, называя его венерианское имя. Он обнаружил, что даже те, кто не знал его лично, слышали о нем. Еще он обнаружил, что, когда он упоминал о знакомстве с ним, это сразу поднимало его престиж в глазах драконов. Но сейчас он даже не пытался связаться с Сэром Исааком: во-первых, не представлялось случая, а во-вторых, уже не было нужды просить его о переводе в Космическую гвардию, поскольку ее уже не существовало. Не один раз он пытался узнать, что же случилось с Изабель Костелло.

Он расспрашивал беженцев, драконов, бойцов Сопротивления, которые довольно свободе переходили через линию фронта, но так и не нашел ее. Однажды он услышал, что она якобы была в лагере на Ист-Спит, по другим сведениям, они с отцом были депортированы на Землю… но ни один из этих слухов не подтвердился.

Он все чаще думал, что она была убита в самом начале войны.

Он горевал, конечно, об Изабель, а не о кольце. Но что же это за кольцо, за которым охотятся на двух планетах?

Так ничего и не надумав, Дон решил, что Бенкфилд, несмотря на весь свой опыт, ошибся: самым важным было, наверное, не кольцо, а оберточная бумага, и агенты ИБР были просто недостаточно умны, чтобы догадаться об этом. Затем он вовсе перестал думать о нем: кольцо потеряно, и теперь уже ничего не поделаешь.

Но от намерения попасть на Марс он не отказался. Когда-нибудь война окончится и корабли снова полетят туда, а пока не было смысла расстраиваться по этому поводу…

Его рота была рассредоточена на четырех островах, что к юго-западу от Нью-Лондона. Они стояли там уже три дня. Это, пожалуй, был самый долгий привал. Дон был прикомандирован к штабу, находился на том же острове, что и капитан Марстен, а в данный момент дремал в гамаке, подвешенном меж двумя деревьями.

Посыльный из штаба нашел его и разбудил, тряхнув гамак. Дон немедленно проснулся и инстинктивно схватился за нож.

— Спокойно, — сказал ему посыльный. — Старик хочет тебя видеть.

Дон в крепких выражениях высказался по адресу капитана, но все же покорно поднялся на ноги. Он смотал гамак и засунул его в карман. Гамак весил всего четыре унции и, конечно, стоил весьма дорого. Дон прихватил и оружие.

Командир роты сидел за полевым столиком под навесом из срезанных ветвей. Дон подошел к нему и козырнул. Марстен взглянул на него и сказал:

— У меня есть для вас особое задание, Харви. Вам придется отправиться немедленно.

— Что, изменился план?

— Нет. Но вам не придется участвовать в налете сегодня ночью. Довольно важная персона из драконов нуждается в переводчике. Вам придется поехать к нему сейчас же.

Дон помолчал.

— Вот так штука! А я надеялся участвовать в ночной операции. Нельзя ли отправиться к нему завтра? Дело в том, что эти создания довольно терпеливы и время для них значит мало.

— Хватит, солдат. Я даю вам увольнительную в соответствии с распоряжением штаба. Вы можете отсутствовать, сколько понадобится.

Дон резко ответил:

— Если мне приказано куда-то направиться, это вовсе не значит, что я в отпуске. Я остаюсь при исполнении служебных обязанностей.

— Харви, вы, оказывается, изрядный зануда.

— Так точно, сэр.

— Положите ружье, снимите знаки различия; вы отправитесь под видом этакого славного парня-фермера. Возьмите про запас несколько весел. Ларсен отвезет вас. У меня все.

— Есть, сэр. — Дон повернулся, шагнул к выходу и добавил: — Счастливой охоты, капитан.

— Спасибо, Дон, — улыбнулся Марстен.

… Первая часть пути пролегала по каналу, такому узкому и извилистому, что приборы видели не далее невооруженного глаза. Большую часть пути Дон проспал, положив голову на мешок с подгнившим зерном. Он не думал о предстоящем — несомненно, начальник, к которому он был направлен переводчиком, кто бы он ни был, объяснит, в чем будут заключаться его обязанности.

На следующий день они добрались до берега Великого Южного моря, и Дон перебрался на какое-то странное судно — плоское, пятнадцати футов в поперечнике, с реактивными двигателями, с экипажем из двух бесшабашных юнцов, которые не боялись ни врагов, ни болот. Корабль был накрыт конусом из полированного металла для защиты от обнаружения с воздуха — в этом случае конус действовал как рефлектор и лучи отражались к источнику. Но главным преимуществом этого суденышка была скорость.

Дон плашмя лежал на дне, держась за поручни, и думал о преимуществах полета над водой с помощью реактивного двигателя, а сумасшедшая лодка тем временем скакала по поверхности моря. Дон старался не думать о возможности столкновения на такой скорости с плавучим бревном или с одним из крупных обитателей моря. Они прошли около трехсот километров менее чем за два часа, потом судно замедлило ход и остановилось.

— Конечная станция, — сказал один из моряков. — Приготовьте ваши багажные квитанции. Женщины и дети поднимаются по центральному эскалатору.

Антирадарная крышка открылась. Дон поднялся на затекшие ноги.

— Где мы находимся?

— "Драконвилль-на-болоте". А вот и комитет по встрече. Осторожнее на ступеньках.

Дон напряг зрение, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь туман. Казалось, на берегу стояли несколько драконов. Дон шагнул прямо в грязь, зачерпнув в ботинки, потом выбрался на твердую почву. Сумасшедшее судно накрылось своим конусом и, завывая моторами, отправилось в обратный путь.

— Могли бы хоть помахать на прощание, — пробормотал Дон и повернулся к драконам.

Он растерялся: вокруг были одни драконы, а у него не было никаких инструкций, что делать в таком случае. Он подумал, что офицер, который должен был его встретить, опаздывал.

Драконов было семь. Дон окинул их взглядом и вежливо поздоровался на языке свиста, снова подумав о том, как трудно их различать. Затем дракон, стоявший в центре, заговорил с ним по-английски с акцентом, от которого так и тянуло жареным картофелем, рыбой и Лондоном.

— Дональд, дорогой мой! Как я счастлив снова видеть тебя! Ерунда!

Глава 14. «Да будет так…».

Дон замер и уставился на дракона, на какое-то время позабыв о хороших манерах.

— Сэр Исаак! Сэр Исаак! — и, спотыкаясь, побежал навстречу.

Вряд ли возможно поздороваться с драконом за руку, поцеловать его или прижать к груди. Дон лупил Сэра Исаака кулаками по бронированным бокам, не в силах сдержать восторга. Чувства переполняли его, и все вокруг было как в тумане. Сэр Исаак подождал, пока все это кончится, затем сказал с изысканной вежливостью:

— Ну, а теперь, Дональд, разреши представить членов моей семьи…

Дон взял себя в руки, откашлялся и приготовился к беседе на языке свиста. Водэр был только у Сэра Исаака; возможно, другие драконы не знали английского языка. Он просвистел:

— Пусть ваша смерть будет прекрасной!

— Мы благодарим тебя.

Дочь, сын, внучка, внук, правнучка и правнук, представители четырех поколений, если считать и самого Сэра Исаака, приветствовали Дона в соответствии с кодексом вежливости драконов. Дон, конечно, знал, что Сэр Исаак расположен к нему, но такие знаки уважения отнес на счет своих родителей.

— Мой отец и мать благодарят вас за доброту, которую вы проявили по отношению к их яйцу.

— Каково первое яйцо, таково и последнее. Мы очень счастливы приветствовать тебя здесь, Дональд.

Если к дракону приезжает гость, встречающие окружают его и вся процессия медленно идет к дому хозяина. Но, даже когда дракон идет медленно, человеку трудно за ним угнаться. Сэр Исаак прилег на землю и сказал:

— А что если тебе использовать мои ноги, мой мальчик? Ведь путь у нас неблизкий.

— О нет, я пойду сам.

— Я настаиваю.

— Что ж…

— А ну-ка, вверх тормашками! Если я правильно помню это выражение.

Дон забрался на дракона и уселся за последней парой глаз, расположенных на жгутиках; они тут же повернулись к нему. Он обнаружил, что Сэр Исаак так подобрал у себя на шее роговые пластинки, чтобы за них было удобно держаться.

— Ну как, ты готов?

— Да, вполне.

Дракон снова поднялся на ноги, сначала на задние, потом на передние, и двинулся в путь, а Дон сидел на нем и чувствовал себя погонщиком слона.

Они пошли по дороге, встречая других драконов. Трудно было сказать, строил кто-то эту дорогу или это естественное образование. С милю она шла вдоль берега, а затем свернула в сторону. Зайдя в глубь суши уже довольно далеко, процессия сошла с дороги и свернула в туннель. Он определенно был искусственного происхождения: пол бы устроен таким образом, что наклонялся вперед, как бы образуя спуск под тяжестью идущего (конечно, в том случае, если это был дракон или кто-то, обладавший не меньшим весом), причем их скорость при этом увеличивалась в несколько раз. Дону было очень трудно судить о скорости и расстоянии.

Наконец они вошли в какой-то очень большой зал, большой даже для драконов, а движущийся пол как бы влился в пол зала и остановился.

Здесь собрались остальные представители рода. Но Дону не пришлось поприветствовать их: в соответствии с обычаями драконов, его сразу же доставили в гостевые апартаменты, чтобы он смог отдохнуть и набраться сил.

По стандартам жителей Венеры помещение было просторным, а Дону оно казалось просто огромным. В центре комнаты находилось что-то вроде огромной ванны, не менее шести футов в глубину и достаточно длинной для того, чтобы сделать несколько гребков. Именно этим он вскоре и занялся, причем с удовольствием. Вода была настолько же чистой, насколько грязна она была в море, которое он только что пересек, и, насколько он мог судить, температура была примерно девяносто восемь и шесть десятых градуса по Фаренгейту, то есть соответствовала температуре человеческого тела.

Дон повернулся на спину и полежал в воде, глядя на искусственный туман, закрывавший потолок. «Вот это жизнь», — думал он. Это была самая лучшая ванна со времени «Караван-сарая» в Нью-Чикаго. Как давно это было! С грустью подумал он, что его одноклассники уже закончили школу.

Ему надоело лежать в ванне, хотя это и было очень приятно. Он выбрался из нее, взял свою одежду и попытался соскрести с нее грязь, жалея, что у него нет хотя бы грубого серого мыла, которым пользуются фермеры.

Он прошелся босиком, ища, куда бы повесить выстиранную одежду. В «маленькой комнатке», которая здесь выполняла функции спальни, он вдруг остановился.

Ужин был готов. Кто-то накрыл для него стол, причем так, как это делается, скажем, в гостиницах. Только столик был почему-то ломберный, с монограммой гостиницы «Большие водопады». На стульях была та же монограмма — Дон специально перевернул их и проверил.

Стол был накрыт в соответствии с обычаями людей, правда суп был почему-то налит в кофейную чашку, а кофе — в тарелку. Но Дон ничего не имел против, поскольку и то и другое было достаточно горячим. Кое-что можно было сказать и о поджаренном хлебе: он был не только пережарен, но и не очень свеж. Яичница же была зажарена вместе со скорлупой.

Дон разложил свою мокрую одежду на теплом изразцовом полу, разгладил ее руками, после чего сел к столу и приступил к еде.

— Как говорит наш капитан, — пробормотал он, — не может быть лучше.

В спальне был мягкий матрац, набитый пористой массой; Дону было достаточно бросить на него лишь один взгляд, чтобы догадаться, что это армейский офицерский матрац. Кровати и одеял не было, но они, в общем-то, были и не нужны. Зная, что его не побеспокоят и ему не следует особенно церемониться, он растянулся на матраце. Только сейчас он почувствовал, как устал.

То, что Сэр Исаак снова появился в его жизни, воскресило и освежило в его памяти многие воспоминания и потребовало от него новых решений. Он вспомнил о школе, о Джеке, с которым делил комнату. Может, он был в армии на стороне противника? Дон надеялся, что нет… но в душе он знал, что Джек именно так и поступил. Он сделал то, что должен был сделать в такой ситуации, оценивая ее со своей точки зрения. Джек не был врагом, такого просто не могло быть.

Старина Джек! Дон надеялся, что дикие и немыслимые совпадения, случающиеся на войне, не приведут к тому, что они встретятся лицом к лицу. Дон думал и о том, помнил ли его Лэйзи. Перед его глазами всплыло мертвое лицо Чарли, и вновь его сердце забилось взволнованно, воспоминания охватили его. Можно сказать, что он отомстил за старого Чарли, отомстил с лихвой. Он вновь загрустил, думая об Изабель.

В конце концов, он начал вспоминать и о том, как он попал из штаба к Сэру Исааку. Действительно ли он выполнял здесь какую-то военную миссию или просто Сэр Исаак узнал, где он находится, и послал за ним? Последнее казалось более вероятным; штаб, конечно, рассматривал бы такое требование принца, происходящего по прямой от Священного Яйца, как военную необходимость, поскольку драконы играли очень важную роль в войне. Дон почесал шрам на левой руке и заснул.

Завтрак оказался также не лучше ужина, но на этот раз в его появлении не было ничего загадочного — его привезла на столике с колесиками молодая дракониха. Дон определил ее возраст по тому, что задняя пара ее глаз, расположенных на жгутиках, еще не развилась. Ей, очевидно, было не более ста лет. Дон просвистел ей благодарность, она вежливо ответила ему и удалилась. Дон подумал, были ли у Сэра Исаака слуги из людей. Ведь кто-то должен был приготовить еду. Драконы не готовят себе пищу. Они предпочитают, чтобы их пища была свежей и даже немного грязноватой, для большей аппетитности. Он еще мог бы себе представить, что дракон сумел бы сварить яйцо, если бы знал, как это делается, но просто-напросто терялся в догадках относительно более сложных блюд. Человеческое искусство приготовления пищи весьма сложно и специфично.

Эти размышления не помешали Дону получить полное удовлетворение и от завтрака.

После еды, когда его настроение поднялось еще и потому, что одежда высохла, он подготовился к работе. Поскольку в последнее время его использовали как переводчика с так называемого настоящего языка, он представлял себе, что и здесь будет выступать в том же качестве, причем ему придется употреблять много современных слов языка драконов. Это требовало от него изрядной фантазии и действовало на нервы. Он надеялся, что сможет выполнить свою задачу достаточно хорошо, чтобы не поставить в неудобное положение свое начальство и не бросить тень на своих родителей.

Дон поспешно побрился, не очень чисто, поскольку зеркала у него не было, и был уже готов выйти, как услышал, что его позвали. Это удивило его, поскольку по обычаям драконов гостя не беспокоят, даже если он собирается остаться в своей комнате целую неделю, месяц или даже навсегда. В помещение ввалился Сэр Исаак.

— Дорогой мой мальчик, простишь ли ты мне, старику, что я в спешке пришел к тебе, нарушив формальности, будто к одному из своих детей?

— Не стоит говорить об этом, Сэр Исаак.

И все же Дона это озадачило. Сэр Исаак спешит куда-то; это, наверное, первый случай в истории драконов.

— Если ты отдохнул, то, пожалуйста, иди за мной.

Дон последовал за ним, думая, что за ним все же наблюдали, ведь появление Сэра Исаака совпало с тем моментом, когда Дон и сам собирался выйти. Старый дракон провел его через комнаты, потом по какому-то коридору и привел в помещение, которое, по представлению драконов, могло бы считаться уютным. Оно было всего лишь футов сто шириной и столько же в длину. Дон решил, что это, очевидно, кабинет Сэра Исаака, так как здесь были полки с книгами, сделанными из резины, и вращающийся стол, установленный на уровне хватательных щупалец. Над полками было нечто вроде настенной росписи, но для Дона смысл ее был непонятен, так как часть изображения была сделана в инфракрасном диапазоне. Дон решил, что эта роспись может и не иметь смысла: ведь очень большая часть человеческого изобразительного искусства сводится к орнаментам.

Дон обратил внимание на занятный факт: в комнате было два кресла, предназначенных для людей, — а он в комнате был один.

Сэр Исаак пригласил его сесть. Дон сел и обнаружил, что кресло — из роскошных, оно как бы приспосабливалось к фигуре человека. Сразу же выяснилось, для кого было предназначено второе: в комнату вошел мужчина лет пятидесяти, сухопарый, подтянутый, с седыми волосами, похожими на проволоку, лысоватый. У него были довольно резкие манеры, и создавалось впечатление, что он привык повелевать.

— Доброе утро, джентльмены! — Он обратился к Дону:

— Ты ведь Дон Харви! Меня зовут Фипс, Монтгомери Фипс. — Он говорил так, словно это все всем объясняло.

— А ты подрос. В последний раз, когда я тебя видел, ты укусил меня за палец.

Дон чувствовал себя с этим человеком, манеры которого напоминали поведение старшего военачальника, не совсем свободно. Он подумал, что это, должно быть, один из знакомых его родителей, который знал его в раннем детстве, но вспомнить его не мог.

— А что, у меня была причина кусать вас? — спросил он.

— Что?! — Человек внезапно рассмеялся лающим смехом. — Все зависит от того, как смотреть на этот вопрос. Но, полагаю, что мы остались квиты: я тогда хорошенько шлепнул тебя. — Он обратился к Сэру Исааку:

— Мало будет здесь?

— Он сказал, что будет. Он обещал постараться изо всех сил.

Фипс с размаху сел в кресло и начал постукивать по подлокотнику костяшками пальцев.

— Ну что ж, я полагаю, нам придется подождать, хотя лично я вообще не вижу необходимости в его присутствии. И так уж мы слишком долго откладывали — нам следовало встретиться еще вчера вечером.

Сэр Исаак ухитрился извлечь из своего водэра звук, который походил на возглас крайнего удивления.

— Прошлым вечером?! Когда мой гость только что прибыл?! Фипс пожал плечами.

— Ну ладно, не будем больше об этом. — Он вновь повернулся к Дону. — Как тебе понравился твой завтрак, паренек?

— Очень понравился.

— Его готовила моя жена. Она сейчас очень занята в лаборатории. Ты встретишься с ней попозже. Она великолепный химик, независимо от того, где находится — на кухне или в лаборатории.

— Мне хотелось бы поблагодарить ее, — прочувствованно сказал Дон.

— Вы, кажется, сказали, здесь есть лаборатория?

— Да, лаборатория, причем великолепно оборудованная. Сам увидишь. У нас собрались лучшие ученые мира — все, что потеряла Федерация, приобрели мы.

У Дона было много вопросов, но они застряли у него в горле; кто-то или, точнее, что-то входило в комнату. Глаза Дона расширились, когда он понял, что это марсианское приспособление, «детская коляска», самодвижущееся устройство, без которого марсианин не мог бы жить ни на Венере, ни на Земле. Она приблизилась к ним. Существо внутри приподнялось и приняло положение, которое можно было бы назвать сидячим, при помощи специальной системы, помогавшей ему двигаться. Затем оно с натугой попыталось расправить псевдокрылья, и динамик коляски заговорил тонким усталым голосом:

— Мало из Датона приветствует вас.

Фипс встал.

— Мало, друг мой, тебе нужно поспешить в ванну. Ты можешь убить себя, если будешь так напрягаться.

— Я буду жить столько, сколько понадобится.

— Здесь перед нами младший Харви. Он похож на своего отца, не так ли?

Сэр Исаак, шокированный такой небрежностью в разговоре, вмешался, чтобы официально представить своих гостей друг другу. Дон старался лихорадочно припомнить хотя бы несколько слов, подходивших к данному случаю, но ограничился тем, что сказал:

— Я очень рад познакомиться с вами, сэр.

— Я тоже очень рад, — ответил усталый голос. — Высокий отец отбрасывает длинную тень.

Дон поразмышлял, что бы ему ответить на это, и решил, что бывают случаи, когда некоторым существам не хватает хороших манер, но они от этого ничего не теряют, как, например, неуклюжики. Фипс прервал их:

— Полагаю, нам лучше сразу перейти к делу, пока Мало еще держится. Не так ли, Сэр Исаак?

— Очень хорошо. Дональд, ты ведь знаешь, что я очень рад видеть тебя в своем доме?

— Да, конечно, Сэр Исаак. Благодарю вас.

— Ты помнишь, я приглашал тебя еще до того, как узнал, кто твои родители, до того, как познакомился с теми благородными качествами, которыми ты обладаешь?

— Да, сэр. Вы говорили, чтобы я заглянул к вам, и я пытался это сделать, я действительно пытался — просто я не знал, где вы высадились. Я как раз собирался разыскать вас, но тут налетели эти, в зеленых мундирах. Мне очень жаль, что я не сумел вас разыскать.

Дон чувствовал себя несколько неловко: он сказал слишком много и потерял возможность самому первым задать вопрос.

— Я пытался разыскать тебя, Дональд, но, к сожалению, меня постигла неудача. И только совсем недавно до меня дошли слухи о том, где ты находишься и чем занимаешься. — Сэр Исаак сделал паузу. Казалось, он с трудом подбирает слова.

— Ты знаешь, что этот дом твой и я в любом случае был бы рад видеть тебя здесь, поэтому прости меня за то, что я вызвал тебя сюда не только для того, чтобы увидеться с тобой, но и по делу тоже.

Дон решил, что в данном случае ему следует говорить на «настоящем» языке.

— Разве глаза могут оскорбить хвост, а отец — нанести оскорбление сыну? Сэр Исаак, чем я могу быть полезен? Что-то случилось?

— С чего бы мне начать? Может быть, с вашего Сайруса Боконона, который умер за свой народ, и, следовательно, умер счастливым, и который сделал и нас своим народом. Или, может быть, мне следует рассказать о странных и сложных обычаях твоего народа, который иногда — во всяком случае нам так кажется — делает странные вещи, словно ваша собственная челюсть начинает жевать вашу собственную ногу. Или, может быть, мне начать с тех событий, которые произошли с тех пор, как мы с тобой были в безвоздушном пространстве, разделяя там, образно выражаясь, один водоем?

Фипс заерзал от нетерпения.

— Разрешите, Сэр Исаак, я поведу эти переговоры. И не забывайте, что этот молодой человек и я принадлежим к одной расе. Мы не будем ходить вокруг да около, я изложу ему все дело буквально в двух словах. Дело вовсе не такое уж и сложное.

Сэр Исаак согласно кивнул своей массивной головой.

— Как желаете, друг мой.

Фипс повернулся к Дону.

— Молодой человек, может быть, вы и не знали этого, но дело в том, что, когда ваши родители вызвали вас к себе на Марс, вы сделались курьером, который должен был доставить нам послание. Дон вскинул на него взгляд.

— Я знал об этом.

— Да? Ты знал об этом? Что ж, очень хорошо! В таком случае, давай сюда послание.

— Какое?

— Кольцо! Кольцо, конечно! Дай нам кольцо!

Глава 15. «Не судите о нем по виду…».

/Евангелие от Иоанна, гл. 7, стих 24/

— Минуточку, — сказал Дон, — вы что-то путаете. Я знаю, какое кольцо вы имеете в виду, но, полагаю, дело было не в нем, а в оберточной бумаге. Она попала к агентам ИБР.

Фипс удивился, затем рассмеялся.

— Так они ее забрали? Значит, они сделали ту же ошибку, что и ты. Главное — кольцо. Где же оно? Давай его.

— Наверное, вы все-таки ошибаетесь, — медленно ответил Дон. — Или, может быть, агенты ИБР подменили кольцо еще до того, как оно дошло до меня, ведь в кольце не может быть никакого послания. Оно было сделано из прозрачного пластика, возможно, из стайрина — и внутри ничего не было. Послание спрятать просто негде.

Фипс с нетерпением дернул плечом.

— Не нужно спорить со мной. Это как раз то самое кольцо, которое нам нужно; можешь быть уверен. Кроме того, агенты ИБР не подменяли кольца, мы это точно знаем.

— Как вы можете знать это?

— Знаем. Твоя задача состояла в том, чтобы доставить кольцо, вот и все, а есть в нем послание или нет, это уже наша забота.

У Дона начало крепнуть убеждение, что в детстве он поделом укусил Фипса за палец.

— Минуточку. Да, я должен был доставить кольцо. Именно это доктор Джефферсон… Вы знаете доктора Джефферсона?

— Я знаю его, хоть никогда и не встречался с ним.

— Именно этого он и хотел от меня. Он умер, во всяком случае, мне сказали, что он умер. Так или иначе, я не могу сейчас посоветоваться с ним, но он совершенно ясно сказал мне, кому я должен доставить кольцо. Моему отцу. А вовсе не вам.

Фипс ударил кулаком по подлокотнику кресла.

— Я тоже это знаю! Если бы все произошло, как было задумано, ты смог бы доставить кольцо своему отцу и у нас не было бы никаких неприятностей. Но эти горячие головы в Нью-Лондоне должны были непременно… ну ладно, не будем об этом. Поскольку произошло восстание, тебе пришлось остаться здесь, вместо того чтобы лететь на Марс. Я попытаюсь обрисовать тебе всю картину. Конечно, ты можешь доставить кольцо своему отцу, но тот же самый результат будет достигнут, если ты отдашь его мне. И твой отец, и я работаем ради одного дела.

Дон помешкал, прежде чем ответить, а затем сказал:

— Я, конечно, не хочу быть невежливым, но мне нужны доказательства.

Сэр Исаак извлек из своего водэра звук, напоминающий вежливое покашливание:

— Кгхм-м-м.

Они оба повернулись к нему.

— Кажется, мне следует вмешаться в ваш разговор. Я познакомился с Доном раньше, чем вы, дорогой Фипс…

— Ну и что же? Продолжайте.

Сэр Исаак повернул большую часть своих глаз к Дону.

— Мой дорогой Дональд, доверяете ли вы мне?

— Полагаю, что да, Сэр Исаак. Но мне кажется, что я все же должен получить доказательства. Это не мое кольцо.

— Да, у тебя есть основания для этого. В таком случае давай подумаем, что может послужить таким доказательством? Если бы я, например, предложил…

Тут Дон перебил его, чувствуя, что разговор выходит из-под контроля.

— Мне очень жаль, но мы напрасно затеяли этот спор. Понимаете, он совершенно беспредметен.

— Вот как? Почему?

— Все дело в том, что у меня нет кольца. Оно пропало.

Несколько минут царила полная тишина. Затем Фипс сказал;

— Думаю, что Мало в обмороке.

Всех охватило беспокойство. Устройство, внутри которого находился марсианин, было отправлено в его комнату, и это напряжение сохранялось до тех пор, пока не поступило сообщение, что марсианин плавает в своей постели и чувствует себя более или менее сносно.

Разговор возобновился. Фипс сверлил Дона глазами.

— Все из-за тебя. Твои слова разбили Мало сердце.

— Из-за меня? Я вас не понимаю.

— Он тоже был курьером и застрял здесь так же, как и ты. У него была вторая половина послания, а первую ты потерял. Таким образом, твои слова лишили его последнего шанса добраться домой, прежде чем сильная гравитация добьет его. Он очень плох, а тут еще эти сюрпризы.

— Но… — начал Дон.

— Дональд не виноват, — вмешался Сэр Исаак. Молодых можно обвинять только после серьезного размышления, иначе взрослые потом будут жалеть об этом.

Фипс посмотрел на дракона, потом на Дона.

— Прошу извинить меня. Я устал, и у меня плохой характер. Что случилось — то случилось. Но все-таки важно знать, что именно произошло с кольцом. Есть ли хоть какая-нибудь возможность найти его? Дон выглядел несчастным.

— Боюсь, что нет.

Он в нескольких словах объяснил, что кто-то пытался отобрать у него кольцо, а у него не было надежного места, где бы он мог его спрятать.

— Я не знал, что это кольцо представляет такую огромную ценность, но я хотел выполнить просьбу доктора Джефферсона. Может быть, я иногда бываю слишком упрям. И поэтому я сделал то, что в этих обстоятельствах казалось мне самым лучшим. Никому и в голову не пришло бы искать его у этого человека.

— Это разумно, — согласился Фипс. — Но все же кому ты отдал это кольцо?

— Я отдал его молодой девушке. — Дон нахмурился. — Боюсь, ее убили зеленые мундиры.

— Но ты не уверен в этом?

— Почти уверен. По роду моей работы я имел возможность наводить справки. Никто не видел ее с момента нападения. Я думаю, она убита.

— И все же ты можешь ошибаться. Как ее зовут?

— Изабель Костелло. Ее отец был управляющим отделением МТГК.

У Фипса глаза полезли на лоб. Он упал в кресло и громко расхохотался. Наконец он вытер слезы и сказал:

— Вы только послушайте, Сэр Исаак, нет, вы только послушайте! Вот после этого и говорите о том, что вы ищете свою судьбу, как синюю птицу, а она сидит в клетке буквально во дворе вашего двора. Или возьмите бабушку, которая ищет свои очки по всему дому, когда они у нее на лбу.

Дон переводил взгляд с одного на другого.

— Что вы имеете в виду? — спросил он недоуменно.

— Что я имею в виду? А то, паренек, что Джим Костелло и его дочь находятся здесь, и причем давно.

Дон вскочил с кресла.

— Не дергайся. Сиди, как сидел. Я сейчас вернусь. И действительно он скоро вернулся.

— Я никак не могу научиться пользоваться этими вашими домашними телефонами, Сэр Исаак, — пожаловался он. — Они сейчас придут. — Он сел и глубоко вздохнул. — После этого мне, наверное, придется лечь в психушку.

Он замолчал и лишь изредка хихикал. Сэр Исаак сидел в задумчивости. Казалось, он созерцает свой несуществующий пуп.

Дона обуревали чувства, и он был настолько рад, что это даже нельзя было назвать радостью, а скорее освобождением от огромной гнетущей тяжести. Изабель была жива! Через некоторое время, когда к нему вернулось спокойствие, он обратился к присутствующим:

— Послушайте… Не пора ли вам рассказать мне обо всем, что происходит?

Сэр Исаак поднял голову, и щупальца его легли на клавиши водэра.

— Прошу прощения, мой мальчик. Я задумался сейчас совсем о другом. Много-много лет назад, когда моя раса была очень молодой, а твоей не было вовсе…

Фипс вмешался в его рассказ:

— Извините, старина, но я могу рассказать ему обо всем короче, а что касается деталей, то вы сможете уточнить позднее. — Он встал и повернулся к Дону.

— Харви, существует организация, вроде масонской ложи. Можешь называть ее как угодно. Мы называем ее просто организация. Я являюсь ее членом. Ее членами являются и Сэр Исаак, и старина Мало, и твои родители. Ее членом был и доктор Джефферсон. Она состоит главным образом из ученых, но не только из них; единственное, что нас объединяет, — это вера в достоинство, в естественную ценность свободного разума. Мы вели свою борьбу разными путями и, нужно сказать, не всегда успешно. Я должен пояснить, что мы боролись против практики, сложившейся на протяжении последних двух столетий, а именно — уменьшения свободы индивидуума под давлением крупных и могущественных организаций как государственных, так и квази-государственных.

На Земле происхождение нашей группы прослеживается от многих источников и уходит далеко в историю. Мы происходим от ассоциации ученых, боровшихся против засекречивания научной мысли, против ограничений и препятствий, которые ей ставились. А также от ассоциации людей искусства, боровшихся против цензуры. От ассоциаций, работавших в области юриспруденции, и от многих других организаций, хотя большинство из них не имело успеха, а некоторые были просто беспомощными и глупыми. Около ста лет назад все такие организации оказались вне закона. Те, что были слабы, — распались сами; слишком шумные были разгромлены и ликвидированы, а остальные консолидировали свои силы.

Здесь, на Венере, происхождение нашей организации ведет начало от момента, когда впервые было достигнуто взаимопонимание и договоренность между Сайрусом Бокононом и аборигенами. На Марсе одновременно с организацией — о ней я скажу несколько позднее — есть филиал, который состоит из представителей класса священников. Хотя это весьма неточное слово, поскольку они не являются священниками. Я бы скорее назвал их классом судей, это ближе по смыслу.

Сэр Исаак перебил его:

— Старшие.

— Да, пожалуй, это еще лучше передает смысл, хотя и с несколько поэтическим оттенком. Ну ладно, хватит об этом. Все дело в том, что все эти организации — марсианская, венерианская и земная — стремились к тому, чтобы…

— Минуточку, — вмешался Дон. — Если вы ответите мне всего лишь на один вопрос, это разрешит для меня всю проблему в целом. Я — солдат, сражающийся на стороне Венерианской Республики. Скажите мне только одно: эта организация — я имею в виду здешнюю, на Венере, — поможет изгнать отсюда зеленомундирников?

— Не могу обещать. Видишь ли…

Дон так и не узнал, что они хотели ему объяснить: речь Фипса была прервана восклицанием:

— Дон! Дональд! — и он оказался в объятьях представительницы своей собственной расы.

Казалось, Изабель обняла его так сильно, что чуть не сломала ему шею. Дон был растроган и смущен. Он мягко отвел ее руки и попытался сделать вид, что ничего особенного не произошло. В этот момент он заметил ее отца. Тот стоял рядом и смотрел на него со странным выражением.

— Здравствуйте, мистер Костелло.

Костелло приблизился и поздоровался с ним за руку.

— Как поживаете, мистер Харви? Очень рад снова видеть вас.

— И мне тоже приятно встретиться с вами. Я чрезвычайно рад узнать, что вы живы и здоровы, что с вами ничего не случилось. Я уже предполагал самое худшее.

— Нет, с нами ничего такого не случилось, но мы были близки к этому.

— Дон, а ты выглядишь старше, значительно старше, — сказала Изабель. — И как ты похудел!

Он улыбнулся.

— А ты выглядишь все так же, как и раньше, бабушка.

Фипс опять прервал их разговор:

— Мне, конечно, очень не хочется вмешиваться, когда вся семья в сборе и все так счастливы. Мисс Костелло, мы все хотим знать, где кольцо?

— Какое кольцо?

— То кольцо, которое я дал тебе на хранение, — пояснил Дон.

— Кольцо? — спросил мистер Костелло. — Мистер Харви, так, значит, вы подарили моей дочери кольцо?

— Видите ли, это не совсем то, что вы имеете в виду. Понимаете ли…

Фипс снова перебил их:

— Это то самое кольцо, Джим! Понимаешь? Кольцо, в котором послание. Харви был вторым курьером и, похоже, сделал так, что ваша дочь стала еще одним, незапланированным, курьером.

— Да? Должен сказать, что у меня в голове уже все перепуталось. — Он посмотрел на дочь.

— Оно все еще у тебя? — спросил Дон. — Ты не потеряла его?

— Потерять твое кольцо?! Конечно, нет, Дон. Да, но я думала… Ну ладно, не будем об этом. Я могу вернуть его тебе.

Она огляделась вокруг. Глаза всех присутствующих были устремлены на нее. Всего четырнадцать пар глаз, считая, конечно, все глаза Сэра Исаака.

Она вышла, но почти сразу вернулась и протянула Дону кольцо.

— Вот оно.

Фипс потянулся за ним. Но Изабель быстро передала кольцо Дону. Фипс открыл было рот, потом закрыл, потом снова открыл.

— Ну ладно. Хорошо… Давайте его сюда, Харви.

Дон положил кольцо в карман.

— Вы так и не объяснили мне, почему, собственно, я должен передать его вам.

— Но… — Фипс вдруг покраснел. — Это уже глупо! Если бы мы знали, что оно все время находилось здесь, мы не стали бы посылать за тобой. Обошелся бы без отпуска.

— Ну нет, это не так.

Фипс перевел взгляд на Изабель.

— Интересно, почему же это не так, девушка?

— Потому что я бы никогда не отдала его вам. Дон сказал мне, что кто-то пытался отобрать у него это кольцо, и я не знала, кто именно. Может быть, это были как раз вы?

Лицо Фипса, который и так уже был достаточно красен, приобрело багровый апоплексический оттенок.

— Хватит детских игр вокруг очень серьезных дел! Я больше не потерплю! — Он подошел к Дону и схватил его за руку. — Кончай эту ерунду и отдай нам сообщение.

Дон оттолкнул его руку и отступил на полшага, а когда Фипс посмотрел вниз, он увидел, что ему в живот направлено острие кинжала. Дон держал нож профессионально, расслабленным захватом большого пальца и двух других пальцев руки. Так делали люди, знающие, как обращаться с кинжалом.

Казалось, Фипс не верит своим глазам. Дон мягко сказал:

— Ну-ка отстаньте от меня.

Фипс отпрянул назад.

— Но, Сэр Исаак!..

— Да, — сказал Дон, — Сэр Исаак, должен ли я мириться с таким обращением в вашем доме?

Щупальца дракона задвигались по клавишам водэра, но из него послышались какие-то странные, непонятные звуки. Он повторил те же манипуляции, после чего прозвучали слова:

— Дональд, ведь это твой дом. Ты всегда будешь в нем в безопасности. Пожалуйста, ради всего хорошего, что ты сделал для меня, убери оружие.

Дон посмотрел на Фипса, выпрямился и убрал нож; он будто сам собой исчез из его руки. Фипс несколько успокоился и обратился к дракону:

— Ну, Сэр Исаак, что вы собираетесь делать?

На этот раз Сэр Исаак справился с водэром сразу.

— Изыди! — сказал он.

— Что такое?

— Вы вели себя недостойно. Вы не являетесь членом моей семьи и угрожали моему сыну. Пожалуйста, уходите. Иначе это приведет к большому несчастью.

Фипс начал что-то говорить, затем махнул рукой и вышел. Дон сказал:

— Сэр Исаак, мне очень, очень жаль, что тик получилось. Я…

— Пусть воды покроют то, что произошло. Пусть все это будет похоронено в болотной тине. Дональд, дорогой мой, я могу уверить тебя в том, что если мы просим тебя что-то сделать, то исходим при этом из того, что твои родители на твоем месте поступили бы точно так же. Если бы они были здесь, они помогли бы тебе выбрать верный путь.

Дон на миг задумался.

— Я думаю, в этом вся загвоздка, Сэр Исаак. Я уже не маленький мальчик. Моих родителей здесь нет, и я не уверен, что послушался бы их, даже если бы они были здесь. Я уже взрослый. Не могу сказать, что такой же взрослый, как вы. Так или иначе, разница в нашем возрасте составляет несколько сотен лет. Я думаю, что разбираюсь в людях. Мистер Фипс все еще считает меня мальчиком. Он ошибается. Я уже не мальчик, и мне нужно все знать, чтобы принять свое собственное решение. До сих пор я слышал лишь общие фразы, со мной говорили так, словно я еще ребенок. Так не пойдет. Мне нужно знать факты.

Изабель захлопала в ладоши.

— А ты, Изабель? — спросил ее Дон. — Что ты знаешь обо всем этом?

— Я? Ничего. Я в таком же неведении. Можно сказать, меня засунули в мешок. Поэтому я и аплодировала тебе.

— Моя дочь ничего не знала, — произнес мистер Костелло. — Но я, конечно, знаю все это и считаю, что вы имеете право получить ответы на все ваши вопросы.

— Мне, конечно, хотелось бы задать вам целый ряд вопросов. С вашего разрешения, Сэр Исаак.

Дракон наклонил голову.

— Хорошо, — сказал Костелло. — Задавайте ваши вопросы. Я постараюсь дать вам правдивые ответы.

— О'кэй. Что за послание в этом кольце? В чем его суть?

— Я не могу ответить. Ведь если бы мы это знали, зачем бы тогда оно нам было нужно? Я знаю только, что в нем содержится научная информация из области физики. Это теория, имеющая практическое приложение. Довольно трудно и долго объяснять вам все это. Я и сам не понимаю ее: ведь я всего лишь инженер-связист, да и то в прошлом. В теоретической физике я профан.

Дон удивился.

— Не понимаю. Кто-то закладывает в кольцо что-то вроде текста учебника по физике, а затем мы начинаем играть в полицейских и воров по всей Солнечной системе. Это просто глупо. Такого просто не бывает.

Он вытащил кольцо и посмотрел его на свет. Это был обычный дешевый сувенир. Где тут можно спрятать фундаментальный трактат по физике? Сэр Исаак сказал:

— Дональд, дорогой мой… ох, я чуть не сказал «мальчик», извини меня. Ерунда! Ты путаешь два понятия: простоту внутреннюю и простоту внешнего вида. Можешь быть уверен, что послание там. Теоретически возможно создать матрицу, где каждая отдельная молекула будет нести какую-либо информацию. Так устроены, например, отдельные молекулы и клетки нашего мозга. Пользуясь этим принципом, мы могли бы вместить всю Британскую энциклопедию в объем булавочной головки. Именно в объем булавочной головки, в этом нет ничего трудного.

Дон посмотрел на кольцо и снова положил его в карман.

— Хорошо. Если вы так говорите, значит, так оно и есть. Но мне все-таки непонятно, почему вокруг него так много шума.

— Мы тоже не все понимаем, — ответил мистер Костелло. — Послание должно было попасть на Марс, именно там лучше его использовать. Что касается меня, то я слышал об этом научном проекте только в общих чертах. Собственно говоря, я не знал о нем, пока мы не прибыли сюда. Послание содержит ряд формул, используя которые можно сжать пространство и как угодно манипулировать им. Я даже не могу представить себе всех возможных последствий и практических применений. Но кое-что мы уже знаем. Прежде всего, можно создать силовое поле, которое устоит даже против термоядерного взрыва. Во-вторых, мы сможем создать такие корабли, перед которыми ракета будет выглядеть так же, как пешеход перед ракетой. Не спрашивай меня, как это будет сделано; я все равно не смогу объяснить. Спроси лучше Сэра Исаака.

— Меня можешь спрашивать только после того, как я изучу это послание, — сказал дракон довольно сухо.

Дон ничего не ответил. Повисло долгое молчание. Наконец мистер Костелло сказал:

— Ну, ты хочешь еще что-нибудь узнать об этой истории с кольцом?

— Мистер Костелло, когда я разговаривал с вами в Нью-Лондоне, вы уже знали об этом послании?

Костелло отрицательно покачал головой.

— Я знаю только, что наша организация питала большие надежды, связанные с исследовательской работой, проводимой на Земле. Я знал, что исследования должны были завершиться на Марсе. Дело в том, что я был, в силу занимаемой должности, одним из передаточных звеньев в системе связи организации. Я не знал, что вы были курьером, и уж, конечно, не знал, что вы сделаете курьером мою единственную дочь и доверите ей послание организации. — Он саркастически улыбнулся.

— К сожалению, я не знал, что ваши родители — члены нашей организации; тогда бы я сразу передал вашу радиограмму. Видите ли, мы используем особые знаки, чтобы узнавать послание члена нашей организации. На вашем таких знаков не было. Что касается фамилии Харви, то она встречается часто.

— Знаете что, — медленно сказал Дон, — мне кажется, что, если бы доктор Джефферсон рассказал мне хотя бы о том, что я должен доставить на Марс, если бы вы больше доверяли Изабель, можно было бы избежать многих неприятностей.

— Может быть. Но дело в том, что люди часто погибают, если знают слишком много. Как говорится, нельзя выдать того, чего не знаешь.

— Согласен. Но ведь не обязательно посылать тех, кто знает слишком много секретов или может проболтаться?

Слушатели кивнули в знак согласия. Мистер Костелло добавил:

— Это как раз то, чего мы хотим добиться в конечном счете. Мы хотим, чтобы в мире не стало ни секретов, ни секретных служб. Дон повернулся к хозяину дома.

— Сэр Исаак, когда мы с вами встретились на корабле «Дорога славы», вы знали, что у меня послание доктора Джефферсона?

— Нет, Дональд, хотя я начал подозревать что-то в этом роде, когда узнал, чей ты сын. — Он сделал паузу. — У тебя есть еще вопросы?

— Нет, я хотел бы все хорошенько обдумать. Слишком много событий, одно за другим.

У Дона появилось много новых мыслей… взять хотя бы то, о чем говорил мистер Костелло, — о послании, которое заключено в кольце, и о последствиях, к которым оно может привести, — если, конечно, он не ошибается. Взять хотя бы сверхбыстрый способ передвижения, который означает, что можно летать гораздо быстрее кораблей Федерации. Или защиту от атомного и даже термоядерного удара. Ведь это означает, что Республика могла бы стать неизмеримо сильнее Федерации и даже не считаться с ней. Но ведь Фипс признал, что весь этот шум вокруг кольца был затеян вовсе не для того, чтобы помочь Республике в борьбе против зеленых мундиров. Они хотели доставить кольцо непременно на Марс. Но почему? Ведь там нет даже постоянного населения, только научные станции и экспедиции, как, скажем, та, в которой участвуют его родители. Эта планета не годится для жизни человека. Тогда почему именно на Марс? Кому же он может доверять? Изабель? Да, конечно. Он доверился ей и не ошибся. Ее отцу? Они совершенно разные люди. Изабель даже не знала, чем занимался ее отец.

Дон посмотрел на девушку — она ответила ему серьезным взглядом, — потом на ее отца. Он просто не знал, как поступить. Просто-напросто не знал.

А Мало? Для Дона он был всего лишь голосом, доносящимся из кабины. А Фипс? Кто такой Фипс? Может, он и хороший человек, может, он любит детей, может, у него золотое сердце — но у Дона не было никаких оснований доверять ему.

Что же он знает наверняка? Только то, что все эти люди знали о докторе Джефферсоне. Все они знали о существовании кольца. Все они, похоже, знакомы с его родителями. Но ведь примерно то же знал и Бенкфилд. Да, ему необходимы были доказательства. Доказательства, а не просто слова. Все, что случилось, доказывало исключительную ценность послания. Он не имел права ошибиться.

Было лишь одно бесспорное доказательство: Фипс сказал ему, что Мало вез вторую половину послания. Если окажется, что его половина подходит к той, которую вез Мало, это будет отличным доказательством. Тогда эти люди имеют право прочесть послание целиком.

Словом, чтобы узнать, не тухлое ли яйцо, его надо разбить, а потом его не соберет и вся королевская рать. Ведь все дело в том, что ему нужно получить доказательство до того, как он передаст им кольцо. Он уже слышал, что такие послания из двух частей использовались и раньше. Это был довольно обычный прием, но прибегали к нему только в исключительных случаях. Лучше уж не доставить его вообще, чем рисковать, что оно попадет в чужие руки. Он посмотрел на дракона.

— Сэр Исаак…

— Да, Дональд.

— Что будет, если я откажусь отдать кольцо?

Сэр Исаак ответил не задумываясь, но был при этом мрачен и строг:

— В любом случае ты останешься моим яйцом. Это твой дом, где ты можешь жить в мире или покинуть его в мире, как сам пожелаешь.

— Благодарю вас, Сэр Исаак, — просвистел Дон, назвав при этом дракона его «настоящим» именем. Костелло с некоторым нажимом сказал:

— Мистер Харви…

— Да?

— Знаете ли вы, почему язык драконов называется «настоящим»?

— Нет, не могу сказать с уверенностью.

— Потому что это действительно настоящий язык. Понимаете, я изучал различные семантические конструкции, и оказывается, что язык свиста просто не содержит такого понятия, как обман. А если в языке нет такого понятия, значит, для говорящего на нем не существует этого понятия вообще. Спросите его об этом, мистер Харви. Спросите его об этом на его собственном языке. То, что он ответит вам, будет правдой.

Дон посмотрел на старого дракона. Скорее всего, мистер Костелло прав. В языке драконов не было понятия «ложь». Значит ли это, что дракон не может солгать? Возможно, у них не было необходимости в этом. Умеет ли Сэр Исаак лгать? Или его психология настолько далека от человеческой, что это совершенно немыслимо для него? Дон посмотрел на Сэра Исаака и встретил непроницаемый взгляд восьми пар светящихся глаз. Как человек может узнать, о чем думает дракон?

— Спросите его, — настаивал Костелло. Дон не доверял Фипсу — логично было бы не доверять и Костелло. У него не было никаких оснований доверять ему, и Изабель здесь была ни при чем. Но ведь человеку нужно верить кому-то хоть иногда. Человек не может всегда быть один и доверять лишь себе. Хорошо, пусть это будет дракон. Тот самый дракон, с которым они были, так сказать, «в одной ванне».

— В этом нет нужды, — неожиданно сказал Дон. — Вот.

Он засунул руку в карман, вытащил кольцо и вложил его в одно из щупалец Сэра Исаака. Щупальце проникло в отверстие кольца и как бы обволокло его.

— Благодарю тебя, Туман Над Водами.

Глава 16. Большое в малом.

Дон взглянул на Изабель и увидел, что она стоит с торжественным видом, без улыбки, но, судя по всему, одобряет его действия. Ее отец устало опустился в кресло.

— Уфф, — вздохнул он. — Надо сказать, мистер Харви, вы крепкий орешек. Я уже отчаялся…

— Извините. Мне нужно было все обдумать.

— Не извиняйтесь, — послышалось за их спинами. Обернулись все, кроме Сэра Исаака — ему не требовалось поворачивать тело. В дверях стоял Фипс.

— Я вошел только что и слышал ваши последние слова, Джим. Вы не против моего присутствия?

— Нет, конечно.

— Тогда послушайте, что я скажу. — Он посмотрел на Дона. — Мистер Харви, я должен извиниться перед вами.

— Ничего не случилось. Все в порядке.

— Нет уж, позвольте мне сказать. У меня не было никаких прав заставлять вас сотрудничать с нами. Но поймите меня правильно, нам необходимо это кольцо, просто необходимо. И я буду настаивать на этом, буду спорить с вами до тех пор, пока мы его не получим. Но я понимаю, что несколько погорячился и начал не с того конца. Нервы на пределе…

— Подумать только, — сказал Дон. — И со мной было то же самое. Давайте забудем. Он повернулся к хозяину дома.

— Сэр Исаак, вы позволите?

Он протянул руку и коснулся щупальца дракона. Кольцо упало к нему в ладонь; он повернулся и передал его Фипсу.

Какое-то время Фипс смотрел на кольцо с довольно глупым видом. Когда он поднял взгляд, Дон увидел в его глазах слезы.

— Я не буду даже благодарить вас за это. Когда вы увидите результаты вашего поступка, сами поймете, что это стоит гораздо больше, нежели чья-то благодарность. В этом кольце заключены жизнь и смерть многих и многих людей. Вы увидите это сами.

Дон был смущен таким открытым выражением чувств.

— Я могу себе представить, — сказал он сдержанно. — Мистер Костелло сказал мне, что эта информация означает защиту от атомного оружия и сверхскоростные ракеты. Кроме того, у меня появилось ощущение, что мы с вами в конце концов окажемся на одной стороне. Я надеюсь, что не ошибаюсь.

— Ошибаетесь? Не-ет, вы не ошибаетесь. И не только в «конце концов», но именно сейчас. Теперь, когда в руках у нас вот это, — он высоко поднял кольцо, — у нас есть значительные шансы спасти наших людей на Марсе.

— На Марсе? — переспросил Дон. — Послушайте, о чем вы? При чем тут Марс? Кого там собираются спасать? И от кого?

Фипс посмотрел на него с недоумением.

— Позвольте, а разве не это заставило вас отдать нам кольцо?

— Что заставило?

— Разве Джим Костелло… А я думал, вы уже… Тут его речь прервал водэр Сэра Исаака:

— Мы полагали, что само собой…

— Тише, пожалуйста, — воскликнул Дон и добавил, видя, что Фипс открыл рот:

— Кажется, все опять перепуталось. Кто-нибудь один может объяснить мне, что происходит?

И мистер Костелло рассказал ему все. Уже долгие годы организация в глубокой тайне создавала на Марсе свой исследовательский центр. Марс был единственной планетой в Солнечной системе, где большую часть человеческого населения составляли ученые. А Федерация держала там лишь военный пост с небольшим гарнизоном. Марс не представлялся чем-то важным — это было место, где безобидные ученые занимались раскопками руин, изучали обычаи и жизненный уклад древней угасающей расы. Офицеры ИБР уделяли Марсу мало внимания; если там и появлялся случайно агент этого учреждения, то он видел лишь исследовательские работы, не имеющие никакого военного значения.

Группа ученых на Марсе, конечно, не имела тех огромных возможностей, которые могла бы предоставить им Земля: мощных кибернетических машин, неограниченных запасов энергии, сверхмощных ускорителей частиц, огромных лабораторий. Но у них была свобода. Теоретическая работа, которая легла в основу новой физической теории, была проделана на Марсе. Ее созданию сильно помогли найденные и расшифрованные записи Первой Империи, почти мифической эпохи, когда Солнечная система имела единое политическое устройство. И Дону было очень приятно, что исследования его родителей внесли большой вклад в разработку этой проблемы. Оказывается — во всяком случае так было записано в древних марсианских рукописях, — корабли Первой Империи совершали межпланетные перелеты, и они занимали не месяцы и даже не недели, а всего лишь дни. Описание этих кораблей и их двигателей было детальным, но различия в языке, в понятиях, в технологии создавали препятствия, казавшиеся специалистам по сравнительной семантике непреодолимыми, и доводили их до нервных припадков. Это было не образное выражение, многие из них действительно страдали нервными расстройствами. Представьте себе описание современной электроники на санскрите, да еще в поэтической форме, причем часть понятий дается как нечто само собой разумеющееся, и вы получите примерное представление об этих рукописях.

На практике оказалось почти невозможно дать полный перевод марсианских рукописей. Для восстановления недостающих понятий нужно было додуматься до них самим и вложить в это много таланта и труда.

Когда теоретическая часть работы была доведена до стадии практического воплощения, результаты были переданы на Землю для реализации на высшем инженерном уровне. Поначалу шел постоянный обмен информацией между планетами, но по мере того как важность и секретность проблемы возрастала, члены организации, посвященные в тайну, все реже путешествовали между планетами, боясь раскрытия секрета. К моменту венерианского кризиса установилась практика посылать самую важную информацию с курьерами, которые ничего не знали о сути проблемы и поэтому ничего не могли выдать, как, например, Дон или же инопланетные существа, невосприимчивые к методам секретных служб. Применять, скажем, к дракону с Венеры третью степень было не только непрактично, но даже глупо. Несколько иные, но тоже совершенно очевидные причины не позволяли допрашивать марсианина на детекторе лжи.

Дона выбрали в самую последнюю минуту, он стал курьером случайно, просто потому, что подвернулась такая возможность, к тому же венерианский кризис заставил спешить. Насколько была велика необходимость в этом, не знал никто до тех пор, пока командир Хиггинс не совершил свой блестящий налет на «Терру-Орбитальную». Данные, так необходимые на Марсе — половина их была у Дона, — попали на Венеру и затерялись там в результате военных действий между восставшими и войсками Федерации. Случилось так, что восставшие колонисты, преследуя, в общем-то, те же цели, что и организация, сами того не зная, лишили себя великолепного шанса победить в этой войне.

Сообщение между членами организации с большим трудом было восстановлено, хотя уже не действовало так безотказно, как раньше, и работать приходилось под самым носом у полиции Федерации. В организации были члены, являвшиеся сотрудниками МТТК, такие, как Костелло. Самому Костелло вместе с дочерью организовали побег потому, что он слишком много знал. Новый «почтовый ящик» был организован на Губернаторском острове, им ведал сержант технической службы Федерации. С этим сержантом контактировал некий дракон, у которого был контракт на уборку мусора на базе зеленых мундиров. У этого дракона не было водэра, а сержант не умел говорить на «настоящем языке», но щупальце дракона всегда могло передать записку в руку человека. Таким образом связь, хоть и сопряженная с трудностями и опасностью, стала возможной. Путешествия между планетами совершенно исключались. Правда, коммерческая линия Земля-Луна еще действовала. Группа, которая находилась на Венере, делала все, чтобы решить проблему, пыталась связаться с Марсом. Все было бы гораздо проще, если бы у нее была вторая часть послания. В этом случае они могли бы снарядить корабль, послать его на Марс, чтобы там завершили работу…

На это они и надеялись… И продолжали надеяться до самого последнего времени, когда с Земли была получена ужасная новость: в земную группу проникли агенты ИБР, высокопоставленный член организации, который знал очень много, был арестован и не сумел вовремя убить себя.

Эскадра Федерации уже направлялась к Марсу, чтобы ликвидировать находящихся там членов организации.

— Подождите, — сказал Дон. — Я ведь думал, что… Мистер Костелло, разве вы не говорили мне еще в Нью-Лондоне, что силы Федерации уже на Марсе?

— Это не совсем так. Я только сказал, что Федерация заняла станцию Скиапарелли, где расположен пункт связи МТТК, и теперь перехватывает все сообщения, направленные на Марс. На это им хватило отделения солдат из числа гарнизона, который постоянно находился на Марсе. Но в данном случае речь идет о крупной акции. Они намерены ликвидировать организацию.

«Ликвидировать организацию» — Дон понял это так, что все ее члены будут уничтожены. Значит, его родители…

Он потряс головой. Эта мысль как-то не укладывалась в голове. Они давно не виделись, он даже начал забывать их лица, но все равно не мог представить их мертвыми. Он даже удивился, что так равнодушно воспринял все это. Может быть, чувства в нем уже умерли и он не способен переживать по-настоящему? Нужно было что-то делать.

— Что мы должны сделать? Как остановить их?

— Прежде всего нельзя терять время, — ответил Фипс. — Мы и так уже потеряли полдня. Итак, Сэр Исаак…

— Да, друг мой, давайте поспешим…

Помещение представляло собой часть лаборатории, ее мастерскую, и она была большой даже по представлениям драконов. Она и должна была быть большой, потому что, кроме людей, здесь находилось около дюжины драконов. А людей здесь было не менее пятидесяти. Каждый, кто мог, хотел присутствовать при открытии кольца. Даже Мало из Датона был здесь. Он сидел в своей яйцевидной капсуле, поддерживаемый корсетом с сервомеханизмами, и было видно, как тело его переливается разными цветами, что означало сильное волнение.

Дон и Изабель поднялись на самый верх эстакады, откуда они могли все видеть и в то же время не мешали процедуре. Напротив них находился большой светящийся стереоэкран, но изображения на нем пока не было. Внизу располагался манипулятор, рассчитанный на управление драконом; здесь же были и другие приборы и механизмы. Они выглядели странно — и не только потому, что были созданы драконами и для драконов. Всякое лабораторное оборудование кажется необычным непосвященному человеку. Дон привык к предметам искусства драконов. Но существовали две технологии — человеческая и драконья, и они уже в большой степени проникли друг в друга. Для человека, жившего на Венере, все это казалось не таким уж и странным. Дон не находил ничего необычного в том, что некоторые части этого оборудования были коваными, а не литыми. Ничего необычного для него не было и в том, что для скрепления отдельных частей вместо болтов или винтов, как это сделали бы люди, драконы пользовались скобами.

Сэр Исаак стоял у пульта манипулятора, щупальца его лежали на рычагах. Над его головой располагалось большое устройство, напоминающее шлем с восемью окулярами для глаз. Он дотронулся до одной из кнопок, и экран засветился. На нем появилось цветное объемное изображение кольца. Изображение было увеличенным, и кольцо выглядело восьмифутовым обручем. Верхняя его часть, на которой была буква «аш», была видна очень четко.

Изображение мигнуло. Теперь была видна только часть кольца, а именно — часть буквы. При этом увеличение стало значительно больше и эмаль, окружающая букву, оказалась состоящей из каких-то крупинок, увеличенных на экране до размеров булыжника. Какая-то заостренная цилиндрическая тень, не совсем отчетливая, показалась на экране и пересекла изображение. На остром ее конце возникло нечто похожее на каплю масла, которая отделилась и оказалась на эмали. Составляющие эмаль крупинки начали осыпаться.

Монтгомери Фипс тоже взошел на эстакаду, увидел Дона с Изабель и сел рядом с ними. Казалось, он совсем успокоился.

— Сейчас произойдет нечто такое, о чем вы будете рассказывать своим внукам, — сказал он. — Старина Сэр Исаак работает. Он, пожалуй, самый лучший микромеханик в Солнечной системе. Он может разобрать предмет на отдельные молекулы и сделать с ними все, что захочет.

— Удивительно, — сказал Дон. — Я и не знал, что Сэр Исаак — лаборант.

— Лаборант? Он великий физик. Разве вы не задумывались, почему он выбрал себе такое имя?

Дон почувствовал, что сморозил глупость. Он знал, что драконы выбирают земные имена не просто так, но обычно воспринимал их как что-то само собой разумеющееся, так же как и свое венерианское имя.

— Весь народ драконов стремится к тому, чтобы стать учеными, — продолжал Фипс. — У него есть внук, называющий себя Галилео Галилей. Вы уже видели его? Среди них есть и Доктор Альберт Эйнштейн, и Мадам Кюри, есть химик, называющий себя, бог знает почему, Баттеркап-младший. Но старина Сэр Исаак — величайший из всех. Он великий мыслитель, и, кстати, он совершил поездку на Землю, чтобы помочь в продвижении работ над нашим проектом. Но вы ведь знали все это, не так ли?

Дон вынужден был признать, что не знал причин пребывания Сэра Исаака на Земле. Тут в разговор вмешалась Изабель.

— Мистер Фипс, если Сэр Исаак работал на Земле над этим проектом, то как же случилось, что он не знает, что находится в этом кольце?

— Ну как вам сказать… С одной стороны, он знает это, а с другой — нет. Он работал только над теоретическими вопросами. Мы найдем в этом кольце детальные технологические указания, разработанные для человеческих орудий труда и в рамках человеческой технологии. А это, сами понимаете, совершенно различные вещи.

Дон подумал об этом. Технология и наука — эти понятия для него как-то сливались. Ему, очевидно, недоставало технических знаний, чтобы понять огромную разницу. Поэтому он изменил тему разговора.

— Вы, наверное, и сами работали в лабораториях, мистер Фипс?

— Я? Боже, конечно, нет! Моя сфера — историческое развитие. Когда-то я работал только над теоретическими вопросами, а сейчас занимаюсь практическими приложениями. Так, кажется, кое-что начинает появляться.

Его глаза были устремлены на экран; растворитель смывал эмаль, очищая колечко, окаймляющее букву «аш». Это место теперь выглядело абсолютно прозрачным и приобрело янтарный цвет. Фипс встал.

— Я просто не могу сидеть спокойно. Я очень нервничаю. Пожалуйста, извините меня.

— Конечно, конечно.

На эстакаду медленно поднялся дракон. Он остановился рядом, и Фипс отошел в сторону.

— Как поживаете, мистер Фипс? Вы не возражаете, если я встану здесь?

— Нет, нисколько. Вы уже знакомы с этими молодыми людьми?

— Да, я уже встречался с этой леди.

Дон представился ему, назвав оба своих имени, и узнал от закона, что того зовут «Освежающий Дождь», или Джозеф. («Зовите меня просто Джо».).

Джо был здесь первым драконом после Сэра Исаака, у которого Дон увидел водэр и который умел с ним обращаться. Дон смотрел на дракона с интересом. В одном он мог быть уверен: Джо обучался английскому языку у другого преподавателя, а не у того неизвестного с акцентом кокни, который обучал Сэра Исаака… этот был, несомненно, из Техаса.

— Я очень рад, что нахожусь в вашем доме, — сказал ему Дон.

Дракон устроился поудобнее и опустил голову, так что его подбородок оказался на уровне их плеч.

— Это не мой дом. Я думаю, эти снобы вообще не допустили бы меня сюда, если бы здесь не было работы, которую я могу сделать лучше других. Ведь я простой лаборант.

— Ах так…

Дон сначала хотел было защитить Сэра Исаака от обвинения в снобизме, но вмешиваться в отношения между драконами показалось ему невежливым. Он снова посмотрел на экран. Тот вновь показывал кольцо из эмали, окаймлявшее букву «аш»; виднелось пятнадцать-двадцать процентов его площади. Изображение все укрупнялось, пока небольшой участок не заполнил весь огромный экран. И снова растворитель капнул на эмаль.

— Похоже, Сэр Исаак приближается к цели, — прокомментировал Джо.

Эмаль растворялась, как снег под весенним дождем. Но вместо того чтобы обнажить совершенно чистую основу, она открыла что-то темное, похожее на сплетение трубок.

Наступила абсолютная тишина, затем кто-то радостно вскрикнул. Дон заметил, что перестал дышать.

— Что это? — спросил он Джо,

— Проволока. Что же это еще может быть?

Сэр Исаак еще в несколько раз увеличил изображение и стал показывать другую часть кольца. Очень медленно, с тщательностью и осторожностью матери, купающей своего первенца, он смыл защитный слой с проволоки, свернутой в несколько витков. Затем на экране появился микроскопический захват и очень аккуратно прихватил конец проволоки. Джо поднялся.

— Мне нужно идти работать, — сказал он. — Сейчас моя очередь.

Он спустился вниз по эстакаде. Дон заметил, что у него все еще росла одна из ног с правого бока, посередине, и из-за этого его походка выглядела неуклюжей, похожей на движение автомобиля со спущенным колесом.

Очень медленно и очень осторожно проволока была распутана и очищена. Прошел почти час с начала операции, и вот едва видимые захваты манипуляторов растянули эту бесценную проволоку. Получилось около четырех футов стальной проволоки, настолько тонкой, что она была неразличима невооруженным глазом, даже глазом дракона. Сэр Исаак поднял голову от окуляров.

— Вы уже подготовили ту часть проволоки, которая была у Мало?

— Все готово.

— Хорошо, друзья мои. В таком случае давайте приступим.

Проволоки были заправлены в два обычных диктофона, работающих на микропроволоке. За контрольным пультом сидел человек, управляющий синхронизацией этого послания, разделенного на две части, чтобы нельзя было прослушать его с одной из проволок. Это был мистер Костелло. Стальная проволока стала очень медленно протягиваться через приборы, послышался какой-то неразборчивый шум высокого тона. Были заметны очень частые и короткие паузы, какие бывают при передаче кодом на высокой частоте.

— Нет синхронизации, — заявил мистер Костелло. — Прокрутите обратно.

Другой оператор возразил:

— Мне очень не хочется это делать, Джим. Эти тонкие проволоки могут порваться, даже если вы просто подышите на них.

— Ну что же. Если они порвутся, Сэр Исаак соединит их вновь. Перематывайте.

— Может быть, прокрутить назад только одну?

— Перестаньте говорить ерунду. Перематывайте обе.

Вскоре опять послышалась неразборчивая речь. Дону показалось, что звучание было таким же, как и в первый раз, и так же не имело никакого смысла. Но мистер Костелло кивнул головой.

— Это то, что нужно, — сказал он. — Здесь запись идет с самого начала?

Дон услышал, как Джо ответил со своим техасским акцентом:

— Да.

— О'кэй. Начинайте воспроизведение записи. Постарайтесь воспроизвести ее с замедлением в двадцать раз.

Костелло щелкнул каким-то тумблером. Невнятная речь затихла, но приборы продолжали раскручивать невидимые нити. Вскоре из динамика послышался человеческий голос. Он был глубоким, приглушенным, с каким-то тягучим акцентом, но тоже почти неразборчивым. Джо установил аппаратуру, что-то изменил в настройке и включил снова.

Когда голос послышался вновь, он был чистым, ясным, приятным на слух — почти музыкальное контральто.

«Заголовок, — начал голос. — Записка о практическом применении уравнения Хорста-Милна. Содержание. Часть первая. О конструкции генераторов для создания свободного от напряжения молярного перехода. Часть вторая. Генераторы континуума пространства-времени, закрытого, открытого, свернутого. Часть третья. О генераторах системы навигации временного квазиускорения. Часть первая. Глава первая. Реализация критерия для простого генератора и контролирующей системы. Что касается уравнения семнадцатого в приложении А, то нужно иметь в виду, что…».

Голос продолжал говорить и говорить, не уставая. Дону было очень интересно знать, о чем он рассказывает, но он ничего не понимал. Он уже почувствовал, что засыпает, когда голос внезапно резко произнес: «Дальше следует диаграмма! Диаграмма! Диаграмма!».

Костелло выключил тумблер, остановив воспроизведение, и спросил:

— Камеры готовы?

— Готовы.

— Переключайте.

Все уставились на изображение. Это была диаграмма, составленная из множества деталей. То есть Дону сказали, что это диаграмма, ему-то она больше напоминала спагетти. Когда все рассмотрели изображение, вновь раздался голос.

После более чем двухчасового прослушивания в тишине, лишь изредка прерывавшейся одним-двумя словами, Дон обратился к Изабель:

— Я не понимаю все то, о чем здесь говорится, и научиться чему-либо сейчас не смогу. Что если мы выйдем?

— Согласна.

Они вместе спустились по эстакаде и направились к туннелю, ведущему в ту часть здания, где располагались жилые комнаты. По пути они повстречали Фипса. Его лицо сияло от счастья. Дон поклонился ему и хотел пройти мимо, но Фипс остановил его.

— Я как раз искал вас!

— Меня?

— Да. Мне казалось, что вам пригодится вот это.

Он протянул кольцо. Дон взял кольцо и очень внимательно осмотрел его. Единственная разница была в том, что на букве «аш», выгравированной на кольце, была чуть заметная царапина, настолько тонкая, что Дон не смог бы просунуть туда и ногтя.

— Что, оно вам больше не нужно?

— Да, из него взято все, что можно. Берегите его. Когда-нибудь любой музей с радостью купит его — за огромную цену.

— Ну нет, — сказал Дон. — Я все-таки доставлю это кольцо своему отцу.

Глава 17. Перевести часы.

Дон переселился из отведенных ему гигантских апартаментов, в которых уютно чувствовал бы себя разве что Гаргантюа, в другую, людскую, квартиру. Конечно, Сэр Исаак разрешил бы ему жить и в прежней квартире, занимавшей целый акр, сколько угодно, но Дону казалось глупым занимать гигантские комнаты, предназначенные для драконов, да и жить в них было не так уж удобно. К тому же он был человеком, привыкшим к партизанской войне в лесах, и такое изобилие свободного пространства вокруг действовало на него угнетающе.

Люди, с которыми он жил теперь, тоже занимали квартиру, предназначенную для дракона, но большие комнаты в ней были разделены перегородками на привычные для человека помещения. Все они пользовались бассейном, который находился в центре квартиры, как общей ванной. Кроме того, у них была общая столовая. Дон жил в одной комнате с доктором Роджером Конрадом, высоким худощавым молодым человеком, с лицом, застывшим в постоянной чудаковатой улыбке. Дон был сильно удивлен, узнав, что Конрад пользовался большим уважением среди остальных ученых.

Дон редко виделся с ним, да и с остальными соседями тоже. Даже Изабель была очень занята, взяв на себя всю канцелярщину.

Эта группа работала день и ночь с огромным напряжением. Кольцо было открыто, и данные, необходимые для работы, получены, но к Марсу уже мчалась вооруженная эскадра. Никто не знал — просто не мог знать, — успеют ли они закончить работу вовремя, успеют ли спасти своих коллег. Конрад как-то объяснил Дону положение:

— У нас здесь нет нужных условий. Данные, которые мы получили, рассчитаны на реализацию в рамках земной или марсианской технологии. Все дело в том, что у драконов технология совершенно другая. У нас здесь довольно мало людей, а драконы тоже не всемогущи. Сначала планировалось смонтировать всю аппаратуру на пассажирском корабле из тех, что ходят на Марс. Вы видели их?

— Только на рисунках.

— Я тоже. Конечно, они совершенно бесполезны в качестве военных кораблей, но полностью герметичны и достаточно вместительны. А сейчас в нашем распоряжении лишь небольшой орбитальный корабль.

Надстратосферный корабль-челнок с «подстриженными ушами», то есть в положении с убранными крыльями, предназначенными для полета в атмосфере, был спрятан неподалеку от дома Сэра Исаака. Он мог бы лететь и на Марс, если его соответствующим образом переоборудовать.

— Но это очень трудно, — добавил он.

— Но мы все-таки сможем это сделать?

— Мы должны это сделать. Мы не можем пересчитать все параметры, у нас нет вычислительных машин, нет и времени.

— Да, как раз об этом я и хотел спросить. Мы успеем?

— Я сам бы хотел знать, — вздохнул Конрад.

Всех изводила спешка. В комнате, где они обедали, была установлена большая карта с изображением положения Земли, Солнца, Венеры и Марса на данный момент. Карту ежедневно корректировали в соответствии с движением планет по орбитам. Земля продвигалась на один градус, Венера — несколько больше, а Марс — на полградуса.

Длинная дуга шла из точки на орбите Земли к месту встречи с Марсом. Это был предполагаемый путь эскадры Федерации. Единственное, что они знали точно, — это время ее отправления. И траектория, и дата прибытия были рассчитаны исходя из относительного расположения планет и максимальной скорости кораблей Федерации. Была учтена и необходимая заправка кораблей горючим на орбите Земли.

Для ракетного корабля одни орбиты хороши, а другие — нет. Военный корабль, конечно, не полетит по экономной эллиптической орбите, потому что такой полет займет двести пятьдесят восемь земных суток. Но даже если корабль движется по гиперболической траектории и применяет для ускорения полета форсаж, все равно путь его должен подчиняться определенным законам.

Рядом с этой схемой висел календарь; здесь же располагались часы, показывающие земное время по Гринвичу. Около них светилась цифра. Это было количество дней, оставшихся до дня "М". Оставалось тридцать девять суток.

Дон наслаждался жизнью, которая для солдата могла считаться райской, — горячая пища вовремя, хорошо приготовленная и в большом количестве, сколько угодно времени для сна. У него была чистая одежда, чистая кожа, никаких обязанностей и никаких опасностей. Однако все это стало ему надоедать. Напряженная деятельность вокруг заставляла его стыдиться своего безделья, и он стремился быть полезным. Он много раз пытался в чем-то помочь, пока не обнаружил, что все поручения даются ему только для того, чтобы занять его чем-нибудь. Толку с него было мало: у высококвалифицированных специалистов, работавших в лоте лица своего, просто не было времени на неумелого помощника. Дон понял это и стал просто бездельничать. Вскоре он обнаружил, что может убить время,

Ложась спать среди дня. Однако эта практика привела к тому, что он перестал спать ночью.

Он задумывался, почему его тяготит такой приятный отпуск. Конечно, он беспокоился о своих родителях, хотя их образы несколько померкли в его памяти. Мысль о том, что он ничем не может помочь им, не давала ему покоя. Он хотел бы выбраться отсюда — здесь он никому не мог быть полезен — и вернуться в свое подразделение, к своему делу. Там не о чем было беспокоиться, не надо было над чем-то задумываться между боями. Главное — полностью выкладываться в схватке. Тебя окружает темнота, ты чувствуешь дыхание друзей справа и слева, медленно двигаешься вниз, стараясь избежать ловушек, настроенных зелеными мундирами, чтобы охранять свой сон. Затем — молниеносный удар, и ты откатываешься вместе со всеми к своей шлюпке, ориентируясь только по сигналу в наушниках…

Да, его сильно тянуло назад, в армию. Он решил переговорить об этом с Фипсом и отправился в его кабинет.

— Ах, это вы? Не хотите ли сигаретку?

— Нет, спасибо.

— Это настоящий табак, а не местный, не ваша «сумасшедшая трава».

— Нет, спасибо. Я не курю.

— И правильно делаете. По утрам во рту творится такое…

Фипс все же закурил и откинулся на спинку кресла.

— Послушайте, вы ведь здесь довольно важное лицо, — начал Дон.

Фипс выдохнул дым, затем осторожно сказал:

— Давайте определим это так: я здесь всего лишь координатор. И уж во всяком случае не руковожу ни учеными, ни техниками. Дон не стал спорить.

— Вы достаточно важное лицо для меня. Послушайте, мистер Фипс, я знаю, что совершенно бесполезен здесь. Не можете ли вы устроить так, чтобы я вернулся назад, в свою часть?

Фипс старательно выпустил кольцо дыма.

— Мне очень жаль, что у вас сложилось такое впечатление. Я мог бы дать вам работу, чтобы занять вас. Вы могли бы быть моим помощником.

Дон покачал головой.

— Мне уже достаточно давали такой работы. Собираешь рассыпанные спички, снова разбрасываешь их и опять собираешь в коробок. Я хочу заняться настоящим делом. Я солдат, а сейчас идет война, и именно там мое место. Как я могу вернуться?

— Никак.

— Что вы хотите сказать?

— Мистер Харви, я просто не могу позволить, чтобы вы отправились туда; вы слишком много знаете. Если бы вы просто отдали мне кольцо и не стали задавать вопросов, я мог бы отправить вас в вашу часть буквально в тот же час. Но вам обязательно нужно было знать все. А теперь мы не можем рисковать: вдруг вы попадете в плен. Мы знаем, что зеленые мундиры каждого пленного пропускают через все степени допроса, и просто не можем рисковать.

— Но, черт возьми, сэр, я никогда не позволю, чтобы меня взяли в плен. Я уже давно это решил.

Фипс пожал плечами.

— Если бы вас просто убили — что ж, тогда все было бы в порядке. Но в этом нельзя быть уверенным, несмотря на ваше твердое решение. Мы просто не можем рисковать — слишком много поставлено на карту.

— Но вы не можете меня здесь задерживать. У вас нет надо мной никакой официальной власти.

— Официальной — нет, и тем не менее вы не сможете покинуть это место.

Дон открыл рот, закрыл и молча вышел.

На следующее утро он решил во что бы то ни стало добиться своего. Доктор Конрад встал раньше и перед уходом на работу сказал:

— Дон…

— Что, Роджер?

— Если ты в состоянии оторваться от кровати, можешь зайти в нашу лабораторию, там будет кое-что интересное.

— Да? А что? Когда?

— Ну, скажем, около девяти.

Когда Дон пришел в лабораторию, там уже были почти все люди и добрая половина многочисленного семейства Сэра Исаака. Роджер Конрад стоял у панели с какими-то приборами, которые ничего не могли сказать непосвященному человеку. Он долго возился с аппаратами, потом поднял глаза и сказал:

— А теперь посмотрите вон туда. Сейчас вылетит птичка. Вон там, над диваном, — и нажал кнопку.

Над диваном возник ниоткуда какой-то серебристый шарик диаметром фута в два, причем он висел в воздухе без всякой опоры. Казалось, что поверхность его была абсолютно сферической и отражала свет, напоминая украшение на рождественской елке. Конрад торжественно улыбнулся.

— О'кэй, Тони. А теперь попробуй эту штуку топором.

Мускулистый Тони Винсенте поднял топор и приготовился.

— Как вам угодно, чтобы я его расколол? Сверху вниз, пополам или наискось?

— Как угодно.

Винсенте поднял топор над головой и ударил. Топор отскочил.

Сферическая штуковина даже не пошевельнулась, на ее зеркальной поверхности не осталось ни царапинки. Детская улыбка на лице Конрада стала еще шире.

— Конец первого действия, — провозгласил он и нажал другую кнопку. Шар бесследно исчез. Конрад опять склонился над пультов управления. — Действие второе, — снова провозгласил он. — Сейчас мы работаем только вполсилы. Прошу всех отойти от дивана. — Он опять взглянул на присутствующих. — Внимание! Прицел? Огонь!

Там появилась полусфера. Ее поверхность была испещрена какими-то разводами.

— А теперь подставку, Тони.

— Минуточку, только прикурю.

Винсенте зажег сигарету, выпустил большой клуб дыма, положил ее в пепельницу, а пепельницу подставил под полусферу. Конрад снова начал манипулировать тумблерами и кнопками, в результате чего предмет опустился на диван и накрыл пепельницу с еще дымящейся сигаретой.

— Кто-нибудь хочет ударить по этому предмету топором или еще чем-нибудь? — спросил Конрад. Желающих не было.

Конрад опять начал щелкать переключателями, серебристая полусфера поднялась. Сигарета в пепельнице продолжала дымиться, ничуть не поврежденная.

— Как вам понравится, — спросил он, — если мы такую же полусферу опустим на столицу Федерации на Бермудских островах и оставим ее там до тех пор, пока не договоримся с ними?

Естественно, эта идея встретила безоговорочную поддержку. Почти все здесь были гражданами Венеры и поэтому чувствовали себя на стороне восставших, независимо от того, чем они занимались сейчас. Фипс прервал возбужденные возгласы вопросом:

— Доктор Конрад, не могли бы вы дать нам популярное объяснение того, что мы сейчас видели? Как это действует? Мы можем только догадываться об огромных возможностях того, что вы нам показали.

Лицо Конрада стало очень серьезным.

— М-м-м… шеф, возможно, самым простым объяснением будет следующее: фазарда модулирует гарбаб в таком фазовом состоянии, что тримолин взрывается и вырывается наружу — другими словами, происходит то же самое, когда кто-то впускает мышь в ванную комнату. А если серьезно, для этого просто нет популярного объяснения. Даже если бы вы согласились усердно заниматься со мной лет пять и начали бы с элементарной математики, то и за это время я смог бы только подвести вас к своему ограниченному уровню знаний. Некоторые из сверхсложных уравнений, использованных здесь, мягко говоря, уникальны. Но нам были даны настолько четкие указания, что мы сделали все, даже не понимая сути.

Фипс кивнул.

— Мне остается только поблагодарить вас за это. Придется попросить Сэра Исаака.

— Попробуйте. Я и сам с удовольствием послушаю его.

Дону стало ясно, что реализовать древнюю технологию все же возможно, но беспокойство не проходило. Каждый день, когда он видел новую цифру в обеденном зале, она напоминала ему, что время уходит, а он бездействует. Он уже не надеялся уговорить Фипса, чтобы его послали туда, где идут военные действия, а сам начал строить планы, как выбраться туда.

Дон видел карту Великого Южного моря и примерно знал, где находится. К северу лежала территория, которая не была населена даже драконами, там обитали их дикие сородичи, известные своей кровожадностью. Считалось, что эта территория непроходима. Путь, ведущий к морю через южные области, был значительно длиннее, но он проходил через территорию, населенную драконами, а дальше начинались сельскохозяйственные фермы людей. Умея объясняться на языке драконов и с запасом еды на неделю, он мог попытаться дойти до берега. А что касается всего остального, что могло с ним случиться, то у него на этот случай были нож и смекалка. Кроме того, он теперь лучше ориентировался в этих болотистых местностях, чем тогда, когда убегал от людей Бенкфилда. Дон понемногу начал подкапливать еду. Оставались сутки до того момента, когда он собирался предпринять свою попытку. Тогда-то Фипс и вызвал его. Дон подумал, что, может быть, лучше вообще не показываться Фипсу, но потом решил пойти, чтобы не вызвать лишних подозрений.

— Садитесь, — начал Фипс. — Сигарету? Ах да, я забыл. Чем вы занимались в последнее время? Делали что-нибудь?

— Я вообще ничего не делал!

— Очень жаль. Мистер Харви, задумывались ли вы когда-нибудь над тем, как будет выглядеть мир, когда все это кончится?

— Нет, над этим я как-то не задумывался. Если честно, он думал об этом, но все представлялось каким-то зыбким, ему нечего было ответить на этот вопрос. Он представлял себе это так; когда война закончится, он наконец сможет встретиться со своими родителями. Что же касается будущего — ну…

— Каким бы вы хотели видеть мир?

— Ну… я просто не знаю… — Дон задумался. — Полагаю, что я не из тех, кого вы назвали бы политически мыслящими людьми. Для меня неважно, кто будет руководить этим миром, за одним исключением: должна быть свобода. Понимаете, человек должен иметь право делать то, что ему хочется, если он в состоянии сделать это. Его не должны ни принуждать, ни сдерживать.

Фипс кивнул.

— У нас очень похожие взгляды, более, чем вы можете себе представить. Я не пуританин, когда дело касается политической теории. Всякое правительство, которое становится слишком могучим и чересчур преуспевает, являет собой угрозу. Именно таким стало правительство Федерации, хотя все начиналось хорошо. А сейчас это правительство пора поставить на место, чтобы граждане могли иметь определенные свободы. Дон сказал:

— Может быть, у драконов более правильная общественная структура: единственной формой организации является у них семья.

Фипс покачал головой.

— То, что хорошо для драконов, не всегда годится для нас. Семьи тоже могут подавлять, как и правительства. Посмотрите на молодых драконов. Пройдет не менее пяти сотен лет, пока они получат право хотя бы чихнуть без разрешения. Я ведь спросил ваше мнение потому, что и сам не знаю ответа на свой вопрос, хотя изучал историю, когда вас еще не было на свете. Сейчас мы готовы выпустить на свободу такие силы, что никто не сможет сказать, чем это обернется.

Дон очень удивился.

— Но мы уже путешествуем в космосе; я не вижу принципиальной разницы между тем, что мы имеем сейчас, и возможностью путешествовать еще быстрее. А что касается того фокуса, который мы видели, то мне кажется, что это замечательная мысль: взять и накрыть колпаком целый город, чтобы его нельзя было разбомбить сверху.

— Согласен. Но ведь это только начало. Я как-то пытался выписать для себя все возможные применения этого изобретения. Прежде всего, вы очень сильно недооцениваете увеличения скорости перелетов. Что касается других возможностей, то я здесь в полном замешательстве. Я уже достаточно пожилой человек, и мое воображение, так сказать, несколько «заржавело» и нуждается в смазке. Вот хотя бы такое предложение: можно перебрасывать воду отсюда, с Венеры, на Марс. — Он нахмурил лоб. — Более того, мы могли бы даже передвигать планеты.

Дон поднял на него взгляд. Где-то он слышал почти те же слова…

— Ну ладно, оставим это, — продолжал Фипс. — Мне просто хотелось узнать точку зрения молодого человека. Так сказать, свежий взгляд на эти вопросы. Вы могли бы тоже подумать над этим. Люди, работающие в лаборатории, не будут думать о последствиях, они слишком заняты. Иногда эти физики делают чудеса, но никогда не задумываются над тем, что будет дальше. — Он помолчал и добавил: — Сейчас мы переставляем наши часы на новое время, но не знаем, какое будущее готовим себе.

Он замолчал. Дон с облегчением решил, что разговор окончен, и поднялся.

— Нет-нет, не уходите, — сказал Фипс. — У меня есть еще кое-что. Вы уже собрались уходить от нас, не так ли?

Дон остановился и, заикаясь, спросил:

— Почему вы так думаете?

— Я знаю. Однажды утром мы проснемся и увидим, что ваша кровать пуста. А затем мне придется снова вас искать.

Дон успокоился.

— Это Конрад сказал вам? — произнес он с горечью.

— Конрад? Нет. Я вообще сомневаюсь, что доктор замечает что-нибудь крупнее электрона. Нет, просто я не вчера родился. Я обязан разбираться в людях, это моя профессия. Мы повздорили при нашей первой встрече, но, напоминаю, я был ужасно измотан. А теперь вы покидаете нас, и я не могу вас остановить. Я достаточно хорошо знаю драконов и уверен, что Сэр Исаак не позволит мне помешать вам. Он любит вас, как собственное яйцо! Но я просто не могу позволить вам уйти. Причины вы знаете. Предупреждаю, я скорее убью вас, чем отпущу.

Дон наклонился вперед, перенес вес тела на носки.

— И вы считаете, что вам это удастся? — спросил он мягко. Фипс.

Ухмыльнулся.

— Нет, не считаю. Вот почему мне пришлось придумать другой выход. Вы знаете, что мы сейчас комплектуем команду корабля? Хотите полететь на нем?

Глава 18. «Маленький Давид».

Дон раскрыл рот от удивления и замер. К его чести надо сказать, что он никогда всерьез не думал о таком. Он даже мечтать не мог об этом. Фипс продолжал:

— Откровенно говоря, я поступаю так, чтобы отделаться от вас, чтобы как-то вас изолировать и сделать недостижимым для инквизиторов Федерации до тех пор, когда это уже не будет иметь такого значения. Я думаю, это оправдается.

Мы хотим подготовить как можно больше людей для «Маленького Давида» и затем использовать их для команд других кораблей. Но у меня ограниченный выбор. Большинство из нашей группы слишком стары или близоруки, остальные — хилые молодые гении, пригодные только для работы в лабораториях. Вы же молоды, здоровы, у вас очень быстрая реакция — я это знаю, — и кроме того, вы привыкли к космическим полетам с самого раннего детства. Конечно, вы не космонавт, но это не так уж и важно, потому что эти корабли — новинка для всех. Мистер Харви, как вам понравится идея отправиться на Марс и вернуться обратно капитаном Харви, на своем собственном корабле, который будет достаточно могуч, чтобы нанести удар по насекомым Федерации, кишащим вокруг Венеры? Или хотя бы помощником капитана, — сказал Фипс, думая о том, что на корабле, команда которого будет состоять всего из двух человек, Дон вряд ли сможет занять менее значительную должность.

Нравится ли ему эта идея? Она просто великолепна! У Дона даже начал заплетаться язык, когда он попытался утвердительно ответить на этот вопрос — он очень спешил это сделать. Затем почти сразу же его пронзила отрезвляющая мысль. Фипс увидел, как изменилось его лицо.

— В чем дело? — спросил он резко. — Вы испугались?

— Испугался? — на лице Дона отразилось презрение. — Скажете тоже! Я так часто пугался, что уже привык. Беда не в этом.

— А в чем же?

— Все дело в том, что я все еще числюсь в действующей армии. Я не могу, находясь в отпуске, отправиться за сотню миллионов миль. Строго говоря, это будет дезертирство. Меня сперва повесят, а уж потом начнут задавать вопросы.

Фипс задумался.

— О, я полагаю, это можно уладить. Это уж моя забота.

Прошло три дня, и Дон получил новый приказ, на этот раз — в письменном виде, причем он был изложен в таких выражениях, что о смысле его приходилось догадываться. Он гласил:

"Кому: Харви, Дональду Дж., сержанту-специалисту первого класса. Через инстанции.

1. Вы направляетесь для выполнения специального задания, временного характера, но неопределенной продолжительности.

2. Вы можете при необходимости путешествовать, выполняя это задание.

3. Задание выполняется в интересах Республики. Когда вы сочтете, что ваше задание выполнено, вам следует доложить в ближайшее военное ведомство и потребовать, чтобы вас снабдили транспортом для доставки к начальнику штаба, с тем чтобы вы могли доложить ему лично.

4. На время выполнения задания вам присваивается временное звание младшего лейтенанта.

От лица командующего Дж. С. Басби, подполковник (временное звание).

Примечание. Доставить через курьера.

Генри Марстен, капитан (временное звание). Командир 16-й ударной группы гондольеров".

К приказу была прикреплена записка, написанная от руки.

"P. S. Дорогой лейтенант!

Это, наверное, самый глупый приказ, который я подписывал когда-либо в своей жизни. Что ты такое задумал, черт возьми? Может быть, ты женился на дочери одного из драконов? Или застал одну из крупных военных шишек при компрометирующих обстоятельствах? Во всяком случае желаю тебе хорошо провести время, а также всяческих удач. Марстен".

Дон положил приказ и записку в карман. Время от времени он засовывал в карман руку, ощупывая и приказ, и письмо Марстена.

Дни быстро уплывали, а дуга все ближе и ближе подходила к Марсу. Все нервничали. На стене столовой появилась еще одна цифра — дата, к которой корабль «Маленький Давид» должен был быть готов, если они собирались успеть вовремя. За двадцать минут до старта Дон все еще сидел в кабинете Сэра Исаака, его багаж (все тот же, что и раньше) был уже на борту. Прощание с Сэром Исааком оказалось более трудным, чем он ожидал. Он не думал о разных глупостях, вроде «отеческого благословения», просто он очень хорошо осознавал тот факт, что старый дракон — очень близкое ему существо. Едва ли не в большей степени, чем родители.

Он почти с облегчением встретил тот момент, когда стрелки показали урочный час. Пора!

— Мне нужно идти, — сказал он. — Осталось девятнадцать минут.

— Да, мой дорогой Дональд. Вы, люди, чья жизнь так коротка, почему-то всегда спешите.

— Ну что ж, до свидания, — просвистел Дон.

— Желаю тебе всего самого лучшего, Туман Над Водами.

Выйдя из кабинета Сэра Исаака, Дон высморкался и привел свои чувства в порядок. Из-за массивной колонны вышла Изабель.

— Дон! Я хотела попрощаться с тобой.

— А разве ты не придешь к старту?

— Нет.

— Ну что же, делай как знаешь. А мне нужно спешить, бабуля.

— Я уже просила тебя, чтобы ты так меня не называл!

— Ты же у нас взрослая, вот к тебе и прилипло это прозвище… бабушка.

— Дон, ты упрям как осел! Дон, возвращайся обратно. Ты понимаешь меня?

— Да, конечно. Мы вернемся очень скоро.

— Смотри, я буду ждать. Ты недостаточно хитер, чтобы позаботиться о себе. Ну что ж, желаю тебе счастливого пути, счастливого полета.

Она схватила его за уши, быстро поцеловала и убежала.

Дон смотрел ей вслед, потирая ладонью губы. Девушки, думал он, иногда ведут себя еще более странно, чем драконы. Возможно, они принадлежат к совсем-совсем другой расе.

Он поспешил к месту старта. Почти вся колония собралась здесь, и последним из команды корабля прибыл Дон. Когда он появился, его встретил не самый дружелюбный взглед капитана Родса, командира «Маленького Давида». Родс раньше работал в Интернациональной службе, а сейчас числился в составе действующей армии, в Орбитальной гвардии. Он появился здесь всего три дня тому назад и был не очень расположен к разговорам. Все свое время он проводил с Конрадом. Дон дотронулся до своего кармана и подумал: интересно, какие приказы получил Родс? Наверное, не менее странные.

«Маленького Давида» вытащили на берег; он стоял на опорах, похожих на лыжи. Ему не нужна была катапульта, да и взять ее было негде: все три катапульты находились в руках Федерации. Антирадарный колпак сняли, и над кораблем было теперь чистое небо, пространство, в которое он мог быстро устремиться.

Дон посмотрел на корабль и подумал, что тот больше похож на огромную бетономешалку, чем на ракету. Там, где раньше были крылья, остались какие-то выступы, и выглядели они довольно печально. Носовая часть — раньше она была заостренной — теперь была переоборудована и приобрела форму шара, там была смонтирована радарная установка. Весь корабль был покрыт шрамами от сварки, переделывали его в спешке, не заботясь о красоте.

Гондолы ракет были сняты, а на месте, где был бак с горючим, сейчас установили контейнер с атомным топливом, отгороженный от кабины экипажа массивным защитным экраном. По всей обшивке торчали какие-то выпуклости, которые Конрад назвал «антеннами». Именно они и предназначались для искривления пространства. Правда, Дон представлял себе антенны по-другому.

Команда «Маленького Давида» состояла из девяти человек: Родса, Конрада, Харви и еще шести. Все они были молоды и только учились управлять кораблем. Роджер Конрад носил великолепное звание «офицер, отвечающий за специальное оборудование». Корабль вез только одного пассажира — старину Мало. Его не было видно, и Дон не искал его. Задняя часть отсека, отведенного для экипажа, была герметизирована, воздух там был очень разреженным, сухим и холодным.

Все уже были на борту. Люк закрыли, и Дон уселся на свое место. Несмотря на то, что значительный объем помещения был занят новым оборудованием, осталось много пассажирских кресел. Капитан Родс уселся за пульт управления и произнес низким голосом:

— Включить механизмы старта! Пристегнуть ремни!

Дон так и сделал.

Родс повернулся к Конраду. Конрад сказал небрежным тоном, как будто вел светскую беседу:

— Через две минуты, джентльмены, — поскольку у нас не было возможности провести испытания корабля, — будет проведен довольно интересный эксперимент. У нас три возможности. — Он сделал эффектную паузу.

— Продолжайте! — резко сказал Родс.

— Возможно, что вообще ничего не произойдет. Нас могут подвести некоторые просчеты в теории, только и всего. Второе — может случиться, что все сработает хорошо. И третья возможность — корабль взорвется. — Он улыбнулся. — Хочет ли кто-нибудь сделать ставку в такой игре? — Никто не ответил.

Конрад посмотрел себе под ноги и сказал:

— Ну что ж, о'кэй, капитан. Давайте хватайте судьбу за хвост.

Дону показалось, что вдруг настала ночь. Наступила невесомость. Его желудок, уже привыкший к повышенной гравитации Венеры, почувствовал себя неуютно и чуть не изъявил свое неудовольствие открыто. Конрад не был привязан, он плавал в воздухе, держась одной рукой за панель управления.

— Извините, джентльмены, — сказал он. — Это результат небольшой ошибки. А теперь давайте внесем поправки и направимся к Марсу. Порадуем нашего пассажира.

Он покрутил верньеры на пульте. Желудок Дона оказался на месте в результате возникшего тяготения примерно в одну треть земного. Конрад сказал:

— Очень хорошо, капитан. Теперь можно позволить всем отстегнуться. Кто-то позади Дона спросил:

— В чем дело? Что, наш план не сработал?

— Совсем наоборот, — ответил Конрад. — Мы сейчас летим с… — он остановился и взглянул на приборы, — … с ускорением примерно в двадцать «дж».

Корабль по-прежнему был окружен темнотой, отрезанный от всей Вселенной тем, что не совсем правильно называли «бесконечностью», за исключением нескольких минут в конце каждой вахты, когда Конрад выключал поле, чтобы дать возможность капитану Родсу сориентироваться по звездам. Во время этих пауз они пребывали в состоянии невесомости, а звезды ярко светили через иллюминаторы. А затем вновь наступала темнота, и «Маленький Давид» возвращался в свой особый маленький мир.

Капитан Родс завел привычку негромко ругаться про себя после каждой обсервации. Он проверял свои расчеты не менее трех раз.

Между вахтами Конрад занимался со своим «классом по изучению аппаратуры», причем столько часов в день, сколько этот класс мог выдержать. Дон обнаружил, что его лекции были так же непонятны, как и те объяснения, который Конрад дал в свое время Фипсу.

— Я просто не могу понять этого, Роджер, — пожаловался он своему учителю, когда тот в третий раз повторял ему сказанное. Конрад пожал плечами и улыбнулся.

— Не тушуйся. К тому времени, когда ты закончишь устанавливать оборудование на свой собственный корабль, ты уже будешь знать его так, как твоя нога знает родной ботинок. А сейчас давай снова пройдемся по этому пункту.

Кроме занятий делать было совершенно нечего, корабль был слишком мал и битком набит людьми. Почти беспрерывно шла игра в карты. У Дона с самого начала было немного денег, а скоро и вовсе не осталось. Играть было не на что, он спал или размышлял.

Фипс был прав, решил он. Путешествия с такой скоростью изменят мир. Люди станут перепрыгивать с одной планеты на другую так же легко, как летают с одного континента Земли на другой. Это будет революция в транспорте, рывок от парусных кораблей к межконтинентальным ракетам, почти мгновенный, а не растянутый на три столетия.

Может быть, когда-нибудь он вернется на Землю. Жизнь там имеет свои приятные стороны. Взять хотя бы верховую езду. Интересно, помнит ли его Лэйзи?

Ему хотелось бы научить Изабель ездить на лошади. Хотел бы он увидеть выражение ее лица, когда она впервые встретится с лошадью.

Одно было для него совершенно ясно. Он не останется на Земле, даже если когда-нибудь и вернется туда. Он не останется ни на Венере, ни на Марсе. Теперь он знал, где его место, — там, где он родился, — в космосе. Любая планета была для него чем-то вроде гостиницы, а космос — родным домом.

Может быть, он отправится к звездам на «Первопроходце». Если они уцелеют, любой из экипажа «Маленького Давида» будет иметь хорошие шансы попасть в экипаж звездного корабля. Правда, команда «Первопроходца» должна была состоять из супружеских пар, но теперь это уже не казалось ему препятствием. Он был уверен, что успеет жениться, хотя и не мог точно сказать, откуда у него эта уверенность. Такая, как Изабель, пойдет за своим мужчиной хоть на край света. Ее не придется уговаривать. Кроме того, «Первопроходец» стартует еще не скоро; его будут оборудовать системами Хорста-Милна-Конрада.

Во всяком случае сначала нужно покончить с войной. Когда он вернется, его, вероятно, переведут в Космическую гвардию, и это сделает его положение в обществе достаточно высоким к тому моменту, когда он будет демобилизован по выслуге лет. Подумать только, уже сейчас можно считать, что он служит в Космической гвардии!

Мак-Мастерс был прав: есть только один путь на Марс — на военном корабле.

Дон осмотрелся вокруг. Игра в карты продолжалась, а двое его друзей бросали кости на палубе, причем кубики катились медленно, поскольку сила тяжести была невелика. Конрад опустил свое кресло в положение для лежания. Дон решил, что все это не очень-то похоже на миссию по спасению мира. Кабина ракеты чем-то напоминала неубранную постель.

Они должны были выйти в обычное пространство около Марса на одиннадцатый день. И если их расчеты были правильными, силы Федерации окажутся рядом, причем настолько близко, что их корабли и «Маленький Давид» прибудут на Марс почти одновременно. «Класс по специальному оборудованию» занялся военной техникой и ее использованием. Родс выбрал вторым пилотом Арта Франкелла, который имел опыт управления кораблем, а Конраду помогал Франклин Чанг, тоже ученый-физик. Из четырех оставшихся двое обслуживали радиостанцию, двое — радар. Служебное место Дона было в центре отсека, позади пилотских ложементов стояло кресло, называвшееся центральным. В его ведении находился тумблер уничтожения корабля — устройство, которое еще столетие назад получило название «рубильник мертвой руки», потому что включался он весом тела мертвого оператора.

Во время первого учебного занятия Конрад сначала проверил, как знают свои функции остальные члены экипажа, а потом подошел к Дону.

— Ты понял, что от тебя нужно? — спросил он.

— Да, я должен сделать следующее: нажать кнопку, подготавливающую корабль к взрыву, а затем взяться за «рубильник мертвой руки».

— Нет-нет! Сначала взяться за «рубильник мертвой руки» и только потом нажать кнопку подготовки взрыва.

— Ах да, я просто перепутал.

— Главное, не сделай наоборот на самом деле, лейтенант. Если ты сделаешь как надо, все будет в порядке. Если ты ошибешься, нам будет очень плохо.

— О'кэй, Роджер, эта кнопка включает атомную бомбу?

— Нет, не совсем. Это было бы слишком дорого. У нас на борту достаточно взрывчатки, чтобы уничтожить всю нашу коробку. Задача состоит в том, чтобы взорвать корабль, если его попытаются взять в плен. Поэтому тебе нужно будет держаться за этот рычаг и не отпускать его ни в коем случае, даже если тебе захочется почесаться этой рукой. Потерпи.

Капитан Родс подошел к ним и отозвал Дона в сторону. Он говорил тихо, чтобы его не могли слышать другие:

— Харви, ты доволен своим постом? Ты ничего не имеешь против него?

— Нет, ничего, — ответил Дон. — Я знаю, что все остальные подготовлены лучше, чем я, зато у меня реакция лучше, чем у них.

— Это не то, что я имею в виду, — возразил капитан. — Ты вполне мог бы заменить любого, кроме меня и доктора Конрада. Я хочу быть уверен в том, что ты выполнишь порученное дело.

— Я не понимаю, почему вы в этом сомневаетесь. Мне только нужно взяться за рычаг, нажать кнопку и держать рычаг не отпуская. Для этого вовсе не нужно знать высшую математику.

— И это тоже не то, что я имел в виду. Я еще плохо знаю тебя, Харви, но мне сказали, что ты участвовал в боях. Единственный из нашей команды. Вот почему это дело поручено тебе. Люди, которые разбираются в таких делах, считают, что ты сможешь его выполнить. Я не беспокоюсь, что ты забудешь очередность действий. Но мне нужно знать, сможешь ли ты в критический момент нажать на рубильник? Сможешь?

Дон ответил не сразу. В одно мгновение перед его мысленным взором промелькнуло множество картин: доктор Джефферсон, который пошел на явное самоубийство, — конечно, он умер не случайно, старина Чарли с искривившимся ртом, все еще державший в руках свое оружие… вспомнил он и голос, донесшийся до его слуха сквозь венерианский туман: «Венера и свобода!».

— Если будет нужно, я смогу.

— Хорошо. Я бы за себя не поручился. Итак, я полностью полагаюсь на вас, сэр, если случится самое худшее. Наш корабль не должен быть захвачен.

— Я все сделаю.

Напряжение все нарастало, а вместе с ним — и нервозность. Они не могли быть уверены на сто процентов, что прибудут к Марсу раньше кораблей Федерации. Возможно, эти корабли двигались как-то иначе, не по оптимальной траектории. Возможно, силы Федерации уже на Марсе и контролируют всю планету. Тогда их будет трудно выбить оттуда.

А у Конрада были и другие причины для беспокойства: оружие корабля могло не сработать. Он лучше других знал, как неустойчиво их положение. Приходилось полностью полагаться, на теоретические расчеты. Он знал, как часто блестящие теории оказывались пустым звуком из-за того, что какие-то законы природы просто-напросто не были учтены. Короче говоря, практическое испытание ничем нельзя заменить, а это оружие еще не испытывалось. Он даже утратил свою обычную улыбку и временами спорил с Родсом, причем делал это не очень-то тактично. И это все усиливалось по мере приближения момента, когда они должны были выйти из состояния сверхскоростного полета.

Все проблемы решились ко всеобщему удовлетворению. Однажды Родс спокойно скомандовал:

— Час пробил, джентльмены. Занять боевые посты!

Он направился к своему креслу, пристегнулся и резко приказал:

— Сообщить о готовности!

— Второй пилот!

— Радиостанция!

— Специальное вооружение готово!

— Пост «мертвой руки»! — закончил перекличку Дон.

Ожидание затянулось, секунды отсчитывались медленно-медленно. Родс спокойно предупредил Мало в микрофон, чтобы тот приготовился к невесомости.

— Внимание! — крикнул он.

Дон покрепче ухватился за свой рычаг и вдруг ощутил невесомость. Через иллюминаторы, расположенные по обеим сторонам отсека, стал виден свет звезд. Дон не увидел Марса и решил, что он, очевидно, скрыт корпусом корабля. Солнце светило откуда-то сзади, но обзор был хорошим. «Маленький Давид» начинал свое существование как крылатая ракета, поэтому у него имелся обзорный иллюминатор, расположенный перед креслами пилотов. Дон мог видеть все впереди не хуже, чем Родс и второй пилот, и лучше, чем все остальные члены экипажа.

— Радар? — спросил Родс.

— Что вы, шкипер! Даже при скорости света… О! О! Сигнал!

— Где они и какова их скорость?

— Тэта три, пять, семь, точка, два; фи минус ноль, точка, восемь; радиальная скорость шесть, восемь…

— Это я и так вижу, — резко сказал Конрад. — Визуальное наблюдение?

— Пока еще нет.

— Можем мы их достать?

— Нет. Думаю, нам нужно набраться терпения и сблизиться с ними. Возможно, они нас еще не заметили.

Затем их корабль уменьшил скорость, чтобы получить возможность для маневрирования; и все же они сближались с противником со скоростью более девяноста миль в секунду. Дон пытался рассмотреть корабли, если эти сигналы на экранах действительно были кораблями. Но его глаза, конечно, уступали электронной аппаратуре.

Нервы у всех были напряжены до крайности. Расстояние все уменьшалось, пока не стало казаться, что сигналы на экранах радаров вовсе не были вражескими кораблями. Может быть, какие-нибудь астероиды, не отмеченные на навигационных картах. И тут по всему кораблю прозвучал резкий сигнал боевой тревоги, он включался автоматически радиосигналами определенных частот.

— Вот они! — воскликнул Родс. — Мы сближаемся.

Затем наступила короткая пауза.

— Они требуют, чтобы мы назвали себя. Это те, кого мы ищем. Может быть, выстрелить сейчас? — Родс повернулся к Конраду. — Что вы скажете?

— Нет, нужно подойти поближе. Тяните время. — Лицо Конрада было серым и мокрым от пота. Родс нажал кнопку и заговорил в микрофон:

— А вы кто такие? Назовите сначала себя.

Ответ пришел немедленно и был усилен динамиком над головой капитана:

— Назовите себя, иначе будете расстреляны!!!

Родс снова посмотрел на Конрада, но тот был слишком занят, чтобы ответить на его взгляд. Родс снова заговорил в микрофон:

— Это истребитель «Маленький Давид», частное судно, выполняющее задание по договору с Республикой Венера. Немедленно убирайтесь.

Дон снова напряг зрение. Ему показалось, что он увидел впереди три новые звезды. Ответ пришел немедленно.

— Говорит «Миротворец», флагманский корабль эскадры Федерации. Пиратскому кораблю «Маленький Давид»: немедленно сдавайтесь, иначе будете уничтожены.

Когда Родс снова обратился к Конраду, тот повернул к нему лицо, на котором была написана неуверенность.

— Они еще далеко. Мне трудно поймать цель. Я могу промахнуться.

— У нас не осталось времени! Начинай! Дон.

Уже мог видеть эти корабли, теперь они невероятно выросли в размерах. А затем, совершенно неожиданно, один из них превратился в серебряный шар, затем второй и третий. Целый набор елочных игрушек невероятных размеров оказался на том месте, где только что были могучие боевые корабли. И эти шары все приближались, пока наконец не проплыли где-то слева… «Битва» была выиграна. Конрад глубоко вздохнул.

— Вот и все, капитан. — Он повернулся и сказал: — Дон, ты сделаешь всем нам большое одолжение, если отключишь свой рубильник. Нам он больше не понадобитсях.

Под ними проплывал Марс, красный и удивительно красивый. Скиапарелли, мощная станция межпланетной связи МТТК, была накрыта огромной серебряной «шапкой»: не стоило пока хвастаться победой.

Капитан Родс сообщил о своем прибытии на другую, менее мощную, станцию. Не пройдет и часа, как они опустятся на планету неподалеку от Датона… а вот и Мало выбрался из своего холодильника. Он уже не был больным и усталым, скорее, энергичным, и даже не опасался теплого, плотного и влажного воздуха кабины; ведь дом был уже рядом.

Дон опять вернулся в свое кресло, чтобы лучше видеть. Знаменитые каналы Марса были четко видны невооруженным глазом; их мягкая зелень пересекала оранжевые и коричневые равнины. Сейчас на юге была зима, и казалось, что на макушку планеты надели белый поварской колпак. Это была южная полярная шапка. Странно, но она напоминала Дону о старине Чарли…

Наконец-то Марс… Скорее всего, он увидит своих родителей еще до захода солнца и наконец-то отдаст отцу перстень, хотя и не так скоро, как хотелось.

В следующий раз он попытается избегать окольных путей.

Роберт Хайнлайн. Туннель в небе (перевод А. Корженевский).

Глава 1. Марширующие орды.

На доске объявлений у аудитории 1712-А средней школы имени Патрика Генри мигал красный сигнал. Род Уокер попытался протиснуться через толпу учащихся, чтобы взглянуть, что там за объявление, но ему тут же двинули локтем в живот и посоветовали не толкаться.

— Извини, Джимми, я не нарочно. — Род зажал локоть в борцовском захвате, но давить не стал и, вытягивая шею над головой Джимми Трокстона, спросил: — Что там такое?

— Сегодня занятий не будет.

— Почему?

Ответил ему кто-то из стоящих у самой доски:

— А потому, что завтра начнется Ave, Caesar, morituri te salutant! [1].

— Серьезно? — Род почувствовал, что внутри у него все сжимается в тугой узел, как это обычно бывает перед экзаменами. Затем кто-то отодвинулся в сторону, и он наконец прочел объявление:

СРЕДНЯЯ ШКОЛА имени ПАТРИКА ГЕНРИ.

Отделение общественных наук.

ВНИМАНИЮ всех слушателей курса 410 (факультативный семинар для учащихся старших классов).

«Выживание: дополнительные сведения».

Инстр. — доктор Мэтсон. 1712-А.

1. В пятницу 14-го числа занятия отменяются.

2. Настоящим объявляется двадцатичетырехчасовая готовность к финальному экзамену по одиночному выживанию. Слушатели курса должны явиться на медицинское освидетельствование в 9.00 в амбулаторию при терминале «Темплтон» и в 10.00 с трехминутным интервалом начнут проходить ворота в порядке, устанавливаемом жребием.

3. УСЛОВИЯ ИСПЫТАНИЙ:

А) любая планета, любой климат, любой рельеф местности;

Б) никаких правил, оружие любое , снаряжение любое;

В) разрешается объединяться в группы , но члены групп будут проходить ворота по отдельности;

Г) продолжительность экзамена — не менее сорока восьми часов и не более десяти суток;

4. Доктор Мэтсон консультирует в пятницу до 17.00.

5. Испытание может быть перенесено только по рекомендации врача, однако любой из учащихся имеет право отказаться от участия без всяких административных последствий до 10.00 субботы.

6. Удачи и долгих лет жизни вам всем!

Подп. — Б.П. Мэтсон, д.н.

Согласовано: Дж. Р. Рорих, член совета директоров.

Пытаясь унять волнение, Род Уокер медленно перечитал объявление. Еще раз прочел условия. Впрочем, какие тут условия? Это скорее «вообще никаких условий», полное отсутствие каких-либо ограничений! Тебя могут швырнуть через ворота, а в следующее мгновение ты нос к носу столкнешься с белым медведем при температуре минус сорок или сцепишься в теплой соленой воде с осьминогом.

Или же, подумал он, окажешься перед каким-нибудь трехголовым чудовищем, причем на планете, о которой никогда раньше не слышал.

Чей-то дискант в стороне пожаловался:

— Двадцатичетырехчасовая готовность! Да уже меньше двадцати часов осталось. Это просто нечестно!

— Какая разница? — откликнулась вторая девушка. — Лучше бы они начинали прямо сейчас. Я все равно сегодня не засну.

— Но если нам полагается двадцать четыре часа на подготовку, должно быть двадцать четыре часа. Чтобы все было справедливо.

Еще одна участница будущих испытаний, высокая девушка-зулуска, мягко усмехнулась:

— А ты пойди скажи об этом Мастеру.

Род выбрался из толпы и вытянул за собой Джимми Трокстона. Похоже, он и так знал, что «Мастер» Мэтсон может ответить на подобные претензии. Справедливость, мол, не имеет к выживанию никакого отношения. Однако пункт пятый заставил на какое-то время задуматься: никто его не упрекнет, если он решит бросить этот курс. В конце концов, «Выживание: дополнительные сведения» — курс институтский; школьный аттестат выдадут и без него.

Но он знал: если струсит сейчас, то уже никогда не наберется смелости на второй заход.

— И как тебе все это нравится, Род? — нервно спросил Джимми.

— Я полагаю, ничего страшного. Узнать бы только, стоит ли надевать подштанники с начесом. Как думаешь, может, Мастер намекнет?

— Жди! У него с юмором туговато. И вообще, такой тип родную бабку съест — не поморщится, причем без соли.

— Ну, это ты загнул. Без соли он есть не станет… Послушай, Джим… Ты видел, что там написано насчет групп?

— Да… А что? — Взгляд Джимми ушел в сторону.

Род почувствовал мимолетный всплеск раздражения. Ведь он пытался сделать предложение, ничуть не менее ответственное, чем, скажем, когда предлагаешь девушке руку и сердце. Он предлагал ему объединиться и бороться за жизнь вместе. Самая большая опасность одиночного испытания заключается в том, что его участник, хочет он того или нет, а должен хоть иногда спать. С напарником же можно поделить вахты и дежурить по очереди.

Джимми прекрасно знал, что Род подготовлен лучше — как с оружием, так и без. Предложение было явно в его пользу. И все же он колебался, словно думал, что без Рода ему будет легче.

— В чем дело, Джим? — спросил Род настороженно. — Ты полагаешь, в одиночку будет безопасней?

— Нет, не в этом дело…

— Хочешь сказать, что лучше договоришься с кем-то еще?

— Нет, что ты! Я совсем не это имел в виду.

— А тогда что?

— Я хочу сказать… Слушай, Род, я тебе в самом деле очень благодарен и никогда этого не забуду. Но в объявлении было и еще кое-что…

— Что именно?

— Там сказано, что можно бросить этот курс и все равно закончить школу. А я как раз вспомнил, что для торговли одеждой он совсем не нужен.

— Как это? Ведь ты собирался стать юристом широкого профиля.

— Выходит, внеземная область юриспруденции потеряет свою ярчайшую звезду… И бог с ней. Мой старик будет очень рад, когда узнает, что я решил продолжить семейное дело.

— Короче, ты испугался.

— Можно и так сказать. А ты?

Род сделал глубокий вдох.

— Я тоже боюсь.

— Блеск! Давай вместе продемонстрируем классический пример выживания — стройными рядами пройдем в секретариат и отважно подпишем отказные листы.

— М-м-м… нет. Но ты иди.

— Будешь сдавать?

— Видимо.

— Послушай, Род, а ты видел статистику по выпуску прошлого года?

— Нет. И не хочу ничего видеть. Пока. — Род резко повернулся и двинулся к двери аудитории. Джимми остался на месте, провожая его встревоженным взглядом.

В аудитории разместились более десятка слушателей курса. Доктор Мэтсон по прозвищу Мастер сидел на краешке стула, подогнув под себя ногу, и вещал в довольно легкомысленной манере. Роста он был небольшого, жилистый, с худым лицом. Один глаз закрывала черная повязка, а на левой руке не хватало трех пальцев. На груди инструктора поблескивали миниатюрные орденские планки за участие в трех очень известных первых экспедициях; одну из планок украшало крошечное бриллиантовое созвездие, означавшее, что он — единственный, кто остался после этой экспедиции в живых.

Род проскользнул во второй ряд. Мастер повел глазом в его сторону, но не стал прерываться.

— …Не понимаю, на что вы жалуетесь, — добродушно говорил он. — В условиях сказано «любое оружие», так что вы можете брать для защиты что угодно — от рогатки до кобальтовой бомбы. Я лично считаю, что финальную проверку нужно проводить с голыми руками. Чтобы даже пилки для ногтей не было. Но совет по образованию не согласен, и поэтому экзамен будет проходить в таких вот тепличных условиях.

— Э-э-э… Доктор, значит, совет знает, что мы столкнемся с опасными животными?

— А? Обязательно столкнетесь с самым опасным животным на свете.

— Если это не просто фигура речи…

— Разумеется, нет!

— Тогда нас или посылают на Митру, где водятся снежные обезьяны, или выбросят где-нибудь здесь, на Земле, где мы столкнемся с леопардами. Я прав?

Мастер разочарованно покачал головой.

— Мальчик мой, я думаю, тебе лучше отказаться от экзамена и пройти курс заново. Эти тупые твари совсем не опасны.

— Но у Джаспера в «Хищниках и жертвах» сказано, что два наиболее коварных и опасных вида…

— Черт с ним, с Джаспером! Я же говорю о настоящем царе зверей, о единственном животном, которое опасно всегда, даже когда не голодно. О двуногих хищниках! Посмотрите вокруг! — Инструктор наклонился вперед и продолжил: — Я вам сто раз повторял, но вы все равно никак не усвоите. Человек — это единственное животное, которое нельзя приручить. Когда его это устраивает, он годами может вести себя тихо, как корова. А когда не устраивает, даже леопард по сравнению с ним выглядит котенком. Это вдвойне касается женских особей. Посмотрите вокруг еще раз. Тут все друзья. Мы вместе проходили проверки на групповое выживание и, казалось бы, можем друг на друга положиться. Так? Но почитайте об экспедиции Доннера или о Первой венерианской! Кроме того, на вашей территории будет еще несколько групп, люди, которых вы совершенно не знаете. — Доктор Мэтсон вперил в Рода свой единственный глаз. — Мне, право, жаль, что некоторые из вас решились на этот экзамен, честное слово. Есть люди, по природе своей городские жители. Боюсь, мне так и не удалось вдолбить вам, что там, куда вы собираетесь, нет полисменов. И меня тоже не будет рядом, если вы совершите какую-нибудь глупую ошибку.

Взгляд инструктора ушел в сторону, и Род задумался, не его ли тот имел в виду. Иногда ему казалось, что Мастер просто наслаждался, устраивая ему тяжелую жизнь. Однако он знал, что этот курс обязателен для всех, кто собирается работать во Внеземелье, ибо во Внеземелье полно таких мест, где ты или сообразителен, или мертв. Род решил пройти курс еще до колледжа — в надежде, что это поможет ему получить стипендию, — но он прекрасно понимал, что это не пустая формальность.

Оглядываясь вокруг, Род задумался: теперь, когда Джимми выбыл, ему надо сговориться с кем-то еще. Впереди сидели рядом Боб Бакстер и Кармен Гарсиа. Их он отмел сразу: эти наверняка отправятся вдвоем. Они собирались стать врачами-миссионерами и планировали пожениться, как только смогут.

Может быть, Иоганн Браун? Из него получился бы отличный напарник: силен, быстр и сообразителен. Однако Род не доверял ему и, кроме того, просто не был уверен, что тот захочет отправиться с ним вместе. Похоже, он совершил ошибку, не подружившись ни с кем, кроме Джимми.

Эта зулусская девушка, Каролина, с совершенно непроизносимой фамилией… Сильна как бык и абсолютно бесстрашна. Но брать в напарники девушек… Они слишком часто принимают строгие деловые отношения за романтические гамбиты. Взгляд Рода двигался по рядам, но в конце концов он был вынужден признать, что в аудитории нет никого, кому он хотел бы предложить стать его напарником.

— Проф, может, вы хоть намекнете? Брать с собой крем от загара? А может — мазь против обмораживаний ?

Мэтсон усмехнулся.

— Сынок, я рассказал вам все, что знаю. Место для проведения экзамена выбрано преподавателем из Европы, а я выбирал место для его класса. Но где это, я знаю не больше вашего. Так что можете прислать мне оттуда открытку.

— Но… — Задавший вопрос парень вдруг замолк, потом резко встал. — Проф, это несправедливая проверка. Я выбываю.

— Мы, конечно, думали о справедливости в последнюю очередь, но я не понимаю, почему все-таки испытания кажутся вам несправедливыми.

— Нас могут забросить куда угодно…

— Верно.

— …на обратную сторону Луны, в вакуум. Или на планету с хлорной атмосферой. Или куда-нибудь посреди океана. Я даже не знаю, что с собой брать — скафандр или каноэ. Так что черт с ним, с этим экзаменом. В реальной жизни так не бывает.

— Не бывает, значит? — вкрадчиво переспросил Мэтсон. — То же самое сказал Иона, когда его проглотил кит. Однако я могу дать вам кое-какие наводки. Испытания, по нашему мнению, может выдержать любой, у кого хватит сообразительности и сноровки. То есть мы не выбросим вас в ядовитую атмосферу или в вакуум без дыхательных аппаратов, а если вы окажетесь в воде, то берег будет близко. В таком вот духе. Я не знаю, куда именно вас отправят, но я видел список экзаменационных территорий для выпускников этого года. Любой достаточно сообразительный человек может там выжить. Ты должен понимать, сынок, что Совет по образованию отнюдь не стремится прикончить всех претендентов на ключевые профессии.

Парень сел так же резко, как вскочил.

— Уже передумал? — спросил инструктор.

— Э-э-э… Да, сэр. Если испытания справедливые, я участвую.

Мэтсон покачал головой:

— Ты уже провалил экзамен. Свободен. В канцелярию можешь не заходить: я им сообщу.

Парень начал было протестовать, но Мэтсон только мотнул головой в сторону двери и коротко произнес:

— Вон.

В аудитории повисло неуютное молчание, и, лишь когда за неудачником закрылась дверь, Мэтсон оживленно продолжил:

— Это курс прикладной философии, и здесь я решаю, кто готов к экзамену, а кто нет. Каждый, чье представление о мире складывается из понятий о том, каков он должен бы быть, а не каков он есть на самом деле, просто не готов к последнему экзамену. Научитесь расслабляться и проще относиться к ударам судьбы. Совсем ни к чему трепать себе нервы и тратить адреналин при каждом ее фортеле. Еще вопросы будут?

Вопросы были, но вскоре стало понятно, что Мэтсон или в самом деле не знает, где именно будут проходить испытания, или твердо хранит эту информацию в тайне. Он также отказался давать советы по выбору оружия, сказав просто, что школьный оружейник будет готов выдать у ворот любое стандартное оружие, а все «нестандартное» — на усмотрение испытуемых.

— Помните, однако, что самое лучшее оружие у вас между ушей, под скальпом. Разумеется, если оно заряжено.

Группа начала расходиться. Род тоже встал, собираясь идти. Мэтсон поймал его взгляд и сказал:

— Уокер, вы собираетесь сдавать экзамен?

— Да, сэр, конечно. А что?

— Зайдите, пожалуйста, ко мне.

Он завел его в кабинет, закрыл дверь и сел за стол. Затем взглянул на Рода, передвинул зачем-то пресс-папье и наконец произнес:

— Ты неплохой парень, Род… Но иногда, бывает, этого недостаточно.

Род промолчал.

— Скажи, пожалуйста, зачем ты сдаешь этот экзамен?

— Сэр?!

— Что «сэр»? — проворчал Мэтсон. — Отвечай на вопрос.

Некоторое время Род глядел на него в недоумении, потому что они уже говорили на эту тему при зачислении на курс, но потом снова принялся рассказывать о своих планах получить профессию для работы во Внеземелье.

— Мне обязательно нужно сдать «Выживание». Без этого я не смогу получить ученую степень даже по колониальному администрированию, не говоря уже о планетографии и планетологии.

— Значит, хочешь стать исследователем?

— Да, сэр.

— Как я?

— Да, сэр. Как вы.

— Хм-м… Поверишь ли ты, если я скажу, что это была самая большая ошибка в моей жизни?

— А? Нет, сэр.

— Я, в общем-то, и не надеялся. Сынок, самое лучшее было бы — знать тогда то, что я знаю сейчас . Разумеется, это невозможно. Но поверь мне, ты родился не в том веке.

— Как это, сэр?

— Мне кажется, ты романтик. А время сейчас действительно очень романтичное, вот поэтому-то для романтиков теперь просто нет места. Теперь нужны практичные люди. Сто лет назад ты мог бы стать адвокатом, банкиром или профессором, а свои романтические порывы удовлетворять чтением приключенческих книг или мечтами о том, кем бы ты стал, если бы тебе посчастливилось родиться не в такое скучное время. Но сейчас романтика и приключения — часть повседневной жизни, а потому в этой жизни нужны очень практичные люди.

— Но я-то чем плох? — Разговор уже начал раздражать Рода.

— Ничем. Ты мне нравишься, и я не хотел бы, чтобы жизнь обошлась с тобой сурово. Однако для настоящего «выживалы» ты слишком сентиментален и слишком эмоционален.

Мэтсон поднял руку, опередив его желание возразить.

— Подожди-подожди. Я знаю, что ты можешь разжечь огонь при помощи двух сухих слов. И мне лучше других известно о твоих отличных показателях практически по всем предметам. Я не сомневаюсь, что ты сумеешь сделать фильтр для воды голыми руками и знаешь, с какой стороны растет на дереве мох. Но я не думаю, что ты достаточно осторожен, чтобы не купиться на «мировую с медведем».

— Мировую с медведем?..

— Это просто фигура речи, не обращай внимания. Сынок, я думаю, тебе нужно отказаться от экзамена. Если будет необходимо, ты сможешь повторить этот курс в колледже.

Род упрямо затряс головой, и Мэтсон тяжело вздохнул.

— Я ведь имею право просто отстранить тебя. Может, именно так мне и следует поступить.

— Но почему, сэр?

— В том-то и дело, что я не могу объяснить тебе причину. По оценкам ты один из лучших моих учеников. — Он встал и протянул Роду руку. — Удачи. И помни: если жизнь загонит тебя в тупик, всегда поступай, как сочтешь нужным, и ни о чем не жалей.

Вообще-то, Роду нужно было домой. Его родители жили в пригороде Большого Нью-Йорка, расположенном на плато у Гранд-Каньона, куда вели ворота «Хобокен». Но ему требовалось сделать пересадку в «Эмигрантс-Гэп», и он не удержался от того, чтобы остаться и поглазеть.

Выйдя из подземки, нужно было свернуть направо, подняться лифтовым колесом на следующий уровень и пройти через ворота на Аризону к движущейся полосе. Но он задумался о припасах, снаряжении и оружии для завтрашнего экзамена, и ноги сами повернули налево, к движущейся полосе, ведущей к огромному комплексу планетарных ворот.

Род сразу пообещал себе, что задержится только на десять минут: не хотелось опаздывать к обеду. Он просочился через толпу и оказался в зале — на зрительной трибуне над эмиграционным ярусом. Комплекс был новый, его открыли только в шестьдесят восьмом. Раньше эмиграционный пункт располагался в Джерси, в нескольких километрах от питавшего его реактора, но теперь там занимались только транспортировкой в пределах Земли и торговлей с Луной.

Трибуна была выстроена прямо напротив шести пространственных ворот и вмещала более восьми тысяч человек, но в тот день половина мест пустовала, а все зрители сбились поближе к центру. Именно там Роду и хотелось устроиться, чтобы видеть все шесть ворот сразу. Он протолкался по среднему проходу и присел у ограждения, но тут заметил, что освободилось место в первом ряду, и рванулся к нему, чуть-чуть опередив мужчину, который кинулся было туда же из соседнего прохода, однако, поняв, что опоздал, остановился и уставился на Рода сердитыми глазами.

Род опустил в щель на подлокотнике несколько монет, и кресло раскрылось. Он сел и огляделся. Место оказалось напротив копии статуи Свободы, родной сестры той, что более века стояла на месте теперешнего кратера Бедлоу. Факел ее почти доставал до потолка, а слева и справа располагались по трое ворот, ведущих к дальним мирам.

Однако на статую Род не глядел; все его внимание приковывали сами ворота. На восточном побережье Северной Америки день близился к концу, и небо затянуло тяжелыми тучами, но ворота номер один открывались в какой-то другой мир, где вовсю светило солнце. Род даже разглядел за ними мужчин, одетых лишь в шорты и солнцезащитные панамы. У ворот номер два вплотную стоял шлюз, на дверях которого были изображены череп с костями и обозначение хлора. Над шлюзом горел красный сигнал, но спустя минуту он погас и сменился голубым. Двери медленно открылись, и оттуда выползла герметичная капсула с дышащим хлором существом. Встречали его восемь землян в парадном дипломатическом облачении, один — даже с золотым жезлом.

Род уже собрался потратить еще одну монету в полплутона, чтобы узнать, кто этот важный гость, но тут его внимание привлекли ворота номер пять. Напротив них, почти под трибуной, установили промежуточные ворота и соединили их высоким забором из проволочной сетки — получилось нечто вроде коридора от ворот до ворот: пятнадцать метров в ширину и семьдесят пять в длину. Загон все время заполнялся людьми, идущими от промежуточных ворот к планетарным и дальше, на какую-то планету за много светолет от Земли. Они словно вытекали из ниоткуда, поскольку позади промежуточных ворот ничего не было, пробегали по загону, как стадо, подгоняемое пастухом, вливались в ворота номер пять и вновь исчезали. Вдоль каждой стены загона растянулся взвод темнолицых монгольских полисменов с палками чуть ли не в рост человека, которыми они то и дело подгоняли эмигрантов, причем старались от души. Почти под самым креслом Рода один из них так сильно ткнул палкой старого кули, что тот споткнулся и упал. Все свои пожитки — имущество, с которым он собирался вступить в новый мир, — старик нес на правом плече, в привязанных к палке двух узлах.

Кули упал на костлявые колени, попытался встать, но его тут же сбили, и он распластался на полу. Род испугался, что его затопчут, но старик как-то умудрился встать — уже без вещей. Он хотел устоять в людском потоке и отыскать свои узлы, но охранник снова ткнул его палкой, и старика, оставшегося с пустыми руками, просто унесло толпой. Он не прошел и пяти метров, как Род потерял его из виду.

Местные полицейские стояли снаружи, но они не вмешивались: узкое пространство от ворот до ворот стало на время экстерриториальным, и местная полиция не имела там власти. Правда, одного из них жестокое обращение со стариком, очевидно, возмутило, и он, прижавшись лицом к сетке, сказал что-то на общеземном языке. Монгольский полисмен резко ответил ему на том же языке, должно быть, послал подальше, отвернулся и принялся орать, толкать переселенцев и лупить их палкой с еще большим остервенением.

Через загон текла толпа — японцы, индонезийцы, сиамцы, выходцы из Восточной Индии, совсем немного евразийцев, но в основном жители Южного Китая. Роду они казались почти одинаковыми — маленькие женщины с младенцами на боку или на спине, а часто с одним на спине и одним в руках, бесконечный поток сопливых бритоголовых детей, отцы семейств с пожитками в огромных тюках или на тачках. Время от времени появлялись заезженные пони, тянущие за собой большие и явно перегруженные повозки на двух колесах, но у большинства переселенцев было с собой лишь то, что можно унести.

Род слышал когда-то, что, если всех живущих на Земле китайцев выстроить в колонну по четыре и заставить двигаться, она так никогда и не кончится, потому что население будет расти быстрее, чем проходит колонна. Род не поленился проверить, посчитал, и оказалось, что это чушь: даже если не учитывать смертность и считать только прирост населения, последний китаец прошел бы в колонне меньше чем через четыре года. Тем не менее, глядя, как толпу людей гонят, словно на бойню скот, Род чувствовал, что в старой байке есть доля правды, хотя математика ее и не подтверждала. Казалось, им не будет конца.

Спустя несколько минут Род все-таки решил потратить еще полплутона — узнать, что происходит, — и опустил монету в щель динамика, встроенного в кресло. В ушах тут же зазвучал голос комментатора:

— …посещение министра. Наследного принца встречали представители Земной Корпорации во главе с самим генеральным директором, а теперь они сопровождают его до шлюзовой камеры анклава планеты Ратун. После телевизионного приема сегодня вечером начнутся переговоры на уровне делегаций. По мнению лиц, близких к генеральному директору, ввиду невозможности конфликта интересов между существами, потребляющими кислород, как мы, и ратунцами, любой исход переговоров будет нам на пользу, вопрос только — в какой степени. Если вы снова обратите внимание на ворота номер пять, мы готовы повторить сообщенные ранее сведения. Ворота номер пять переданы на сорок восемь часов в распоряжение Австралазиатской республики. Временные ворота, которые вы можете видеть внизу, гипершунтированы на определенную точку в центральной Австралии, в пустыне Арунта, где в течение нескольких недель подряд накапливалась в большом лагере эта волна эмигрантов. Его Светлое Величество Председатель Австралазиатской республики Фунг Чи Му информировал Корпорацию, что его правительство планирует осуществить за сорок восемь часов переброску более двух миллионов человек — воистину впечатляющая цифра, более сорока тысяч эмигрантов в час. Общее число переселенцев, запланированное в этом году для всех планетарных ворот — «Эмигрантс-Гэп», «Петр Великий» и «Уитуотерсрэнд», — составляет всего семьдесят миллионов, или в среднем около восьми тысяч человек в час. Это же перемещение предполагает темпы в пять раз более высокие, причем только через одни ворота!

Однако то, что мы наблюдаем — скорость, эффективность и… э-э-э… решительность, присущая этой операции, — похоже, не оставляют сомнений в успехе. Наши данные за первые девять часов свидетельствуют, что эмигранты даже чуть опережают запланированные темпы. За эти же девять часов восемьдесят два эмигранта умерли и сто семь детей родилось в отбывающих семьях. Столь высокая цифра смертности объясняется, разумеется, трудностями, связанными с эмиграционной операцией такого масштаба.

Планета назначения, GO-8703-IV, отныне будет называться Райской Горой. По словам Председателя Фунга, это прекрасная, богатейшая планета, и до сих пор попыток колонизировать ее никто не предпринимал. Корпорацию заверили, что все будущие колонисты являются добровольцами. — Тут Роду показалось, что в голосе комментатора прозвучала ироничная нотка. — Это и понятно, если принять во внимание феноменальное демографическое давление в Австралазиатской республике. Здесь, впрочем, не помешает краткая историческая справка. После высылки остатков прежнего населения Австралии в Новую Зеландию по Бэйпинскому мирному договору первым же удивительным актом нового правительства стало создание огромного внутриконтинентального моря в…

Род приглушил звук и снова посмотрел вниз. Слушать школьную лекцию о том, как австралийскую пустыню превратили в цветущий сад, ему вовсе не хотелось. Тем более что позже сад все равно загадили и превратили в трущобы, где жило больше населения, чем во всей Северной Америке. У ворот номер четыре разворачивались новые события…

Когда он пришел, пространство у ворот номер четыре было занято грузовым конвейером. Теперь же конвейерная лента отползла назад и скрылась в недрах терминала, а у ворот начала выстраиваться эмиграционная группа.

Здесь уже не было никаких нищих беглецов, подгоняемых полисменами. Здесь каждая семья переезжала в собственном фургоне. Широкие, длинные классические фургоны с прочным верхом из стеклоткани и шестеркой лошадей. Угловатые прочные повозки со стальными кузовами и высокими тонкими колесами, запряженные одной или двумя парами. Животные в упряжках — как на подбор: морганы, величественные клайдс — дейлы и миссурийские мулы с сильными спинами, хитрыми недоверчивыми глазами и похожими на кувшин мордами. Между колесами сновали собаки, фургоны были доверху нагружены домашней утварью, снаряжением и детьми. Громко жаловались на несправедливость судьбы куры, гуси и прочая домашняя птица в клетках, привязанных позади фургонов. У одного из них стоял низкорослый шетлендский пони, оседланный, но без седока.

Роду показалось странным, что не видно скота, и он снова прибавил звук, но комментатор по-прежнему бубнил о плодовитости граждан Австралазиатской республики. Приглушив динамик, Род продолжал смотреть. Фургоны, готовые двигаться вперед, выстроились перед воротами в плотную колонну, конец которой исчезал где-то под трибуной. Однако время еще не подошло, и возницы собирались небольшими группками у палатки Армии Спасения под складками туники богини Свободы попить кофе и поболтать. Возможно, подумалось Роду, там, куда они направляются, нет никакого кофе и не будет еще долгие годы, поскольку Земля никогда не экспортировала продовольствие — напротив, продукты питания и радиоактивное топливо служили единственными предметами разрешенного импорта, и, пока колония во Внеземелье не окрепнет настолько, чтобы производить излишки того или другого, она едва ли может рассчитывать на какую-то помощь Земли.

Из-за высокого расхода урана держать межпланетные ворота открытыми выходило слишком накладно, и эти люди, отправляющиеся караваном фургонов осваивать новую колонию, прекрасно понимали, что скорее всего потеряют коммерческие связи с Землей до тех пор, пока у них не появятся излишки ресурсов, которые позволят открывать ворота на регулярной основе. А до того времени они могут полагаться только на самих себя и рассчитывать только на то снаряжение, что берут с собой. Следовательно, лошади в данном случае лучше вертолетов, а кирки и лопаты надежнее бульдозеров. Машины, случается, выходят из строя и требуют сложного оборудования для ремонта, тогда как старые добрые «пожиратели сена» продолжают плодиться сами по себе, едят траву и таскают повозки как ни в чем не бывало.

Мастер Мэтсон как-то сказал на лекции по выживанию, что больше всего в примитивном Внеземелье жизнь осложняет не отсутствие канализации, отопления, энергии или света и не плохие климатические условия — хуже всего бывает, когда нет самых простых вещей вроде кофе и табака.

Род никогда не пробовал курить и к кофе тоже относился безразлично, поэтому плохо понимал, как это можно переживать из-за таких мелочей. Наклонившись в кресле, чтобы лучше видеть пространство за воротами, он пытался угадать, в чем причина задержки. Изогнутый дугой брезентовый верх первого «корабля прерий» загораживал ворота, Род почти ничего не видел, но похоже было, оператор ошибся при настройке фазы и небо с землей поменялись местами. Внепространственная коррекция, необходимая, чтобы совместить две точки на различных планетах, отстоящих на многие световые годы друг от друга, требовала не только колоссальных затрат энергии, но и невероятной точности, а это уже область высшей математики и высокого искусства. С математикой прекрасно справлялись машины, но окончательную настройку всегда осуществляли операторы — как говорится, при помощи молитвы и интуиции.

Помимо тех движений в пространстве, что совершает каждая из связываемых планет, — векторов, которые легко можно складывать и вычитать, — необходимо учитывать еще и вращение планет вокруг оси. Главная проблема заключается в том, чтобы последняя гиперпространственная складка обеспечила касание планет по внутренней стороне окружности большей из них точками, где установлены ворота, причем планеты должны вращаться в одну сторону и оси их должны быть параллельны. Теоретически возможно совместить точки и при вращении в противоположные стороны — для этого достаточно лишь искривить бесплотную ткань пространства-времени, чтобы «реальные» движения планет совпали, — однако на практике это не только слишком расточительно в плане энергии, но и совершенно непрактично: земля за воротами ускользает в сторону, словно лента движущейся дороги, и то и дело наклоняется под немыслимыми углами.

Впрочем, математики, которую Род уже освоил, все равно не хватало, чтобы по-настоящему оценить всю сложность проблемы. Он только заканчивал среднюю школу и не продвинулся дальше тензорного анализа, статистической механики и обобщенной геометрии шестимерного пространства, а в прикладных дисциплинах остановился на основах электроники, введении в кибернетику и роботостроение и начальном курсе конструирования аналоговых компьютеров. Настоящая математика ждала его впереди. Поэтому он даже не подозревал о своем невежестве и просто решил, что оператор, должно быть, работал «левой ногой».

Возницы все еще толпились у палатки, пили кофе и жевали бублики. Большинство мужчин отпустили бороды, и, судя по их длине, партия эмигрантов готовилась к переправке уже несколько месяцев. Капитан группы отрастил маленькую эспаньолку, усы и довольно длинные волосы, но все равно Роду казалось, что тот едва ли намного старше его. Разумеется, это был профессионал, прошедший целый курс необходимых во Внеземелье дисциплин — охота, разведка, элементарные ремесла, оружейное дело, фермерство, оказание первой помощи, групповая психология, тактика группового выживания, закон и еще более десятка различных вещей, без которых не обойтись, когда остаешься один на один с дикой природой.

Одет он был в старинный калифорнийский костюм — может быть, просто для того, чтобы одежда соответствовала скакуну, прекрасной, подобно рассвету, гнедой кобыле. Когда над воротами вспыхнул предупреждающий сигнал, капитан группы вскочил в седло и, продолжая жевать бублик, двинулся вдоль колонны фургонов с последней проверкой. Сидел он прямо, осанисто и очень уверенно. На причудливом низком ремне болтались два пистолета-резака, каждый в украшенной серебром кобуре с такой же отделкой, как на седле и уздечке.

Род невольно задержал дыхание, пока капитан не скрылся под трибуной, затем вздохнул и подумал, а не стоит ли ему самому вместо какой-то более интеллектуальной профессии Внеземелья заняться чем-нибудь таким, что поможет ему стать похожим на этого человека. Он, в общем-то, и не знал пока, кем ему хочется работать: главное — покинуть Землю как можно скорее и очутиться там, далеко, где жизнь бьет ключом.

Эти размышления напомнили ему, что завтра у него важное испытание: через несколько дней он или сможет поступать, куда ему захочется, или… Но об этом лучше не думать. Род понял вдруг, что время уходит, а он даже не решил еще, какое оружие и снаряжение возьмет с собой. У капитана группы, готовящейся к отправке, были пистолеты-резаки… Может быть, и ему стоит взять такой же? Хотя нет, если им придется защищаться, они будут сражаться группой. И такое оружие у их лидера скорее для поднятия авторитета, чем для выживания в одиночку. Что же тогда взять?..

Зазвучала сирена, и возницы вернулись к своим фургонам. На полном скаку вернулся к голове каравана и капитан.

— По места-а-а-ам! Приготовиться! — прокричал он и занял место у самых ворот, лицом к каравану. Кобыла вздрагивала и то и дело переступала ногами.

Из-за стойки в палатке Армии Спасения появилась девушка с маленькой девочкой на руках. Она крикнула что-то капитану, но голос ее до трибуны не долетел.

Однако у капитана голос оказался гораздо громче:

— Номер четыре! Дойл! Ну-ка забери своего ребенка!

Рыжий мужчина с похожей на лопату бородой выскочил из четвертого фургона, со смущенным выражением лица принял ребенка и понес назад под крики, смех и улюлюканье из других фургонов. Затем отдал девочку жене, которая тут же задрала ей платье и хорошенько отшлепала. Дойл забрался на место и взял в руки вожжи.

— Рассчитайсь! — протяжно крикнул капитан.

— Первый!

— Второй!

— Третий!

— Четвертый!

— Пятый!

Голоса ушли под трибуну и дальше, откуда их совсем не было слышно. Однако спустя какое-то время перекличка вернулась в обратном порядке и закончилась громким «Первый!». Капитан поднял правую руку и замер, не сводя глаз с цветовых сигналов над воротами.

Наконец загорелся зеленый. Он резко опустил руку и крикнул:

— Тронулись! Хэй-хэй!

Его кобыла рванулась с места словно на скачках, проскочила перед носом левой ведущей лошади в упряжке первого фургона и очутилась за воротами.

Защелкали бичи. Снизу то и дело доносилось: «Вперед, Молли!», «Вперед, Нед!» или «Но, башкастые!». Караван покатил вперед. К тому времени, когда стоявшие на виду под трибуной фургоны скрылись за воротами и показались остальные, ждавшие в подъездном туннеле, колонна неслась уже галопом. Возницы сидели, упершись ногами в передок, а их жены держали руки на тормозах. Род пытался сосчитать их и добрался до шестидесяти трех, когда последний фургон проехал ворота… и скрылся, оказавшись за полгалактики от Земли.

Вздохнув, Род откинулся на спинку с каким-то теплым чувством в душе, окрашенным необъяснимой грустью, затем прибавил звук.

— …на Нью-Ханаан, первоклассную планету, которую великий Лэнгфорд назвал «розой без шипов». За привилегию строить новую жизнь на этой планете ради будущего своих детей колонисты заплатили высшую ставку в шестнадцать тысяч четыреста плутонов за каждого человека — разумеется, без учета освобожденных от уплаты кооптированных членов группы. Компьютерные центры предсказывают, что высшая ставка будет возрастать в течение еще двадцати восьми лет, и, если вы хотите подарить своим детям бесценное гражданство на Нью-Ханаане, действовать надо сейчас. Всего за один плутон, высланный по адресу «Информация, а/я 1, „Эмигрантс-Гэп“. Округ Нью-Джерси. Большой Нью-Йорк», вы сможете получить прекрасную кассету с видами планеты. Если же вас интересует полный список открытых для колонизации планет плюс отдельный список тех, что будут открыты в ближайшем будущем, добавьте еще полплутона. Те, кто наблюдает сейчас за событиями, о которых рассказывает наша передача, могут получить кассету и дополнительные материалы в фойе большого зала.

Род не прислушивался. Он давно уже выписал себе все бесплатные и большинство платных материалов, что распространялись Комиссией по эмиграции и торговле. Сейчас его больше занимало, почему ворота на Нью-Ханаан не закрылись.

Но загадка прояснилась почти сразу же. От ворот номер четыре до самого туннеля поднялись из пола металлические ограждения, образовавшие длинный коридор, и спустя секунду из ворот вырвался поток ревущего, фыркающего скота — откормленные херефордширские бычки, которые в скором времени должны были превратиться в нежные бифштексы и восхитительное жаркое для богатой, но слегка голодной Земли. За ними и среди них ехали нью-ханаанские погонщики с длинными палками, которыми они подгоняли животных, заставляя их двигаться быстрее несмотря на то, что они теряли при этом в весе: ворота были по-прежнему открыты, и стоимость этой услуги автоматически вычиталась из стоимости скота.

Тут Род обнаружил, что комментатор умолк. Тридцать минут трансляции, за которые он заплатил, истекли. У него тотчас же возникло чувство вины, и он понял, что надо торопиться, иначе можно опоздать к обеду. Род бросился бегом, наступая на ноги и извиняясь направо и налево, и наконец добрался до движущейся полосы к воротам «Хобокен».

Эти ворота, поскольку они предназначались только для перемещения по поверхности Земли, были постоянно открыты и не требовали внимания оператора: две точки, которые они соединяли, располагались на одном и том же жестком основании, на твердой Земле. Род предъявил постоянный билет электронному контролеру и в компании знакомых и незнакомых людей шагнул в Аризону.

Поправка: на почти твердой Земле. Компьютер, управляющий работой ворот, учитывал приливные искажения поверхности, но не мог предвидеть мелкие сейсмические явления. Сделав шаг в Аризону, Род почувствовал, что ноги у него дрогнули, словно при крошечном землетрясении, но спустя мгновение terra снова стала firma. Однако он все еще был в шлюзовой камере с давлением воздуха как на уровне моря. Уловив тепло человеческих тел, механизм закрыл шлюз, и давление снизилось. Род протяжно зевнул, приспосабливаясь к давлению на северном плато Гранд-Каньона, где оно было на четверть меньше, чем в Нью-Джерси. Но даже при том, что ему приходилось путешествовать туда и обратно почти ежедневно, уши каждый раз закладывало, и Род принялся тереть ладонью правое ухо, чтобы избавиться от неприятного ощущения.

Наконец шлюз открылся, и он вышел наружу. Преодолев за долю секунды две тысячи миль, он теперь должен был потратить десять минут на движущийся туннель и еще за пятнадцать дойти пешком до дома. Род решил, что трусцой он все-таки доберется домой вовремя. И, видимо, добрался бы — если бы тем же маршрутом не хотели воспользоваться еще несколько тысяч человек.

Глава 2. Пятый путь.

Ракетные корабли вовсе не покорили космос, они лишь бросили ему вызов. Ракета, покидающая Землю со скоростью семь миль в секунду, слишком тихоходна для огромных просторов, что лежат за пределами планеты. Одна лишь Луна более-менее рядом, и то до нее около четырех дней. До Марса при такой скорости — тридцать семь недель, до Сатурна — бесконечные шесть лет, а до Плутона — почти невозможные полвека. Все — по эллиптическим орбитам, доступным ракетам.

Факельные корабли Ортеги значительно приблизили к нам Солнечную систему. Эти корабли, работающие за счет преобразования массы в энергию по бессмертному эйнштейновскому E = mc2 , уже могли разгоняться на протяжении всего полета, причем с любым ускорением, какое только выдержит пилот. При вполне приемлемом ускорении в одно g ближайшие планеты оказались всего в нескольких часах лета, а дорога до далекого Плутона занимала лишь восемнадцать дней. Человечество словно пересело с лошади на реактивный лайнер.

Люди заполучили дивную новую игрушку, вот только лететь было особенно некуда. С точки зрения человека, Солнечная система — на удивление непривлекательное место. Разумеется, кроме прекрасной, зеленой, щедрой Земли. Жители Юпитера с их стальными мышцами прекрасно чувствуют себя при силе тяжести в два с половиной раза больше нашей и в совершенно ядовитой атмосфере. Марсиане отлично живут почти что в вакууме, а лунные ящерицы — так те и вообще не дышат. Но все эти планеты — не для людей.

Людям нужна кислородная планета недалеко от звезды класса G, и чтобы температура не очень сильно отклонялась от точки замерзания воды. Короче, такая, как Земля.

Однако если вы уже здесь, зачем лететь куда-то еще? А затем, что у людей рождаются дети, много-много детей. Мальтус писал об этом уже давно: производство продовольствия растет в арифметической прогрессии, в то время как численность человечества — в геометрической. К Первой мировой войне половина планеты уже находилась на грани голода. Ко Второй мировой численность населения Земли увеличивалась на пятьдесят пять тысяч человек каждый день . А уже перед Третьей мировой войной, в 1954 году, этот прирост составил сто тысяч ртов и животов в день. Тридцать пять миллионов новых людей каждый год… И вскоре население Земли превысило то количество, которое способны прокормить пашни планеты.

Термоядерные бомбы, бактериологическое оружие, нервно-паралитические газы и прочие ужасы, обрушившиеся на человечество позднее, в общем-то, объяснялись не политическими причинами. Истинная картина происходящего напоминала скорее драку нищих из-за корки хлеба.

Автор «Путешествий Гулливера» когда-то мрачно пошутил, предложив откармливать ирландских детишек для английских столов, другие проповедовали менее радикальные меры обуздания роста человечества, но ни одна из них никак не изменила положение на Земле. Жизнь — любая жизнь — имеет два побуждения: выжить и продолжить род. Разум — всего лишь побочный продукт эволюции, бесполезный во всем, кроме служения этим двум целям.

Однако разум можно заставить работать на эти слепые императивы жизни. В нашей Галактике имеется более ста тысяч планет земного типа, и каждая может быть по-матерински добра к человеку, как родная Земля. Факельные корабли Ортеги уже позволяли достичь звезд. Человечество могло колонизировать новые земли в космосе, точно так же, как когда-то миллионы голодных европейцев пересекли Атлантику, чтобы вырастить своих детей в Новом Свете.

Некоторые так и поступили. Сотни тысяч людей. Но даже все человечество целиком, работая как одна команда, не могло строить и запускать по сотне кораблей в день, каждый на тысячу колонистов, день за днем, год за годом и так до бесконечности. Даже когда есть хорошие руки и решимость (а последнего человечеству всегда недоставало), не хватит стали, алюминия и урана во всей земной коре. Не хватит и на одну сотую нужного числа кораблей.

Но разум способен находить решения там, где их, казалось бы, нет. Однажды психологи заперли обезьяну в комнате, оставив ей только четыре возможных пути для побега, а затем уселись наблюдать, какой из четырех она выберет.

Обезьяна нашла пятый путь.

* * *

Доктор Джесс Эвелин Рамсботхэм вовсе не пытался решить проблему высокой рождаемости. Нет, он хотел построить машину времени. И причин для этого у него было две: во-первых, машину времени создать невозможно, во-вторых, в присутствии девушек, достигших брачного возраста, он всегда заикался и очень мучился от того, что у него потеют ладони. Впрочем, сам он даже не подозревал, что первая причина всего лишь компенсирует вторую. Строго говоря, он вообще не подозревал о существовании второй причины — этой темы его сознание старательно избегало.

Бессмысленно строить предположения о том, как повернулась бы история человечества, если бы родители Джесса Эвелина Рамсботхэма назвали своего сына Биллом, а не наградили его двумя девичьими именами. Возможно, он стал бы тогда выдающимся полузащитником и, прославившись на всю Америку, занялся бы в конце концов продажей ценных бумаг, добавляя, как все, детишек к катастрофически растущему населению Земли. Но он стал физиком-теоретиком.

В физике прогресс достигается отрицанием очевидного и принятием на веру невозможного. Любой ученый девятнадцатого века мог бы убедительно объяснить, почему невозможны атомные бомбы, — если бы его, конечно, не оскорбил подобный бессмысленный вопрос. Любой физик двадцатого столетия легко убедил бы вас, что путешествия по времени просто не вписываются в реальную пространственно-времен — ную картину мира. Но Рамсботхэм начал как раз с трех величайших уравнений Эйнштейна — двух уравнений для релятивистского сокращения длины и замедления времени и уравнения, связывающего массу с энергией. В каждом из них фигурирует скорость света, а скорость есть не что иное, как производная первого порядка функции пройденного расстояния от времени. Он переписал уравнения в дифференциальной форме и принялся за математические игры, скормив эти соотношения РАКИТИАКу, дальнему потомку УНИВАКа, ЭНИАКа и МАНИАКа. Работая с уравнениями, Рамсботхэм никогда не заикался, и у него никогда не потели при этом ладони — разве что когда ему приходилось общаться с молодой особой, служившей главным программистом гигантского компьютера.

Его первая рабочая модель дала стасисное, или низкоэнтропийное, поле размерами не больше футбольного мяча: при включении на полную мощность помещенная внутрь сигарета продолжала гореть целую неделю. Через семь дней после начала эксперимента Рамсботхэм достал сигарету, докурил и надолго задумался.

В следующий раз он опробовал машину на однодневном цыпленке, причем в присутствии коллег. Спустя три месяца цыпленок ничуть не вырос и даже не проголодался, во всяком случае не больше, чем любой другой в таком же возрасте. Рамсботхэм поменял фазовое соотношение и настроил аппарат на самый короткий временной интервал, какой только позволяла изготовленная в домашних условиях установка.

В долю секунды недавно вылупившийся цыпленок умер от голода и разложился.

Рамсботхэм понимал, что в данном случае лишь изменил наклон графика, но по-прежнему верил, что вскоре откроет способ перемещения во времени. Долгожданного открытия не произошло, хотя однажды был момент, когда он думал, что это ему все-таки удалось. Как-то раз Рамсботхэм по просьбе коллег повторил эксперимент с цыпленком. Ночью двое из них подобрали ключи к лаборатории, выпустили цыпленка и поместили в стасисное поле яйцо. Возможно, Рамсботхэм навсегда уверовал бы в возможность путешествий во времени и до конца своей жизни исследовал бы тупиковый маршрут, но коллеги сжалились и на его глазах раскололи яйцо — оказалось, оно сварено вкрутую.

Однако Рамсботхэм не сдавался. Он построил модель еще больших размеров, после чего задался целью получить поле особой конфигурации, с некоей воронкой, аномалией (термин «ворота» он, конечно, не употреблял), позволяющей ему самому заходить внутрь и выбираться наружу.

Когда он включил питание, вместо голой стены за двумя изогнутыми магнетодами установки перед ним вдруг предстали удушливые джунгли. Рамсботхэм сразу решил, что это лес каменноугольного периода. Ему нередко приходило в голову, что разница между пространством и временем — лишь свойственный людям предрассудок, но в этот раз он ни о чем таком не задумывался: он просто верил в то, во что ему хотелось верить.

Рамсботхэм схватил пистолет и храбро, но безрассудно полез между магнетодами.

Спустя десять минут его арестовали за ношение оружия в ботаническом саду Рио-де-Жанейро. Незнание португальского только усугубило проблему и продлило срок его пребывания в душной тюремной камере тропической страны, но через три дня он при помощи американского консула все-таки отправился на родину. Всю дорогу до дома Рамсботхэм напряженно думал, исписав при этом несколько блокнотов уравнениями и вопросительными знаками.

Короткий путь к звездам был найден.

Открытия Рамсботхэма устранили основную причину войн и подсказали, что делать со всеми этими милыми детишками. Сотни тысяч планет оказались вдруг не дальше противоположной стороны улицы. Неосвоенные континенты, нетронутые дикие чащи, пышные джунгли, убийственные пустыни, мерзлые тундры, суровые горы — все это лежало теперь прямо за воротами городов, и человечество вновь устремилось туда, где не сияет уличное освещение, где на углу не стоит готовый прийти на помощь полисмен, где и углов-то еще никаких нет. Нет ни хорошо прожаренных нежных бифштексов, ни ветчины без костей, ни упакованной, готовой к употреблению пищи для изысканных умов и изнеженных тел. Двуногому всеядному вновь понадобились его кусающие, рвущие звериные зубы: человечество выплеснулось в большой мир (как это уже случалось раньше), где действуют законы «убей, или будешь убит», «съешь, или будешь съеден».

Однако человечество обладает огромным талантом выживать. Человечество, как всегда, приспособилось к новым условиям, и наиболее урбанизированная, механизированная и цивилизованная культура за всю его долгую историю начала учить своих лучших детей, своих потенциальных лидеров, выживать в примитивных условиях, когда обнаженный человек выходит один на один с дикой природой.

* * *

Разумеется, Род Уокер знал о докторе Дж. Э. Рамсботхэме, так же как знал он имена Эйнштейна, Ньютона или Колумба, но вспоминал о нем не чаще, чем, скажем, о том же Колумбе. Для него они были просто образами из книг, историческими личностями, грандиозными фигурами прошлого. Совершенно не задумываясь, он каждый день проходил ворота Рамсботхэма между Джерси и движущейся полосой в Аризоне — так же как его предшественники пользовались лифтами, не вспоминая человека по имени Отис. И если он когда вспоминал об этом чуде, то с некоторой долей раздражения, потому что выход ворот «Хобокен» в Аризоне был слишком далеко от родительского дома. Здешние ворота назывались «Кайбаб», и располагались они в семи милях к северу от жилища Уокеров.

В то время, когда строился их дом, местность эта была на дальнем конце коммуникационной линии пневмодоставки и прочих городских удобств. Строили его давно, и поэтому гостиная Уокеров стояла на поверхности, тогда как спальня, кладовые и бомбоубежище скрывались под землей. Раньше гостиная торчала на участке голым, будто выточенным из одного куска эллипсоидом, но позже, когда Большой Нью-Йорк стал разрастаться, строительство наземных сооружений, нарушающих целостную картину дикого леса в этом регионе, запретили.

Родители Рода решили подчиниться — до определенной степени — и засыпали купол землей, насадив сверху обычной для здешних мест растительности, но категорически отказались закрывать панорамное окно с видом на Гранд-Каньон, придававшее дому все его очарование. Окружной административный совет пытался заставить их убрать окно, предлагая за свой счет заменить его телеокном, как в других подземных жилищах, но отец Рода слыл упрямым человеком. Он утверждал, что погоду, женщину и вино невозможно заменить чем-то «примерно тем же». Одним словом, окно осталось на месте.

Вернувшись домой, Род обнаружил, что все семейство сидит как раз перед этим самым окном, наблюдая, как движется через каньон грозовой фронт, — мать, отец и, к его удивлению, сестра Элен. Она была на десять лет старше Рода, служила капитаном в корпусе Амазонок и редко показывалась дома.

— Привет, сестренка! Здорово, что ты здесь! Я думал, ты на Тулии… — обрадованно заговорил Род, хотя и понимал, что даже ее приезд не спасет его от распеканий за опоздание.

— Я там и была. Всего несколько часов назад.

Род хотел пожать ей руку, но она сгребла его в охапку, словно медведь, и смачно поцеловала в губы, прижав к рельефному орнаменту на хромированных латах. Элен даже не сняла еще форму, и Род подумал, что она, очевидно, только-только прибыла: во время своих редких посещений сестра обычно расхаживала по дому в халате и шлепанцах. Сейчас она все еще была в бронежилете и форменном килте, а на полу лежали металлизированные перчатки, шлем и пояс с оружием.

— Боже, как ты вырос! — с гордостью произнесла сестра. — Почти догнал меня.

— Уже перегнал.

— Спорим?.. Ну-ка не дергайся, а то руку выверну. Снимай ботинки и давай померяемся спиной к спине…

— Сядьте, дети, — спокойным тоном сказал отец. — Род, ты почему опоздал?

— Э-э-э… — Он уже придумал, как отвлечь внимание родителей рассказом о предстоящем экзамене, но тут вмешалась Элен:

— Ну что ты его спрашиваешь, патер? Если тебе так хочется оправданий, ты их обязательно получишь. Я это поняла, еще когда была младшим лейтенантом.

— Помолчи, дочь. Я вполне способен воспитать его без твоей помощи.

Рода удивила резкая реплика отца, и еще больше удивил ответ Элен.

— Ой ли? — произнесла она каким-то странным тоном.

Род заметил, что мама всплеснула руками, собираясь что-то сказать, затем передумала. Выглядела она расстроенной. Отец и сестра молча смотрели друг на друга. Род в растерянности глядел то на него, то на нее, потом спросил:

— Слушайте, что тут произошло?

— Ничего, — ответил отец, переводя взгляд на него. — Давайте-ка не будем сейчас об этом. Обед ждет. Пойдем, дорогая. — Он повернулся к жене, помог ей встать и предложил руку, собираясь идти.

— Постойте, — нетерпеливо сказал Род. — Я опоздал, потому что проторчал в «Гэп».

— Ладно. Ты прекрасно знаешь, я не люблю, когда ты опаздываешь, но сейчас мы эту тему оставим. — Отец повернулся к лифту.

— Но я еще не все рассказал, пап. Меня не будет дома больше недели.

— Ладно… Что? Что ты сказал?

— Меня какое-то время не будет дома, сэр. Дней десять или больше.

Отец справился с удивлением и покачал головой.

— Каковы бы ни были твои планы, их придется изменить. Сейчас я не могу тебя отпустить.

— Но, пап…

— Извини, но это окончательное решение.

— Но я просто должен , пап!

— Нет.

Род был близок к отчаянью. Но тут неожиданно вступила в разговор сестра:

— Патер, может быть, стоит все-таки узнать, почему он собирается отсутствовать?

— Знаешь что, дочь…

— Пап, завтра у меня экзамен по одиночному выживанию!

Миссис Уокер судорожно вздохнула и заплакала. Отец попытался успокоить ее, потом повернулся к Роду и сказал суровым тоном:

— Ты расстроил маму.

— Но, пап, я… — Род обиженно замолчал. Никого, похоже, не волновало, что думает об этом он сам. А ведь завтра его экзамен, ему завтра «либо выплыть, либо утонуть». Много они понимают…

— Вот видишь, патер, — сказала сестра. — Он действительно должен. У него нет выбора, потому что…

— Ничего такого я не вижу! Род, я давно собирался поговорить с тобой, но не думал, что экзамен начнется так скоро. Должен признать, у меня были сомнения, когда я подписывал тебе разрешение на этот курс. Я считал, что в будущем знания могут пригодиться тебе… когда… если ты будешь проходить этот курс в колледже. Но я ни в коем случае не думал позволять тебе сдавать экзамен в рамках школьной программы. Ты еще слишком молод.

От обиды и негодования Род даже не знал, что сказать. И опять за него высказалась сестра:

— Чушь!

— А? Знаешь что, дочь, тебе, пожалуй, следует помнить, где…

— Повторяю: чушь! Любой из девушек моей роты приходилось сталкиваться по крайней мере с такими же трудностями, а многие из них не бог весть на сколько старше братишки. Чего ты добиваешься, патер? Хочешь сломать его?

— У тебя нет оснований… Ладно. Лучше будет, если мы обсудим все это позже.

— Вот и отлично. — Капитан Уокер взяла брата под руку, и они последовали за родителями вниз, в столовую. Обед в доставочных контейнерах уже ждал на столе и еще не остыл. Все встали у своих мест, и миссис Уокер торжественно зажгла Лампу Мира. Семья по традиции исповедовала евангелический монизм, поскольку деды Рода по обеим линиям обратились в эту веру еще во времена второй великой волны прозелитизма, накатившей из Персии в последние десятилетия прошлого века, а отец Рода всегда относился к обязанностям семейного священника весьма серьезно.

По ходу ритуала Род автоматически произносил нужные слова, но мысли его занимали совсем другие проблемы. Сестра вторила отцу от души, но голос матери был едва слышен.

Однако теплый символизм церемонии возымел действие, и Род почувствовал, что немного успокоился. Когда его отец повторил последнее «…единый Господь, единая семья, единая плоть!», ему уже захотелось есть. Он наконец сел и снял крышку со своей тарелки.

Белковая котлета в форме куска жареного мяса, немного настоящего бекона, большая печеная картофелина, жареная зеленая фасоль и несколько кочанчиков брюссельской капусты… У него сразу потекли слюнки, и он потянулся за кетчупом.

Род заметил, что мама ест мало, и это его удивило. Отец тоже едва притронулся к тарелке, но с ним такое случалось часто. Род вдруг понял с каким-то теплым, даже жалостливым чувством, что отец здорово исхудал и поседел. Сколько же ему уже?..

Но вскоре его внимание привлек рассказ сестры.

— …А комендант мне заявляет, что я должна подтянуть дисциплину. Я ей говорю, мол: «Мадам, девушки есть девушки. Если мне придется понижать старшин каждый раз, когда кто-нибудь из них выкинет что-то подобное, у меня скоро останутся одни рядовые. А сержант Дворак — мой лучший бортстрелок…».

— Подожди-ка, — перебил ее отец. — Мне казалось, ты говорила Келли, а не Дворак.

— Ну да. Я намеренно сделала вид, что не понимаю, какого сержанта она имеет в виду. Дворак я уже поймала один раз на том же самом, а Крошка Дворак — она ростом выше меня — это наша главная надежда на армейских соревнованиях. Если бы ее понизили в звании, и она, и мы потеряли бы право на участие. Короче, я сделала большие глаза и решила действовать, как будто ничего не понимаю. Старуха разволновалась, только что ногти не грызет, а я ей говорю, что, мол, обе нарушительницы будут заперты в казарме до тех пор, пока парни из колледжа не установят новую следящую систему. Потом напела ей о милосердии: это, мол, и нам не чуждо, это как мягкий благодатный дождь… Пообещала лично проследить, чтобы ей не пришлось больше краснеть за подобные скандальные — это ее выражение, — скандальные выходки, особенно когда она водит по части командование сектора. Старуха немного еще поворчала — как командир роты, она, мол, ответственна за ее успехи и в случае чего спустит с меня шкуру, — но потом выгнала, сказав, что ей нужно готовить квартальный отчет по обучению личного состава. Я тут же отсалютовала, как на параде, и вылетела оттуда пулей.

— Право, не знаю, — произнес мистер Уокер рассудительно, — стоит ли тебе возражать командиру в подобных случаях. В конце концов, она старше и, очевидно, мудрее тебя.

Элен сложила последние шарики брюссельской капусты маленькой горкой, подцепила вилкой и проглотила одним махом.

— Чепуха! Извини, патер, но, если бы ты проходил воинскую службу, ты бы и сам так думал. Я своих девчонок держу в ежовых рукавицах — отчего они только хвастают, что им достался самый страшный огнеед на двадцати ближайших планетах. Но когда у них неприятности с начальством, я должна их защищать. Всегда может случиться, что мы влипнем в такую ситуацию, когда мне останется только встать во весь рост и идти вперед. Но я этого не боюсь, потому что справа у меня будет Келли, а слева — Дворак, и каждая будет защищать «мамашу Уокер» уже по своей инициативе. Я знаю, что делаю. «Уокеровские Оборотни» — все друг за друга.

— Боже милостивый, дорогая моя. Как мне жаль, что ты выбрала такое… ну, такое опасное призвание.

Элен пожала плечами.

— Уровень смертности у нас такой же, как у всех других: один человек — одна смерть, раньше или позже. А что ты хотела, мам? Чтобы я сидела дома, вязала шарфики и ждала своего принца? Когда на одном только этом континенте женщин на восемнадцать миллионов больше, чем мужчин? В районе боевых действий мужчин всегда больше, и при случае я одного себе заарканю — какой бы я ни была старой уродиной.

— А ты в самом деле оставила бы службу, чтобы выйти замуж? — с любопытством спросил Род.

— Ха! Я даже не остановлюсь пересчитать, все ли у него руки и ноги! Если он еще тепленький и способен кивнуть головой, он обречен. Моя цель — шестеро детей и ферма!

Род окинул ее взглядом.

— Пожалуй, у тебя неплохие шансы. Ты здорово выглядишь, вот только лодыжки толстоваты.

— Ну спасибо, братец. Успокоил. А что у нас на десерт, мам?

— Я не смотрела. Открой, пожалуйста.

Оказалось, на десерт холодные мангорины, что Рода опять-таки обрадовало. Сестра продолжала рассказывать:

— Во время активных действий все не так уж плохо. Вот гарнизонная жизнь и в самом деле выматывает. Девчонки толстеют, становятся небрежны и сцепляются друг с другом просто от скуки. На мой взгляд, эти потери страшнее боевых, и я надеюсь, нашу роту скоро переведут для наведения порядка на планету Байера.

Мистер Уокер взглянул на жену, потом на дочь.

— Мама опять расстроилась, дорогая. Кое-какие темы, что мы сегодня затрагиваем, едва ли годятся для беседы под Лампой Мира.

— Меня спросили — я ответила.

— Может быть, может быть…

— А может быть, пора ее выключить. Все уже поели.

— Если хочешь. Хотя поспешность тут вряд ли уместна.

— Ничего. Господь прекрасно знает, что мы не вечны. — Она повернулась к Роду: — Слабо тебе исчезнуть на какое-то время, братец? Мне нужно поговорить с родителями.

— Ты себя ведешь так, словно я…

— Сгинь. Увидимся позже.

Род ушел, чувствуя себя обиженным, и, выходя из комнаты, заметил, как сестра задула Лампу Мира.

Когда Элен заглянула в его комнату, он все еще составлял список.

— Привет.

— Привет, Элен.

— Чем занимаешься? Думаешь, что взять с собой на «выживание»?

— Вроде как.

— Не возражаешь, если я здесь у тебя устроюсь? — Она скинула с кровати разложенные там вещи и расположилась поудобнее. — Этим мы займемся позже.

Род обдумал сказанное.

— Ты имеешь в виду, что отец не будет больше возражать?

— Точно. Я долбила свое, пока он не узрел наконец свет истины. Но об этом опять же после. Сначала я хочу кое-что тебе сообщить, братец.

— Например?

— Во-первых, наши родители отнюдь не так глупы, как тебе представляется. Собственно говоря, они совсем не глупы.

— А я ничего такого никогда и не говорил! — возразил Род, сознавая с чувством вины, что именно так он совсем недавно думал.

— Нет, конечно. Но я слышала, что происходило перед обедом, и ты тоже слышал. Отец пытался употребить свою власть и не желал ничего слушать. Я не знаю, приходило ли тебе в голову, какая это тяжелая работа — родитель. Может быть, самая тяжелая на свете, особенно если у тебя нет таланта. К отцу это в какой-то мере относится. Он знает свою работу, старается и делает ее добросовестно. По большей части справляется, хотя иногда делает ошибки вроде сегодняшней. Но одного ты еще не знаешь: папа может скоро умереть.

— Что? Как? — Рода словно ударили. — Я не знал, что он болен.

— Так и было задумано. Но не сходи с ума, выход еще есть. Папа сильно болен и может умереть через несколько недель — если только не предпринять решительных шагов. Что они и сделали. Так что успокойся.

Коротко и ничего не скрывая, она обрисовала ему ситуацию: мистер Уокер действительно страдал функциональным расстройством организма, от которого медленно умирал. Болезнь оказалась не под силу современному медицинскому искусству. Он мог протянуть еще несколько недель или месяцев, но в конце концов должен был умереть.

Род уронил голову на руки, проклиная себя за невнимательность. Отец умирал, а он даже ничего не заметил. От него скрыли это, как от малого ребенка, а он оказался слишком глуп, чтобы заметить самому.

Элен тронула его за плечо.

— Не надо. Нет ничего глупее, чем ругать себя, когда от тебя ничего не зависит. В любом случае, мы уже предприняли необходимые шаги.

— Но какие? Ты сама сказала, что медицина бессильна.

— Успокойся и помолчи. Родители хотят совершить прыжок Рамсботхэма с соотношением пятьсот к одному — двадцать лет за две недели. Они уже подписали контракт с «Энтропи Инкорпорейтед». Папа оставил работу в «Дженерал Синтетикс» и сворачивает все остальные дела. В следующую среду они должны распрощаться с сегодняшним миром, поэтому отец и возражал против твоих планов. Он в тебе души не чает. Бог знает почему.

Род пытался разобраться во всех этих свалившихся на него новостях. Временной прыжок… ну конечно же! Отец останется жив еще двадцать лет. Но…

— Послушай, Элен, но ведь это ничего не даст! Я понимаю, двадцать лет, но для них пройдет всего две недели… и отец останется таким же больным. Я знаю о таком случае: для прадеда Хэнка Роббинса сделали то же самое, но он все равно умер, сразу после того, как его достали из стасисного поля. Мне сам Хэнк рассказывал.

Сестра пожала плечами:

— Может быть, это и в самом деле безнадежный случай. Но лечащий врач отца, доктор Хенсли, сказал, что надежда есть… только через двадцать лет. Я ничего не понимаю в медкоррекции метаболизма, но Хенсли уверяет, что медики уже сейчас на грани открытия, а через двадцать лет они залатают отца так же легко, как сейчас людям отращивают новую ногу.

— Ты думаешь, так и будет?

— Откуда мне знать? В таких случаях остается лишь нанять самого лучшего специалиста, а затем поступить, как он посоветует. Если мы этого не сделаем, папа умрет. Потому мы и согласились.

— Да-да, конечно. Мы просто обязаны…

Сестра пристально посмотрела на него и добавила:

— Ладно. Хочешь поговорить с ними?

— Что? — Неожиданный вопрос сбил Рода с толку. — Зачем? Они меня ждут?

— Нет. Я убедила их ничего не рассказывать тебе. А затем пришла сюда и рассказала все сама. Теперь ты можешь поступить, как захочешь, — можешь сделать вид, что ничего не знаешь, а можешь признаться, после чего мама будет весь вечер плакать, а отец наставлять тебя последними «мужскими» советами, которым ты все равно не последуешь. В конце концов около полуночи ты вернешься сюда с совершенно истерзанными нервами и начнешь собираться. Сам решай. Я сделала все, чтобы избавить тебя от этой сцены. Так всем будет легче. По мне, так лучше уходить по-кошачьи.

Род совсем растерялся. Не попрощаться, думал он, будет неестественно, неблагодарно, как-то не по-семейному, но и само прощание казалось невыносимо тягостным.

— Что значит «по-кошачьи»?

— Когда кошка приходит, она устраивает целое представление — тычется носом в ноги, трется вокруг тебя и урчит, как трактор. Но, уходя, она просто уходит и даже не оглядывается. Кошки — животные умные.

— И что…

— Помни еще, — добавила Элен, — что они делают это ради себя. Ты тут ни при чем.

— Но отец просто должен…

— Разумеется, должен, если хочет выздороветь. — Она никак не могла решить, стоит ли упоминать, что стоимость временнуго прыжка оставит Рода практически без средств, но в конце концов пришла к выводу, что это лишнее. — Однако мама ничего такого не должна.

— Как же? Она должна быть с отцом.

— Да? Сам посчитай. Она предпочла оставить тебя одного на двадцать лет, чтобы провести с отцом две недели. Или можно еще так сказать: она предпочитает оставить тебя сиротой вместо того, чтобы овдоветь на двадцать лет.

— Я думаю, ты к ней несправедлива, — медленно произнес Род.

— Я же не критикую. Мама правильно решила. Однако оба они чувствуют себя здорово виноватыми перед тобой и…

— Передо мной ?

— Да, перед тобой. Я уже давно сама по себе. Если ты захочешь все-таки попрощаться, это чувство вины может проявиться и как самооправдание, и как самовластие; они могут выместить свое чувство вины на тебе, и всем от этого будет только плохо. Мне бы не хотелось, чтобы так вышло. Ты теперь — вся моя семья.

— Может быть, ты права.

— Ну не за красивые же глаза мне поставили в свое время высший балл по логике эмоций и военному руководству. Человек — существо не рациональное, а скорее придумывающее рациональные причины своим поступкам. Ладно, давай посмотрим, что ты собираешься брать с собой.

Элен пробежала глазами его список и взглянула на снаряжение.

— Боже, Род, сколько же ты набрал барахла! Прямо как Твидлдам, который собрался на битву, или Белый Рыцарь!

— Вообще-то я собирался сократить список, — ответил Род смущенно.

— Надеюсь!

— Послушай, Элен, а какое мне лучше взять ружье или пистолет?

— Что? На кой черт тебе ружье?

— Ну как же? Я ведь неизвестно с чем там могу столкнуться. Дикие звери и все такое. Мастер Мэтсон подтвердил, что мы должны опасаться диких животных.

— Я сомневаюсь, что он посоветовал бы тебе брать с собой ружье. Судя по его репутации, Мэтсон — человек практичный. В этом путешествии, дите ты малое, тебе отводится роль кролика, пытающегося убежать от лисы. Запомни, ты — не лиса.

— В смысле?

— Твоя единственная задача — остаться в живых. Не проявлять чудеса храбрости, не сражаться, не покорять планету, а только остаться в живых. В одном случае из ста ружье может спасти тебе жизнь, в остальных девяноста девяти оно лишь втянет тебя в какую-нибудь глупую историю. Мэтсон, без сомнения, взял бы ружье, да и я тоже. Но мы-то уже стреляные воробьи, мы знаем, когда не надо им пользоваться. И еще учти. В зоне проведения испытаний будет полно молодых сопляков, которым не терпится пострелять. Если тебя кто-нибудь подстрелит, уже не будет иметь никакого значения, есть у тебя ружье или нет, — ты будешь мертв. Но если оно у тебя будет, ты почувствуешь себя этаким суперменом и когда-нибудь просто забудешь про маскировку. Когда у тебя нет ружья, ты знаешь , что ты — кролик, и ты всегда осторожен.

— А ты сама брала ружье, когда сдавала «выживание»?

— Брала. И потеряла его в первый же день. Чем спасла себе жизнь.

— Как это?

— Я просто убежала от бессмеровского гриффина, а было бы у меня ружье, наверняка попыталась бы его пристрелить. Слышал про бессмеровских гриффинов?

— Э-э-э… Спика-пять?

— Спика-четыре. Я не знаю, как много экзозоологии вам сейчас преподают, но, глядя на наших рекрутов-недоучек, можно подумать, что в рамках этой новомодной системы «функционального образования» вообще запретили учиться и занимаются только развитием нежной трепетной личности. Ко мне однажды попала девица, которая хотела… Впрочем, ладно. Про гриффинов я тебе скажу самое главное: у них попросту нет ни одного жизненно важного органа. Нервная система у этих тварей децентрализована, и система ассимиляции тоже. Есть только один способ быстро убить гриффина — пропустить его через мясорубку, а стрельба для него — как щекотка. Но я тогда этого не знала и, будь у меня ружье, наверняка узнала бы, только вряд ли кому уже рассказала. А так он загнал меня на дерево на трое суток, что пошло на пользу моей фигуре и дало мне время поразмыслить о философии, этике и практических принципах самосохранения.

Род не стал спорить, но по-прежнему считал, что огнестрельное оружие — штука очень удобная и полезная. Когда на бедре висит пистолет, он всегда чувствовал себя выше, сильнее, увереннее — одним словом, хорошо себя чувствовал. И вовсе не обязательно его применять, кроме, может быть, самых крайних случаев. Род прекрасно знал, как важно уметь маскироваться и прятаться; никто в группе не умел подкрадываться так же незаметно, как он. Сестра, конечно, отличный солдат, но и она знает не все…

Однако Элен продолжала:

— Я знаю, какое это приятное чувство, когда на боку пистолет. Сразу чувствуешь, что глаза у тебя мечут молнии, роста в тебе три метра, хвост трубой и весь ты покрыт волосами, как пещерный человек. Ты готов ко всему, и тебе даже хочется приключений. Вот тут-то и кроется опасность, потому что все это тебе только кажется. Ты — слабый, голый эмбрион, которого на удивление легко убить. Ты можешь таскать с собой штурмовое ружье с прецизионным прицелом на два километра и протонные заряды, способные взорвать целую гору, но у тебя все равно нет глаз на затылке, как у птицы-януса, и в темноте ты все равно не видишь, как пигмеи Тетиса. Пока ты целишься во что-нибудь впереди, смерть запросто может подкрасться сзади.

— Да, однако вся твоя рота ходит с ружьями, сестренка.

— С ружьями, радарами, гранатами, приборами ночного видения, газами, помехопостановщиками и еще всякими штуками, которые мы без особой в том уверенности считаем секретными. Ну и что? Тебе же не крепость штурмовать. Иногда мне приходится посылать девчонок на разведку. Задача: попасть туда, заполучить информацию и вернуться живой. Как, ты думаешь, я их снаряжаю?

— Э-э-э…

— А вот как. Прежде всего, я никогда не выбираю ретивых молодых рекрутов. Я посылаю кого-нибудь из закаленных ветеранов, которых очень трудно убить. Она раздевается до исподнего, красит кожу в темный цвет — если кожа уже не темная — и отправляется на разведку с голыми руками, иногда босиком, безо всего вообще. Я еще не потеряла так ни одного разведчика. Когда ты беспомощен и не защищен, у тебя действительно отрастают глаза на затылке, а нервные окончания сами тянутся во все стороны и буквально ощупывают местность. Мне эту науку преподала, еще когда я сама была хвастливым зеленым рекрутом, сержант, очень опытная женщина, которая по возрасту годилась мне в матери.

На Рода это произвело впечатление, и он медленно произнес:

— Мастер Мэтсон сказал, что, будь его воля, он отправил бы нас на испытания с голыми руками.

— Доктор Мэтсон — разумный человек.

— Хорошо, а что бы взяла ты сама?

— Повтори мне условия.

Род перечислил пункты объявления об экзамене. Элен сдвинула брови.

— Не так уж много данных… От двух до десяти дней означает скорее всего пять. Климат вряд ли будет слишком суровый. Я надеюсь, у тебя есть термокостюм.

— Нет, но у меня есть военный комбинезон. Я подумал, что возьму его с собой, а затем, если зона испытаний окажется не очень холодной, оставлю у ворот. Жалко будет его потерять: он всего полкило весит, да и стоит недешево.

— На этот счет не беспокойся. В чистилище хорошая одежда все равно ни к чему. О'кей, кроме комбинезона, я бы взяла еще четыре килограмма продовольствия, пять литров воды, два килограмма всякой всячины вроде таблеток, спичек и прочих мелочей — все в жилете с карманами — и нож.

— Это не так много на пять дней, тем более на десять.

— Но это все, что ты сможешь унести, не потеряв способности быстро передвигаться. Давай-ка посмотрим, что у тебя за нож.

У Рода было несколько ножей, но один он считал действительно «своим» — изящный, на все случаи жизни, с лезвием из молибденовой стали в 21 сантиметр длиной и отличной балансировкой. Он передал нож сестре, и она качнула его на ладони.

— Неплохо, — сказала Элен и огляделась.

— Вон там, у вытяжки, — подсказал Род.

— Вижу. — Она метнула нож, и лезвие, воткнувшись в мишень, вздрогнуло и зазвенело. Элен протянула руку вниз и достала из сапога еще один.

— Этот тоже неплох. — Второй нож воткнулся в мишень на расстоянии ширины лезвия от первого.

Элен выдернула их и, взяв в каждую руку по ножу, остановилась посреди комнаты, оценивая балансировку каждого, затем перевернула свой рукоятью вперед и протянула Роду.

— Это мой любимый нож, «Леди Макбет». Я брала его с собой, когда сдавала выживание. Возьми, он тебе пригодится.

— Ты хочешь поменяться ножами? Ладно. — Роду было немного жаль расставаться с «Полковником Боуи», и он опасался, что другой нож может его подвести, но от такого предложения не отказываются. Во всяком случае, когда предлагает родная сестра.

— Бог с тобой! Разве я могу лишить тебя твоего собственного ножа, да еще перед самым «выживанием»? Возьми оба, малыш. Ты не умрешь с голода или от жажды, но запасной нож, может статься, окажется для тебя дороже, чем его вес в тории.

— Спасибо, сестренка. Но я тоже не могу взять твой нож: ты говорила, что вас ждут скоро активные действия. Возьму запасной из своих.

— Мне он не понадобится. Девчонки годами уже не дают мне случая воспользоваться ножом. Так что пусть «Леди Макбет» будет на экзамене с тобой. — Она вытащила из сапога ножны, спрятала туда нож и вручила его Роду. — Носи на здоровье, брат.

Глава 3. Через туннель.

На следующее утро Род прибыл к воротам «Темплтон», чувствуя себя далеко не в лучшей форме. Он собирался хорошенько выспаться перед испытанием, но приезд сестры и ошеломляющие семейные перемены эти планы нарушили. Как большинство детей, Род воспринимал семью и дом как нечто незыблемое. Он не особенно много думал об этом и на сознательном уровне не особенно ценил то, что у него есть, — не больше, скажем, чем рыба думает о воде. Семья, дом — они просто всегда были.

А теперь вдруг исчезли.

Они с Элен проговорили допоздна, и у сестры в конце концов появились серьезные сомнения насчет того, стоило ли сообщать Роду о переменах накануне экзамена. Незадолго до того она все взвесила и решила, что так «правильно», а чуть позже действительность в который раз продемонстрировала ей горькую древнюю истину: «правильное» и «неправильное» иногда познается лишь задним умом. Просто нечестно, подумалось ей, забивать Роду голову сомнениями и переживаниями перед самым экзаменом. Но и отпустить его, ничего не сказав, чтобы он вернулся потом в опустевший дом, тоже казалось нечестным.

А решать надлежало ей. Еще в первой половине того дня она стала его опекуном. Необходимые бумаги были уже подписаны и скреплены печатями; суд это решение утвердил. И теперь Элен вдруг обнаружила, что жизнь «родителя» состоит отнюдь не из одних лишь удовольствий. Гораздо больше это напоминало душевные переживания, выпавшие на ее долю, когда ей впервые пришлось участвовать в заседании трибунала.

Поняв, что ее «ребенок» никак не успокаивается, она настояла, чтобы он лег в постель, и долго гладила по спине, повторяя гипнотические команды: «Спать, спать, спать…» Затем, когда ей показалось, что Род уснул, Элен тихо вышла из комнаты.

Однако Род не уснул; ему просто захотелось побыть одному. И, наверно, еще целый час мысли его метались от бесполезных предположений о болезни отца к таким же бесполезным попыткам представить, что ждет его утром… Как, интересно, встретятся они через двадцать лет? Ведь ему будет почти столько же, сколько маме…

Он наконец осознал, что ему надо спать, и принялся внушать себе, что пора успокоиться, изгнать тревожные мысли и уйти в гипнотический транс. Времени на это ушло гораздо больше, чем обычно, но в конце концов Род провалился в большое золотистое облако сна.

Проснулся он лишь от второго сигнала будильника, но даже после холодного колючего душа глаза слипались и очень хотелось спать. Род посмотрел на себя в зеркало и решил, что там, куда он отправляется, можно ходить небритым, да и времени оставалось мало. Потом все-таки решил побриться, болезненно переживая из-за редкой мальчишеской поросли на щеках.

Мама еще не встала, но она никогда и не просыпалась так рано. Отец последнее время почти не завтракал, и Рода вдруг кольнуло воспоминание, отчего это. Но он ожидал, что сестренка все-таки выйдет попрощаться. В довольно мрачном настроении он прошел в столовую, снял крышку со своего подноса и обнаружил, что мама забыла заказать завтрак, а такое на его памяти случалось, может быть, всего раз или два. Род сделал заказ сам и сел ждать — еще десять минут потерянного времени.

Элен — на удивление, не в халате, а в платье — появилась, когда он уже собирался уходить.

— Доброе утро.

— Привет, сестренка. Тебе, видимо, придется заказывать утреннюю кормежку самой. Мама забыла, а я не знал, что ты захочешь.

— Я уже давно позавтракала. Ждала, когда ты соберешься. Хотела проводить.

— Ладно. Пока. Я уже опаздываю. Надо бежать.

— Я тебя не задержу. — Она подошла и обняла Рода. — Не дрейфь, парень. Это самое главное. От волнения умирают чаще, чем от ран. И если придется бить, бей ниже пояса.

— Хорошо. Я запомню.

— Запомни. Я продлю свой отпуск, чтобы встретить тебя, когда ты вернешься. — Она поцеловала его и добавила: — А теперь беги.

Доктор Мэтсон сидел за столом рядом с помещением, где выдавали снаряжение, и отмечал в своем списке прибывших. Когда появился Род, он оторвал взгляд от бумаг и сказал:

— Привет, Уокер. Я думал, ты все-таки решил поступить разумно.

— Извините, сэр, что я опоздал. Дома много всякого произошло.

— Не беспокойся. Я однажды знал человека, которого не расстреляли на рассвете, потому что он проспал.

— В самом деле? Кто это?

— Один молодой парень, которого я знал. Я сам.

— Не может быть, сэр. Вы хотите сказать, что вас…

— Увы, я все это придумал. Хорошие истории редко бывают правдивы. Давай беги в амбулаторию и проходи обследование, пока они там совсем не разозлились.

Рода простукивали, просвечивали, затем снимали какие-то волнистые графики мозговой активности и подвергали всяким другим издевательствам, какие обычно придумывают врачи. Старший из них послушал его сердце и потрогал влажную ладонь.

— Боишься, сынок?

— Конечно, боюсь, — буркнул Род.

— Ну и хорошо. Если бы ты не боялся, я бы не допустил тебя до экзамена. Что за повязка у тебя на ноге?

— Э-э-э… — Бинтовая повязка скрывала подаренный Элен нож, «Леди Макбет», в чем Род и признался с глуповатым видом.

— Сними.

— Сэр?

— Мне приходилось иметь дело с кандидатами, которые выкидывали подобные фокусы, чтобы что-то скрыть. Так что давай посмотрим.

Род принялся разматывать повязку. Врач молчал, пока не убедился, что Род действительно прячет там нож, а не заживающую рану.

— Можешь одеваться и идти к своему инструктору.

Род надел жилет с карманами, туго набитыми пайками и всякой всячиной, затем пристегнул к ремню флягу — гибкий пояс из пластиковых контейнеров, каждый на пол-литра жидкости. Вес распределялся на два плечевых ремня, и по одному из них, слева, шла трубка, через которую можно была пить, не снимая пояса. Он планировал растянуть этот скудный запас воды на все время испытания, чтобы избежать риска, связанного с грязными водоемами, и еще большей опасности, которая может подстерегать у водопоя. Если, конечно, там, куда их отправят, вообще можно будет найти воду.

Вокруг пояса Род обмотал двадцать метров тонкой, легкой, но очень прочной веревки. Трусы, рубаха с длинными рукавами поверх жилета, штаны и сапоги-мокасины — вот и вся экипировка. «Полковник Боуи» висел на поясе. В полном снаряжении Род выглядел несколько полнее, чем на самом деле, но снаружи было видно только нож. Комбинезон он нес на левой руке: очень удобная и полезная штука — капюшон, пристроченные ботинки и перчатки, которые, однако, можно отстегнуть, если надо делать что-то голыми руками, — но слишком уж теплая, чтобы надевать до тех пор, пока он действительно не понадобится. Род прекрасно понимал, что даже эскимосы боятся потеть.

Доктор Мэтсон ждал у входа на склад.

— Опоздавший мистер Уокер, — прокомментировал он, затем взглянул внимательно на раздутый торс Рода. — Бронежилет, сынок?

— Нет, сэр. Жилет с припасами.

— И сколько ты на себя нагрузил?

— Одиннадцать килограммов. В основном вода и сухие пайки.

— Хм-м, неплохо. Но снаряжение покажется тебе тяжелее гораздо раньше, чем оно станет легче. Никаких скаутских наборов для первопроходцев? Никаких надувных вигвамов?

— Нет, сэр. — Щеки у Рода налились краской.

— Можешь оставить теплый комбинезон. Я отправлю его тебе домой почтой.

— Спасибо, сэр. — Род передал ему комбинезон и добавил: — Я не был уверен, что он понадобится, но на всякий случай прихватил с собой.

— Он тебе уже понадобился.

— Сэр…

— Сегодня утром я выгнал пятерых, что явились без теплого снаряжения, и еще четверых, что явились со скафандрами. И тех и других за глупость. Им следовало понимать, что школьный совет просто не выбросит их в вакуум, в хлорную атмосферу или еще куда-нибудь в таком же духе без предупреждения об условиях экзамена. Нам нужны выпускники, а не жертвы. А вот холодный климат — это как раз в пределах условий.

Род снова взглянул на свой комбинезон.

— Вы уверены, что он мне не понадобится, сэр?

— Абсолютно. Но если бы ты его не взял, я бы тебя не допустил. А теперь иди получи огнестрельное. Оружейнику не терпится закрыть лавочку. Что ты решил взять?

Род с трудом сглотнул.

— Я решил не брать с собой огнестрельного, Мастер… виноват, доктор.

— Ты можешь смело называть меня по прозвищу, но только после экзамена. Однако твое решение меня заинтересовало. Как ты до этого додумался?

— М-м-м… видите ли, сэр… Короче, так посоветовала мне сестра.

— В самом деле? Мне непременно нужно встретиться с твоей сестрой. Как ее зовут?

— Штурмовой капитан Элен Уокер, — гордо ответил Род. — Корпус Амазонок.

Мэтсон записал.

— Ладно, иди. Сейчас будут разыгрывать очередь.

Род замялся.

— Простите, сэр, — у него вдруг возникло какое-то недоброе предчувствие, — но если бы я брал с собой огнестрельное оружие, что бы вы мне посоветовали?

Мэтсон тут же скорчил недовольную мину.

— Я целый год скармливал вам с ложечки все то, что узнал на собственной шкуре. А теперь подходит экзамен, и ты спрашиваешь у меня ответ, который должен знать сам. Я так же не вправе отвечать на твой вопрос, как не вправе был давать вчера советы насчет теплой одежды.

— Извините, сэр.

— Ты можешь, конечно, спросить. Только я на такой вопрос не отвечу. Давай-ка переменим тему. Эта твоя сестра, должно быть, очень славная девушка…

— Да, сэр, так оно и есть.

— М-да. Если бы я встретил такую девушку раньше, возможно, я не был бы сейчас старым чокнутым холостяком… Ладно, иди тяни свой номер. Первый отбывает через шесть минут.

— Да, доктор.

По дороге к воротам Род миновал палатку, что поставил у дверей школьный оружейник, в этот момент он как раз протирал бесшумный «Саммерфилд». Род поймал его взгляд.

— Привет, Пушкарь!

— Привет, парень. По-моему, ты опаздываешь. Что будешь брать?

Род пробежал глазами по рядам сверкающих смертоносных игрушек. Может быть, какой-нибудь маленький игломет с ядовитой обоймой… Ведь вовсе не обязательно его использовать…

Тут он вдруг понял, что доктор Мэтсон все-таки ответил на его вопрос, или, во всяком случае, намекнул.

— Нет, спасибо, Пушкарь. У меня уже есть все, что нужно.

— О'кей. Удачи тебе и возвращайся скорей.

— Спасибо, — еще раз поблагодарил Род и вошел в зал, где размещались ворота.

Факультативный курс слушали более пятидесяти человек; дожидаясь начала экзамена, по залу расхаживали человек двадцать. Не успел Род оглянуться, как его позвал дежурный.

— Идите сюда! Тяните номер!

Номера тянули из большой чаши с капсулами. Род сунул туда руку, достал капсулу и раскрыл.

— Номер семь.

— Счастливый номер. Поздравляю! Ваше имя и фамилия?

Род назвался и повернулся к залу, ища, куда бы присесть, поскольку ждать ему оставалось еще минут двадцать. Потом принялся с интересом разглядывать однокашников: кто что посчитал необходимым взять с собой для выживания в «любых условиях».

Иоганн Браун сидел между двух пустых сидений, а причина, почему никто не пожелал занять эти места, устроилась на полу у его ног — здоровый, крепкий боксер с недобрым взглядом. Через плечо у Брауна висела «Молния» модели «Дженерал Электрик», тяжелый разрядник с телескопическим прицелом и фокусировкой огневого конуса. Энергоблок Браун надел на спину вместо рюкзака. На пояс он прицепил бинокль, нож, аптечку и три сумки.

Род остановился, с восхищением разглядывая ружье и одновременно прикидывая, сколько же эта замечательная игрушка может стоить. Собака подняла голову и зарычала.

Браун успокаивающе положил руку ей на затылок.

— Держись подальше, — предупредил он. — Тор признает только меня одного.

Род сделал шаг назад.

— А ты неплохо вооружился, Иоганн.

Тот самодовольно улыбнулся.

— Мы с Тором собираемся жить охотой.

— С такой пушкой он тебе просто не нужен.

— Еще как нужен. Он у меня вместо сигнализации. Рядом с ним я могу спать спокойно. Рассказать, что он умеет, так ты не поверишь! Тор ничуть не глупее большинства людей.

— Ничего удивительного.

— Мастер было развыступался, что мы вдвоем, мол, уже группа и должны проходить ворота по отдельности. Ну я ему объяснил, что, если нас попытаются разделить, он тут всех разорвет в клочья. — Браун погладил собаку по ушам. — Так что один Тор стоит целого взвода пехоты.

— Слушай, а дашь попробовать стрельнуть из этой штуковины? Я имею в виду, когда мы вернемся?

— Ради бога. Отличная игрушка. Воробья в воздухе берет так же легко, как лося за километр… Знаешь, что-то Тор нервничает. Позже поговорим.

Род понял намек, прошел дальше и сел, оглядываясь по сторонам и все еще надеясь найти напарника. Около закрытых ворот стоял священник, на коленях перед ним получал благословение кто-то из экзаменующихся. Еще четверо ждали поодаль.

Затем парень, что был перед священником, поднялся на ноги, и Род торопливо вскочил.

— Эй! Джимми!

Джимми Трокстон обернулся, поискал его глазами и, улыбнувшись, бросился к нему.

— Привет, Род! Я уж думал, что ты увильнул и оставил меня одного. Ты еще ни с кем не договорился?

— Нет.

— Предложение еще в силе?

— А? Конечно!

— Блеск! Я, когда пойду через ворота, могу объявить, что мы в паре, если только у тебя не второй номер. У тебя не второй?

— Нет.

— Отлично. Потому что у меня…

— НОМЕР ОДИН! — выкрикнул дежурный у ворот. — Трокстон, Джеймс.

Джимми Трокстон даже вздрогнул от неожиданности.

— Вот видишь!

Он поддернул пояс с пистолетом, повернулся к раскрытым воротам и, бросив через плечо: «Увидимся на той стороне!» — шагнул вперед.

Род успел крикнуть: «Джимми, как мы найдем…», но было уже поздно. Ладно, подумал он, если Джимми хоть что-нибудь соображает, у него хватит ума проследить, куда перемещаются ворота.

— Номер два! Мшийени, Каролина.

В противоположном конце зала поднялась высокая зулусская девушка, о которой Род думал днем раньше как о возможном напарнике, и направилась к воротам. Одета она была в рубашку и шорты — ни обуви, ни перчаток. Оружия тоже не было видно, но в руках Каролина держала небольшую сумку.

— Эй, Кэрол! — крикнул кто-то. — Что у тебя в сумочке?

— Камни, — ответила она с улыбкой.

— Да брось ты! Наверно, сандвичи с ветчиной. Сбереги один для меня!

— Я сберегу для тебя камень, милый.

Совсем незаметно пролетели минуты, и дежурный выкрикнул:

— Номер семь! Уокер, Родерик.

Род торопливо подошел к воротам. Дежурный сунул ему какую-то бумагу, потом пожал руку.

— Удачи, парень! Не зевай! — С этими словами он хлопнул Рода по спине и подтолкнул ко входу.

Оказавшись по ту сторону ворот, Род, к своему удивлению, обнаружил, что по-прежнему находится в помещении. Но еще более неожиданным оказались тошнота и головокружение: сила тяжести была явно меньше земной.

С трудом удерживая внутри себя завтрак, он лихорадочно соображал, что происходит. Где он? На Луне? На одном из спутников Юпитера? Или где-то еще?

Скорее всего на Луне. Большинство дальних прыжков совершалось через Луну, чтобы избежать ошибок в настройке и не отправить путешественника ненароком куда-нибудь на светило, особенно если система состоит из двух звезд. Но не оставят же его здесь! Мэтсон обещал, что безвоздушных планет не будет.

На полу лежала пустая сумка, и Род догадался, что это, должно быть, сумка Каролины. Наконец он вспомнил про бумагу, что вручили ему при входе, и взглянул на листок.

ЭКЗАМЕН НА ВЫЖИВАНИЕ В ОДИНОЧКУ.

Инструкция по возвращению.

1. Вы должны пройти через дверь впереди в течение отпущенных вам трех минут — прежде чем появится следующий экзаменуемый. Задержка свыше трех минут означает полную дисквалификацию.

2. Возврат будет объявлен традиционными звуковыми и световыми сигналами. Предупреждение: местность остается опасной и после подачи сигнала.

3. Выходные ворота не будут совпадать со входными. Выход может находиться в пределах двадцати километров в направлении восхода.

4. За воротами нет подготовленной зоны. Испытания начинаются сразу же! Остерегайтесь стоборов. Удачи!

Б.П.М.

Все еще борясь с подступающей тошнотой, Род продолжал разглядывать инструкцию, но тут в противоположном конце длинной узкой комнаты, где он находился, открылась дверь и оттуда донесся мужской голос:

— Быстрее! А то потеряешь право на участие.

Род торопливо бросился вперед, споткнулся, затем, пытаясь сохранить равновесие, перестарался и снова чуть не упал. Ему уже доводилось бывать в условиях пониженной гравитации во время экскурсий, и один раз родители брали его с собой в отпуск на Луну, но он все равно не привык к малой силе тяжести и с трудом доскользил до двери.

За ней оказалось еще одно помещение с воротами. Дежурный взглянул на таймер на стене и сказал:

— Двадцать секунд. Инструкцию надо вернуть.

Род вцепился в лист бумаги. «Двадцать секунд, но мои»… в пределах двадцати километров в направлении восхода … Условно — на востоке. Пусть будет «восток». Но что это за чертовщина такая — стобор?

— Время! Время! — Дежурный выхватил у него инструкцию, створки откатились в стороны, и Рода толкнули через раскрытые ворота.

Упал он на четвереньки: сила тяжести за воротами оказалась почти земная, и неожиданная перемена застала Рода врасплох. Однако он остался лежать — молча, неподвижно, — потом быстро огляделся. Вокруг раскинулась широкая равнина с высокой травой, кое-где торчали над морем травы деревья и кусты, а дальше начинался густой лес.

Род выгнул шею и посмотрел назад. Планета земного типа; почти нормальная сила тяжести; в небе — солнце, возможно, звезда класса G; обильная растительность, но пока никаких признаков фауны — впрочем, это еще ничего не значит, в пределах слышимости могут бродить сотни зверей. Даже этот чертов стобор.

Ворота остались позади. Их темно-зеленые створки, казалось, вот они — рядом, а на самом деле они были далеко-далеко. Ворота висели над высокой травой, ни на чем не держась, и явно не вписывались в примитивный пейзаж. Зная об их одностороннем контакте с этим миром, Род подумал было отползти за ворота, чтобы, оставаясь невидимым, видеть через занятое ими пространство, кто появится следующим. Эта идея напомнила ему, что сейчас его самого прекрасно видно с той стороны, и он решил двигаться.

Где, интересно, Джимми? Ему следовало бы остаться неподалеку и подождать, когда появится Род. Или же спрятаться где-нибудь поблизости. Единственный верный способ найти друг друга в такой ситуации — это первому подождать второго. Род просто не знал, где искать Джимми.

Он снова огляделся, на этот раз внимательнее, и попытался представить себе, куда мог спрятаться Джимми. Ничего. Никакого намека… Но когда его взгляд вернулся к исходной точке, ворот на месте уже не оказалось.

Род почувствовал, как по его позвоночнику, по кончикам пальцев пробежал холодок страха. Он заставил себя успокоиться, решив, что, возможно, так даже лучше. Исчезновение ворот на самом деле вполне объяснимо: должно быть, их фокусируют заново после каждого испытуемого, чтобы разбросать «выживателей» на расстоянии в несколько километров друг от друга.

Хотя нет, как же тогда «в пределах двадцати километров к восходу»? Это ведь совсем небольшая зона.

Или… Может быть, все получили разные инструкции? В конце концов он признал, что ничего не знает наверняка, и от этого стало даже как-то спокойнее. Род не знал, где он сам, где Джимми или кто-нибудь из его группы. Не знал, что его здесь ждет. В одном лишь он не сомневался: человек может здесь выжить, если будет достаточно сообразителен. И удачлив.

Сейчас перед ним стояла только одна задача: выжить в течение — пусть будет по максимуму — десяти земных дней. Он выбросил мысль о Джимми Трокстоне из головы, выбросил вообще все лишние мысли, оставив только необходимость постоянно быть настороже. Заметив по склоненным венчикам травы направление ветра, он — где ползком, где на четвереньках — двинулся в ту же сторону.

Решение далось нелегко. Первой мыслью было пойти против ветра, потому что это казалось естественным направлением для хищника. Но очень кстати пришелся совет сестры: без ружья или пистолета он чувствовал себя обнаженным и беспомощным, и это напомнило ему, что он сейчас не охотник. Его запах все равно разнесется ветром, и, двигаясь в ту же сторону, он, по крайней мере, мог рассчитывать заранее увидеть подкрадывающегося хищника, тогда как незащищенный тыл будет в относительной безопасности.

Что это такое там дальше, в траве?

Род замер, напряженно вглядываясь вперед. И точно: среди стеблей он заметил какое-то непонятное движение. Род насторожился и продолжал ждать. Вот опять, что-то движется впереди, справа налево. Словно темный стебель с пучком растительности на конце — возможно, задранный хвост.

Он так и не узнал, что там бродил за зверь, да еще с таким странным хвостом — если это в самом деле был хвост. Существо остановилось точно напротив него по ветру, а затем рванулось в сторону и скрылось из виду. Род выждал несколько минут и пополз дальше.

Жара стояла невыносимая, рубашка и штаны вскоре пропотели насквозь. Очень хотелось пить, но Род держался, напоминая себе, что пяти литров не хватит надолго, если он начнет расходовать воду в первый же час. Небо затянуло пеленой перистых облаков, но светило — или «солнце», как он решил его называть, — палило нещадно даже через облачный покров. Солнце висело позади, низко над горизонтом, и Род невольно представил себе, какое будет пекло, когда оно окажется в зените. Утешало лишь то, что до леса было не так уж и далеко, а лес обещал прохладу. Или, во всяком случае, шанс избежать солнечного удара.

Прямо по ходу травяное поле плавно спускалось в небольшую низину, и над этой низиной без конца кружили похожие на ястребов птицы. Не двигаясь с места, Род продолжал наблюдать. «Да, братцы, — пробормотал он вполголоса, — если вы ведете себя так же, как наши земные стервятники, значит, там впереди кто-то мертвый, и вы, прежде чем начать свое пиршество, хотите убедиться, что он действительно мертв. Если так, я, пожалуй, проползу стороной и подальше. Не ровен час нагрянет еще кто-нибудь, а мне что-то ни с кем не хочется встречаться…».

Он двинулся вправо, немного наперерез легкому ветерку, и в конце концов оказался рядом с каменистой осыпью на гребне невысокого холма. Решив посмотреть, что происходило внизу, Род перебрался, прячась за камни, ближе к краю осыпи и затаился под торчащим обломком.

Издалека казалось, что на земле лежит взрослый человек, а рядом с ним ребенок. Покопавшись в своих многочисленных карманах, Род извлек маленькую подзорную трубу с восьмикратным увеличением и пригляделся получше. «Взрослый» оказался Иоганном Брауном, «ребенок» — его собакой. Оба, без сомнения, были мертвы. Браун лежал как тряпичная кукла, которую небрежно швырнули на пол: голова неестественно повернута почти на сто восемьдесят градусов, одна нога загнута назад. Горло и пол-лица — сплошное темно-красное пятно.

Пока Род наблюдал, откуда-то появилось похожее на собаку существо, обнюхало боксера и вцепилось в труп зубами, а следом за ним, присоединяясь к пиршеству, спустился на землю и первый стервятник. Чувствуя подкатившую тошноту, Род опустил трубу. Да, бедняга Иоганн протянул недолго — может быть, на него напал тот самый стобор, — и даже его умный пес не смог ему помочь. Жаль. Но это доказывало, что в округе водятся крупные хищники, и лишний раз напоминало Роду, как осторожно надо себя вести, если он не хочет, чтобы шакалы и стервятники дрались из-за его останков.

Затем он вспомнил еще кое-что и вновь прильнул к окуляру. Великолепной «Молнии» Иоганна нигде не было видно, как и энергоблока к ружью. Род тихо присвистнул и задумался. Хищник, которому могло пригодиться ружье, без сомнения, передвигается на двух ногах. Род тут же вспомнил, что «Молния» бьет наповал почти на любом расстоянии в пределах прямой видимости, и теперь эта опасная игрушка оказалась в руках человека, который решил воспользоваться отсутствием закона в зоне проверки на выживание.

В данной ситуации единственное, что ему оставалось, это не маячить в пределах прямой видимости. Род сполз по рассыпанным камням и спрятался в кустах.

До леса оставалось меньше двух километров, и Род двинулся дальше. Оказавшись уже совсем рядом, он вдруг осознал, что солнце вот-вот сядет. Беспокойство гнало его вперед, заставляя торопиться и пренебрегать осторожностью. Ведь он собирался провести ночь на дереве, а забираться лучше всего еще засветло. Ночевать на земле, в незнакомом лесу, казалось еще опаснее, чем прятаться в траве.

Разумеется, он не потратил весь день только на то, чтобы добраться до леса. Хотя они прошли ворота «Темплтон» еще утром, то суточное время не имело никакого отношения к времени здешнему. Сюда его выбросили ближе к концу дня, и, когда Род достиг первых высоких деревьев, уже почти смеркалось.

Вернее, было уже темно, и он решил рискнуть, потому что ничего другого не оставалось. Остановившись на границе леса, все еще в высокой траве, Род извлек из кармана складные «кошки». Сестра убедила его не брать с собой множество всяких приборчиков и приспособлений, но против «кошек» она не возражала. Это нехитрое приспособление для лазанья по столбам придумали очень давно, но Род выбрал улучшенную, уменьшенную и облегченную конструкцию — вместе с креплениями пара «кошек» из титанового сплава весила не больше ста граммов. Кроме того, они очень компактно складывались.

Род разложил их и, защелкнув крепления вокруг лодыжек и под стопами, затянул ремни потуже. Затем еще раз оглядел выбранное дерево — высокое, с развесистой кроной и стоящее достаточно далеко в глубине леса, чтобы в случае чего можно было воспользоваться «черным ходом», то есть перелезть на соседнее. Высокий, но не очень толстый ствол — он вполне мог обхватить его руками.

Прикинув маршрут, Род выпрямился и затрусил к ближайшему дереву, обогнул его, потом повернул налево к следующему, обогнул и это и наконец взял чуть правее, нацелясь на то, которое выбрал. Но когда до дерева оставалось метров пятнадцать, что-то рванулось из темноты прямо на него.

Оставшееся расстояние он преодолел за одно мгновение — возможно, даже быстрее, чем сработала бы гиперпространственная машина Рамсботхэма, — и добрался до первого сука в десяти метрах от земли, буквально взлетев. Дальше Род карабкался более привычным способом — всаживая когти в гладкую кору дерева или опираясь ногами на сучья, когда они стали попадаться достаточно часто.

Метрах в тридцати от земли он наконец остановился и посмотрел вниз. Сучья мешали, и под деревьями было гораздо темнее, чем на открытой местности, однако Роду все же удалось разглядеть расхаживающего там обитателя леса, что почтил его своим вниманием.

Он попытался найти точку, с которой будет лучше видно, но света с каждой минутой становилось все меньше. Хищник здорово напоминал… Одним словом, если бы Род не был уверен, что его забросили на неосвоенную планету бог знает как далеко от дома, он бы сказал, что это лев.

Только в несколько раз больше, чем обычно бывают львы.

Оставалось надеяться, что зверюга не лазает по деревьям. Впрочем, напомнил себе Род, будь это зверю под силу, он бы уже пять минут назад переваривался в желудке хищника. Понимая, что нужно устроить место для ночлега до полной темноты, он полез выше, выискивая удобные сучья.

В конце концов, когда уже казалось, что придется спускаться ниже, Род нашел то, что искал, — два крепких сука как раз на таком расстоянии друг от друга, чтобы можно было повесить гамак, — и принялся за дело наперегонки с наступающей темнотой: достал из кармана жилета гамак-паутинку из прочных, как паучий шелк, волокон и почти такой же легкий и тонкий, затем размотал веревку на поясе, привязал гамак к сучьям и попробовал туда влезть.

Не тут-то было. Для хорошего акробата с цепкими пальцами это не составило бы труда. Эквилибрист, привыкший ходить по канату, просто прошел бы по суку и забрался в гамак. Но Род едва не свалился с дерева: нужно было за что-то держаться.

Гамак — штука практичная, и Роду уже приходилось спать в гамаке. Сестра тоже одобрила его выбор, заметив, что у него он даже лучше, чем те, которые выдавали им.

— Главное, не садись, когда проснешься, — добавила она.

— Не буду, — заверил ее Род. — Кроме того, я всегда пристегиваю нагрудный ремень.

Но никогда раньше ему не приходилось забираться в гамак в таких условиях: встать под гамаком не на что, а верхние сучья слишком высоко. После нескольких неуклюжих попыток, от которых сердце то и дело уходило в пятки, он уже начал думать, что придется провести всю ночь на суку, как птица, или оседлать его, прислонившись спиной к стволу. Спускаться вниз, когда там бродит эта тварь, было просто немыслимо.

Высоко над гамаком торчал еще один сук. Может быть, если перекинуть через него веревку, а затем, держась за нее…

Попробовал. Но уже совсем стемнело, и веревку он не потерял только потому, что другой ее конец крепил гамак к сучьям. Род наконец сдался и решил попытаться в последний раз. Держась изо всех сил руками по обе стороны от веревки у изголовья, он медленно, осторожно опустил в гамак ноги и стал сползать сам. Вот он уже наполовину в гамаке… Дальше требовалось лишь следить, чтобы центр тяжести тела оставался низко, и не делать никаких резких движений, пока он сползает в свой паутинчатый кокон.

Почувствовав, что устроился надежно, Род глубоко вздохнул и позволил себе расслабиться. В первый раз за весь день ему было и удобно, и спокойно.

С минуту он упивался отдыхом, а после, отыскав губами ниппель трубки от канистры с водой и сделав два осторожных глотка, занялся приготовлением ужина. Для этого нужно было лишь извлечь из кармана четвертькилограммовый брусок походного концентрата: тысяча сто калорий в белках, жирах, углеводах и глюкозе плюс необходимые добавки. Этикетка на обертке, уже неразличимая в темноте, сообщала, что концентрат «хорош на вкус, возбуждает аппетит и имеет приятную консистенцию», хотя на самом деле, положить перед настоящим гурманом этот концентрат и старую подметку, так еще неизвестно, что тот выберет.

Но, как говорится, голод — лучшая приправа. Род не уронил ни крошки и, когда доел, даже облизал обертку. Очень хотелось вскрыть новый пакет, но он подавил в себе это предательское желание и лишь отпил еще один глоток воды, а затем натянул над головой москитную сетку и пристегнул ее к ремню на груди. Его иммунная система могла справиться с большинством земных болезней, которые передаются через насекомых, а инфекционные заболевания Внеземелья почти никогда не причиняли человеку вреда, но все равно не хотелось, чтобы местные ночные кровососы рассаживались на лице и устраивали себе кормежку.

Даже в легкой одежде было слишком жарко, и Род уже начал подумывать, а не раздеться ли ему до трусов: планета — или, во всяком случае, эта ее часть — здорово напоминала тропики. Но снимать рубашку, жилет с припасами и брюки, лежа в гамаке, казалось почти невыполнимой задачей, и он решил, что проведет первую ночь как есть, пусть даже придется попотеть и потратить лишний литр воды.

Интересно, что это за планета, подумал Род, пытаясь разглядеть небо сквозь пышную крону в надежде отыскать знакомые звезды. Но или крона была слишком густой, или небо затянуло облаками, только он ничего не увидел. Выбросив из головы все лишние мысли, Род попытался уснуть.

Прошло десять минут, сон по-прежнему не шел, и он лежал, вслушиваясь в ночь еще более настороженно. Занимаясь своим гамаком, а затем ужином, Род почти не обращал внимания на далекие звуки; теперь же все ночные голоса словно приблизились. Насекомые жужжали, гудели и пели, шелестела листва, а внизу кашлял какой-то невидимый зверь. В ответ на кашель вдруг раздался безумный хохот — он становился все громче, потом так же неожиданно стих, перейдя в сдавленный астматический хрип.

Роду очень хотелось верить, что это всего лишь какая-нибудь птица.

Затаив дыхание, он невольно продолжал вслушиваться в близкие и далекие звуки, затем, спохватившись, приказал себе успокоиться. По крайней мере девять десятых потенциальных врагов ничем не могли ему угрожать. Даже змея, если такие тут водятся, вряд ли заберется в гамак, и уж совсем маловероятно, что она нападет, если он будет лежать неподвижно. Змеи, хоть у них и крошечные мозги, редко интересуются чем-то бульшим, чем они способны заглотить. И едва ли в этой кроне прячется какое-нибудь существо, достаточно крупное, чтобы быть опасным, или достаточно заинтересованное в нем как в жертве. «Так что, приятель, — сказал себе Род, — не обращай внимания на все эти странные звуки и спи. В конце концов, шум от транспорта в городах бывает и хуже».

Вспомнилась лекция Мастера о вреде лишних тревог, об опасностях, подстерегающих человека, когда тот слишком быстро приходит в возбуждение и слишком долго ждет в напряжении. Как сказала сестра, от волнения умирают чаще, чем от ран. Род снова попытался заснуть.

И это ему почти удалось. Из сладкой полудремы его вырвал новый донесшийся издалека звук, и он невольно привстал, вслушиваясь. Казалось, это человеческий голос — да, и в самом деле человеческий… Истошный плач взрослого человека, безудержное, надрывное рыдание.

Род просто не знал, что делать. С одной стороны, это его не касается, здесь каждый сам за себя, но слышать эту жуткую агонию и ничего не предпринимать… Может, надо слезть и отыскать в темноте этого беднягу? Спотыкаясь о корни, напомнил он себе, проваливаясь в ямы и, возможно, двигаясь в пасть какой-нибудь большой и голодной твари…

Что же делать? Имеет ли он право не помочь?

Вопрос решился сам собой. На плач вдруг ответили плачем — теперь гораздо ближе и громче. Этот голос уже не походил на человеческий, хотя чем-то напоминал первый, и от неожиданности Род чуть не вывалился из гамака. Спас ремень.

Затем ко второму голосу присоединился третий, снова далекий, и спустя несколько секунд ночную тишину заполнили всхлипы и дикий вой — казалось, ужас, агония, непереносимое горе охватили всю равнину. Теперь уже Род понял, что это не люди, но ничего подобного он за всю жизнь никогда не слышал. И не припоминал, чтобы кто-то о таком рассказывал. Наверно, это и есть те самые стоборы, о которых его предупреждали, неожиданно решил он.

Но что они из себя представляют? Как избежать встречи с ними? Ближайший голос, казалось, доносился даже откуда-то сверху, может быть, с соседнего дерева. Или с этого?

Что делать, если столкнешься со стобором в темноте? Плюнуть ему в глаза? Или пригласить его на тур вальса?

В одном только Род не сомневался: тварь, которая так разоряется ночью в джунглях, скорее всего ничего не боится. Следовательно, бояться должен он. Но делать было нечего, и Род по-прежнему лежал неподвижно. Его страх выдавали лишь напряжение мышц, гусиная кожа и холодный пот. Адский концерт продолжался, и ближайший стобор вопил чуть ли не над самым ухом. Во всяком случае, так Роду казалось.

Еще немного, и он, наверное, отрастил бы крылья и взлетел. До этого ночевать одному в лесу ему доводилось лишь на Земле, на Североамериканском континенте. Там опасности известны, да и не так велики: вполне предсказуемые медведи, изредка — ленивая гремучая змея; встречи с ними избежать было нетрудно.

Но как можно обезопасить себя от чего-то совершенно неизвестного? Стобор — Род решил, что так и будет называть этого ночного зверя, — возможно, прямо сейчас подбирается к нему все ближе и ближе, разглядывает в темноте и думает, утащить ли его в берлогу или сожрать на месте.

Может, надо куда-то перебраться?.. Но вдруг он попадет прямо в когти стобору? Что ж, беспомощно ждать, когда зверь ударит его лапой? Может быть, стоборы не нападают на деревьях… Но ведь, может, и наоборот, они только здесь и охотятся, а его единственная надежда — спуститься как можно скорее вниз и провести ночь на земле…

Что за зверь этот стобор? Как он охотится? Где и когда опасен? Очевидно, Мастер предполагал, что вся группа знает ответы на эти вопросы. Может, они проходили стоборов как раз в те дни после Нового года, когда его не было в школе? Или он просто забыл… а теперь поплатится за это своей жизнью. Род неплохо разбирался в зоологии Внеземелья, но это слишком обширная область знаний, чтобы усвоить их все. Да что там говорить: даже земная зоология нередко преподносила ученым прошлого загадки. А тут десятки планет — кто в состоянии запомнить так много?

Это просто несправедливо!

Когда у него в мыслях всплыл этот древний и бесполезный протест, Роду вдруг привиделся Мастер с его доброй, насмешливой улыбкой, и он услышал его сухое ворчание: «Справедливость? Неужели ты ждал еще и справедливости, сынок? Это не игра. Я ведь пытался убедить тебя, что твое место в городе, что ты слишком мягок и неразумен для такой жизни. Но ты меня не послушал».

Род почувствовал, что зол на своего инструктора, и страх уступил место раздражению. Джимми прав: этот съест родную бабку и не поморщится. Холодная бесчувственная рыба!

Однако ладно. Как бы на его месте поступил Мастер?

И снова ему послышался голос Мэтсона, когда тот отвечал на вопрос, заданный кем-то из класса: «Делать мне ничего не оставалось, и я прилег вздремнуть».

Род немного поворочался и, положив руку на рукоять «Полковника Боуи», снова попытался уснуть. Из-за сумасшедшего гвалта это было почти невозможно, но в конце концов он решил, что стобор на его дереве — или на соседнем? — вроде бы не приближается. Впрочем, и без того казалось, что, подползи зверь чуть-чуть ближе, Род уже почувствует его дыхание. Но нападать он, похоже, не собирался, и на том спасибо.

Спустя какое-то время Род и в самом деле заснул, хотя легче от этого не стало. Ему снилось, что хнычущие, улюлюкающие стоборы окружили его плотным кольцом и, глядя из темноты, ждут, когда он шевельнется. Однако Род был связан по рукам и ногам и не мог двинуться с места.

Когда же он поворачивал голову, чтобы узнать, как все-таки выглядит стобор, они отступали в темноту, и он каждый раз успевал заметить только красные глаза и длинные зубы. Это было хуже всего.

Проснулся он неизвестно от чего, весь в холодном поту. Попытался подняться, но ремень удержал его на месте, и Род заставил себя лечь. Что произошло? Что его разбудило?

Со сна он не сразу понял, что случилось. Прекратился гвалт. Ни одного стобора — ни близкого, ни далекого — не было слышно. Это насторожило Рода еще больше: воющий стобор выдает себя голосом, а вот молчащий мог скрываться где угодно. Возможно, ближайший к нему сидит на суку прямо у него над головой. Род выгнул шею и, чтобы лучше видеть, убрал москитную сетку, но все равно было слишком темно. Кто их знает, может, они сидят там уже по трое в ряд…

Впрочем, наступившая тишина вскоре подействовала на Рода успокаивающе, и он стал прислушиваться к другим ночным звукам, казавшимся почти безобидными после той адской какофонии. Род решил, что вот-вот наступит утро и лучше будет больше не засыпать.

Потом уснул.

Во второй раз он проснулся от ощущения, что на него кто-то смотрит. Вспомнив, где он находится, и поняв, что еще темно, Род подумал, что ему опять приснилась какая-то муть. Он поворочался, повертел головой и снова попытался заснуть.

Нет, кто-то и в самом деле на него смотрит!

Глаза привыкли наконец к темноте, и он разглядел на суку у ног какой-то темный ком. Черное на черном — он даже не мог сказать с уверенностью, как существо выглядит. Но два чуть светящихся глаза, не мигая, глядели на него в упор.

«Делать мне ничего не оставалось, и я прилег вздремнуть». Роду это было не под силу. Казалось, целую вечность они с неизвестным существом смотрели друг на друга, не отводя взгляда. Род сжал пальцы на рукоятке ножа и замер, борясь с оглушительным стуком сердца и пытаясь сообразить, как он будет отражать нападение, лежа в гамаке. Зверь тоже не шевелился и не издавал ни звука. Просто глядел, и похоже было, собирался просидеть так всю ночь.

Испытание нервов тянулось невыносимо долго, и Род уже готов был закричать, чтобы прекратить это издевательство, но тут зверь, едва слышно царапая когтями, двинулся к стволу и исчез. Род почувствовал, как спружинил сук, и понял, что существо весит по крайней мере столько же, сколько он сам.

Он снова решил не засыпать. Небо вроде бы стало чуть светлее. Род пытался убедить себя в этом, но все равно не видел даже своих рук. Оставалось считать до десяти тысяч — и тогда придет заря.

Неожиданно вниз по стволу дерева скользнуло что-то очень большое, за ним еще одно такое же существо и еще. Не останавливаясь у гамака Рода, они бесшумно спустились вниз. Род с облегчением сунул нож обратно в ножны и пробормотал: «Ну и соседи попались! Носятся тут…» Он подождал еще немного, но наверх торопливая процессия так и не вернулась.

В третий раз его разбудил яркий солнечный луч. Род чихнул и открыл глаза. Попытался встать, и снова его удержал на месте ремень безопасности. Наконец он совсем проснулся и тут же об этом пожалел: нос был забит, глаза слезились, во рту стоял отвратительный привкус, на зубах налипла какая-то гадость, и в довершение всего болела спина. Он попробовал изменить позу и обнаружил, что ноги болят тоже. И руки, и голова. Шея просто не поворачивалась.

Тем не менее Род был просто счастлив, что долгая ночь закончилась. Мир вокруг уже не казался угрожающим — скорее идиллическим. Забрался Род так высоко, что за ветками даже не видел земли внизу, но все равно оставался под плотной лиственной крышей джунглей, за которой не проглядывало ни кусочка неба — он словно плавал в зеленом облаке. Деревья настолько плотно закрывали небо, что утренний луч, коснувшийся его лица, оказался единственным, проникшим так глубоко вниз.

Это напомнило Роду, что надо бы запомнить, где восходит солнце. Оказалось, это не так просто. Солнце едва ли можно будет увидеть с земли… Может быть, пока оно не поднялось слишком высоко, есть смысл быстро слезть и выбежать посмотреть на равнину?.. Потом он заметил, что яркий луч светит как раз из развилки в кроне еще одного лесного гиганта, стоящего в пятнадцати метрах от его дерева. Отлично, решил Род, будем считать, что это дерево «стоит к востоку»; позже на земле можно будет заметить направление.

Выбираться из гамака оказалось не легче, чем влезать в него, да и разболевшиеся мускулы отчаянно протестовали против такого насилия. Но в конце концов Род выбрался, с трудом удерживая равновесие, уселся на сук и пополз к стволу. Там он выпрямился, преодолевая боль в мышцах, и, держась за ствол, сделал несколько приседаний, чтобы хоть немного размяться. Постепенно боль унялась, и только шея по-прежнему ныла.

Сидя спиной к стволу, Род позавтракал и выпил немного воды. На этот раз он даже не особенно прислушивался к тому, что происходило вокруг, рассудив, что ночные охотники уже спят, а дневные вряд ли гоняются за жертвами по верхушкам деревьев — во всяком случае, крупные, которым положено охотиться на земле, ловить травоядных. Да и выглядело его зеленое укрытие слишком мирно, чтобы таить какую-либо угрозу.

Род закончил завтрак, но продолжал сидеть, раздумывая, не выпить ли еще воды и не забраться ли опять в гамак. Предыдущая ночь показалась ему самой длинной в его жизни, но он смертельно устал, а дневная духота и жара уже давали о себе знать. Хотелось лечь и уснуть. Да и почему нет? Ведь у него одна задача — выжить, а проспав еще несколько часов, он даже сэкономит воду и пищу.

Возможно, Род так бы и поступил, но он не знал, сколько сейчас времени. Часы показывали без пяти двенадцать, но как узнать — полдень это воскресенья или полночь наступающего понедельника? Он не сомневался, что планета вращается медленнее Земли: ночь тянулась, наверное, целые земные сутки.

Значит, испытания продолжались уже по крайней мере двадцать шесть часов; возможно, даже все тридцать восемь, а сигнал к возвращению могут дать в любое время через сорок восемь часов после начала экзамена. Не исключено, что сигнал будет уже сегодня, до заката, а он пока что живой и прекрасно себя чувствует, еды достаточно и еще вдоволь чистой воды.

От этих мыслей настроение у него заметно улучшилось. Что такое какой-то стобор по сравнению с человеком? Разве что голос громкий.

Однако до выходных ворот может быть километров двадцать к «востоку» от точки выброски. Значит, нужно пройти километров десять, и, когда появятся ворота, он наверняка окажется в километре или двух от них. Надо двигаться, а затем окопаться и ждать. Может быть, он уже сегодня будет спать дома — разумеется, после горячей ванны.

Род принялся отвязывать гамак, напомнив себе, что надо заметить время от восхода до заката, чтобы определить продолжительность здешних суток. Потом эта мысль забылась, потому что ему никак не удавалось сложить гамак, а сложить его нужно было очень аккуратно, иначе он просто не поместился бы в карман. Лучше всего, конечно, в таком случае расстелить его на столе, но здесь самой большой ровной поверхностью служила его ладонь.

В конце концов Род справился, с грехом пополам запихал гамак на место и полез вниз. На самом нижнем суку он остановился и внимательно огляделся: огромной голодной твари, что погналась за ним вечером, нигде не было видно, но кто его знает — кустарник внизу здорово разросся. Род заметил себе, что здесь ни в коем случае нельзя уходить слишком далеко от деревьев, на которые, если что, можно взобраться. А то замечтаешься, и привет…

Ладно, теперь сориентироваться… Где там дерево, которое отмечает «восток»? Это? Или вот то? Род понял, что запутался, и отругал себя за то, что не воспользовался компасом сразу. По правде сказать, он просто забыл наверху про компас. Теперь же от него никакого толку, поскольку восток по компасу вовсе не означает ту сторону, откуда на этой планете восходит солнце, а вниз, под кроны деревьев, лучи светила не проникали — весь лес стоял окутанный призрачным мистическим светом, не дававшим теней.

Впрочем, открытая равнина не так далеко. Нужно будет выбраться и проверить. Род спустился к самой земле, спрыгнул в мягкий пружинистый мох и двинулся, как ему показалось, к равнине, считая шаги и настороженно глядя по сторонам.

Через сто шагов он остановился и пошел обратно. Отыскал «свое» дерево и внимательно осмотрел. Вот здесь он слезал: внизу отпечатались следы. А с какой же стороны он поднимался? От «кошек» должны остаться отметины…

Вскоре Род нашел их и был немало удивлен своим собственным достижением: царапины начинались примерно на уровне его головы. Однако царапины указывали направление, откуда он бежал, и через пять минут Род вышел к равнине, которую пересек днем раньше.

Здесь лежали четкие тени, и Род сверился с компасом. По чистой случайности восток совпадал с «востоком», и теперь оставалось только следовать указаниям стрелки. Дорога вела через лес.

По лесу Род просто шел. Ползти, как днем раньше, уже не было необходимости, но он старался идти бесшумно и поменьше торчать на виду, постоянно оглядывался, сворачивая то вправо, то влево, чтобы быть поближе к деревьям, на которые легко взобраться, и часто сверялся с компасом.

Не забывал он и считать шаги. Полторы тысячи шагов по пересеченной местности — это примерно километр, и Род решил, что пятнадцать тысяч выведут его в район появления ворот, где он планировал устроиться понадежнее и дождаться возвращения.

Но, даже считая шаги, следя за компасом, высматривая хищников, змей и прочие опасности, Род успевал наслаждаться природой и погодой. Ночные страхи полностью оставили его, настроение поднялось, и казалось, все ему теперь нипочем. Он, конечно, двигался осторожно, старался не терять бдительности, но местность и в самом деле уже не казалась опасной, что бы там ни говорили о стоборах.

Лес, решил он, относится скорее к лесам переменно-влажного типа: растительность была не настолько густая, чтобы приходилось прорубать дорогу. То и дело встречались протоптанные зверьем тропинки, но Род старательно обходил их стороной, опасаясь, что где-нибудь у такой тропинки может притаиться хищник, поджидающий, когда появится его завтрак, — Рода такая роль совсем не прельщала.

Травоядных всяческих форм и размеров тоже хватало. Многие очень напоминали антилоп, но увидеть их было довольно трудно: защитная окраска почти сливалась с растительным фоном. Однако даже те, которых Род видел мельком, убедили его, что в лесах полно живности. Этих он тоже обходил стороной — ведь он явился сюда не охотиться и прекрасно понимал, что даже травоядные с их копытами и рогами могут быть опасны — и сами по себе, и тем более в стаде.

Мир над головой был заселен не менее обильно — и птицами, и различными животными, живущими на деревьях. Несколько раз Род замечал семейства похожих на обезьян существ, и у него возникла мысль, что и на этой планете, возможно, развились гуманоиды. «Что же это все-таки за планета?» — подумал он в который раз. Почти Земля с точностью до нескольких знаков после запятой — кроме непривычно долгого дня. Видимо, ее открыли совсем недавно, иначе тут было бы полно колонистов. Без сомнения, планета высшей категории. Выжечь траву на той большой равнине, где он полз вчера, и получится отличное место для фермы с полями и пастбищами. Может быть, он даже вернется сюда когда-нибудь, чтобы помочь очистить планету от стоборов…

А пока надо смотреть, куда идешь, ни в коем случае не проходить под низкими ветками, не проверив заранее, кто там может прятаться, и вслушиваться, вглядываться в окружающий лесной мир, как пугливый заяц. Теперь Род по-настоящему понял слова сестры, когда та говорила, что человек без оружия сразу становится осторожным: у него вряд ли будет возможность применить оружие, если он позволит хищнику застать себя врасплох.

Именно эта повышенная осторожность заставила Рода понять, что кто-то идет за ним следом.

Поначалу возникло просто легкое предчувствие, но затем оно переросло в уверенность. Род несколько раз останавливался за деревом и, замирая, прислушивался. Дважды он прокрадывался кустами назад и возвращался по своим следам. Но кто бы это ни был, преследователь двигался так же бесшумно и маскировался ничуть не хуже его. Пожалуй, даже лучше.

Род подумал, что, возможно, есть смысл спрятаться на дереве и переждать преследователя, но желание поскорей достичь цели перевесило осторожность. Он убедил себя, что, двигаясь вперед, будет в большей безопасности, и, то и дело оглядываясь, пошел дальше, а спустя какое-то время и вовсе решил, что преследователь отстал.

Пройдя, по своим прикидкам, километра четыре, Род уловил запах воды, а еще через несколько минут вышел к оврагу, тянувшемуся как раз поперек дороги. Следы животных на тропе, вьющейся по краю оврага, убедили Рода, что она ведет к водопою, а таких опасных мест, он понимал, надо избегать. Поэтому Род быстро спустился вниз, двинулся по склону оврага в сторону и вскоре оказался у высокого берега, откуда уже был слышен плеск воды.

Подавшись в кусты, Род ползком двинулся к краю. Крутой берег возносился над речкой метров на десять и резко обрывался вниз справа и впереди, где выходил к реке овраг. Там и образовался небольшой затон с водоворотами, облюбованный зверьем для водопоя. Животных не было видно, но на глинистом берегу осталось множество следов копыт.

Нет, он не собирался пить в таком месте: там, где легко пить, слишком легко можно умереть. Но его беспокоило, что место сбора оказалось на той стороне и придется перебираться через поток. Маленькая речка, скорее даже большой ручей — можно легко переплыть или перейти вброд, если найти подходящее место, — но это только на крайний случай, и то сначала нужно будет проверить, бросив в воду приманку, например, только что убитое животное… В родных краях такие речушки вполне безопасны, но здесь тропики, и логично будет предположить, что в речке водятся местные разновидности аллигаторов, пираний или еще что-нибудь похуже.

По верхушкам деревьев тоже не перейдешь: слишком далеко берега друг от друга… Лежа в кустах, Род размышлял над неожиданной проблемой, затем решил идти вверх по течению в надежде, что где-нибудь найдется узкое место или поток разделится на маленькие ручейки, перебраться через которые будет легче…

И это была его последняя мысль.

Очнулся он быстро, без раскачки: рядом стояло и принюхивалось похожее на шакала существо. Род отмахнулся левой рукой, правой потянулся за ножом. Тварь отскочила назад, зарычала, но потом скрылась в листве.

Нож исчез! Это открытие сразу привело Рода в чувство. Он сел, но голова отозвалась дикой болью, и его качнуло. Род осторожно прикоснулся к затылку — пальцы оказались в крови. Потрогал еще и выяснил, что на затылке огромная, распухшая и очень болезненная шишка, но из-за плотной корки волос, спекшихся от крови, он не мог понять, цел череп или нет. Род не стал мысленно благодарить нападавшего за то, что остался жив: он не сомневался, что этим ударом его хотели убить.

Однако пропал не только нож. Род остался в одних трусах. Пропал драгоценный запас воды, жилет с пайками и десятком других незаменимых вещей: антибиотики, соль, компас, «кошки», спички, гамак — все пропало.

Первый приступ отчаяния тут же сменился злостью. То, что пропало продовольствие и снаряжение, это вполне понятно: сам виноват, зазевался и забыл, что сзади могут напасть. Но часы, которые подарил ему отец!.. Тут уже чистый разбой, и кто-то за это поплатится!

От злости Род даже почувствовал себя лучше. И только сейчас заметил, что бинтовая повязка на ноге осталась нетронутой.

Коснулся рукой — нож на месте! Напавший на него мерзавец, видимо, решил, что бинт ему ни к чему. Род размотал повязку и извлек из ножен «Леди Макбет».

Кто бы ни был этот человек, он ему дорого заплатит!

Глава 4. Дикарь.

Род Уокер сидел на толстом нижнем суку, прячась в листве. Сидел уже два часа неподвижно и готов был, если понадобится, просидеть еще столько же. На поляне перед ним щипали траву несколько годовалых оленей — во всяком случае, они походили на самцов оленей. Род ждал, когда один из них подойдет поближе: он был голоден.

И очень хотелось воды, потому что за этот день он не пил ни разу. Кроме того, у него подскочила температура — из-за трех длинных, плохо заживших царапин на левой руке. Но на царапины и температуру Род уже не обращал внимания: он все еще был жив и собирался жить дальше.

Один из оленей переместился ближе, и Род напрягся в ожидании удобного момента. Однако олень вскинул голову, бросил на дерево короткий взгляд и отошел в сторону. Похоже, он не заметил Рода, но, очевидно, еще в младенчестве мать научила его остерегаться нависающих ветвей, или сотни тысяч поколений, борясь за выживание, отпечатали этот навык в его генах.

Род выругался про себя и снова замер. Рано или поздно один из них сделает ошибку, и тогда он наконец поест. Уже несколько дней Род думал только об одном — о еде, о том, как сохранить свою шкуру, о том, как напиться воды, не подвергаясь нападению из засады, о том, как устроиться на ночь, чтобы не проснуться в брюхе другого лесного хищника.

Заживающие раны напоминали о том, как дорого обошелся один из уроков этой науки: однажды он позволил себе отойти слишком далеко от дерева и в момент нападения даже не успел выхватить нож. Спасло его лишь то, что он сумел каким-то образом допрыгнуть до ветки и подтянуться, несмотря на раненую руку. Зверь, который располосовал ему руку когтями, был, как Роду показалось, той же породы, что гнался за ним в первую ночь. Более того, Род подозревал, что это и в самом деле был лев. У него даже возникла по этому поводу теория, но пока он не решался действовать на основе своих догадок.

За прошедшие дни Род сильно похудел и совсем потерял счет времени. Он понимал, что предельный срок окончания экзамена скорее всего — нет, почти наверняка — уже прошел, но не помнил точно, сколько времени провел на развилке дерева, ожидая, пока хоть немного заживет рука, или сколько времени прошло с тех пор, как он, гонимый жаждой и голодом, слез. Возможно, думал Род, сигнал к возвращению дали, когда он лежал без сознания. Но сейчас у него были совсем другие заботы, и он почти не вспоминал об этом. Его больше не интересовал экзамен по выживанию — только само выживание.

И несмотря на слабость, шансов у него стало теперь гораздо больше, чем в первый день. Он во многом разобрался, перестал бояться каких-то вещей, что пугали его раньше, и, наоборот, научился относиться с осторожностью к тем, что прежде казались безобидными. Существа с дикими голосами, которых он окрестил стоборами, уже не вызывали у него страха: как-то днем он случайно спугнул такую тварь, и она подала голос. Размером не больше ладони, существо напоминало рогатую ящерицу, только с повадками древесной лягушки. Единственным ее талантом был голос: ящерица раздувала пузырь у шеи чуть ли не в три раза больше собственного объема, а затем испускала те самые, напугавшие его в первую ночь, вопли.

Больше она ничего не умела.

Род догадался, что это брачная песня, и на том успокоился, хотя по-прежнему называл горластых тварей стоборами.

Узнал он и о свойствах лианы, очень похожей на земную эпомею: ее листья жгли как крапива, только гораздо сильнее, и на какое-то время оставляли жертву парализованной. Еще на одной лиане росли большие, напоминающие виноград ягоды, очень симпатичные с виду и довольно приятные на вкус, — Род на собственном опыте узнал, что это сильнейшее слабительное.

Из своих собственных столкновений, едва не закончившихся трагично, и из полусъеденных останков жертв, встречавшихся в лесу, он знал, что в округе водятся хищники, хотя ни разу не видел ни одного толком. Судя по всему, хищных зверей, достаточно крупных, чтобы справиться с человеком, и способных лазать по деревьям, тут не было, но Род не мог знать этого наверняка и всегда спал, как говорится, только одним глазом.

По поведению стада он заключил, что есть хищники, которые охотятся таким же, как и он, способом, но пока судьба миловала, и он с ними не сталкивался… Оленята бродили по всей поляне, даже останавливались иногда под небольшими деревьями, но пока никто из них не польстился на траву под деревом Рода.

Так… Вот, кажется, один приближается… Спокойно… Род ухватил рукоять «Леди Макбет» покрепче и приготовился спрыгнуть на спину маленькому грациозному существу, когда оно пройдет под веткой. Но метрах в пяти олененок остановился, понял, похоже, что слишком удалился от стада, и собрался повернуть.

Род метнул нож.

Он услышал хлесткий удар и увидел, что из лопатки животного торчит лишь рукоять, спрыгнул в то же мгновение на землю и бросился к оленю, чтобы его прикончить.

Тот вскинул голову, повернулся и побежал. Род прыгнул, но не дотянулся, а когда он перекатился и вскочил на ноги, поляна уже опустела. Род почувствовал горечь и раздражение: он обещал себе никогда не бросать нож, если есть хоть малейший шанс, что он не сможет его вернуть. Но в тот момент он не дал воли чувствам и сразу же принялся искать следы.

Когда-то давно он запомнил первый закон спортивной охоты: раненого зверя обязательно надо выследить и добить; нельзя оставлять его умирать мучительно и долго. Но сейчас ничего спортивного в охоте не было, и Род собрался в погоню, чтобы съесть добычу и — что гораздо важнее — чтобы вернуть свой нож, последнюю надежду на выживание.

Поначалу крови на земле не было видно, да и следы раненого оленя перепутались с сотнями других. Род три раза возвращался к поляне, начиная снова, и только после этого обнаружил первый кровавый след. Дальше стало легче, но Род сильно отстал, и, кроме того, напуганный олень двигался гораздо быстрее, чем он мог идти по следу. Жертва оставалась со стадом до следующей остановки за полкилометра от первой. Разглядывая оленей, Род притаился в кустах на краю поляны, но раненого животного среди них не было.

Странно. Ведь окровавленные следы вели сюда вместе со всеми остальными. Род возобновил преследование, и стадо снова бросилось бежать. Здесь он ненадолго потерял след, а когда снова нашел, обнаружил, что цепочка кровавых пятен ведет в сторону, в кусты. Это делало его работу одновременно и проще, и сложнее: проще, потому что уже не приходилось искать след среди сотен других, и сложнее, потому что продираться сквозь кустарник было трудно и опасно — ведь он сам не только охотник, но и возможная жертва. Кроме того, след в зарослях то и дело терялся. Однако Род не унывал, зная, что только ослабевшее животное покидает стадо, чтобы спрятаться. Скоро, скоро он его отыщет…

Но олень не останавливался. Похоже, он хотел жить не меньше человека. Преследование продолжалось бесконечно, и Род уже начал задумываться, что же делать, если наступит ночь, а олень так и не сдастся. Нож-то, по крайней мере, нужно вернуть во что бы то ни стало.

Неожиданно он увидел второй след.

Кто-то наступил рядом с раздвоенным следом копыта раненого животного прямо на каплю крови. Дрожа от возбуждения и всеми своими чувствами прощупывая лес как радаром, Род бесшумно двинулся вперед. Снова след. Человеческий!

След ботинка. Однако Род одичал настолько, что открытие его даже не обрадовало, а скорее заставило насторожиться.

Спустя двадцать минут он их настиг — и оленя, и человека. Олень лежал на земле — или умер, или его добил второй охотник. Молодой парень — немного моложе его и мельче, оценил Род, — стоял на коленях и вспарывал оленю брюхо. Укрывшись в кустах, Род наблюдал и думал. Второй охотник слишком увлечен добычей, а сук вот того дерева как раз нависает над прогалиной…

Несколькими минутами позже Род уже притаился на дереве, без ножа, но с длинным острым шипом в зубах. Он взглянул вниз: соперник оказался прямо под ним. Род переложил шип в правую руку и приготовился.

Охотник положил нож на землю, собираясь перевернуть тушу. Род прыгнул.

Он сразу почувствовал бронежилет, скрытый под рубашкой противника, и, мгновенно среагировав, приставил шип к его незащищенной шее.

— Не дергаться, или тебе конец!

Противник тут же прекратил попытки освободиться.

— Вот так-то лучше, — одобрительно произнес Род. — Мир?

Ответа не последовало, и Род прижал шип сильнее.

— Я не шучу, — сказал он строго. — У тебя есть только один шанс остаться в живых. Или ты обещаешь мир и держишь свое слово — тогда мы едим вместе, — или ты никогда больше не ешь. Мне лично абсолютно все равно, что ты выберешь.

Несколько секунд противник не мог решиться, затем сдавленным голосом произнес:

— Мир.

Все еще прижимая шип к шее противника, Род протянул руку и схватил нож, которым тот разделывал оленя, — его «Леди Макбет».

Спрятав его в ножны, он ощупал незнакомца и нашел еще один, на поясе. Достал, бросил шип в сторону и только тогда поднялся.

— Можешь вставать.

Парень поднялся с земли и смерил его хмурым взглядом.

— Отдай мой нож.

— Позже… если ты будешь хорошо себя вести.

— Я же обещал мир.

— Обещал. Повернись спиной, я хочу удостовериться, что у тебя нет пистолета.

— Я все оставил… У меня ничего нет, кроме ножа. Отдай.

— Где оставил?

Парень промолчал.

— Ладно, поворачивайся, — сказал Род, угрожающе выставив вперед нож.

На этот раз он послушался, и Род быстро ощупал все места, где можно спрятать пистолет, убедившись заодно, что от пояса и выше у незнакомца сплошной бронежилет. Облачение самого Рода состояло из загара, царапин, нескольких шрамов и грязных порванных трусов.

— А тебе не жарко таскать на себе столько металлолома? — спросил он добродушно. — Можешь повернуться. Только не подходи близко.

Парень повернулся, все еще храня мрачное выражение лица.

— Как тебя зовут, приятель? — спросил Род.

— Джек.

— А дальше? Меня зовут Род Уокер.

— Джек Доде.

— Ты из какой школы, Джек?

— «Понсе де Леон».

— А я из школы имени Патрика Генри.

— Из класса Мэтсона ?

— Точно. У нас сам Мастер преподает.

— Я о нем слышал, — сказал Джек. Заметно было, что это произвело на него впечатление.

— Все слышали. Слушай, хватит болтать, а то скоро тут весь лес соберется. Давай поедим. Ты следи за моей стороной, а я буду следить за твоей.

— Тогда отдай мне мой нож. Как я буду есть?

— Не так быстро. Я тебе отрежу пару кусков. Все будет как в лучших домах.

Род продолжил надрез, начатый Джеком, затем полоснул вверх и, оттянув шкуру с правой лопатки оленя, вырезал два больших куска мяса. Один кинул Джеку, сел на корточки и вцепился зубами в свой, не забывая, однако, глядеть по сторонам.

— Ты следишь? — спросил он.

— Разумеется.

Род оторвал упругий кус теплого мяса.

— Послушай, Джек, как они допустили до экзамена такого зеленого мальчишку? Тебе лет-то сколько?

— Ну уж не меньше, чем тебе!

— Сомневаюсь.

— Твое дело. Главное, допустили.

— Но тебе и на вид-то столько не дашь.

— Я здесь. И я жив.

Род улыбнулся.

— Убедил. Молчу.

Когда первая порция мяса удобно улеглась в желудке, он встал, разбил оленю череп и достал мозг.

— Хочешь половину?

— Спрашиваешь!

Род разделил десерт на две части и отдал одну Джеку. Тот принял свой кусок, задумался на секунду, потом буркнул:

— Соли хочешь?

— Соли? У тебя есть соль?

Джек, похоже, тут же пожалел о своей несдержанности.

— Немного. Не очень нажимай.

Род подставил свой кусок мяса.

— Посыпь чуть-чуть. Сколько не жалко.

Джек сунул руку куда-то между жилетом и рубашкой, извлек походную солонку, посыпал порцию Рода, затем пожал плечами и сыпанул еще.

— Ты что, не взял с собой соли?

— Я? — От такого аппетитного зрелища у него даже глаза заслезились. — Взял, конечно. Но… Короче, не повезло. — Род решил, что лучше будет не признаваться, как его застали врасплох.

Джек решительно убрал солонку. Они сидели, жевали и внимательно следили за лесом. Спустя какое-то время Род тихо сказал:

— Джек, сзади шакал.

— Только шакал?

— Да. Но пора рубить мясо и сматываться. Мы привлекаем внимание. Сколько тебе нужно?

— Заднюю ногу и кусок печени.

— Больше все равно съесть не успеешь. Испортится.

Род принялся рубить ножом задние ноги. Затем вырезал с живота полоску кожи и повесил свою долю на шею.

— Ладно, парень, пока. Держи свой нож. И спасибо за соль.

— Не за что.

— Вкусно было невероятно. Ну, пока. Гляди в оба!

— Тебе того же. И удачи!

Род продолжал стоять на месте. Затем почти против своей воли спросил:

— Джек, а ты не хотел бы объединиться, а?

Он тут же пожалел о своем вопросе, вспомнив, как легко ему удалось справиться с этим парнем. Джек прикусил губу и задумался.

— Я… я не знаю.

Род почувствовал себя обиженным: неужели Джек не понимает, что ему оказывают услугу?

— А в чем дело? Ты меня боишься?

— Нет! Я думаю, ты свой человек.

У Рода возникло неприятное подозрение.

— Ты думаешь, я пытаюсь оттяпать у тебя соль?

— А? Бог с тобой. Хочешь, я поделюсь?

— Не надо. Я просто подумал… — Род умолк. Он подумал, что они оба прозевали сигнал к возвращению, и ждать предстояло теперь, возможно, очень долго.

— Я не хотел тебя рассердить, Род. Ты прав. Нам нужно объединиться.

— Да ладно. Я как-нибудь выживу.

— Не сомневаюсь. Но давай все-таки объединимся. Договорились?

— М-м-м… Держи.

Скрепив договор рукопожатием, Род сразу взял командование на себя. Никаких дискуссий не было. Он просто сделал это, и Джек согласился.

— Иди первым, — сказал Род, — а я буду прикрывать сзади.

— О'кей. Куда мы идем?

— К тому холму ниже по течению. Там деревья удобные, и ночью там будет лучше, чем здесь. Нужно устроиться засветло, так что идем быстро и без разговоров.

Джек задумался, потом неуверенно спросил:

— О'кей. Но ты решил непременно ночевать на дереве?

Род выпятил губы.

— А ты собираешься провести ночь на земле? Как ты до сих пор выжил?

— Первые две ночи я действительно спал на деревьях, — неторопливо ответил Джек. — Но теперь у меня есть место получше.

— Да? Что за место?

— Что-то вроде пещеры.

Род задумался. Пещера, конечно, может превратиться в ловушку… Но возможность растянуться на ровной земле перевесила все остальные аргументы.

— Взглянуть не помешает, если это недалеко.

— Недалеко.

Глава 5. Новая звезда.

Пещера Джека располагалась в одной из отвесных скал, вознесшихся над той самой речкой, где Рода ограбили. В этом месте холмы отгораживали небольшую долину, где в аллювиальных лугах прорезала себе мелкое устье петляющая речка. Вода вымыла в глинистом сланце карман, а сверху его закрывал огромный нависающий над входом обломок известняка. Прямо под пещерой берег был слишком крут, чтобы забраться снизу, сверху мешала глыба известняка, а поток огибал пещеру почти по самому основанию скалы. Чтобы попасть внутрь, приходилось спускаться к воде по соседнему холму выше по течению, затем идти через луг вдоль речки, а дальше по наклонному глинистому берегу, тоже достаточно крутому.

Они взобрались по глиняной горке, протиснулись под нависающим обломком и очутились на твердом сланцевом полу пещеры. Одной стороной она открывалась к реке и уходила далеко в тело скалы, но стоять во весь рост можно было только у самого входа. Дальше приходилось ползти на четвереньках. Джек швырнул внутрь пригоршню гальки и с ножом наготове встал у входа.

— Похоже, никого нет.

Они опустились на четвереньки и поползли.

— Как тебе тут?

— Блеск. Только нужно будет дежурить по очереди. Кто-нибудь может заползти так же, как мы. Пока тебе везло.

— Может быть. — Джек нащупал в полутьме сухие ветки шипастого кустарника и загородил ими вход, уперев концами в потолок. — Это моя сторожевая система.

— Если какая-нибудь тварь тебя учует, это ее не остановит.

— Конечно. Но я проснусь и дам ей отведать камней. У меня тут большой запас. И две сигнальные вспышки.

— Я думал… Ты говорил, у тебя есть ружье.

— Я не говорил, но есть. Однако стрелять в темноте — сам знаешь…

— А здесь нормально. Даже здорово. Похоже, я вовремя с тобой объединился. — Род огляделся. — Ого, у тебя тут и очаг есть!

— Да, пару раз разжигал, но только днем. Сырое мясо так надоедает.

Род глубоко вздохнул.

— Знаю. Как ты полагаешь…

— Уже почти стемнело. Я ни разу не разжигал огонь, когда его могут заметить. Может, лучше поджарим печень на завтрак? С солью.

У Рода потекли слюнки.

— Да, ты прав, Джек. Но очень хочется пить, и пока не стемнело… Может, сходим вместе, чтобы один охранял другого?

— Ни к чему. У меня есть бурдюк с водой. Пей.

Род снова поблагодарил судьбу за то, что она свела его с таким запасливым хозяином. Раздувшийся от воды бурдюк был сшит из шкуры какого-то небольшого зверька, хотя что это за зверек, Род определить не сумел. Джек выскреб шкурку, но не выдубил, отчего вода пахла не особенно приятно. Однако Род не замечал этого, он напился вдоволь, вытер губы рукой и почувствовал себя совершенно умиротворенным.

Спать они легли не сразу: долго сидели в темноте и сравнивали свои наблюдения. Класс Джека забросили на день раньше, но с такими же инструкциями, и Джек согласился, что срок для сигнала к возвращению давно уже прошел.

— Должно быть, я его пропустил, когда лежал без сознания, — сказал Род. — Я даже не знаю, как долго у меня была высокая температура. Наверно, я чуть не умер.

— Нет, не в этом дело, Род.

— Почему?

— Со мной было все в порядке, и я следил за временем. Никакого сигнала не подавали.

— Ты уверен?

— А как я его мог пропустить? Сирену слышно за двадцать километров. Днем они используют дымовые ракеты, а ночью прожектора, и по закону, если все не вернутся раньше, это должно продолжаться неделю. Ничего такого и в помине не было.

— Может, мы слишком далеко? Честно говоря… Не знаю, как ты, но я в конце концов заблудился, чего уж тут скрывать…

— Нет. Мы примерно в четырех километрах от того места, где выбросили мой класс. Я даже могу показать тебе, где это. Так что, Род, нужно смотреть правде в глаза: что-то случилось, и теперь неизвестно, как долго мы тут проторчим, — сказал Джек, потом тихо добавил: — Поэтому-то я и решил, что будет лучше объединиться.

Род обдумал сказанное и решил, что пора рассказать о своей теории.

— Я тоже.

— Да. На несколько дней в одиночку безопаснее, но если мы застряли тут надолго…

— Я так не думаю, Джек.

— Что?

— Ты знаешь, какая это планета?

— Нет. Хотя я думал, конечно. Должно быть, она из совсем новых и очень похожа…

— Я знаю, где мы.

— Да ну? И где же?

— На Земле. На самой Земле.

Джек немного помолчал, потом спросил:

— Ты себя как чувствуешь, Род? У тебя нет температуры?

— Все у меня в порядке. Во всяком случае, теперь, когда я наелся досыта и напился. Послушай, Джек, я понимаю, это неожиданно, но тут все сходится. Мы на Земле, и я, кажется, даже догадываюсь, где именно. По-моему, они и не собирались подавать сигнал к возвращению; просто они ждут, когда мы сообразим, где нас выбросили, и выберемся сами. Такой трюк как раз в духе Мастера Мэтсона.

— Но…

— Подожди. Что ты все лезешь, как девчонка? Планета земного типа, так?

— Да, но…

— Дай мне договорить. Звезда класса G. Суточное вращение планеты такое же, как у Земли.

— Нет!

— Я сделал ту же ошибку. Первая ночь мне вообще показалась длиной в неделю. Но на самом деле я просто испугался до посинения, и поэтому ночь тянулась для меня бесконечно. Но теперь-то я уже не сомневаюсь, что суточное вращение то же самое.

— Не то же. По моему хронометру в сутках здесь примерно двадцать шесть часов.

— Когда вернемся домой, лучше отдай свои часы в починку. Ты, должно быть, ударил их об дерево или еще что.

— Но… Ладно, продолжай. Пленка за твой счет.

— Вот смотри. Флора такая же. Фауна такая же. Я знаю, как они это провернули и почему. И куда нас засунули.

— Как это?

— А так. Люди постоянно жалуются, что школьные налоги слишком высоки. Разумеется, держать планетарные ворота открытыми стоит немало, а уран на деревьях не растет. Я их даже понимаю. Но Мастер Мэтсон всегда говорил, что экономить здесь глупо. Да, мол, дорого, но дороже отлично подготовленного исследователя или лидера поселенцев бывает только плохо подготовленный мертвый исследователь или лидер. Как-то раз после занятий он нам сказал, что эти жмоты, сторонники экономии, не раз предлагали проводить экзамены в специально отведенных для этого зонах на Земле. Но Мастер утверждает, что суть выживания во Внеземелье заключается в способности подчинять себе неведомое. Если бы испытания проводились на Земле, кандидаты просто изучали бы земные условия и только. По его словам, любой бойскаут способен выучить шесть основных климатических зон Земли и запомнить из книг, как и что там следует делать, но было бы преступно называть это «обучением выживанию», а потом забрасывать человека во внеземные условия с его первым же профессиональным заданием. Как он говорит, это то же самое, что научить подростка играть в шахматы, а затем отправить его драться на дуэли.

— Он прав, — согласился Джек. — Капитан Бенбоу говорил примерно так же.

— Конечно, прав. Мастер даже пообещал, что, если такая политика будет принята за основу подготовки, он заканчивает год и уходит. Но я думаю, его перехитрили.

— Каким образом?

— А очень просто. Мастер забыл, что любое окружение кажется неведомым, когда не знаешь, где находишься. И они сделали так, чтобы мы ничего не узнали. Первым делом послали нас на Луну — там ворота открыты постоянно, так что ничего лишнего никто не тратил. А мы, разумеется, решили, что нас отправляют куда-то далеко. Кроме того — это опять же подействовало, — никто не ожидал, что нас выбросят при той же самой силе тяжести, а они именно это и сделали: вернули нас на Землю. Если ты спросишь куда, то я думаю, в Африку. Видимо, через лунные ворота нас связали с «Уитоутерстрэндом» под Иоганнесбургом, а там уже все было готово, чтобы перебросить нас в буш. Может быть, это мемориальный парк Чаки или еще какой-нибудь заповедник. Все сходится. Множество травоядных, похожих на антилоп и оленей, хищники — я даже видел два раза львов и…

— Ты их видел?

— Во всяком случае, они очень похожи, а точно я скажу, когда у меня будет возможность снять с такого зверя шкуру. Но это не все. Небо могло их выдать, особенно Луна, и они организовали плотный облачный покров. Готов спорить, где-нибудь не очень далеко работают климатические генераторы. И напоследок нам подбросили еще одну хитрость. Тебя предупреждали насчет стоборов?

— Да.

— А ты их видел?

— Честно говоря, я даже не знаю, что это такое.

— Вот и я не знаю. И думаю, никто не знает. Спорить готов, что стобор — это выдуманное «пугало», специально, чтобы нам было чем занять мысли. На Земле нет никаких стоборов, значит, мы где-то еще. Такой трюк подействовал бы даже на такого недоверчивого типа, как я. Собственно говоря, и подействовал. Я, признаться, выбрал какую-то неизвестную мне тварь и окрестил ее стобором — как они и планировали.

— Выглядит логично, Род.

— Еще бы! Когда понимаешь наконец, что это Земля, — Род похлопал ладонью по полу, — и что они хотели скрыть это от нас, все сразу становится на свои места. Теперь нам нужно сделать вот что… Я собирался в одиночку, но с такой рукой не очень-то попутешествуешь, а теперь мы можем идти вдвоем, пока с тобой тоже чего-нибудь не случилось. План у меня такой. Я думаю, мы в Африке или, может быть, в Южной Америке — короче, где-нибудь в тропиках. Это, в общем-то, неважно. Нам надо просто идти вниз по течению, ну и, разумеется, держаться настороже: здесь можно умереть так же легко, как во Внеземелье. Не знаю, сколько времени нам потребуется — неделя, месяц, — но рано или поздно мы дойдем до какого-нибудь моста. А дальше пойдем по дороге, пока не найдем людей. Добравшись до поселения, свяжемся с властями, и нас отправят домой. Заодно получим зачеты по выживанию. Все очень просто.

— Слишком просто, — медленно произнес Джек.

— Не беспокойся, всяких неприятностей по дороге будет достаточно. Но теперь мы знаем, что делать, и нам это по силам. Я не хотел спрашивать сразу, но у тебя хватит соли, чтобы заготовить несколько килограммов копченого мяса? Если нам не придется охотиться каждый день, мы сможем двигаться очень быстро. А может, ты прихватил немного приправы для быстрого копчения?

— Прихватил, но…

— Отлично!

— Подожди, Род. Ничего не выйдет.

— Почему? Мы ведь партнеры?

— Успокойся. Все, что ты говорил, логично, но…

— Какие тогда «но»?

— Все логично, но все неверно.

— В смысле? Послушай, Джек…

— Нет, это ты теперь послушай. Я тебе дал высказаться.

— Но… Ладно, что ты имеешь в виду?

— Ты сказал, что небо их могло выдать и поэтому они, мол, напускают облака.

— Ну да. Так они, очевидно, и делают. Во всяком случае, по ночам. Естественные погодные условия их сразу выдают…

— Я тебе хочу сказать, что «они» себя уже выдали. Облачно было не каждую ночь, хотя ты, возможно, ночевал в глухом лесу и просто не заметил. Но я видел небо, Род. Видел звезды.

— И что?

— Это не наши звезды, Род. Извини.

Род закусил губу.

— Может, ты плохо знаешь южные созвездия? — предположил он.

— Южные созвездия я запомнил раньше, чем научился читать. Это чужие звезды, Род. Я знаю, что говорю. В той стороне, где садится солнце, ночью появляется пятиугольник из очень ярких звезд — ничего подобного с Земли не увидишь. Да и Луну, если бы она появилась, узнал бы любой.

Род попытался вспомнить, в какой фазе должна быть Луна, но бросил это дело, потому что не знал точно, сколько прошло времени.

— Может, она еще не взошла?

— Не может. Я не видел нашу Луну, но зато видел луны … Две луны, маленькие и очень быстрые, как спутники Марса.

— Надеюсь, ты не станешь утверждать, что это Марс, — неодобрительно произнес Род.

— Что я, по-твоему, рехнулся? Кроме того, звезды выглядят с Марса так же, как и с Земли. Боже, Род, о чем мы говорим? Когда садилось солнце, небо почти очистилось — давай выползем и посмотрим. Уж своим-то глазам ты поверишь?

Род не стал спорить и последовал за Джеком. Из пещеры не было видно вообще ничего, кроме темных силуэтов деревьев на противоположном берегу, но с края каменного уступа просматривался кусочек неба. Род посмотрел вверх и моргнул.

— Осторожней. Не свались в воду, — предостерег Джек.

Род промолчал. Между нависающей глыбой известняка и верхушками деревьев светился рисунок из шести ярких звезд: неровный пятиугольник и одна звезда в центре. Очень заметное созвездие, которое так же невозможно спутать с чем-то другим, как видимые с Земли семь звезд Большой Медведицы. И без диплома по астрографии было понятно, что на Земле этого созвездия никто никогда не видел.

Стройные логические построения Рода рухнули. Он чувствовал себя потрясенным и одиноким. Деревья за рекой вдруг снова стали угрожающе чужими. Он повернулся к Джеку и уже без всякого гонора сказал:

— Убедил. Что мы теперь будем делать?

Джек не отвечал.

— Что делать-то? — переспросил Род. — И что мы тут стоим?

— Род, — произнес Джек, — вот той звезды в центре пятиугольника раньше не было.

— Как это? Ты, должно быть, просто забыл.

— Нет, я уверен. Знаешь что, Род? Мы с тобой видим Новую звезду.

От этого научного открытия Род не испытал никакой радости. Мысли его занимало другое: ломался мир, тот, каким он его себе представлял, и какая-то там взорвавшаяся звезда большого впечатления на него не произвела.

— Может, это одна из твоих лун?

— Ни в коем случае. Они больше, отчетливо видны и имеют форму диска. Я тебе говорю, Новая! По-другому и быть не может. Ты только подумай, какая удача!

— Какая еще удача? — расстроенно переспросил Род. — Нам от этого никакого проку. До нее, наверно, светолет сто, не меньше.

— Да, но неужели тебя это не трогает?

— Нет.

Род пригнулся и заполз в пещеру. Джек взглянул на небо еще раз и последовал за ним. Оказавшись внутри, они долго молчали. Род — явно обиженно. Наконец Джек сказал:

— Пожалуй, я ложусь.

— Просто не понимаю, где я ошибся, — откликнулся Род невпопад. — Вроде бы все было так логично.

— Не морочь себе голову, — посоветовал Джек. — Мой инструктор по аналитике говорит, что логика — это просто тавтология. С помощью логики не узнаешь ничего такого, чего не знал раньше.

— Тогда какой в ней смысл?

— Спроси что-нибудь полегче. Ладно, напарник, я спать хочу — умираю. Давай ложиться.

— Ладно. Но, Джек, если это не Африка — а я должен признать, что это действительно так, — то что нам делать? Получается, нас здесь просто бросили ?

— Что значит «что делать»? То же, что и раньше: есть, спать, оставаться в живых. Это наверняка зарегистрированная планета. Если мы продержимся, кто-нибудь обязательно здесь появится. Может, просто нарушилась подача энергии к воротам, и завтра нас отсюда заберут.

— В таком случае…

— В таком случае хватит болтать и давай спать.

Глава 6. «Я думаю, он мертв».

Проснулся Род от заполнившего пещеру божественного аромата. Он перекатился на живот, заморгал от льющегося под навес яркого света и с некоторым усилием вспомнил, где он и что произошло днем раньше. Джек сидел на корточках у маленького костра на краю каменного уступа. Пахло жаренной на огне печенкой.

Род встал на колени и обнаружил, что мышцы у него по-прежнему ломит от усталости: во сне он снова сражался со стоборами. На этот раз в ночных кошмарах ему явились пучеглазые чудовища, вполне уместные на планете, неожиданно ставшей чужой и много опаснее, чем казалась. Однако он все же выспался, а когда с утра так восхитительно пахнет жареным мясом, никакие ночные ужасы не могут испортить настроение.

Джек поднял глаза.

— Я уж думал, ты проспишь весь день. Иди почисти зубы, причешись, прими душ и давай к столу. Завтрак готов. — Потом он снова взглянул на Рода и добавил: — Можешь еще и побриться.

Род улыбнулся и потрогал рукой подбородок.

— Ты просто завидуешь моей щетине, мальчишка. Подожди, через год или два и ты поймешь, какое это мучение. Бритье, простуда и налоги, как говорит мой отец, это три вечные проблемы, с которыми человечество, похоже, никогда не справится. — При мысли о родителях у Рода вдруг зашевелилась совесть: он даже не мог вспомнить, когда думал о них в последний раз. — Чем-нибудь помочь?

— Садись, бери соль. Этот кусок — тебе.

— Давай поделим.

— Ешь и не спорь. Я себе еще сделаю.

Род взял у Джека дымящийся, обугленный кусок печени — пришлось перекидывать его из руки в руку и дуть. Он поискал глазами соль. Джек в это время резал второй кусок. Взгляд Рода скользнул дальше и тут же вернулся.

В руках у Джека был «Полковник Боуи».

Среагировал Род мгновенно. Стремительным движением он схватил Джека за запястье.

— Ты украл мой нож!

Джек застыл.

— Род… ты с ума сошел?

— Ты меня оглушил и украл мой нож!

Джек даже не сделал попытки освободиться.

— Ты еще не проснулся, Род. Твой нож у тебя на поясе. Это другой нож… Мой.

Не опуская глаз, Род сказал:

— На поясе — это «Леди Макбет». А тот, которым ты режешь мясо, — «Полковник Боуи», мой нож.

— Отпусти руку.

— Брось нож!

— Род… ты, наверно, сможешь заставить меня бросить нож. Ты сильнее и уже держишь меня за руку. Но вчера мы с тобой объединились. Если ты сейчас же меня не отпустишь, наш договор не в счет. Тебе, видимо, придется убить меня… Потому что, если ты этого не сделаешь, я тебя рано или поздно выслежу. Я буду следить за тобой, пока не застану спящим. И тогда тебе конец.

Не сводя друг с друга глаз, они застыли над костром. Род тяжело дышал и пытался осмыслить, что же произошло. Улики были против Джека. Но неужели этот маленький поганец шел за ним по следу, а затем оглушил и ограбил? Выходило, что так…

Но почему-то не верилось. В конце концов Род решил, что расправится с Джеком, если рассказ покажется ему лживым, и отпустил его руку.

— Ладно, — сказал он, — как у тебя оказался мой нож?

— Это не бог весть какая история, — ответил Джек, продолжая резать печенку, — и я по-прежнему не уверен, что это твой нож. Собственно говоря, он и не мой тоже — мой ты видел. А этот я использую в качестве кухонного. У него балансировка неважная.

— У «Полковника Боуи»? Балансировка? Да это самый лучший метательный нож на свете!

— Ты будешь слушать или нет? Я нашел в зарослях одного парня — еще немного, и на него набросились бы шакалы. Не знаю, кто его прикончил — может быть, и стобор, — но он был наполовину съеден и весь изорван когтями. Однако лицо его осталось нетронутым, и я уверен, что он не из моего класса. У него была «Молния» и…

— Подожди. Ружье?

— Ну я же сказал. Видимо, он пытался им воспользоваться, но ему не повезло. Короче, я взял, что можно, — этот нож и еще кое-какое снаряжение. Могу тебе показать. «Молнию» я оставил: энергоблок был разряжен, а без него это просто металлолом.

— Джек, посмотри мне в глаза. Ты не лжешь?

— Я могу отвести тебя к этому месту, — сказал Джек, пожимая плечами. — От того парня, видимо, мало что осталось, но «Молния» наверняка там.

Род протянул руку:

— Извини. Я поторопился с выводами.

Джек взглянул на него, но руки не подал.

— Я думаю, партнер из тебя неважный, так что лучше нам поставить здесь точку. Мы квиты. — Нож перевернулся в воздухе и упал рукояткой на ногу Рода. — Забирай свой тесак и проваливай.

Род оставил нож лежать на земле.

— Не обижайся, Джек. Я в самом деле ошибся.

— Я знаю, что это ошибка. Но ты меня заподозрил, и я вряд ли когда смогу тебе доверять. — Джек помолчал, затем добавил: — Доедай и отваливай. Так будет лучше.

— Джек, но мне вправду жаль, что так вышло. Я прошу прощения. Тут любой бы ошибся: ты ведь еще не слышал мой рассказ.

— Но ты даже не подождал, чтобы выслушать мой !

— Я был не прав, я же признал. — Род торопливо рассказал, как он остался совсем без снаряжения. — …И, естественно, увидев, что «Полковник Боуи» у тебя, я решил, что это твоих рук дело. Тут все было логично, нет?

Джек промолчал, но Род не отставал:

— Ну скажи, разве нет?

— Опять ты со своей логикой, — неохотно произнес Джек. — Она тебе слишком часто ударяет в голову. Не лучше ли было сначала подумать, а?

Род покраснел, но промолчал.

— Если бы я стащил твой нож, — продолжил Джек, — разве б я тебе его показал? Или если уж на то пошло, согласился бы я в таком случае стать твоим партнером по выживанию?

— Видимо, нет, Джек. Я действительно сделал поспешные выводы и не сдержался.

— Капитан Бенбоу всегда говорил, что поспешными выводами и несдержанностью можно заплатить за билет на кладбище, — произнес Джек строго.

— Мастер Мэтсон тоже говорил что-то в таком духе. — Род виновато улыбнулся.

— Похоже, они оба правы. Ладно, давай начнем все сначала. Даже собаке позволяется укусить хозяина один раз — но только один.

Род поднял взгляд и увидел перед собой грязную ладонь Джека.

— Ты хочешь сказать, что мы снова партнеры?

— Давай руку. Выбирать нам особенно не приходится.

Они с серьезным видом пожали друг другу руки, после чего Род подобрал «Полковника Боуи», еще раз взглянул на него и протянул рукояткой вперед Джеку.

— Видимо, он теперь твой.

— А? Нет. Пусть лучше он будет у тебя.

— Почему? Он достался тебе честно.

— Не валяй дурака, Род. У меня есть «Синяя борода» — в самый раз для меня.

— Он — твой. У меня есть «Леди Макбет».

Джек сдвинул брови.

— Мы ведь партнеры, так?

— Да, конечно.

— Значит, у нас все общее. «Синяя борода» принадлежит и тебе, и мне. И «Полковник Боуи». Но ты к нему приноровился, так что для нас обоих будет лучше, если нож останется у тебя. Твоей заумной логике это как — не противоречит?

— Э-э-э…

— Ну тогда заткнись и ешь. Давай я тебе еще кусок отрежу. Этот уже остыл.

Род подобрал обгоревший кусок печени, отряхнул с него пыль и пепел.

— Нет, он еще ничего.

— Выкинь его в реку и возьми который погорячей. Печень все равно долго не пролежит.

Накормленный и согретый ощущением, что у него есть друг, Род растянулся после завтрака на каменном уступе и вперил взгляд в небо. Джек загасил костер и выбросил остатки завтрака в реку. Недоеденный кусок печени еще не коснулся воды, как оттуда высунулась в стремительном броске какая-то тварь и схватила его на лету. Джек повернулся к Роду.

— Так. Чем мы сегодня займемся?

— М-м-м… До завтра мяса у нас хватит. Так что сегодня охотиться не нужно.

— С тех пор как я нашел эту пещеру, я охочусь через день. На второй день мясо даже лучше, но на третий — фу-у!

— Согласен. А чем ты хочешь заняться?

— Не знаю. Надо подумать. Для начала можно сходить купить молочные коктейли — в больших стаканах, густые, с шоколадом. Или фруктового салата. А еще лучше и то и другое. Сначала я съем…

— Прекрати, а то у меня сердце не выдержит!

— Затем я приму ванну, разоденусь в пух и прах, смотаюсь в Голливуд и посмотрю парочку фильмов. Тот супербоевик с Дирком Мэнли в главной роли, а после что-нибудь приключенческое. Потом еще один молочный коктейль — на этот раз клубничный, а потом…

— Заткнись!

— Ты сам спросил, чем я хочу заняться.

— Да, но я имел в виду — в рамках возможного.

— Что ж ты сразу не сказал? Или, по-твоему, тут все «логично» и должно быть понятно сразу? Я думал, ты всегда действуешь в соответствии с логикой.

— Ну что ты ко мне пристал? Я же извинился.

— Да, извинился, — с мрачной ухмылкой признал Джек, — однако я еще не истратил весь накопленный яд.

— Ты, часом, не из тех, кто любит ворошить прошлое?

— Только тогда, когда ты этого меньше всего ожидаешь. Но если серьезно, Род, я думаю, надо идти охотиться сегодня.

— Ты же сам согласился, что это подождет до завтра. Лишний раз убивать ни к чему, да и опасно.

— Я думаю, надо поохотиться на людей.

Род приставил ладонь к уху.

— Еще раз…

— Я думаю, что сегодня нам надо поохотиться на людей.

— Да? От скуки я, конечно, готов на все. Только что мы будем с ними делать? Скальпировать или просто кричать «Готов! Мы тебя убили!»?

— В скальпировании больше проку… Род, как по-твоему, сколько мы здесь проторчим?

— А? Мы уже знаем, что с возвратом вышла накладка. По твоим словам, мы здесь уже три недели… Мне казалось, что дольше, но я не делал зарубок. Следовательно…

— Что «следовательно»?

— Следовательно, ничего. Может, у них какие-нибудь технические неполадки, которые они устранят уже сегодня, и нас вернут домой. А может, Мастер Мэтсон и его коллеги, любители приключений, решили, что будет очень здорово удвоить срок проверки, ничего не сообщив нам. В конце концов, может, далай-лама приказал бомбить иноверцев, и вместо ворот теперь радиоактивные развалины. Или прилетели трехголовые змеелюди из Малого Магелланова облака и взяли ситуацию в свои руки — как они это понимают. Может, мы здесь навсегда.

Джек кивнул:

— Это я и имею в виду.

— Так сразу? Пока ясно только то, что про нас забыли.

— Род, группа из двух человек хороша на несколько недель. Но представь себе, что ожидание растянется на месяцы. Представь, что кто-то из нас сломал ногу. И даже если ничего такого не случится, надолго ли мы, по-твоему, в безопасности с этой сторожевой системой из сухих веток? Нам нужно перегородить тропу, чтобы забираться сюда можно было только по веревочной лестнице, которую будет сбрасывать постоянный дежурный. Нужно найти соль, подумать о том, как выдубить шкуры, и много чего еще — кстати, этот мой бурдюк уже попахивает. На долгий срок нам нужно как минимум четыре человека.

Род в задумчивости почесал свои выпирающие ребра.

— Знаю. Я об этом еще вчера думал, после того как ты разгромил мою оптимистическую теорию, но я ждал, когда ты сам об этом заговоришь.

— Почему?

— Это твоя пещера. У тебя тут и снаряжение, и ружье, и лекарства, и еще, наверно, много всякого, чего я не видел. У тебя есть соль. А у меня только нож — теперь, благодаря тебе, два ножа. Хорош бы я был, предложив поделить все это на четверых.

— Мы же одна команда, Род.

— М-м-м… верно. И мы оба считаем, что команда будет сильнее, если мы завербуем парочку рекрутов… Сколько там всего народа, по-твоему? — спросил он, махнув рукой в сторону зеленой стены за рекой.

— В моей группе допущены были семнадцать парней и одиннадцать девчонок. Капитан Бенбоу сказал, что в этой зоне испытаний будет четыре группы.

— Мастер нам даже этого не сказал. Но из нашего класса прошло человек двадцать.

— Значит, тут всего человек сто, — задумчиво произнес Джек.

— Если не учитывать потери.

— Если не учитывать потери. Примерно две трети ребят и одна треть девчонок. Выбор большой, если мы сумеем их отыскать.

— Только давай обойдемся без девчонок, Джек.

— А что ты против них имеешь?

— Я? Ничего. На пикнике им цены нет или, скажем, долгими зимними вечерами. Я обеими руками за прекрасную половину. Но в таких вот переделках они — чистая отрава.

Джек промолчал, и Род продолжил:

— Сам подумай. Ну появится у нас тут такая милашка, и в пещере сразу будет больше проблем, чем там, снаружи, со всеми этими стоборами и прочей нечистью. Ссоры, сцены ревности, а то, глядишь, кто-нибудь из парней еще и соперника из-за нее пырнет. Нам и без того проблем хватает.

— Ну хорошо, — задумчиво произнес Джек, — предположим, мы кого-то встретили, и оказалось, это девчонка. Как ты собираешься поступить? Снять шляпу и сказать: «Прекрасный день, мадам, не правда ли? Но теперь отвалите и не мешайтесь»?

Род вычертил на рассыпанном пепле пятиугольник, поставил в центре еще одну звезду, затем стер рисунок ногой.

— Не знаю, — медленно ответил он. — Будем надеяться, что наберем команду раньше, чем столкнемся с такой проблемой. Может, они сами объединятся.

— По-моему, нам надо продумать свою политику в этом вопросе заранее.

— Я — пас. А то ты опять обвинишь меня в пристрастии к логике. У тебя есть какие-нибудь соображения, как искать остальных?

— Пожалуй. Кто-то еще охотится выше по течению.

— Да? Ты его знаешь?

— Я видел его только издалека, и он не из моего класса. На полголовы ниже тебя, светлые волосы, светлая кожа, но он здорово обгорел на солнце. Кого-нибудь напоминает?

— Трудно сказать, — ответил Род, взволнованно подумав, что описание и в самом деле кого-то напоминает. — Может, пойдем посмотрим, вдруг удастся его выследить?

— Я могу отдать его тебе со всеми потрохами. Но я не уверен, что нам нужен именно такой человек.

— Почему? Если он протянул до сих пор, он должен что-то соображать.

— Честно говоря, я не понимаю, как ему это удалось. Движется он так, что за километр слышно, и уже неделю живет на одном и том же дереве.

— В этом тоже есть свой смысл.

— Да, но только если не кидаешь кости и объедки под своим же деревом. Меня именно шакалы на его жилище и навели.

— М-м-м… да. Но если он нам не понравится, мы можем его и не приглашать.

— Договорились.

Перед выходом Джек порылся в темном углу пещеры и извлек оттуда сложенную веревку.

— Род, может быть, это твоя?

Род внимательно осмотрел веревку.

— Во всяком случае, такая же, как была у меня. А что?

— Я ее нашел там же, где и «Полковника Боуи». Если и не твоя, все равно возьми — пригодится.

Джек достал еще моток веревки и обмотал ее вокруг бронежилета. Род подумал, что он, должно быть, так и спал, но промолчал. Если Джек считает такую защиту важнее подвижности, его дело. Каждому — по его привычкам, как говаривал Мастер.

Дерево стояло на небольшой поляне, но Джек провел Рода через кусты, подходившие близко к стволу, и последние несколько десятков метров они пробирались ползком. Джек пригнул голову Рода поближе и прошептал ему в ухо:

— Если мы пролежим тут часа три или четыре, я готов спорить, он обязательно или слезет с дерева, или появится из леса.

— О'кей. Следи за тылом.

Они пролежали около часа, но ничего не произошло. Род старался не замечать крошечных кусачих мушек, вьющихся вокруг. Он бесшумно поменял позу, чтобы не затекали руки и ноги, и с трудом подавил чих. Наконец он решил позвать Джека.

— Что случилось?

— Вот там из дерева растут две толстые ветки. Это и есть его «гнездо»?

— Может быть.

— Видишь? Рука торчит.

— Где?.. Кажется, да. Но возможно, это просто ветка.

— По-моему, все-таки рука, и я думаю, он мертв. С тех пор как мы пришли, рука ни разу не шевельнулась.

— Спит?

— Спящий человек обычно не лежит так долго в одной позе. Я хочу влезть посмотреть. Ты меня прикроешь. Если рука пошевелится, кричи.

— Может, не стоит так рисковать, Род?

— Смотри в оба! — распорядился Род и пополз вперед.

Как Род и предположил, едва услышав рассказ Джека, рука принадлежала Джимми Трокстону. Он не умер, но был без сознания, и Роду никак не удавалось привести его в чувство.

Джимми лежал в своем наполовину искусственном гнезде, и одна его рука свешивалась вниз. Род заметил, что он срезал мелкие ветки — и между двумя сучьями и стволом дерева получилось что-то наподобие гамака.

Спустить его на землю оказалось не так-то легко: весил Джимми примерно столько же, сколько и Род. Он продел веревку у Джимми под мышками и перекинул ее через сук, чтобы она стравливалась помедленнее, но сложнее всего было вытащить Джимми из его неопрятного гнезда и при этом не уронить.

На полпути вниз живой груз застрял, и Джеку пришлось подняться по стволу, чтобы его высвободить. Но в конце концов, изрядно попотев, они справились, и, оказавшись на земле, Джимми все еще дышал.

Роду пришлось нести своего друга до самой пещеры. Джек предложил делать это по очереди, но Джимми был явно слишком тяжел для него. Род только прикрикнул на Джека, чтобы тот прикрывал их со всех сторон: если бы не ровен час появился псевдолев, сам он мало чем мог помочь.

Хуже всего оказалось взбираться к пещере по крутому берегу из осыпающегося сланца. Род и без того уже выдохся — он больше километра тащил на себе обмякшее тяжелое тело по пересеченной местности, — и перед подъемом пришлось немного передохнуть.

— Не урони его в воду! А то уже нечего будет вылавливать. Я видел… — озабоченно произнес Джек.

— Сам знаю. Обойдусь без дурацких советов.

— Извини.

Наконец он пополз вверх. Страшно было и за Джима, и за себя. Род не знал, что за твари живут в реке, но он не сомневался, что сожрут их мгновенно. Когда он добрался до нависающей известняковой глыбы, пришлось совсем согнуться, чтобы попасть на каменный уступ, но даже так Род почувствовал, что его ноша цепляется за край и сползает назад.

Джек помог ему удержаться на месте, затем протолкнул дальше. Оказавшись в безопасности на каменном уступе, они повалились наземь. Род едва дышал и никак не мог унять дрожь в натруженных мышцах.

Они уложили Джимми на спину, и Джек проверил у него пульс.

— Быстрый, но слабый. Наверно, он не выкарабкается.

— Какие у тебя есть лекарства?

— Два вида неосульфатов и вердомицин. Но я не знаю, что ему давать.

— Давай все три и молись.

— А вдруг у него аллергия на какое-нибудь из них?

— У него сейчас аллергия на смерть, а это гораздо серьезнее. Температура поднялась, наверное, за сорок. Так что давай.

Род приподнял Джимми за плечи и ущипнул за мочку уха, а когда тот пришел в сознание, Джек запихал ему в рот таблетки и заставил запить водой. Теперь оставалось только ждать.

Всю ночь они дежурили около больного по очереди. К утру температура спала, Джим очнулся и попросил пить. Род снова приподнял его, а Джек поднес к пересохшим губам бурдюк. Джимми напился воды и опять уснул.

Они решили ни в коем случае не оставлять Джима одного, поэтому Джек оставался ухаживать за больным, а Род каждый день ходил на охоту, стараясь добыть что-нибудь понежнее, чтобы с мясом мог управиться и их ослабевший подопечный. Уже на вторые сутки Джим мог говорить, не засыпая посреди фразы. Во второй половине дня Род вернулся с тушкой небольшого зверька, напоминающего гибрид кошки и кролика. Джек как раз шел ему навстречу с пустым бурдюком.

— Привет.

— Привет. Я вижу, тебе повезло. Слушай, Род, будешь его свежевать, поосторожней со шкурой. Нам нужен новый бурдюк. Там не очень много порезов?

— Совсем нет. Я убил его камнем.

— Отлично!

— Как наш пациент?

— Выздоравливает не по дням, а по часам. Я сейчас вернусь.

— Давай посторожу тебя, пока ты наберешь воды.

— Не надо, я буду осторожен. Иди к Джиму.

Род поднялся наверх, положил добычу на каменный уступ и пролез в пещеру.

— Как ты тут?

— Шикарно. Думаю, что поборю тебя в двух случаях из трех.

— На следующей неделе. Джек заботится?

— Еще как! Слушай, Род, я просто не знаю, как вас благодарить! Если бы не вы…

— Не знаешь, так и не надо. И не за что меня благодарить. А Джек — мой партнер, так что все нормально.

— Джеку цены нет!

— Да, отличный парень. Лучше не бывает. Мы с ним здорово ладим.

Джим посмотрел на него с удивлением, открыл было рот и тут же закрыл.

— В чем дело? — спросил Род. — Тебя укусил кто? Или тебе опять нехорошо?

— Как ты сказал про Джека? — медленно произнес Джим.

— А? Я сказал, что лучше не бывает. Мы с ним теперь — одна команда. Отличный парень.

Джимми Трокстон посмотрел на него с сомнением и спросил:

— Род… Ты от рождения такой дурной? Или после поглупел?

— А что такое?

— Джек — девчонка .

Глава 7. «Надо было хоть пирог испечь».

Молчание тянулось долго.

— Закрой рот, — сказал наконец Джим, — а то кто-ни — будь залетит.

— Джимми, ты, похоже, еще не в себе.

— Может, я еще болен, но не настолько, чтобы не отличить девчонку от парня. Когда со мной такое случится, я буду уже не болен, а мертв.

— Но…

— Спроси ее сам. — Джимми пожал плечами.

На пол упала тень. Род обернулся и увидел, что Джек уже на каменном уступе.

— Свежая вода, Джим!

— Спасибо, — ответил Джим и посмотрел на Рода. — Давай, спроси.

Джек перевел взгляд с одного на другого.

— Что за безмолвная сцена? Что ты на меня так смотришь, Род?

— Джек, — медленно произнес Род. — Как тебя зовут?

— А? Джек Доде. Я же тебе говорил.

— Нет. Полное, настоящее имя.

Джек снова перевел взгляд с Рода на ухмыляющуюся физиономию Джимми, потом обратно.

— Мое полное имя… Жаклин Мари Доде. Если тебе это так важно. А что?

Род сделал глубокий вдох.

— Жаклин, — произнес он, словно оценивая имя на слух. — Я не знал…

— Так и было задумано.

— Я… Слушай, если я сказал что-нибудь такое… в общем, тебя обидел — так я не имел в виду ничего плохого…

— Успокойся, ты ничего обидного не говорил, медведь ты этакий. Разве что про свой нож.

— Я не хотел.

— Или ты имеешь в виду, что «все девчонки — чистая отрава»? А тебе не приходило в голову, что про парней можно сказать то же самое? Нет, конечно, не приходило. Но раз ты теперь все знаешь, то, может, оно и к лучшему. Теперь нас уже трое.

— Но, Жаклин…

— И, пожалуйста, зови меня «Джекки». — Она передернула плечами. — Теперь, когда вы оба знаете, мне не нужно будет носить этот чертов панцирь. Отвернитесь.

— Э-э-э… — Род отвернулся. Джимми перекатился на бок, лицом к стене.

— О'кей, — послышалось через минуту.

Род обернулся. В рубашке, без бронежилета, ее плечи были гораздо уже, а сама она изящнее и очень неплохо сложена. Жаклин сидела на полу и отчаянно чесала грудь и спину.

— С тех пор как я тебя встретила, Род Уокер, я даже не могла по-человечески почесаться, — сказала она с упреком. — Иногда я просто умирала.

— Никто не заставлял тебя носить эту штуковину.

— А представь, если бы я ее не носила. Ты бы захотел быть со мной в одной команде?

— Э-э-э… ну я… в общем-то… — Род умолк.

— Вот видишь. — Неожиданно на ее лице отразилось беспокойство. — Мы все еще партнеры?

— Что? Разумеется!

— Тогда давай снова пожмем друг другу руки. И Джиму тоже. Ты согласен, Джим?

— Спрашиваешь!

Три правые руки сошлись в рукопожатии, Джекки накрыла их левой рукой и торжественным тоном произнесла:

— Все за одного!

Род достал левой рукой «Полковника Боуи» и положил плашмя на сцепленные руки.

— И один за всех!

— Налоги делим на троих, — добавил Джимми. — У нотариуса заверять будем?

Глаза у Жаклин заблестели от слез.

— Джимми Трокстон, — произнесла она многообещающим тоном, — когда-нибудь я заставлю тебя воспринимать жизнь всерьез!

— Я и так воспринимаю ее всерьез, — возразил он. — Не хочется только, чтобы и она воспринимала меня так же. Когда рождаешься заново, грех не порадоваться.

— Мы все, считай, родились по второму разу, — сказал Род. — Но сейчас помолчи. Ты и так слишком много болтаешь.

— Смотри, как заговорил! А сам-то что?

— Во всяком случае, не стоит смеяться над тем, что говорит Жаклин. Она для тебя очень много сделала.

— Кто же спорит!

— Тогда…

— Никаких «тогда»! — резко сказала Жаклин. — Меня зовут Джекки, Род. Забудь о Жаклин. Если вы начнете сейчас проявлять галантность, у нас будет полный набор всех тех проблем, о которых ты меня предупреждал. Если я правильно помню, ты сказал «чистая отрава».

— Но было бы только логично…

— Опять ты со своей логикой! Давай займемся практической стороной дела. Помог бы мне лучше сделать новый бурдюк.

* * *

На следующий день Джим уже взял на себя заботы по «дому», а Джекки и Род ушли на охоту вместе. Джим тоже хотел пойти, но наткнулся на двойной запрет. Охота втроем давала не бог весть сколько преимуществ, зато вдвоем у них получалось отлично: теперь им не приходилось выжидать в засаде по несколько часов, и дело было лишь за тем, чтобы найти добычу. Джекки загоняла зверя, а Род его приканчивал. Они выбирали животное где-нибудь на краю стада, Джекки подкрадывалась с другой стороны и спугивала его, обычно прямо на Рода.

Охотились они по-прежнему с ножами, хотя Джекки выбрала хорошее оружие для выживания в примитивных условиях — пневматическое ружье, стреляющее ядовитыми стрелками. Поскольку стрелки можно было находить и снова заряжать ядом, ружье могло служить практически вечно. Именно по этой причине Джекки выбрала его, а не огнестрельное или энергетическое оружие.

Роду оно очень понравилось, но тем не менее он решил не брать ружье на охоту.

— Давление может упасть, и в нужный момент оно вдруг подведет.

— Такого ни разу не случалось. Да и перезарядить его — одна секунда.

— Хорошо… Но если мы начнем пользоваться ружьем, рано или поздно мы потерям последнюю стрелку, и может так случиться, что именно тогда оно нам особенно понадобится. Возможно, мы здесь надолго, так что давай оставим его про запас, а?

— Как скажешь, Род.

— Почему это? У нас у всех равное право голоса.

— Нет. Мы с Джимми уже говорили об этом, и он согласен: кто-то должен быть главным.

Охота занимала у них около часа каждый второй день. Остальное время уходило на поиски новых партнеров: они поделили местность на квадраты и прочесывали их очень старательно. Однажды им удалось спугнуть стервятников с добычи, которую, похоже, кто-то разделывал ножом. Род и Джимми шли по следу — по человеческому следу, как они убедились, — но из-за темноты им пришлось вернуться в пещеру. Наутро они попытались отыскать след снова, но безуспешно: ночью прошел сильный дождь.

В другой раз они нашли остатки костра, но Род решил, что им по крайней мере дней десять.

Как-то через неделю, которая прошла в бесплодных поисках, они вернулись домой не так поздно. Джимми оторвал взгляд от костра.

— Как успехи в переписи населения?

— И не спрашивай. — Род устало опустился на каменный пол. — Что у нас на обед?

— Сырое мясо, жареное мясо и горелое мясо. Я пытался запечь немного в мокрой глине, но получилась только отлично обожженная глина.

— И на том спасибо.

— Джим, — сказала Джекки, — нужно попробовать сделать глиняные горшки.

— Я уже пробовал. С первой попытки получил огромную трещину. Но я еще научусь. Послушайте-ка, дети мои, — продолжил он, — а вам не кажется, что вы ищете людей не тем способом?

— Почему не тем? — спросил Род.

— Ну, если вам хочется физических упражнений, то все нормально. Вы носитесь по всей округе, потеете, но результатов никаких. Может, лучше будет, если они сами нас разыщут?

— Каким образом?

— Можно подать дымовой сигнал.

— Мы уже думали об этом. Но нам не нужен кто угодно, и сообщать всем подряд, где мы живем, тоже ни к чему. Нам нужны люди, с которыми мы станем сильнее.

— Вот это как раз и есть то, что инженеры называют «ошибочным критерием». Если вы задумали поймать в лесу человека, для которого лес что дом родной, то, сколько б вы ни гонялись по тропам, вам его никогда не найти . А он вас найдет запросто, пока вы ломитесь через кустарник, расшвыривая камни, ломая ветки и распугивая птиц. Он может даже проследить за вами и понять, что вам нужно, но, если ему не захочется самому, вы его никогда не найдете.

— Род, в этом что-то есть, — сказала Джекки.

— Тебя мы нашли достаточно легко, — заметил Род Джиму. — Может, ты сам не тот тип, что нам нужен.

— Я просто был не в форме, — ответил Джимми спокойно. — Вот подожди, я наберусь сил и покажу свою истинную природу! Ург, пещерный человек, — перед вами! Наполовину неандерталец, наполовину гибкий черный леопард. — Он постучал себя в грудь и закашлялся.

— Это не очень похоже на истинную пропорцию. Неандерталец тут явно доминирует.

— Не дерзи. И помни, что ты мой должник.

— Я думаю, ты просто жульничаешь. Наверно, наизусть уже выучил, как каждая карта выглядит с другой стороны. Они у тебя скоро в лохмотья превратятся.

Когда Джимми спасли, при нем обнаружились игральные карты, и позже он объяснил, что это тоже снаряжение для выживания.

— Прежде всего, — сказал Джим, — если бы я потерялся, я всегда мог сесть и разложить пасьянс. Рано или поздно кто-нибудь меня нашел бы и…

— И посоветовал положить черную десятку на красного валета. Это мы уже слышали.

— Тихо, Род. Во-вторых, Джекки, я планировал объединиться здесь с этим вот «каменнолицым». Мне ничего не стоит обыграть его в криббедж, но он все время пытается отыграться. Я решил, что за время испытания сумею выудить у него все карманные деньги на будущий год. Тактика выживания!

Как бы там ни было, но карты имелись, и каждый вечер они втроем играли в тихие семейные игры по миллиону плутонов за кон. Жаклин шла более-менее ровно, зато Род задолжал Джиму уже несколько сот миллионов. В тот вечер они продолжили дискуссию за игрой. Род по-прежнему не хотел раскрывать местонахождение их убежища.

— Мы можем подавать дымовой сигнал где-нибудь в другом месте, — предложил он задумчиво. — И дежурить в безопасном укрытии. Сними, Джим.

— Да, но тут тоже риск… Пятерка, как раз то, что нужно! Если вы устроите костер достаточно далеко отсюда, чтобы никто не знал про эту пещеру, вам придется мотаться туда и обратно по крайней мере дважды в день. Я думаю, очень скоро удача вам изменит, и в один прекрасный день вы просто не вернетесь. Не то чтобы я стал сильно горевать, но играть будет не с кем.

— Чья игра?

— Джекки. Но если мы разожжем костер близко, на виду, тогда нам останется только сидеть и ждать. Я сяду спиной к стене с этой пукалкой на коленях, и, если покажется враг, шлеп — и готово! Длинная свинья на обед. Но если они нам понравятся, тогда мы возьмем их в игру.

— Считай.

— Пятнадцать-шесть, пятнадцать-двенадцать, пара, шестерка за валетов… Это будет стоить тебе еще один миллион, мой друг.

— По-моему, один из этих валетов — дама, — с угрозой произнес Род.

— В самом деле? Знаешь, уже темно. Сдаешься?

В конце концов они согласились с планом Джима. Времени для игры в карты стало больше, и долг Рода вырос за миллиард. Сигнальный костер горел на каменном уступе ниже по течению, и обычно ветер дул так, что дым сносило в сторону. Когда же его задувало в пещеру, это было просто невыносимо, и они пулей вылетали оттуда, размазывая слезы по щекам.

За четыре дня такое случалось три раза. Их реклама ни у кого пока не вызвала интереса, и они здорово устали таскать сухие дрова для костра и собирать зеленые ветки, которые давали дым. После третьего раза Джимми не выдержал:

— Род, я сдаюсь. Твоя взяла, и я снимаю свое предложение.

— Нет!

— А? Поимей совесть! Я не могу питаться дымом — в нем совсем нет витаминов. Давай лучше вывесим флаг. Я пожертвую свою рубашку.

Род задумался.

— А это идея!

— Стой, подожди. Я же пошутил. У меня нежная кожа, и я легко обгораю.

— А ты не торчи на солнце подолгу, и со временем у тебя будет отличный загар. Мы и вправду вывесим твою рубашку вместо флага. Но огонь тоже нужно поддерживать, только не здесь, на уступе, а где-нибудь там, на лугу, может быть.

— Чтобы дым опять задувало в наш летний коттедж?

— Ну тогда еще дальше вниз по течению. Мы разведем большой костер, и дым будет видно издалека. А флаг повесим над пещерой.

— И тем самым допросимся, что нас выселят какие-нибудь лихие волосатые личности, которые никогда не слышали о праве на собственность.

— Мы уже признали, что рискуем, когда решили разжечь сигнальный костер в первый раз, так что чего уж там. Давайте за дело.

Род выбрал самое высокое дерево на скале, под которой расположилась пещера, забрался на самый верх, где ствол едва его держал, и целый час работал ножом, срубая верхушку. Затем привязал рубашку Джимми за рукава и полез вниз, срезая по пути все лишние ветки. Вскоре они стали слишком толстыми, чтобы справиться с ними ножом, но и так получилась голая мачта в несколько метров высотой. Рубашку трепало на ветру и отлично было видно издалека. Усталый, но довольный своей работой, Род еще раз взглянул вверх: ничего не скажешь, самый настоящий сигнальный флаг.

Джимми и Жаклин тем временем развели ниже по течению новый костер, для этого они перенесли огонь с уступа. У Жаклин еще оставалось несколько спичек, а у Джимми была почти полностью заряженная зажигалка, но сознание того, что они могут остаться тут надолго, заставляло экономить. Спустившись на землю, Род присоединился к ним. Теперь места для костра хватало, да и валежник таскать стало легче, так что дым валил вовсю.

Лицо Жаклин, и без того потное и не особенно чистое, теперь совсем почернело от дыма, а на бледно-розовой коже Джимми сажу было заметно еще лучше.

— Пироманьяки, — улыбнулся Род, оглядев своих товарищей.

— Ты приказал дым, — ответил Джимми, — и я собираюсь сделать такой костер, что сожжение Рима будет выглядеть по сравнению с ним детской забавой. Притащи-ка мне тогу и скрипку.

— Скрипки изобрели позже. Нерон играл на лире.

— Давай не будем мелочиться. У нас получается неплохое грибовидное облако, а?

— Гулять так гулять, Род! — подзадорила его Жаклин, вытирая лицо; чище оно при этом не стало. — Весело ведь!

Она макнула огромную зеленую ветку в воду и бросила в костер — дым тут же повалил столбом.

— Еще дров, Джимми!

— Несу!

Род тоже разошелся и вскоре стал таким же черным, как и они. Ни разу с самого начала испытания не было ему так весело. Когда солнце скрылось за верхушками деревьев, они наконец оставили попытки сделать костер еще больше, лучше, дымнее и неохотно отправились к пещере. Только в этот момент Род осознал, что совсем забыл про осторожность.

Ладно, успокоил он сам себя, все хищники боятся огня.

Пока они ели, от догорающего костра еще тянулся к небу столб дыма. После Джимми достал карты и попытался перетасовать рыхлую колоду.

— Кто-нибудь желает поучаствовать? Обычные низкие ставки.

— Я слишком устал сегодня, — ответил Род. — Ты можешь просто увеличить мой долг на ту сумму, что я обычно проигрываю за день.

— Но это неспортивно. И потом, помнишь? Ты на прошлой неделе один раз выиграл. А ты, Джекки, что скажешь?

Жаклин хотела что-то ответить, но Род жестом заставил их замолчать.

— Ш-ш-ш! Я слышал какой-то звук, — прошептал он.

Джим и Жаклин замерли, потом бесшумно достали ножи. Род сунул «Полковника Боуи» в зубы и выполз на каменный уступ. На тропе никого не было видно, и, похоже, никто не трогал загородку из сухих веток. Род высунулся еще дальше, пытаясь определить, откуда донесся звук.

— Эй, внизу! — послышался негромкий голос.

Род почувствовал, как напряглись у него мышцы. Он обернулся и увидел, что Джимми взял тропу на прицел. Жаклин достала свое ружье и тоже приготовила к бою.

— Кто там? — крикнул Род.

Сначала наверху молчали, потом тот же голос ответил:

— Боб Бакстер и Кармен Гарсиа. А вы кто?

Род облегченно вздохнул.

— Род Уокер, Джимми Трокстон и еще один человек, не из нашего класса, Джекки Доде.

Бакстер какое-то время думал.

— Можно к вам присоединиться? По крайней мере на сегодня?

— О чем речь!

— Как нам спуститься вниз? Кармен не может карабкаться по скале — у нее болит нога.

— Вы прямо над нами?

— Наверно. Я тебя не вижу.

— Оставайся на месте. Я сейчас поднимусь. — Род повернулся к своим товарищам и улыбнулся. — У нас гости к ужину. Разводи огонь, Джимми.

Джимми удрученно причмокнул языком.

— А в доме почти ничего нет. Надо было хоть пирог испечь.

К тому времени, когда Род вернулся с Бобом и Кармен, на огне уже жарилось мясо. Задержались они из-за Кармен: она всего лишь растянула лодыжку, но по крутому берегу пришлось карабкаться на руках, да и туда еще нужно было добраться, а боль и усталость давали себя знать.

Когда Кармен поняла, что третий человек — девушка, она даже расплакалась. Джекки посмотрела на парней сердитым взглядом — Род так и не понял почему — и увела ее в дальний угол пещеры, где спала сама. Пока Боб Бакстер и Род с Джимом сравнивали свои наблюдения, девушки непрерывно о чем-то шептались.

У Боба и Кармен дела шли отлично до тех пор, пока она не подвернула ногу двумя днями раньше, — если не считать, конечно, что их по какой-то непонятной причине забыли на этой планете.

— Когда стало ясно, что никто не собирается помогать нам отсюда выбраться, у меня, признаться, просто опустились руки, — сказал Боб. — Но Кармен быстро привела меня в чувство. Она — человек очень практичный.

— Женщины всегда практичнее мужчин, — согласился Джимми. — Вот я, например, натура поэтическая.

— Только все у тебя белым стихом получается, — поддел его Род.

— Это ты от зависти, Род. Ладно, Боб, старина, может, тебе еще кусок? Сырой или хорошо обугленный?

— И тот и другой. Последние два дня мы жили впроголодь… М-м-м… вкусно-то как!

— Соус по моему рецепту, — скромно сказал Джимми. — У меня, знаешь ли, тут свой огород. Сначала надо растопить на сковородке кусок масла, а затем…

— Уймись, Джимми, ради бога! Боб, вы с Кармен хотите в нашу команду? Насколько я понимаю, мы вряд ли можем рассчитывать на возвращение. Следовательно, надо строить планы на будущее.

— Похоже, ты прав.

— Род всегда прав, — поддакнул Джимми. — А насчет планов на будущее… Боб, вы с Кармен играете в криббедж?

— Нет.

— Ничего. Я вас научу.

Глава 8. «Придется вам выбирать».

Решение о том, что надо подавать дымовой сигнал и дальше, чтобы собрать как можно больше людей, никто на голосование не ставил, оно оформилось и утвердилось само. Род хотел обсудить этот вопрос утром, но Джимми и Боб сами развели огонь, когда пошли вниз за водой, и он никому ничего не сказал. В тот день их разыскали еще две девушки.

Точно так же никто не заключал формальных договоров о партнерстве, и никто не выбирал лидера группы: Род продолжал руководить, и Боб Бакстер без разговоров принял сложившееся положение. Сам Род был слишком занят и даже не думал об этом. Проблемы безопасности, размещения и продовольствия для растущей колонии просто не оставляли времени ни на что другое.

С прибытием Боба и Кармен запас мяса иссяк мгновенно, и уже на следующий день пришлось идти на охоту. Боб Бакстер предложил поучаствовать, но Род решил взять с собой, как обычно, Джекки.

— Ты сегодня отдыхай. Не разрешай Кармен наступать на больную ногу и не отпускай Джимми одного к костру. Он считает, что уже совсем выздоровел, но это не так.

— Я заметил.

Джекки и Род отправились на охоту и довольно быстро убили оленя. Однако Род добил его не сразу, и, когда Жаклин подбежала помочь, бьющийся на земле раненый зверь ударил ее копытом в бок. Джекки уверяла, что все в порядке, но на следующее утро бок все еще болел, и Боб сказал, что у нее, возможно, сломано ребро.

Трое из прежнего состава группы оказались больны, а тем временем у них появилось два новых рта. Правда, один из них — большой и с постоянной улыбкой на губах — принадлежал Каролине Мшийени, и Род выбрал ее на роль нового помощника в охоте.

Джекки надулась. Она отвела Рода в сторону и прошептала:

— Зачем ты так? Я вполне способна охотиться. Бок у меня в порядке, почти не болит.

— Почти, говоришь? А знаешь, что это «почти» может подвести тебя в самый нужный момент? Я не хочу рисковать, Джекки.

Она еще раз взглянула на Каролину и надула губы, храня на лице упрямое выражение.

— Джекки, ты помнишь мой разговор насчет ревности? — принялся уговаривать ее Род. — Если ты будешь устраивать сцены, я просто тебя отшлепаю.

— Кишка тонка!

— Ничего, мне помогут. Однако послушай… Мы ведь партнеры?

— Мне так казалось, во всяком случае.

— Тогда веди себя соответственно и не добавляй нам проблем.

Джекки пожала плечами.

— Ладно. Я и так все понимаю. Останусь дома.

— Это не все. Возьми мой старый бинт — он где-то здесь должен валяться, — и пусть Боб Бакстер замотает тебе ребра.

— Нет!

— Ну тогда Кармен. Они оба вроде как знахари. — Род повернулся к Каролине и громко спросил: — Ты уже готова?

— Ощетинилась и вся дрожу от возбуждения.

Род рассказал ей, как они с Джекки охотились, и объяснил, что от нее требуется. Первые два стада, что им попались, они прошли мимо: стада оказались смешанными. Мясо у старых самцов жесткое и не особенное вкусное, а пытаться убить кого-нибудь другого, кроме вожака-самца, просто опасно и потому глупо. Около полудня они отыскали стадо годовалых животных, расположившихся против ветра от них, и разошлись в стороны. Род приготовился ждать, когда Каролина погонит добычу на него.

Ждал долго и уже начал нервничать, когда из зарослей бесшумно появилась Каролина и жестом позвала его за собой. Род снялся с места, хотя идти так же быстро и бесшумно, как она, ему удавалось с трудом. Вскоре Каролина остановилась, и, догнав ее, Род увидел, что она уже свалила оленя. Глядя на поверженное животное, Род пытался побороть в себе растущее раздражение.

— Очень молодой, и мясо, я думаю, нежное, — сказала Каролина. — Устраивает, Род?

Он кивнул.

— Лучше не бывает. И сразу наповал… Кэрол!..

— Что?

— Я думаю, у тебя это получается даже лучше, чем у меня.

— Брось. Мне просто повезло. — Она застенчиво улыбнулась.

— Я не верю в везение. Так что когда ты захочешь повести охоту, просто скажи. Но только обязательно.

Каролина заметила мрачное выражение его лица и медленно произнесла:

— Ты, я чувствую, решил меня отчитать…

— Можно сказать и так. Но я настаиваю, чтобы ты всегда предупреждала меня, когда захочешь повести охоту. Никогда не меняй планов уже после того, как мы приступим к делу. Никогда. Понятно?

— В чем дело, Род? Ты завелся оттого, что я убила оленя? Это глупо.

Род вздохнул.

— Может быть. А может быть, мне не нравится, когда девушка делает за меня мою работу. Но в одном я уверен на все сто: мне не нравится напарник, на которого я не могу положиться до конца. Слишком опасно. Я лучше буду охотиться один.

— Может, лучше я буду охотиться одна? Мне, во всяком случае, не нужна ничья помощь.

— Не сомневаюсь. Ну ладно, давай оставим эту тему и оттащим добычу в лагерь.

Пока они свежевали тушу, Каролина не проронила ни слова. А когда они срезали все лишнее и уже собрались тащить мясо к пещере, Род сказал:

— Ты иди впереди. Я буду прикрывать сзади.

— Род?

— Что?

— Извини.

— А? Забудь.

— Я не стану так больше делать. Хочешь, я скажу, что это ты убил оленя?

Род остановился и тронул ее за руку.

— Зачем вообще кому-то что-то говорить? Никого не касается, как мы охотимся, до тех пор, пока мы приносим мясо.

— Ты все еще сердишься на меня.

— Я вовсе не сердился, — солгал Род. — Просто не хочу, чтобы мы перебегали друг другу дорогу.

— Родди, я никогда больше этого не сделаю. Обещаю.

До конца недели девушки оставались в большинстве. В пещере, где троим было удобно, а шестерым в общем-то еще терпимо, стало просто тесно, потому что день ото дня население лагеря росло. Род решил превратить пещеру в «женское общежитие», а мужчин переместить на открытый воздух, на луг, где начиналась тропа вверх по наклонному сланцевому берегу. От непогоды и хищников там укрыться было негде, но зато их бивуак защищал единственную тропу к пещере. Впрочем, погода стояла теплая, а для защиты от хищников они ставили на ночь дежурных, в чьи обязанности входило поддерживать два костра — между рекой и скалой выше по течению и в узком проходе ниже.

Роду самому такой порядок не нравился, но выбирать не приходилось. Он отправил Боба Бакстера и Роя Килроя вниз по течению, а Каролину и Марджери Чанг в противоположном направлении, чтобы они поискали другие пещеры. Но за отпущенный им на поиски день они ничего не нашли. Девушки, однако, привели с собой еще одного человека.

Спустя неделю после того, как они вывесили рубашку Джима в качестве флага, прибыла еще группа из четырех парней. Теперь их стало двадцать пять, и парней оказалось больше, чем девушек. Впрочем, к четверым новеньким скорее подходило слово «мужчины», поскольку все они были на два-три года старше. Три из четырех групп, оказавшихся в зоне проверки на выживание, состояли из выпускников средних школ, но четвертая, куда входили новенькие, была из Теллерского университета, с отделения наук Внеземелья.

«Взрослый» — понятие довольно расплывчатое. Разные культуры относятся к этому понятию по-разному: у одних человек считается взрослым аж с одиннадцати лет, у других только после тридцати пяти, третьи же вообще не признают никакого возраста до тех пор, пока жив родитель. Род и не думал о вновь прибывших как о «старших». В лагере уже было несколько человек из Теллерского университета, но он вряд ли бы сказал с уверенностью, кто именно: они полностью вписались в их маленькое сообщество. Клубок проблем рос как снежный ком, и просто не хватало времени, чтобы беспокоиться еще и о том, кто чем занимался на далекой Земле.

Эти четверо — мускулистый и очень подвижный Джок Макгован, его младший брат Брюс, Чед Амес и Дик Берк — появились ближе к вечеру, и Род не успел толком с ними познакомиться. Утром тоже не удалось, поскольку совершенно неожиданно прибыли еще четыре девушки и пятеро парней, и административные проблемы выросли до необъятных размеров. Места в пещере для вновь прибывших девушек уже не осталось, и нужно было срочно искать или строить новые жилища.

Род подошел к четверым парням, разлегшимся у костра, присел на корточки и спросил:

— Кто-нибудь из вас понимает что-нибудь в строительстве?

Вопрос был задан всем, но они ждали, когда ответит Джок Макгован.

— Кое-что понимаем, — признался тот. — При желании я, пожалуй, сумею построить все, что захочу.

— Ничего сложного я не планирую, — объяснил Род. — Только каменные стены. Ты когда-нибудь кладку делал?

— Спрашиваешь! А что?

— Идея, в общем, такая. Нам нужно срочно решать вопрос с жильем, а то людей уже — не протолкнешься. Но первым делом надо поставить стену от скалы до реки и отгородить часть луга. Позже мы построим хижины, но сначала нужен крааль, чтобы защититься от хищников.

Макгован рассмеялся.

— Ничего себе стену ты задумал! А тебе не приходилось видеть эту тварь, похожую на вытянутую пуму? Ты даже пикнуть не успеешь, а она уже перемахнет через любую стену.

— Про них я знаю, — согласился Род, потирая длинные белые шрамы на руке, — и большой любви к ним тоже не испытываю. Они скорее всего и в самом деле могут перебраться через любую стену, но мы приготовим им сюрприз… — Он взял сухой прут и принялся чертить на земле. — Здесь мы строим стену… Доводим ее до сих пор… А внутри метров на шесть в глубину ставим заостренные сверху колья. Любая тварь, которая перемахнет через стену, сразу распорет себе брюхо.

Джок Макгован взглянул на схему и сказал:

— По-моему, все это ерунда.

— Да, глупо, — согласился его брат.

Род покраснел, но все же спросил:

— А что, есть идеи получше?

— Это к делу не относится.

— Тогда, если никто не придумает ничего лучше, — медленно произнес Род, — или если мы не найдем хорошую большую пещеру, нужно укреплять это поселение. А значит, надо строить стену. Я собирался отправить девушек заготавливать острые колья. Все остальные займутся стеной. Если взяться как следует, мы еще до темноты многое успеем. Вы четверо хотите работать вместе? Одна группа будет собирать камни, другая копать глину и месить раствор. Выбирайте.

Трое снова посмотрели на своего вожака. Джок Макгован откинулся на спину и заложил руки за голову.

— Извини. У меня сегодня охота.

Род почувствовал, что краснеет.

— Сегодня в этом нет необходимости, — сказал он осторожно.

— А тебя никто не спрашивает, сопляк.

Внутри у Рода, как на охоте, все сжалось в тугой холодный узел. Краем глаза он заметил, что вокруг них уже собралась толпа, и старательно ровным тоном сказал:

— Возможно, я ошибся. Я…

— Ошибся.

— Мне показалось, вы четверо решили объединиться с нами. Так чтт?

— Может быть. А может быть, и нет.

— Придется вам выбирать. Или вы с нами и тогда работаете, как все. Или нет. В таком случае можете как-нибудь заглянуть на завтрак. А сейчас проваливайте. Я не хочу, чтобы кто-то бездельничал, когда все остальные работают.

Джок Макгован с шумом втянул в себя воздух и причмокнул языком. Руки его все еще оставались за головой.

— Мальчик, ты, кажется, еще не понял, что никто никогда не приказывает Макговану. Никто. Верно, Брюс?

— Верно, Джок!

— Верно, Чед? Дик?

Те тоже подтвердили. Макгован продолжал разглядывать небо.

— А это значит, — спокойно произнес он, — что я хожу, где и когда хочу, и остаюсь так долго, как меня устраивает. Вопрос не в том, хотим ли мы с вами объединиться, а в том, кого я захочу пригласить объединиться с нами. Тебя, мальчик, это не касается. У тебя еще молоко на губах не обсохло.

— Вставайте и убирайтесь!

«Полковник Боуи», как всегда, висел у Рода на поясе, но он не протянул руку к ножу и только собирался встать. Взгляд Джока метнулся к брату. Род даже не успел распрямиться и, оказавшись на земле лицом вниз, почувствовал холодный укус острия ножа под ребрами. Он замер.

— Что с ним делать, Джок? — спросил Брюс.

Род не видел старшего Макгована, но услышал его ответ:

— Пока подержи его.

— О'кей, Джок.

У Джока Макгована, кроме ножа, было еще и ружье.

— Кто-нибудь хочет на тот свет? Всем стоять, не двигаться.

Род по-прежнему не мог видеть Джока, но по ошарашенному, испуганному выражению на лицах стоявших вокруг он догадался, что Макгован вскочил на ноги и держит их под прицелом. В лагере все ходили с ножами, и у большинства были ружья — Род заметил, что у Роя Килроя в этот раз ружье за спиной, — но, как правило, они хранились в пещере, в арсенале, которым распоряжалась Кармен.

Сейчас это оружие помочь не могло: слишком быстро все случилось, слишком быстро словесная перепалка превратилась в угрозу для жизни. Лежа на земле, Род не мог видеть своих самых близких друзей, а те люди, которых он видел, похоже, не собирались рисковать собой ради него.

— Чед! Дик! Держите их под прицелом!

— О'кей.

— Я пока займусь этой падалью. — В поле зрения Рода появились волосатые ноги Джока. — Он еще при оружии, Брюс?

— Да, пока.

— Сейчас я это исправлю. Ну-ка, мальчик, перевернись — я заберу твой нож. Пусть перевернется, Брюс.

Брюс Макгован чуть сполз в сторону, и Джок наклонился за ножом Рода, но в этот момент на боку у него, под ребрами, расцвел крошечный стальной цветок. Род не слышал звука выстрела, не слышал даже удара стрелки. Джок резко выпрямился, закричал и схватился за бок.

— Джок! Что случилось?

— Убили… — прошептал он и свалился на землю, сложившись, словно тряпка.

У Рода за спиной все еще сидел человек с ножом, но тот на мгновение отвлекся, и этого оказалось достаточно. Одним стремительным движением Род перекатился на бок, схватил Брюса за руку, и ситуация сразу же изменилась: теперь правая рука Брюса попала в железный захват, а острие «Полковника Боуи» заблестело на солнце под самым его носом.

— Эй, внизу, спокойно! Вы у нас на прицеле! — донеслось со скалы глубокое контральто.

Род поднял взгляд. Каролина стояла на каменном уступе у пещеры, прижав к плечу приклад винтовки. Ближе к воде и ниже по течению устроилась Жаклин со своим маленьким пневматическим ружьем. Она перезарядила его, подняла и прицелилась в кого-то за спиной Рода.

— Не стреляйте! — крикнул Род и оглянулся. — Ну-ка, вы, двое, бросить оружие!

Чед Амес и Дик Берк послушались.

— Рой! И Грант Каупер! Заберите эти игрушки. И ножи тоже у них отберите! — Он повернулся к Брюсу и кольнул его под горлом. — Выпусти нож!

Род подобрал брошенный нож и встал. Те, кто был в пещере, повалили наружу, Каролина впереди всех. Джок Макгован корчился на земле, лицо его посинело, он задыхался — симптомы очень напоминали действие яда, что используется в стрелках. Подбежал Боб Бакстер, взглянул на Рода и, сказав: «Сейчас я тобой займусь», склонился над Джоком.

— Ты что, хочешь попытаться его спасти? — возмущенно спросила Каролина.

— Конечно.

— Зачем? Давайте лучше сбросим его в реку.

Бакстер снова посмотрел на Рода. Тот с трудом подавил в себе желание внять совету Каролины и сказал:

— Сделай для него что можно, Боб… Где Жаклин? Джекки, у тебя есть противоядие? Принеси.

— Незачем. Ничего с ним не сделается.

— В смысле?

— Это просто булавочный укол. Учебная стрелка. «Бетси» всегда заряжена учебной стрелкой. Охотничьи я держу подальше, в укромном месте — чтобы никто случайно себя не царапнул. У меня не было времени их достать. — Она легонько пнула Джока ногой. — Яд тут ни при чем. Это у него от испуга.

Каролина прыснула и взмахнула своей винтовкой.

— А у меня вообще не заряжена! Даже дубина из нее неважная.

— Ты уверена? — спросил Бакстер у Джекки. — Симп — томы похожие.

— Конечно, уверена. Видишь цветное пятно на конце? Это учебная стрелка.

Бакстер склонился над раненым и похлопал его по щекам.

— Хватит дурака валять, Макгован! Вставай. Мне нужно вытащить стрелку.

Макгован застонал, но поднялся на ноги. Бакстер зажал оперение двумя пальцами и резко дернул. Джок вскрикнул, и Бакстер снова хлопнул его по щеке.

— Не вздумай падать в обморок, — проворчал Боб. — Считай, что тебе повезло. Пусть кровь немного стечет, и все будет в порядке. — Он повернулся к Роду: — Теперь ты.

— Что такое? У меня все в порядке.

— А на спине у тебя, надо полагать, красная краска, да? — Бакстер обернулся: — Кармен, принеси мою аптечку.

— Уже здесь.

— Молодец. Род, сядь и наклонись вперед. Будет немного больно.

Получилось действительно больно. Чтобы не показывать этого, Род заговорил с Кэрол:

— Слушай, я даже не представляю, как вы с Джекки так быстро договорились. Легко получилось.

— А мы и не договаривались. Просто сделали, что могли, и сделали быстро. — Она повернулась к Жаклин и хлопнула ее по плечу, отчего та едва не упала. — Ей цены нет, Родди, ей-богу!

Жаклин изо всех сил старалась не показать, как она довольна, но это ей не очень удавалось.

— Да ладно тебе, Кэрол.

— Как бы там ни было, я вам очень благодарен, — сказал Род.

— Всегда пожалуйста. Жалко только, что эта пукалка не заряжена. А кстати, Род, что ты собираешься с ними делать?

— Не зна… У-у-у!

— Спокойно, — пробормотал Бакстер у него за спиной. — Я же сказал, что будет немного больно… Пожалуй, я лучше поставлю еще одну скобку. Нужно бы, конечно, забинтовать рану, но нечем. Так что ты на время оставь тяжелую работу и спи на животе.

— У-у-у! — снова взвыл Род.

— Все. Это последняя. Можешь встать. Не напрягай спину, и пусть образуется корка.

— Я все-таки думаю, что нам нужно скинуть их в реку. Пусть добираются на ту сторону вплавь, — не унималась Кэрол. — Можно будет даже делать ставки: доплывут или не доплывут.

— Кэрол, ты же цивилизованный человек.

— Ничего подобного. Но я прекрасно знаю, с какой стороны собака виляет хвостом, а с какой кусается.

Род пошел взглянуть на пленников. Рой Килрой заставил их лечь друг на друга — довольно унизительное положение, лишающее их, помимо всего прочего, возможности сопротивляться и вообще как-то действовать.

— Пусть сядут.

Охраняли их Килрой и Грант Каупер.

— Вы слышали капитана. Сесть! — приказал Каупер.

Выбравшись друг из-под друга, пленники с мрачными, испуганными лицами расселись на земле. Род посмотрел на старшего Макгована.

— И что, по-твоему, нам с вами делать?

Макгован молчал. Он заметно побледнел, из прокола у него на боку еще сочилась кровь.

— Кое-кто у нас считает, что вас нужно сбросить в реку, — сказал Род. — Но это все равно что смертный приговор, и если мы решим привести его в исполнение, то скорее расстреляем вас или повесим. Бросать живых людей на съедение хищникам не в моих правилах. Ну что, может быть, вас повесить?

— Мы же ничего не сделали, — буркнул Брюс Макгован.

— Да. Но собирались. Вас опасно оставлять рядом с людьми.

Кто-то из собравшихся выкрикнул:

— Давайте пристрелим их, и дело с концом!

Род никак не отреагировал. Подошел Грант Каупер и, наклонившись поближе, тихо сказал:

— Это надо ставить на голосование. Должен быть какой-то суд.

— Нет, — ответил Род, покачав головой, и, обращаясь к пленникам, добавил: — Я не собираюсь давать волю чувствам и наказывать вас. Но и оставить вас здесь мы тоже не можем. — Он обернулся к Кауперу: — Отдай им ножи.

— Род? Ты, часом, не собираешься драться с ними?

— Боже упаси. — Он снова повернулся к Макговану и его команде. — Ножи можете взять. Ружья останутся у нас. Когда вас отпустят, пойдете вниз по течению и будете идти по крайней мере неделю. Если мы когда-нибудь увидим ваши физиономии, возможности объясниться у вас уже не будет. Понятно?

Джок Макгован кивнул. Дик Берк сглотнул слюну и сказал:

— Но выгнать нас с одними ножами — это все равно что убить.

— Чушь! Ружей вы не получите. И помните, если вы хоть раз повернете назад, даже во время охоты, пеняйте на себя. Возможно, кто-то будет за вами следить. Кто-то с ружьем.

— И на этот раз с заряженным! — добавила Каролина. — Слушай, Родди, доверь это дело мне, а? Пожалуйста.

— Помолчи, Кэрол. Рой и ты, Грант, выведите их из лагеря.

По дороге группа изгнанников, конвоиров и просто любопытных столкнулась с Джимми Трокстоном. Тот остановился, удивленно их разглядывая, и спросил:

— Это что за процессия? Род… Что у тебя на спине? Опять расчесал?

Несколько человек сразу принялись наперебой рассказывать ему, в чем дело. Наконец он уловил суть происшедшего и расстроенно покачал головой.

— А я там, как дурак, ищу камни покрасивее для нашей садовой ограды! Ну почему каждый раз, когда люди собираются веселиться, забывают позвать меня? Дискриминация!

— Перестань, Джим. Ничего веселого тут нет.

— Вот я и говорю: дискриминация.

На все происшедшее ушло больше часа, но в конце концов Род распределил поручения, и работа над стеной началась. Вопреки врачебным рекомендациям Боба Бакстера сам он тоже пытался таскать камни, но обнаружил, что это ему не под силу: рана болела при каждом движении, и, кроме того, после всего случившегося его немного лихорадило.

Во время полуденного перерыва Рода отыскал Грант Каупер.

— Капитан? Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

Род отошел с ним в сторону.

— Что ты задумал?

— М-м-м… Род, я думаю, ты понимаешь, что сегодня утром тебе, в общем-то, повезло. Не хочу тебя обидеть, но…

— Конечно, понимаю. А что?

— А ты понимаешь, почему все это случилось?

— Теперь понимаю. Я поверил людям, которым верить не следовало.

Каупер покачал головой:

— Вовсе не в этом дело. Род, ты что-нибудь знаешь о теории государственного управления?

Род взглянул на него с удивлением.

— Я проходил обычный курс по основам гражданского права. А что?

— Возможно, у меня не было случая упомянуть об этом, но в Теллерском университете я специализировался как раз по колониальному администрированию. И помимо всего прочего, мы изучали, что такое власть в человеческом обществе и как ее поддерживать. Я не хочу тебя критиковать… Но если откровенно, ты едва не лишился жизни, потому что никогда не изучал подобных вещей.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Род, борясь с раздражением.

— Не кипятись. Дело в том, что у тебя нет никакой власти. Макгован знал это и отказался подчиняться. Да и все знали. Когда дошло до открытого конфликта, никто не мог решить, что делать, поддерживать тебя или нет. И все потому, что реальной власти у тебя нет ни капли.

— Подожди-ка! Ты хочешь сказать, что я вовсе не капитан этого поселения?

— Ты, без сомнения, капитан, но только de facto . Тебя никто не выбирал на такую должность, и в этом слабость твоего положения.

Род обдумал его слова.

— Пожалуй, ты прав, — медленно произнес он. — Но мы все это время были чертовски заняты.

— Понимаю. И не собираюсь критиковать. Но капитан должен быть избран по закону.

Род вздохнул.

— Я собирался провести выборы, но думал, что стена пока важнее. Ладно, давай всех соберем.

— Ну, не обязательно делать это вот так сразу.

— Почему? Чем скорее, тем лучше.

— Вечером, когда стемнеет и нельзя будет работать, самое подходящее время.

— М-м-м… Ладно.

Перед ужином Род объявил, что будет организационное собрание. Никого это не удивило, хотя он ни с кем свои планы не обсуждал. Род почувствовал раздражение, и ему пришлось напомнить себе, что никакого секрета тут нет. Тем более что с Грантом он ни о чем таком не договаривался, и тот вполне мог кому-то рассказать. Когда все поужинали, Род расставил дежурных у костров и часовых, затем вернулся в центр освещенного круга и открыл собрание.

— Тихо, все! Давайте начинать. Если тем, кто стоит на вахте, не слышно, скажите! — На мгновение он умолк, затем продолжил: — У нас должны состояться выборы. Мне тут подсказали, что меня никто не выбирал капитаном поселения. Так что, если кто чем был недоволен, я извиняюсь. Старался, как мог. Однако выбирать капитана — ваше право. Давайте приступим. Предлагайте кандидатуры.

— Предлагаю Рода Уокера! — выкрикнул Джимми Трокстон.

— Поддерживаю! И предлагаю прекратить выдвижение кандидатур, — раздался голос Каролины.

— Кэрол, твое предложение не принимается, — торопливо сказал Род.

— Почему?

Прежде чем он успел ответить, слово попросил Рой Килрой:

— Род? Я хочу кое-что сказать. Важный вопрос.

Род повернулся и увидел, что Рой сидит рядом с Грантом Каупером.

— Пожалуйста.

— Я хочу остановиться на процедурном вопросе. Прежде всего полагается выбрать временного председателя собрания.

Род быстро обдумал сказанное.

— Видимо, ты прав. Джимми, твое предложение не принимается. Пожалуйста, кандидатуры на должность временного председателя собрания!

— Предлагаю Рода Уокера!

— Угомонись, Джимми. Я не хочу быть временным председателем.

В конце концов выбрали Роя Килроя. Он взмахнул воображаемым молоточком и объявил:

— Председатель приглашает Гранта Каупера с выступлением о целях и задачах сегодняшнего собрания.

Тут снова вылез Джимми Трокстон:

— На кой черт нам речи слушать? Давайте выберем Рода и ляжем спать. Я устал, а мне еще ночью два часа на вахте стоять.

— Предложение не принимается. Приглашается Грант Каупер.

Каупер встал. В отсветах костров его привлекательное лицо и короткая кучерявая борода сразу приковывали к себе взгляд. Род потрогал чахлую поросль у себя на подбородке и понял, что здесь до Каупера ему далеко. Одет тот был лишь в шорты и мягкие походные ботинки, но держался с непринужденностью хорошего оратора, выступающего перед каким-нибудь важным комитетом.

— Друзья, — начал он, — братья и сестры! Мы собрались здесь не для того, чтобы выбрать капитана поселения. Нет. Мы собрались, чтобы заложить основы новой нации.

Грант сделал паузу, предоставляя слушателям возможность прочувствовать сказанное, затем продолжил:

— Вы все представляете себе ситуацию, в которой мы оказались. Все мы надеемся на спасение, и, поверьте, я не меньше других. У меня нет сомнений, что нас спасут… рано или поздно. Но нам не дано знать, когда это случится, и оснований для хоть какого-нибудь прогноза у нас тоже нет. Возможно, это случится завтра, а может быть, спасатели отыщут наших потомков через тысячу лет. — Последнюю фразу он произнес очень торжественно. — Но когда-нибудь великая человеческая раса восстановит контакт со своей малой затерявшейся частичкой, с нами, и то, что увидят люди Земли, зависит от нас: или это будет цивилизованное общество, или замученные вшами животные без языка, без искусства, без искрящегося света разума в глазах… Или же обглоданные белые кости и ни души вокруг.

— Это не про меня! — выкрикнула Каролина.

Килрой бросил на нее короткий взгляд и призвал к порядку.

— Да, Каролина, не про тебя, — строго подтвердил Каупер. — И ни про кого из нас. Потому что сегодня мы сделаем важный шаг, который позволит колонии выжить. Мы бедны ресурсами, но создадим все, что нам понадобится, потому что мы богаты знаниями. Основы знаний нашей великой расы живут во всех нас. Мы должны их сохранить, и мы их сохраним!

— Красиво говорит, а? — вставила Каролина громким шепотом, когда Грант сделал паузу. — Может, мне выйти за него замуж?

На этот раз он не отреагировал на ее выпад и продолжил:

— Каково же, по-вашему, величайшее достижение человечества? То, без чего все остальное просто бесполезно? Что мы должны беречь и ценить превыше всего?

— Огонь, — отозвался кто-то.

Каупер покачал головой.

— Письменность!

— Десятичную систему!

— Атомную физику!

— Колесо, конечно!

— Нет-нет, все это не то. Открытия и достижения, что вы назвали, важны, но не они основа цивилизации. Важнейшее изобретение человечества — это государственное управление. Оно же и самое сложное. Люди — индивидуалисты даже в большей степени, чем кошки, и тем не менее мы научились сотрудничать более эффективно, чем муравьи, пчелы или термиты. Дикие, хищные и опасные, как акулы, мы научились жить в мире, словно агнцы. Но это было нелегко. Именно поэтому то, что произойдет сегодня, определит наше будущее, а может быть, и будущее наших детей, внуков, правнуков и длинной череды потомков. Мы не выбираем сейчас временного лидера поселения, мы создаем правительство. И мы должны подходить к этой задаче со всей ответственностью. Да, нам нужно выбрать руководителя новой нации, мэра нашего города-государства. Но не только. Мы должны создать конституцию и определить, что связывает нас вместе. Мы должны быть организованны и четко планировать свое будущее!

— Правильно!

— Браво!

— У нас должен быть закон, судьи и правопорядок. Возьмите, к примеру, утренние события… — Каупер повернулся к Роду, и на лице его появилась дружеская улыбка. — У меня нет никаких претензий к тебе лично, Род. Считаю, что ты поступил мудро, и я рад, что твое решение было продиктовано милосердием. Хотя в данном случае никто не упрекнул бы тебя, если бы ты поддался чувствам и пристрелил всю четверку этих… антиобщественных элементов. Тем не менее справедливость не должна подчиняться переменам настроения диктатора. Мы не хотим, чтобы наша жизнь зависела от того, хорошее у тебя настроение или плохое. Я думаю, что ты тоже понимаешь это.

Род промолчал. У него было такое чувство, словно его только что назвали диктатором и тираном, а вдобавок продемонстрировали, что он просто опасен для их маленького общества. Вроде ничего конкретного, все как будто по-дружески, и в то же время слова Каупера звучали как серьезный упрек лично ему.

— Ты ведь согласен, Род? — не отставал Каупер. — Правда же? Ты ведь не хочешь и впредь сохранять абсолютную власть над жизнью и душой каждого из нас? Правильно я понимаю? Так? — Он ждал ответа.

— А? Да, разумеется. Я имею в виду, что я с тобой согласен.

— Отлично! Я не сомневался, что ты поймешь. И должен сказать, я считаю, что ты отлично справился со своей работой, собрав нас всех вместе. Я ни в коем случае не соглашусь с твоими критиками. Ты сделал все, что в твоих силах, и что сделано, то сделано. — Каупер вновь одарил его своей дружеской улыбкой, и Род почувствовал, что его будто душат в объя — тьях.

Каупер повернулся к Килрою.

— Собственно, это все, что я хотел сказать, господин председатель. — Он улыбнулся собравшимся и, садясь, добавил: — Прошу прощения, если я занял много времени. Очень уж хотелось высказаться.

Килрой хлопнул в ладоши.

— Председатель предлагает выдвигать кандидатуры на пост… Послушай, Грант, если не «капитан», то как мы назовем эту должность?

— М-м-м… — задумался Каупер. — «Президент» звучит слишком помпезно. Думаю, «мэр» будет в самый раз: мэр нашего города-государства, мэр нашего поселения.

— Прошу выдвигать кандидатуры на пост мэра!

— Эй! — выкрикнул Джимми Трокстон. — А что, никому другому здесь высказаться не дадут?

— Не принимается!

— Постой, — возразил Каупер. — Я думаю, ты не прав, не разрешая выступить Джимми, Рой. Каждый, кому есть что сказать, имеет право выступить. Нам нельзя действовать поспешно.

— О'кей, Трокстон, высказывайся.

— Я не собирался выступать. Просто мне не нравится, когда зажимают остальных.

— Поправка принимается. Кто-нибудь еще желает? Если нет, я прошу выдвигать…

— Минутку, господин председатель!

Род увидел, что поднялся Артур Нилсен из группы Теллерского университета. Каким-то образом ему удавалось выглядеть прилично даже в таких условиях, хотя до лагеря он добрался совсем без снаряжения, даже без ножа, и был страшно голоден.

— Ты хочешь выступить, Вакси? — спросил Килрой.

— Нилсен. Или Артур. Как тебе известно. Да, я хочу.

— О'кей. Только покороче.

— Я буду краток — насколько позволят обстоятельства. Дорогие друзья, нам представилась уникальная возможность — возможность, которой не было ни у кого за всю историю человечества. И как сказал Каупер, нам следует подходить к решению наших задач со всей ответственностью. Однако мы уже встали на неверный путь. Нашей целью должно быть создание нового сообщества, действующего на истинно научной основе. Но что я вижу? Вы хотите выбрать руководителя простым подсчетом голов! Лидеров нельзя выбирать, исходя из популярности; они должны выявляться по строгим научным критериям. И будучи выбранными, они должны обладать всей полнотой научной свободы, чтобы направлять биогруппу в соответствии с законами природы, без вмешательства таких искусственных анахронизмов, как законодательство, конституция и суды. У нас здесь вполне достаточное число здоровых особей женского пола, и мы имеем возможность создать научно обоснованную новую расу, суперрасу, расу, которая, я осмелюсь ска…

В грудь ему ударил ком глины, и он умолк на полуслове.

— Я видел, кто это сделал! — выкрикнул Нилсен с обидой. — Как раз такой дуб, который всегда…

— Тихо! Я призываю собрание к порядку! — перебил его Килрой. — Грязью не кидаться, а то я буду вынужден ввести в зал заседаний полицию. Ты закончил, Вакси?

— Я только начал.

— Минутку, — вмешался в разговор Каупер. — Процедурный вопрос, господин председатель. Артур имеет право быть выслушанным. Но я думаю, он выступает не перед тем собранием. У нас будет конституционный комитет, я не сомневаюсь. Вот ему-то Артур и должен будет изложить свои соображения. Если его доводы придутся нам по душе, тогда мы возьмем их на вооружение.

— Верно, Грант. Садись, Вакси.

— Как это? Я выношу протест.

Рой Килрой, не мешкая, произнес:

— Председатель предлагает перенести это выступление на более подходящее время, но оратор настаивает на решении собрания. Ставим вопрос на голосование. Кто за то, чтобы Вакси заткнулся, кричит «да».

Раздалось дружное громкое «да-а-а!».

— Против?.. Никого. Садись, Вакси.

— Кто-нибудь еще желает выступить? — Килрой оглядел собравшихся.

— Да.

— Не вижу. Кто это?

— Билл Кеннеди. Школа «Понсе де Леон». Я не согласен с Нилсеном во всем, кроме одного: мы действительно взяли не то направление. Нам, безусловно, нужен капитан поселения, но, помимо пропитания, у нас должна быть только одна забота — поскорее вернуться назад. Меня интересует не научно обоснованное общество, а горячая ванна и приличная еда.

Вокруг зааплодировали, но не очень дружно.

— Я тоже не возражаю против ванны… — откликнулся председатель, — и готов сразиться с любым за тарелку кукурузных хлопьев, но, Билл, что, по-твоему, мы должны делать?

— Как что? В первую очередь бросить все силы на разработку и строительство гиперпространственных ворот.

Несколько секунд собрание молчало, затем заговорили все сразу.

— Ненормальный! А уран где взять?

— Мы можем найти уран.

— У нас нет никаких инструментов! Даже простой отвертки и то нет!

— А кто знает, где мы находимся?

— Все дело за…

— Тихо! — крикнул Килрой. — Билл, ты знаешь, как построить ворота?

— Нет.

— И я сомневаюсь, что кто-нибудь из нас это знает.

— Это пораженчество! Наверняка кто-нибудь из Теллерского университета изучал этот вопрос. Вы должны собраться, объединить свои знания и определить нам программу работ. Понятно, это займет много времени. Но это единственный выход.

— Секунду, Рой, — снова встал Каупер. — Билл, я не стану оспаривать твое предложение, потому что каждое предложение нужно изучить и оценить. У нас будет и комитет по планированию. Может быть, мы сначала изберем мэра — или капитана, или как вы решите назвать эту должность, — а потом, когда у нас будет время обсудить твое предложение в деталях, мы с ним разберемся. Я думаю, оно не лишено достоинств, и нужно его обсудить. Что ты думаешь по этому поводу?

— Конечно, Грант. Давай займемся выборами. Я просто не хотел, чтобы эта чушь насчет выведения расы суперменов прозвучала как заключительное слово.

— Господин председатель! Я протестую!

— Умолкни, Вакси. Вы готовы высказывать предложения? Если нет возражений, я объявляю окончание дебатов и предлагаю выдвигать кандидатуры.

— Предлагаю кандидатуру Гранта Каупера!

— Поддерживаю!

— Поддерживаю предложение!

— О'кей, я тоже поддерживаю!

— Единогласно! На голосование!

Тут сквозь гвалт прорвался голос Джимми Трокстона:

— Я ПРЕДЛАГАЮ РОДА УОКЕРА!

— Господин председатель? — Боб Бакстер встал.

— Тихо, все! Мистер Бакстер.

— Я поддерживаю кандидатуру Рода Уокера.

— О'кей. У нас две кандидатуры. Грант Каупер и Род Уокер. Есть еще предложения?

Короткий период молчания нарушил Род:

— Секунду, Рой… — Он почувствовал, как дрожит у него голос, и два раза глубоко вздохнул. — Я не хочу этой должности. Мне и так уже хватило забот, и я хочу отдохнуть. Но в любом случае, спасибо, Боб. Спасибо, Джимми.

— Еще кандидатуры?

— Рой… Я тоже имею право высказаться. — Грант Каупер встал. — Род, я понимаю, какие чувства ты испытываешь. Ни один человек в здравом уме не ищет выборных постов — разве что повинуясь чувству долга и желанию служить своему народу. Если ты снимешь свою кандидатуру, я намерен поступить так же. Мне не больше тебя нравятся головные боли.

— Подожди-ка, Грант. Ты…

— Нет, это ты подожди. Я думаю, ни один из нас не имеет права на самоотвод. Эту работу мы должны выполнять так же, как без разговоров заступаем на ночное дежурство, когда подходит очередь. Но я считаю, что нам нужно больше кандидатур. — Он окинул собрание взглядом и продолжил: — После утренней стычки у нас парней и девушек поровну, однако оба кандидата — мужчины. Это несправедливо. Э-э-э… господин председатель, я предлагаю кандидатуру Каролины Мшийени.

— Что? Эй, Грант, не валяй дурака. Я, конечно, буду неплохо выглядеть в качестве мэра, но я все равно за Родди.

— Это твое право, Каролина. Но ты должна оставить свою кандидатуру, так же как Род и я.

— Но за меня никто не будет голосовать!

— Вот здесь ты не права. Я буду голосовать за тебя. Но нам нужны еще кандидатуры.

— Собранию предложены три кандидатуры, — объявил Рой. — Кто-нибудь еще желает выступить? Если нет, я…

— Господин председатель!

— А? О'кей, Вакси, ты хочешь кого-нибудь предложить?

— Да.

— Кого же?

— Себя.

— Ты хочешь предложить себя ?

— Ну да. А что тут такого? Я баллотируюсь на платформе строго научного правления. Я хочу, чтобы рационально мыслящим членам этой группы было за кого голосовать.

Килрой растерялся.

— Я не уверен, что это в рамках правильных парламентских процедур. Боюсь, мне придется…

— Какая разница? — рассмеялась Каролина. — Я его предлагаю! Но голосовать все равно буду за Родди.

— О'кей, четыре кандидата, — вздохнул Килрой. — Похоже, нам придется голосовать открыто: не из чего сделать бюллетени.

— Возражаю, господин председатель, — встал Боб Бакстер. — Я настаиваю на тайном голосовании. Мы вполне способны что-нибудь придумать.

И, разумеется, они придумали. Камешками решили обозначить голоса, отданные за Рода, обломками прутиков — голоса за Каупера, зелеными листьями — за Каролину, а в качестве урны для голосования взяли одну из неудавшихся попыток Джимми слепить глиняный горшок.

— А как насчет Нилсена? — спросил Килрой.

— У меня есть предложение, — отозвался Джимми. — Я на днях сделал еще один горшок, но только он треснул. Я принесу обломки, и все, у кого голова с такой же трещиной, будут голосовать ими за Вакси.

— Господин председатель, я протестую против подобного…

— Тихо, Вакси. Куски обожженной глины — за тебя, камни — за Уокера, щепки — за Каупера, листья — за Кэрол. Выбирайте свои бюллетени и по очереди опускайте их в урну. Коротыш и ты, Марджери, будете счетной комиссией.

В отсветах костров счетная комиссия подвела итоги. Пять голосов за Рода, один за Нилсена, ни одного за Каролину и двадцать два за Каупера. Род пожал ему руку и удалился в темноту, чтобы никто не видел его лица. Каролина взглянула на результаты и воскликнула:

— Эй, Грант! Ты же обещал голосовать за меня. В чем дело? Или ты за себя проголосовал, а?

Род промолчал. Сам он голосовал за Каупера, но был уверен, что новый мэр не ответил на его любезность тем же. Род прекрасно знал, кто эти пятеро друзей, отдавших за него свои голоса. Черт! Ведь он понимал, чем кончится дело. Почему Грант не дал ему снять свою кандидатуру?

Никак не отреагировав на вопрос Каролины, Грант занял место председательствующего и произнес:

— Спасибо! Спасибо вам всем. Я знаю, что вы уже хотите спать, и поэтому сегодня лишь назначу несколько комитетов…

Род заснул далеко не сразу. Долго убеждал себя, что проиграть выборы — вовсе не бесчестье: в конце концов, его отец тоже провалился, когда выдвигал свою кандидатуру в окружной административный совет. И кроме того, говорил себе Род, такая орава диких обезьян кого угодно может свести с ума, так что, может, оно и к лучшему. Ведь он, в общем-то, и не хотел этой должности… Однако внутри почему-то все сжималось от обиды, и поражение не давало покоя.

Казалось, едва он заснул… Рядом стоял отец и говорил: «Ты же знаешь, мы тобой гордимся, сынок. Но если бы ты предусмотрел…» Тут кто-то тронул его за плечо.

Род мгновенно проснулся, вскочил и выхватил из ножен «Полковника Боуи».

— Убери свою зубочистку, — прошептал Джимми, — а то кого-нибудь ненароком прирежешь. Меня, например.

— Что случилось?

— Ничего, просто сейчас моя очередь следить за костром. Но все равно поднимайся — у нас будет заседание тайного совета.

— Что?

— Заткнись и иди за мной. Только тихо: люди спят.

«Тайный совет», как оказалось, состоял из Джимми, Каролины, Жаклин, Боба Бакстера и Кармен Гарсиа. Они собрались вместе внутри охраняемого кострами круга, но на противоположном краю от спящих. Род огляделся и спросил:

— Что это вы надумали?

— Дело вот в чем, — с ходу начал Джимми. — Ты по-прежнему остаешься для нас капитаном, и, по нашему общему мнению, эти выборы — все равно что крапленая колода.

— Верно, — согласилась Каролина. — Чего стоят одни эти заумные разговорчики!

— Но ведь все могли выступить. И все голосовали.

— Да, — признался Бакстер. — Но тем не менее…

— Все было по правилам. У меня нет претензий.

— Я понимаю. Однако… Не знаю, много ли тебе довелось вкусить политической жизни там, на Земле… Мне и самому не часто приходилось сталкиваться с подобными ситуациями — разве что в религиозных вопросах, но у нас, квакеров, все это делается иначе. Мы просто ждем наития. Болтовни сегодня было много, но в действительности это лишь ловкий маневр. Еще утром ты прошел бы единогласно, а уже вечером у тебя не осталось никаких шансов.

— Короче, вопрос стоит так: согласны мы или нет? — закончил за него Джимми.

— А что мы можем сделать?

— Как что? Мы не обязаны сидеть здесь на привязи. Мы по-прежнему одна маленькая группа и можем просто уйти куда-нибудь в другое место. Найдем пещеру побольше…

— Вот именно, — согласилась Каролина. — Можно прямо сейчас.

Род задумался. Идея, конечно, была соблазнительная. Они вполне способны обойтись без остальных, особенно таких, как Нилсен. Или Каупер. Род осознал, что друзья по-настоящему преданы ему, что они выберут изгнание, но не оставят его, и от волнения у него вдруг перехватило дыхание. Он повернулся к Жаклин.

— А ты, Джекки?

— Мы ведь партнеры, Род. Навсегда.

— Боб, вы в самом деле хотите этого? И ты, и Кармен?

— Да, но…

— Что «но»?

— Род, мы, понятно, с тобой. Выборы выборами, но ты принял нас к себе в команду, когда мы оказались в беде, и мы никогда этого не забудем. Более того, я думаю, Каупер никогда не станет таким капитаном, каким мог бы стать ты. Но есть одно дело.

— Какое именно?

— Если ты решишь, что надо уходить, то давай отложим это на один день. Мы с Кармен были бы очень благодарны…

— Зачем это? — спросила Каролина. — Сейчас самое время.

— Дело вот в чем… У них тут настоящая колония, поселение со своим мэром, а всем известно, что выбранный по закону мэр может оформлять браки.

— О! — спохватилась Каролина. — Молчу, молчу.

— О религиозной стороне мы с Кармен позаботимся сами — у нас это несложно. Но на тот случай, если нас спасут, мы бы хотели, чтобы все формальности гражданского брака были соблюдены. Родителям так будет спокойней. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Род.

— Но если ты скажешь, что идем сейчас…

— Не скажу, — ответил Род, неожиданно решившись. — Мы останемся и поженим вас как положено. А затем…

— А затем смоемся под звуки свадебной музыки, — закончила Каролина.

— А затем посмотрим. Может быть, Каупер окажется неплохим мэром. Нам вовсе не обязательно уходить только потому, что я проиграл выборы. — Род обвел своих друзей взглядом. — Но… я вам всем очень благодарен. Я…

Он не справился с охватившими его чувствами и умолк. Кармен шагнула вперед и чмокнула его в щеку.

— Спокойной ночи, Род. Спасибо.

Глава 9. «Радостное знамение».

Мэр Каупер начал неплохо. Прежде всего он одобрил, поддержал и запустил в работу предложение выделить Кармен и Бобу отдельное жилье. Для этого все на время оставили стену и дружно принялись за строительство коттеджа для новобрачных. И только когда его помощник, Рой Килрой, напомнил ему, Каупер распорядился насчет охоты.

Сам мэр тоже работал не покладая рук — свадьбу назначили на вечер, и он объявил, что дом должен быть готов к заходу солнца. Построить они его построили, только для этого пришлось разобрать часть стены: не хватало камня. Поскольку не было ни инструментов, ни брусьев, а вместо раствора месили глину, конструкция, понятно, получилась предельно простой — прямоугольная коробка в рост человека и площадью метра в два с дырой в одной из стен. Крышу сложили из стеблей высоченной травы, что росла выше по течению. Трава здорово напоминала по виду бамбук, и это название быстро закрепилось. Стебли обрезали, уложили рядами и навалили сверху глины — крыша сильно просела, но удержалась.

Как бы то ни было, у них вышел настоящий дом и даже с закрывающейся дверью, которую сделали из травяной циновки, натянутой на бамбуковую раму. Дверь не поворачивалась на петлях и не запиралась, но по крайней мере ее можно было поставить на место и прижать камнем. На полу в доме насыпали чистого песка и настелили свежих листьев.

Не бог весть какое жилище для человека: гораздо больше строение походило на будку для сенбернара. Но за долгую историю человечества людям приходилось жить в домах и похуже. Боба и Кармен жилище вполне устраивало.

Во время перерыва на ленч Род намеренно сел неподалеку от группы, окружившей Каупера. Ночью он долго себя убеждал и в конце концов убедил, что правильнее всего будет «сделать хорошую мину при плохой игре». Для начала не избегать Каупера.

В тот день готовила Марджери Чанг. Она отрезала Роду кусок обжаренного на огне мяса, и он, поблагодарив повара, впился в него зубами. Каупер вещал. Род не старался подслушивать, но никаких причин не слушать тоже не было.

— …а это единственный способ привить нашей группе необходимую дисциплину. Я не сомневаюсь, что вы согласитесь. — Тут Каупер поднял взгляд и заметил Рода. На лице его промелькнуло раздражение, но он тут же улыбнулся: — Привет, Род.

— Привет.

— Слушай, старина, у нас тут заседание исполнительного комитета. Ты не мог бы поесть где-нибудь в другом месте?

Род покраснел и встал.

— Ради бога.

Каупер, похоже, о чем-то подумал и добавил:

— Тут никаких секретов, разумеется, но работа есть работа. А вообще-то, может быть, и тебе стоит к нам присоединиться: глядишь, что-то и присоветуешь.

— А? Нет уж! Я и не думал, что вы тут что-то обсуждаете. — Он двинулся прочь.

Настаивать Каупер не стал.

— Ладно, надо работать. Еще полно всяких дел. Позже увидимся. В любое время. — Он снова улыбнулся и повернулся к своему комитету.

Чувствуя, что на него обращают внимание, Род пошел через лагерь. Затем его окликнули, и, увидев Джимми Трокстона, он обрадованно двинулся в его сторону.

— Пойдем за стену, — тихо сказал Джимми. — Тайная шестерка устраивает пикник. Ты не видел счастливую парочку?

— Кармен и Боба?

— А ты знаешь какую-нибудь другую счастливую парочку? О, вон они, разглядывают голодными глазами свой будущий особняк. Иди, там увидимся.

Род вышел за стену и обнаружил, что Жаклин и Каролина уже там: сидят у воды и уминают мясо. По привычке он огляделся, высматривая, где могут прятаться хищники, и прикидывая маршрут отступления к ограде, но все это почти бессознательно — на открытой местности, да еще когда рядом столько людей, опасности, пожалуй, никакой не было. Он подошел к девушкам и сел.

— Привет, девчонки.

— Привет, Род.

— Привет, Родди, — отозвалась Каролина. — Что новенького?

— Ничего, похоже. Слушай, а что, Грант назначил вчера и исполнительный комитет?

— Он назначил тысячу комитетов, но про исполнительный я ничего не слышала. Видимо, он сделал это, когда мы уже разошлись. И зачем он ему? Нам исполнительный комитет нужен как собаке пятая нога.

— Кто туда входит, Род? — спросила Жаклин.

Род по памяти перечислил сидевших вокруг Гранта. Жаклин задумалась.

— Похоже, это все его дружки из Теллерского университета.

— Видимо, да.

— Не нравится мне это.

— А что тут плохого?

— Пока, возможно, ничего. Этого даже следовало ожидать. Но мне было бы спокойнее, если бы там участвовали все классы, а не только эта великовозрастная банда. Сам понимаешь…

— Ну подожди, Джекки, надо дать ему время, а там видно будет.

— Да что тут смотреть? — сказала Каролина. — Вся эта банда, что ты назвал, как раз и есть те люди, которых его величество назначил руководителями других комитетов. Маленькая сплоченная клика. Ты, наверно, заметил, что из нашей шестерки никого в важные комитеты не назначили: меня — в комитет уборки и санитарии, Джекки — в комитет питания, а тебя вообще никуда. Ты должен быть и в конституционном, и в юридическом, и в организационном, но он назначил председателем этих комитетов себя, а тебя вообще не пригласил. Что получается?

Род промолчал, и Каролина продолжила:

— Я тебе скажу, что получается. Мы и оглянуться не успеем, как у нас появится выборный комитет. Затем окажется, что занимать ведущие должности могут только те, кто достиг определенного возраста, скажем, двадцати одного года. А вскоре исполнительный комитет превратится в сенат — только называться, может, будет как-нибудь по-другому — с правом вето, которое можно отменить лишь тремя четвертями голосов, чего нам никогда не добиться. Я думаю, мой дядя Фил так бы и сделал.

— Твой дядя Фил?

— О, вот это политик! Я его никогда не любила — за время своей карьеры он перецеловал столько детишек, что у него губы вытянулись трубочкой, — и всегда пряталась, когда он приезжал к нам в гости. Но вот натравить бы его на нашего императора, то-то была бы битва динозавров! Ты же видишь, Род, нас окрутили как младенцев, и я думаю, надо сниматься отсюда сразу после свадьбы. — Она повернулась к Жаклин. — Верно я говорю?

— Конечно… если Род согласен.

— Нет, я не согласен, Кэрол. Мне и самому ситуация не особенно нравится. Сказать по правде… я был здорово обижен, что меня вышибли с должности капитана. Но я не хочу, чтобы вы все уходили отсюда только из-за этого. Нас не так много, чтобы мы могли основать новую колонию, причем столь же безопасную.

— Бог с тобой, Родди! Там, в лесах, еще в три раза больше народа, чем здесь, в лагере, и теперь мы будем осторожнее и разборчивее. А потом, шестеро — это не так уж мало. Мы выживем.

— Не шестеро, Кэрол. Четверо.

— Как это? Шестеро! Мы вчера только собирались!

Род покачал головой.

— Кэрол, разве можем мы настаивать, чтобы Боб и Кармен ушли после того, как все остальные сделали им такой свадебный подарок — собственный дом?

— А, черт!.. Мы построим им новый дом!

— Они пойдут с нами, Кэрол, но настаивать на этом, сама понимаешь…

— Я думаю, Род прав, Кэрол, — признала Джекки.

Спор закончился с появлением Боба, Кармен и Джимми. Джимми объяснил, что они задержались, потому что обследовали дом.

— Как будто я и без того не знаю в нем каждый камень! О, моя бедная спина!

— Джимми, мы очень ценим твои усилия, — ласково сказала Кармен. — Я тебе разотру спину.

— Заметано! — Джимми повалился на землю лицом вниз.

— Эй! — возмутилась тут же Каролина. — Я камней перетаскала не меньше его. Он-то как раз только стоял и командовал.

— У надсмотрщика всегда самая тяжелая работа, — самодовольно произнес Джим. — А тебе пусть Боб спину разотрет.

Однако ни Джимми, ни Кэрол обещанных процедур не дождались. На стену взобрался Рой Килрой и крикнул оттуда:

— Эй, внизу! Перерыв окончен. Пошли работать.

— Извини, Джимми. Позже. — Кармен повернулась к стене.

Джимми вскочил на ноги.

— Боб, Кармен! Подождите. Я хотел что-то сказать.

Все остановились. Род махнул Килрою рукой и крикнул:

— Сейчас будем!

Джимми никак не мог подобрать нужные слова.

— Э-э-э… Кармен и Боб… — сказал он наконец. — Будущие Бакстеры. Вы знаете, что все мы вас очень любим. И здорово, что вы решили пожениться… У каждой семьи должна быть свадьба. Но… Короче, в магазинах тут негусто, и мы не знали, что вам подарить… Однако поговорили и решили подарить вам вот это. От всех нас. На свадьбу. — Джимми сунул руку в карман, достал свою затрепанную, грязную колоду карт и вручил ее Кармен.

Боб Бакстер не сразу нашелся, что сказать.

— Боже, Джимми, мы не можем принять твои карты. Это ведь единственная колода на все поселение.

— Я… я хочу, чтобы это были ваши карты.

— Но…

— Помолчи, Боб. — Кармен взяла из рук Джимми колоду. — Спасибо, Джимми. Огромное спасибо. Спасибо вам всем. — Она обвела их взглядом. — Я хотела сказать, что наша свадьба ничего не меняет. Мы по-прежнему одна семья. Приходите к нам в гости… играть в карты… как и раньше… — Кармен умолкла и всхлипнула, уронив голову Бобу на плечо.

Боб успокаивающе погладил ее по голове. Джимми часто заморгал, а Род от волнения просто не знал, что сказать. Кармен обняла одной рукой своего суженого, другой — Джимми, и они двинулись обратно к лагерю. Род и Жаклин с Каролиной шли чуть позади.

— Джимми вам что-нибудь говорил об этом? — прошептал Род.

— Нет, — ответила Жаклин.

— Мне тоже, — подтвердила Каролина. — Я собиралась подарить им свою сковородку, но теперь подожду день-другой.

В той самой «сумке с камнями» оказалось много всякой всячины, и среди прочего дневник с тонкими листами, губная гармошка и маленькая сковородка — весьма странный набор снаряжения для проверки на выживание. Время от времени она удивляла всех, извлекая откуда-то разные другие полезные мелочи. Никто не мог понять, почему Каролина взяла их с собой и как она умудрилась сохранить все это, выбросив сумку, но, как говорил Мастер Мэтсон: «У каждого свои методы. Выживание — не наука, а искусство». Так или иначе, появившись у входа в пещеру, Каролина была здорова, сыта и удивительно опрятна, хотя она целый месяц провела среди дикой природы.

— Они подумают, что это слишком ценный подарок, Кэрол.

— Я все равно не могу ей пользоваться, когда нас так много. И мне очень хочется сделать им подарок.

— Я подарю ей две иголки и нитки. Боб заставил ее оставить набор для шитья, чтобы взять побольше лекарств. Но я тоже немного подожду.

— А у меня вообще ничего нет, — расстроился Род.

— Ты можешь сделать для них бурдюк, — подсказала Жаклин, бросив на него заботливый взгляд. — Их это сильно обрадует. А чтобы он долго служил, мы истратим немного дубильного препарата из моих запасов.

Род сразу же повеселел.

— Слушай, а ты здорово придумала!

— Мы собрались сегодня, — торжественно произнес Грант Каупер, — чтобы соединить двух этих молодых людей священными узами брака. Я не буду задавать традиционных вопросов, так как все мы прекрасно знаем, что никаких препятствий этому союзу не существует. И вообще, более радостное событие для нашего маленького поселения даже представить себе трудно. Я бы сказал, это радостное знамение грядущих перемен, надежда на будущее, гарантия того, что мы твердо решили сохранить огонь цивилизации, зажженный на этой планете, и передать его следующим поколениям. А это означает…

Дальше Род не слушал. Он стоял справа от жениха в качестве шафера. Обязанности его ничего сложного из себя не представляли, но ему вдруг невыносимо захотелось чихнуть. Он долго морщил нос, яростно тер верхнюю губу и наконец справился с собой. Следя за церемонией, Род тихо вздохнул и впервые почувствовал облегчение от того, что эта работа досталась Гранту Кауперу. Тот, похоже, знал все нужные слова, чего про себя Род сказать не мог.

Слева от невесты стояла Каролина Мшийени. Обе девушки держали в руках букеты алых цветов. Каролина, как обычно, была в шортах и рубашке, а невеста в джинсах и легкой куртке. Кармен причесалась и заплела волосы в косу, отмытое по случаю свадьбы лицо буквально светилось в отблесках костра, и вся она была в этот момент сказочно красива.

— Кто отдает эту женщину?

Джимми Трокстон шагнул вперед и хрипло ответил:

— Я!

— Кольцо, пожалуйста.

Немного замешкавшись, Род стянул кольцо с мизинца и вручил его Кауперу. За неимением другого, пришлось взять у Билла Кеннеди на время выпускное кольцо школы «Понсе де Леон».

— Кармен Элеонора, согласна ли ты взять в мужья этого мужчину, чтобы любить его и заботиться о нем и быть рядом в горе и радости, пока не разлучит вас смерть?

— Согласна.

— Роберт Эдвард, согласен ли ты взять в жены эту женщину? Будешь ли ты любить ее, заботиться о ней и хранить ей верность, пока не разлучит вас смерть?

— Буду. В смысле согласен. И то и другое.

— Возьми ее руку в свою, надень ей на палец кольцо, и повторяйте за мной…

На Рода снова напал чих; он боролся изо всех сил и пропустил мимо ушей значительную часть речи.

— …Итак, властью, данной мне как законно избранному главе магистрата этого суверенного поселения, я объявляю вас мужем и женой! Теперь поцелуй жену, парень, пока я тебя не опередил.

Кэрол и Джекки почему-то плакали, а Род никак не мог понять почему. Он пропустил свою очередь целовать молодую жену, но она сама повернулась к нему, обняла за шею и поцеловала. Затем он долго тряс руку Бобу.

— Ну вот, поздравляю. Не забудь, что ты должен внести ее через порог на руках.

— Не забуду.

— Ты просил напомнить… И благослови вас Господь!

Глава 10. «Вношу предложение».

Разговоров о том, чтобы уйти, больше не возникало. Даже Каролина успокоилась.

Но разговоров на другие темы хватало. Каупер созывал общее собрание каждый вечер. Начинались они с отчетов комитетов: комитет продовольственных ресурсов и заготовок, комитеты инвентаризации, уборки и санитарии, внешней безопасности, трудовых ресурсов и распределения работ, иммиграции, сохранения искусства и науки, конституционный комитет, комитет питания, юридический, по строительству и планированию…

Каупер, похоже, наслаждался всей этой говорильней, и Род признавал, что остальным она тоже вроде бы нравится. К большому своему удивлению, он обнаружил, что и сам с нетерпением ждет вечеров, создававших некое подобие общественной жизни в поселении, а кроме того, служивших, пожалуй, их единственным развлечением. Каждый вечер разгорались настоящие словесные баталии, часто переходили на личности и весьма ядовито критиковали всех подряд — собраниям не хватало порой джентльменской официальности, присущей более зрелым конгрессам, но этот недостаток с лихвой окупался остротой и живостью. Роду просто нравилось растянуться на земле рядом с Джимми и слушать его язвительные комментарии об умственных способностях, мотивах поведения и родословной каждого из выступающих. Не меньшее удовольствие доставляли ему и критические выпады Каролины.

Правда, в последнее время она немного сбавила накал своих критических наскоков. Узнав, что у нее есть дневник и что она владеет стенографией, Каупер сразу назначил ее летописцем.

— Крайне важно, — поведал он ей в присутствии всей колонии, — чтобы мы сохранили для грядущих поколений полный отчет о героических первых днях. Ты делаешь записи каждый день?

— Разумеется. Дневник для этого и предназначен.

— Отлично! Отныне это будет официальный документ. Хотелось бы, чтобы ты записывала все важные события каждого дня.

— Как скажешь. Я и так делаю это каждый день.

— Да, но надо подробнее. И я хочу, чтобы ты фиксировала наши заседания тоже. Это будет неоценимый документ для историков, Кэрол.

— Еще бы!

Каупер на секунду задумался.

— Сколько у тебя осталось чистых листков?

— Сотни две, пожалуй.

— Отлично! Это сразу решает проблему, которая мучила меня уже давно. Нам… э-э-э… придется конфисковать половину бумаги на официальные нужды — объявления, протоколы комитетов и тому подобное.

— Это довольно много бумаги, — с деланным удивлением произнесла Каролина. — Ты лучше пошли за ней двоих-троих крепких парней.

— Ты шутишь… — озадаченно сказал Каупер.

— А еще лучше четверых . С тремя я, пожалуй, справлюсь, и кому-то из них придется несладко.

— Но послушай, Каролина, это только временная мера, в интересах всего общества. К тому времени, когда тебе понадобятся эти листки, мы уже научимся делать другие материалы для записей.

— Вот давай учись. А дневник — мой!

Обычно Каролина сидела рядом с Каупером и, пристроив дневник на коленях, делала записи. Каждый вечер она открывала заседание, зачитывая выдержки из протокола предыдущего собрания. Род как-то не удержался и спросил, неужели она и в самом деле записывает эту бесконечную трепотню.

— Боже упаси! Конечно, нет!

— То-то я и думаю. Записывать все подряд — никакой бумаги не хватит. Однако твои «выдержки» всегда точны.

Каролина усмехнулась.

— Родди, хочешь, я тебе прочту, что я записываю на самом деле? Только обещай, что никому не скажешь.

— О чем речь!

— Зачитывая «выдержки», я просто вспоминаю, о чем болтали предыдущим вечером, — у меня отличная память. А бумагу я трачу вот на что… Сейчас покажу… — Она достала дневник из кармана. — Например, вчерашнее заседание. «Его величество назначил собрание сразу после вечерней отрыжки. Слушали комитет по кошкам и собакам. Выяснилось: нет ни кошек, ни собак. Долго обсуждали острую нехватку и тех и других. Затем закрыли заседание, и те, кто еще не уснул, отправились спать».

Род ухмыльнулся.

— Хорошо, что Грант не знает стенографии.

— Разумеется, если происходит что-то действительно важное, я записываю. Но не эту болтовню.

Впрочем, когда бумага требовалась для чего-то стоящего, Каролина не жадничала. На одном из листков они оформили свидетельство о браке: Ховард Голдштейн, студент-юрист из Теллерского университета, написал официальный текст, а подписали документ сами Бакстеры, Грант Каупер и Род с Каролиной в качестве свидетелей. Каролина, прежде чем преподнести свидетельство молодоженам, еще и украсила его цветочным орнаментом и изображениями голубков.

Были и другие, кому казалось, что новое правительство больше говорит, чем делает. К таким относился и Боб Бакстер, но чета квакеров присутствовала на собраниях не так часто. Как-то в конце первой недели правления Каупера после бесконечных докладов комитетов слово попросил Коротыш Дюмон.

— Господин председатель!

— Что такое, Коротыш? Может, ты подождешь? Перед тем как перейти к следующему вопросу, я хотел сделать объявление.

— Это как раз по поводу отчетов наших комитетов. Когда будет отчитываться конституционный комитет?

— Но я уже отчитался.

— Ты сказал, что готовится новый, доработанный вариант конституции, и поэтому отчет переносится на более поздний срок. По-моему, это не называется «отчитался». Я хочу знать, когда у нас будет постоянная конституция вместо этих временных постановлений, которые плодятся каждый день. Когда прекратится это взвешенное состояние?

Щеки Каупера налились краской.

— Ты возражаешь против моего решения?

— Не то чтобы возражаю, но и не соглашаюсь тоже. Род проиграл, и мы выбрали тебя как раз потому, что ты проповедовал конституционное правительство вместо диктатуры. Я за тебя поэтому и голосовал. Теперь я хочу знать, где наши законы? Когда мы будем их принимать?

— Ты наверняка понимаешь, — старательно подыскивая слова, ответил Каупер, — что конституция не создается за одну ночь. Тут необходимо учесть много разных моментов.

— Безусловно. Но пришло время и нам узнать, что за конституцию вы готовите. Как там насчет Билля о правах? Он-то хоть у вас уже готов?

— Всему свое время.

— А чего тут тянуть? Вношу предложение: для начала давайте примем в качестве первой статьи Билль о правах.

— Не принимается! И кроме того, у нас даже нет его текста.

— Не беспокойся. Я его помню наизусть. Ты готова, Кэрол? Записывай…

— Не надо, — ответила Каролина. — Я его тоже знаю. И уже пишу.

— Вот видишь? Оказывается, ничего сложного тут нет, Грант. Большинство из нас способно прочесть Билль по памяти. Так что хватит откладывать на потом.

— Молодец, Коротыш! Так ему! Поддерживаю предложение! — закричали со всех сторон.

Перекрывая гвалт, Каупер призвал собрание к порядку, затем сказал:

— Сейчас не место и не время. Когда конституционный комитет доложит о своей работе, вы убедитесь, что все демократические свободы соблюдены, а права надежно гарантированы — с некоторыми изменениями, вызванными жесткими и опасными условиями, в которых мы оказались. — Он улыбнулся и продолжал: — А теперь давайте вернемся к делу. У меня есть объявления, касающиеся порядка выхода на охоту. Отныне каждая охотничья группа будет…

Дюмон все еще стоял.

— Я сказал «хватит откладывать», Грант. Ты сам говорил, что нам нужны законы, а не произвол лидера. Но пока ты только приказываешь, а законов что-то не видно. Каковы твои обязанности? Где границы твоей власти? Ты что, истина в последней инстанции? Или у нас тоже есть права?

— Замолчи и сядь!

— Как долго ты можешь находиться у власти?

Каупер сделал над собой усилие и уже спокойным тоном сказал:

— Коротыш, если у тебя есть предложения по этим вопросам, внеси их на рассмотрение комитета.

— К черту комитет! Я настаиваю на прямом ответе.

— Не принимается!

— Ах, не принимается? Я требую, чтобы конституционный комитет отчитался о своей работе. И я не сяду, пока не получу ответ. Здесь общее собрание, и у меня столько же прав, как и у всех остальных.

Каупер покраснел от злости.

— Ты уверен? — спросил он многозначительным тоном. — Сколько тебе лет, Коротыш?

Дюмон взглянул на него в упор.

— Вот оно что! Теперь все ясно! — Он обвел собравшихся взглядом. — Я вижу, что здесь есть люди даже моложе меня. Вы чувствуете, на что он намекает, а? Граждане второго сорта! Он собирается воткнуть в эту так называемую конституцию ограничения прав по возрасту! А, Грант? Ну-ка смотри мне в глаза и отвечай!

— Рой! Дейв! Усадите его силой!

Род внимательно прислушивался к перепалке: представление оказалось гораздо интересней, чем обычно. Джимми, по своему обыкновению, добавлял ко всему сказанному непочтительные комментарии. Теперь он наклонился и прошептал:

— Ну вот, началось. Мы как, выбираем, на чьей мы стороне, или тихо растворяемся в ночи и смотрим на этот цирк со стороны?

Не успел Род ответить, как Коротыш дал всем понять, что помощь ему не требуется — по крайней мере, сейчас.

— Пусть только попробуют. Кого-то придется откачивать, — сказал он, принимая боевую стойку. Он даже не потянулся за ножом, но и так было видно, что Коротыш всерьез настроен драться.

— Грант, я хочу сказать еще кое-что, а потом уж заткнусь. — Коротыш повернулся и заговорил, обращаясь ко всем сразу. — Вы видите, что у нас нет никаких прав и положение наше неясно, однако мы уже заорганизованы до такой степени, что это напоминает смирительную рубашку. Комитеты для этого, комитеты для того, а что толку? Лучше, что ли, стало после того, как появились эти недопеченные комитеты? Стена еще не закончена, в лагере грязнее прежнего, и никто не знает, что ему положено делать. У нас вчера даже сигнальный костер погас! Когда течет крыша, надо не комитеты назначать, а чинить крышу. Я предлагаю опять отдать правление Роду, разогнать эти дурацкие комитеты и заняться делом. Кто-нибудь меня поддерживает? Подайте голос!

Поднялся страшный гвалт. Кричали, должно быть, меньше половины собравшихся, но Каупер уже понял, что теряет свои позиции. Рой Килрой прокрался сзади Коротыша и вопросительно взглянул на Каупера. Джимми толкнул Рода в бок и прошептал:

— Приготовься!

Однако Каупер поглядел на Роя и покачал головой.

— Коротыш, — сказал он спокойно, — ты закончил речь?

— Это не речь. Это предложение для голосования. И не вздумай сказать, что оно не принимается!

— Я не понял твоего предложения. Будь добр, повтори.

— Ты прекрасно все понял. Я предлагаю снять тебя с должности мэра и отдать ее снова Роду.

— Эй, Грант, — заговорил Килрой. — Так не положено. Это не по…

— Тихо, Рой. Коротыш, твое предложение не принимается.

— Я просто ждал, когда ты это скажешь!

— И на самом деле тут два предложения. Однако я не стану мелочиться. Ты утверждаешь, что никому мои порядки не нравятся? Давай сейчас и узнаем. Кто-нибудь поддерживает это предложение?

— Да!

— Я поддерживаю!

— Ладно, предложение поддерживается. Предлагается отозвать меня и передать правление Роду. Кто-нибудь желает выступить?

Пожелали сразу несколько, но Род добился своего, просто перекричав остальных:

— Господин председатель! Важное заявление!

— Слово предоставляется Роду Уокеру.

— Поскольку вопрос касается меня самого, я хочу сделать заявление.

— Да? Вперед.

— Я понятия не имел, что Коротыш решил меня выдвинуть, Грант. Скажи ему, Коротыш.

— Верно.

— О'кей, о'кей, — произнес Грант, поморщившись. — Еще кто-нибудь? Только не орите, а поднимайте руки.

— Я еще не закончил, — сказал Род.

— И что же?

— Я не только не знал об этом предложении, но еще и не одобряю его. Коротыш, я прошу тебя снять свое предложение.

— Нет!

— Думаю, так будет правильнее. У Гранта была всего неделя, и за такое время нельзя ожидать чудес. Я-то уж знаю. С этим дикарским племенем и у меня забот хватало. То, что он делает, может тебе не нравиться — мне самому многое тут не нравится, — но этого следовало ожидать. И если ты воспользуешься подобными настроениями как поводом, чтобы снять его с должности, тогда в нашей группе наверняка произойдет раскол.

— Так это не я виноват, а Грант! Может, он и старше меня, но если ему кажется, что мое слово от этого меньше значит, то ему лучше хорошенько подумать еще раз. Я его предупредил. Ты слышал, Грант?

— Слышал. Но ты меня неправильно понял.

— Черта с два я неправильно понял!

— Коротыш, — настаивал Род, — ты согласен снять предложение? Я прошу тебя сам. Пожалуйста .

Коротыш Дюмон на уговоры не поддался. Род беспомощно поглядел на Каупера, пожал плечами и сел. Каупер отвел взгляд в сторону и ворчливо спросил:

— Есть еще желающие продолжить прения? Вот там, сзади… Агнесса? Пожалуйста.

Джимми снова наклонился и прошептал:

— За каким чертом ты это сделал, Род? Благородство тебе не идет.

— Благородство тут ни при чем. Я знаю, что делаю, — так же тихо ответил Род.

— Ты потерял шанс на переизбрание.

— Тише… — Род прислушался к выступлению: у Агнессы Фрис, судя по всему, накопилось немало претензий. — Джим?

— Что?

— Встань и предложи разойтись.

— Как? Все испортить, когда началось самое интересное? Сейчас кто-нибудь кому-нибудь еще и в волосы вцепится. Надеюсь.

— Не спорь. Сделай, о чем прошу. Или я тебе сам устрою интересную жизнь.

— Ладно. Обломщик! — Джимми нехотя встал на ноги, глубоко вздохнул и закричал: — Вношу предложение закрыть заседание и разойтись!

— Поддерживаю предложение! — заорал Род, вскакивая.

Каупер даже не взглянул в их сторону.

— Не принимается. Сядьте.

— Предложение закрыть собрание не может не приниматься, — громко сказал Род. — Такое предложение всегда принимается, всегда приоритетно и не подлежит обсуждению. Настаиваю на голосовании!

— Я не давал тебе слова. А предложение о переизбрании я поставлю на голосование, даже если это будет последнее, что мне удастся сделать. — По лицу Каупера было заметно, что он здорово зол. — Ты закончила, Агнесса? Или будешь обсуждать еще и мое умение вести себя во время еды?

— Ты обязан принять это предложение, — настаивал Род. — Я требую голосования!

Его поддержали криками с мест, совершенно заглушившими Агнессу Фрис. Грант даже не мог предоставить слово новому выступающему. Собрание выло и улюлюкало.

Каупер поднял обе руки вверх, призывая всех к тишине, и произнес:

— Поступило предложение закрыть собрание. Кто за это предложение, говорит «да».

— Да-а-а!

— Против?

— Никого, — ответил Джимми.

— Собрание объявляется закрытым, — отрезал Каупер и быстро удалился в темноту за кругом костров.

Коротыш Дюмон подскочил к Роду, встал на пути и посмотрел ему в глаза снизу вверх.

— Хорош друг! — презрительно произнес он, плюнул на землю и пошел прочь.

— Да, — согласился Джимми, — ты что? Приступ шизофрении? Или тебя в младенчестве головой вниз уронили? В правильных дозах это твое благородство могло вернуть все назад — так нет же, ты совсем меры не знаешь!

Джимми еще не закончил свою отповедь, когда подошла Жаклин.

— Я и не собирался ничего возвращать, — сказал Род. — И я говорил совершенно серьезно. Если турнуть капитана сейчас, когда в его распоряжении было всего-то несколько дней, наше поселение расколется на дюжину мелких группировок. И тогда я уже точно не смогу удержать всех вместе. Никто не сможет.

— Боже, Джекки, ну скажи ему.

Она нахмурилась.

— Джимми, ты просто прелесть, но по части сообразительности…

— Et tu , Джекки?

— Ладно, я научу тебя уму-разуму. А ты, Род, молодец. Завтра они это поймут. Сегодня все еще на взводе.

— Я только одного не понимаю, — сказал Род задумчиво, — Коротыш-то из-за чего так завелся?

— А ты не слышал? Впрочем, может быть, ты в это время был на охоте. Я сама не видела, но знаю, что он поцапался с Роем, а Грант отчитал его на глазах у всех. Видимо, у него комплекс из-за маленького роста, — задумчиво сказала Жаклин. — Он не любит, когда ему приказывают.

— Боже, да кто же это любит?

На следующий день Грант Каупер вел себя скорее как Царь Чурбан, нежели Царь Журавль, и делал вид, что ничего не случилось. Однако гонора у него поубавилось. Во второй половине дня он отыскал Рода.

— Уокер, ты не уделишь мне несколько минут?

— О чем речь.

— Тогда давай отойдем поговорим.

Грант отвел его подальше, где их никто не мог слышать, и они уселись прямо на землю. Род ждал, а Грант, видимо, не знал, с чего начать.

— Род, я понял, что на тебя можно положиться, — сказал он наконец и улыбнулся, только улыбка получилась немного вымученной.

— С чего ты так решил?

— С того, как ты вел себя вчера вечером.

— Ясно. Но можешь не обольщаться: я сделал это не ради тебя, — сказал Род. — Если уж начистоту, то ты мне не нравишься.

На этот раз Каупер даже не улыбнулся.

— Это взаимно. Ты мне совершенно не нравишься. Но мы должны ладить друг с другом, и я думаю, тебе можно доверять.

— Может быть.

— Ладно, я рискну.

— Хочу сразу сказать, что я согласен со всеми претензиями Коротыша. Меня не устраивает только его решение.

Губы Каупера изогнулись в кривой ухмылке, совсем не похожей на его обычную сияющую улыбку.

— Самое печальное здесь, что я тоже согласен со всеми его претензиями.

— В смысле?

— Род, ты, видимо, думаешь, что я полный идиот, но дело в том, что я действительно кое-что смыслю в теории государственного управления. Труднее всего ее применять в такой вот… переходный период вроде нашего. У нас здесь пятьдесят человек, и ни один из них не имеет практического опыта руководящей работы, даже я. Однако все считают себя крупными специалистами. Взять хотя бы это предложение насчет Билля о правах — ну ведь полная ерунда! Я достаточно знаю об этих вещах и понимаю, что комплекс прав и обязанностей, необходимых для нашей колонии, нельзя копировать слово в слово с документа аграрной демократии, и в такой же степени они отличаются от прав и обязанностей, необходимых для индустриальной республики. — На лице его появилось обеспокоенное выражение. — И мы в самом деле хотели ввести ограничение на право голоса по возрасту.

— Только заикнись об этом, и тебя сбросят в реку.

— Знаю. И это одна из причин, по которой конституционный комитет до сих пор не отчитался. Другая причина… Черт бы все побрал! Ну как можно подготовить что-то вроде конституции, когда практически нет бумаги? Это кошмар!.. Однако насчет права голоса: самому старшему из нас двадцать два, самому младшему шестнадцать, и самые молодые как раз больше всех и лезут. Каждый — ну прямо гений или почти гений. — Каупер поднял взгляд. — Я не имею в виду тебя.

— Слава богу, — торопливо сказал Род, — потому что я никакой не гений.

— Ну, тебе и не шестнадцать уже. Но этот гениальный молодняк меня очень беспокоит. Все до одного — доморощенные юристы. У каждого всегда наготове какая-нибудь колкость, но ни одного дельного предложения. Мы думали, что с ограничением по возрасту — вполне разумным — старшая часть населения будет чем-то вроде противовеса, а они тем временем подрастут. Но, похоже, ничего из этого не выйдет.

— Не выйдет.

— Но делать-то что-то надо! Этот запрет на охоту смешанными парами… Он не был направлен, скажем, против вас с Кэрол, но она решила, что это именно так, и устроила мне жуткий скандал. А я лишь пытался защитить этих ребятишек. Черт! Лучше бы они все скорее выросли, попереженились и успокоились. Вот с Бакстерами, например, никаких проблем.

— Не волнуйся. Через год или около того девяносто процентов колонии будут составлять семейные люди.

— Надеюсь. Послушай… А ты сам, часом, не подумываешь?

— Я? — Род даже удивился. — И в голову не приходило.

— Да? А я думал… Впрочем, ладно. Я тебя отозвал не для того, чтобы расспрашивать о твоих личных делах. То, о чем говорил Коротыш, не так-то легко проглотить, но я собираюсь ввести кое-какие изменения. Большинство комитетов распускаются.

— В самом деле?

— Да. Ну их к черту! Все равно ничего не делают, только готовят доклады. Я собираюсь назначить одну из девушек главным поваром и одного из парней — главным охотником. А тебе я хотел предложить стать начальником полиции.

— Что? За каким дьяволом тебе начальник полиции?

— Ну как же… Кто-то же должен следить, чтобы распоряжения выполнялись. Сам знаешь — уборка лагеря и прочее. Кто-то должен следить за тем, чтобы всегда горел сигнальный костер: мы пока не досчитываемся тридцати семи человек — это без тех, про кого точно известно, что они погибли. Кто-то должен распределять ночные дежурства и проверять посты. Эти ребятишки просто с ума сходят, если за ними не присматривать. Как раз для тебя работа.

— Почему?

— Ну, если быть практичным, Род… Сторонники есть и у меня, и у тебя. Но когда все увидят, что мы заодно, неприятностей и беспорядков в лагере будет гораздо меньше. Колония от этого только выиграет.

Род не хуже Гранта понимал, что их группа должна жить сплоченно. Но Каупер просил поддержать его шаткую администрацию, а Род мало того что относился к нему неприязненно, но еще и был уверен, что, кроме болтовни, от Каупера ожидать нечего.

И дело не только в том, что стена до сих пор не достроена, — нужно, просто необходимо было заняться еще множеством других дел. Кто-то должен искать соль каждый день. Надо организовать регулярные поиски съедобных кореньев, ягод и прочего — сам он, например, уже просто устал от мясной диеты. Конечно, если разнообразить добычу и не есть только постное мясо, на здоровье это не отразится, но кому охота всю жизнь питаться одним лишь мясом? И эти вонючие шкуры… Грант распорядился, чтобы охотники обязательно снимали с убитых животных шкуры и приносили их в лагерь для использования в хозяйстве.

— Что ты собираешься делать с этими протухшими шкурами? — спросил Род неожиданно.

— А что?

— Воняют. Если ты назначишь меня на эту должность, я первым делом велю выбросить их все в реку.

— Но нам нужны шкуры. Половина лагеря уже сейчас ходит в лохмотьях.

— Шкур у нас будет предостаточно, но нам нужны дубильные вещества. При такой погоде одного солнца мало.

— Но у нас нет танина. Не говори ерунды, Род.

— Значит, надо отправить кого-то жевать кору, пока его не найдут. На вкус танин определяется совершенно безошибочно. И выброси эти шкуры, наконец!

— Если я сделаю так, ты согласишься на мое предложение?

— Может быть. Ты сказал «следить, чтобы выполнялись распоряжения». Чьи распоряжения? Твои? Или Килроя?

— Обоих, видимо. Рой — мой заместитель.

Род покачал головой:

— Нет, благодарю за честь. У тебя уже есть Рой; значит, я тебе не нужен. Слишком много генералов и слишком мало солдат.

— Но, Род, мне действительно без тебя не обойтись. Рой не умеет ладить с молодыми ребятами. Он их раздражает.

— Меня тоже. Ничего не выйдет, Грант. И кроме того, мне не нравится этот титул — просто глупо звучит.

— Ну, выбери сам, как назваться. Капитан охраны там или управляющий поселения… Это неважно. Важно, чтобы кто-то навел порядок с ночными дежурствами и чтобы в лагере тоже был порядок. За молодняком нужно следить. Ты способен на это, а значит, это твой долг.

— А чем будешь заниматься ты сам?

— Прежде всего мне нужно утрясти наш свод законов. Нужно планировать на будущее… Боже, Род, у меня в голове сотни дел. Я просто не могу тратить время на то, чтобы разбираться в мелочных ссорах, когда, например, кто-нибудь из молодых донимает повара своими глупыми претензиями. Коротыш был прав: откладывать больше нельзя. Отдавая распоряжение, я хочу, чтобы закон меня поддерживал, а сейчас мне чаще всего приходится выслушивать замечания какого-нибудь сопляка. Я не справляюсь со всем этим один, мне нужна помощь.

В такой ситуации грех отказываться, и все же…

— А как насчет Килроя?

— Черт побери, Род, ты не вправе просить, чтобы я вытолкал кого-то другого и освободил место для тебя .

— Я не прошу эту работу.

Род сомневался, стоит ли говорить, что для него, хоть он и осознавал общественную необходимость такого решения, этим дело не исчерпывается. Поддержать человека, которому он проиграл выборы, это в каком-то смысле даже вопрос чести, благородное упрямство. Тем не менее он прекрасно понимал, что Каупер и Килрой — люди очень разные.

— Я не буду таскать за него каштаны из огня. Грант, я готов служить тебе, потому что тебя выбрали. Но служить слуге я не собираюсь.

— Род, но сам подумай! Если ты получаешь приказ от Килроя, значит, это мой приказ. Он просто его передает.

Род встал.

— Нет.

Каупер в раздражении вскочил на ноги и быстро удалился.

В тот вечер собрания не было — впервые за все время после выборов. Род собирался навестить Бакстеров, но тут его снова отозвал в сторону Каупер.

— Твоя взяла. Я назначил Роя главным охотником.

— И что?

— Теперь ты — управляющий поселения, или Майская Королева, или как ты там еще придумаешь. Ночную вахту опять никто не назначил. Так что займись делом.

— Подожди-ка! Я не говорил, что согласен.

— Ты дал мне понять, что тебя не устраивает только Рой. Теперь приказы будут исходить исключительно от меня.

Род все еще не мог решиться. Каупер смерил его презрительным взглядом.

— Похоже, ты не хочешь помогать, даже когда все вышло по-твоему.

— Нет, но…

— Никаких «но». Берешься ты за эту работу или нет? Отвечай: да или нет?

— М-м-м… да.

— Договорились. — Каупер нахмурился и добавил: — Хотя я до сих пор не уверен, стоит ли по этому поводу радоваться.

— Не ты один.

Начав разбираться с ночными дежурствами, Род обнаружил, что каждый, к кому он обращался, считает, будто уже отдежурил больше всех остальных, а поскольку комитет внешней безопасности не вел никаких записей — и не мог их вести, — узнать, кто говорит правду, а кто хочет сачкануть, было просто невозможно.

— Все! Хватит! — сказал наконец Род. — Завтра же я составлю алфавитный список, и все будут дежурить строго по очереди. Я это сделаю, даже если мне придется выцарапать список на камне.

Похоже, в словах Гранта, когда тот говорил, что без бумаги приходится нелегко, была доля истины.

— А почему ты не поставишь на дежурство своего дружка Бакстера?

— Потому что мэр дал ему две недели свадебного отпуска. Как тебе прекрасно известно. И хватит болтать. Чарли тебя сменит, поэтому запомни, где он спит.

— Две недели безделья и мне не помешали бы. Пожалуй, я тоже женюсь.

— Пока еще никто из девушек из ума не выжил. Ты дежуришь с полуночи до двух.

Большинство приняли неизбежное, убедившись, что в будущем все будет честно, и только Пиви Шнайдер, самый молодой в их группе — ему едва стукнуло шестнадцать, — продолжал качать права: он, мол, уже дежурил прошлой ночью, и теперь по крайней мере три ночи дежурить не должен, и никто, так вашу и так, его не заставит.

На это Род сказал ему, что он или заступит на дежурство, или получит в ухо, после чего все равно придется дежурить. И добавил:

— Услышу еще хоть раз в лагере такие выражения, вымою тебе рот с мылом.

— Ха! Где ты возьмешь мыло? — Шнайдер тут же переменил тему.

— Пока у нас нет мыла, я буду пользоваться песком. И передай остальным, Пиви: в лагере больше не выражаться. Мы должны оставаться цивилизованными людьми даже в такой ситуации. Твое время — с четырех до шести, и покажи Кенни, где ты спишь.

Когда Пиви отошел, Род подумал, что неплохо бы начать собирать пепел и жир. Он очень смутно представлял себе, как делать мыло, но кто-нибудь наверняка знает… А мыло нужно отнюдь не для того только, чтобы воспитывать любителей грязной словесности. Последнее время ему нередко хотелось встать против ветра от самого себя, а носки он выкинул уже давно.

В ту ночь Род спал очень плохо. Просыпаясь, он каждый раз проверял дежурных, и дважды его будили, когда дежурным показалось, что в темноте за освещенной зоной кто-то бродит. Род и сам не мог сказать точно, но один раз он тоже разглядел большую длинную тень, скользившую в отдалении. Ложился он не сразу, оставаясь какое-то время рядом с дежурными — еще один ствол на случай, если ночной хищник рискнет прыгнуть через стену или костер. Очень хотелось выстрелить в крадущуюся тень, но он подавлял в себе это желание. Напасть на хищника означало лишь потратить драгоценные боеприпасы — хищников от этого едва ли станет заметно меньше. Вокруг лагеря каждую ночь бродили какие-то твари, но с этим приходилось мириться.

Наутро Род чувствовал себя усталым и разбитым. После четырех ночи он уже не ложился, проверял Пиви Шнайдера. Еще за завтраком у него возникла мысль забраться в пещеру и вздремнуть пару часов, но слишком много было дел. Он пообещал себе, что отоспится позже, и пошел искать Каупера.

— У меня сразу несколько вопросов, Грант.

— Сыпь.

— Почему мы не ставим на дежурство девушек?

— Хм, я думал, просто не стоит.

— Почему это? Девушки у нас не из тех, что, завидев мышь, визжат или падают в обморок. Каждая из них по крайней мере месяц до прихода сюда прожила в лесу сама по себе и осталась в живых. Ты когда-нибудь видел Каролину в действии?

— М-м-м… нет.

— Зря. Оно того стоит. Мгновенная смерть в обеих руках и глаза на затылке. Во время ее дежурства я буду спать как бревно. Сколько у нас сейчас парней?

— Двадцать семь, с теми тремя, что пришли вчера.

— Ладно. Кто из этих двадцати семи не дежурит?

— Как? Все дежурят, по очереди.

— А ты?

— Не слишком ли далеко ты заходишь? В конце концов, я же не настаиваю, чтобы и ты дежурил.

— Значит, минус два. Рой Килрой?

— Э-э-э… Род, давай договоримся так: он все-таки главный охотник и, следовательно, от дежурства освобожден. Ты сам знаешь, как он оказался на этой должности, так что лучше его не трогай.

— О'кей, знаю. Боб Бакстер тоже освобожден.

— До начала следующей недели.

— Я говорю про эту неделю. Комитет решил оставить только одного дежурного на смену. Я собираюсь снова ввести парное дежурство. Кроме того, мне на каждую ночь нужен начальник охраны. Он будет бодрствовать всю ночь и отсыпаться на следующий день, а еще пару суток он должен быть освобожден от дежурства. Ты уже понял, что получается? На каждую ночь мне нужно двенадцать человек. А у меня сейчас меньше двадцати, из которых я могу выбирать.

— Но комитет решил, что больше одного человека на вахте нам не нужно, — встревоженно сказал Каупер.

— К чертовой матери этот комитет! — Род почесал шрамы на руке и снова вспомнил крадущиеся в темноте тени. — Мы сделаем так, как я сочту нужным, или опять будем ставить на голосование?

— Ну…

— Когда человек дежурит в одиночку, он или трясется от страха и видит то, чего нет, или засыпает, и тогда от него вообще никакого толку. Прошлой ночью мне пришлось одного разбудить — я не скажу, кого именно, потому что больше, я думаю, это не повторится: когда я тряхнул его за плечо, он от испуга чуть из штанов не выпрыгнул… Короче, нам нужна настоящая охрана, достаточно сильная, чтобы в случае чего продержаться, пока не проснется весь лагерь. А если ты хочешь оставить все по-старому, то лучше снимай меня и ставь кого-нибудь другого.

— Нет-нет. Делай, как считаешь нужным.

— О'кей. Я ставлю девушек на дежурство. Боба с Кармен тоже. И тебя.

— Э-э-э…

— И себя. И Роя Килроя. Всех без исключения. Это единственный способ заставить людей дежурить без препирательств. Кроме того, такой порядок убедит их, что это абсолютно серьезно, что это наша первая забота, самая важная, даже важнее охоты.

Каупер задумчиво подергал заусенец на пальце.

— Ты в самом деле считаешь, что мне тоже нужно дежурить? И тебе самому?

— Считаю. Это здорово повысит моральный дух. И кроме того, так будет правильнее… э-э-э… с политической точки зрения.

Каупер бросил на него взгляд и сказал без улыбки:

— Убедил. Дашь мне знать, когда моя очередь.

— Следующий вопрос. Прошлой ночью запаса дров еле хватило на два костра.

— Это уже твоя забота. Можешь брать всех, кто не на охоте и не при кухне.

— И возьму. Но приготовься — на меня будут жаловаться. Однако это все мелочи. Теперь о главном. Ночью я посмотрел на наш лагерь, так сказать, свежим взглядом. Не нравится он мне — во всяком случае, как постоянный лагерь.

— Почему?

— Его почти невозможно защищать. Между сланцем и водой выше по течению метров пятьдесят пустого пространства. Ниже по течению чуть лучше, потому что в узком проходе у нас постоянно горит костер. Но с противоположной стороны мы отгородили стеной только половину лагеря, да и там нужно ставить больше кольев. Сам посмотри, — сказал Род, указывая рукой. — Там целая армия строем пройдет, а ночью в этом месте было только два костра. Нам обязательно нужно достроить стену.

— Достроим.

— Но лучше всего по-настоящему заняться поисками более подходящего места. Здесь в лучшем случае временный лагерь. До того, как ты стал мэром, я пытался отыскать другие пещеры, но очень далеко не ходил — не хватало времени. Ты когда-нибудь был в Меса-Верде?

— В Колорадо? Нет.

— Это пещерный город. Ты, наверно, видел снимок. Так вот, может быть, где-то там, выше или ниже по течению — скорее ниже, — мы отыщем что-то похожее и сможем построить жилища для всей колонии. Нужно выслать небольшую группу на разведку, недели на две или даже больше. Я, кстати, готов.

— Может быть, мы так и сделаем. Но тебе нельзя. Ты нужен мне здесь.

— Через неделю я так налажу охрану, что все будет делаться само по себе. Кроме того, меня может заменить Боб Бакстер. Его уважают… — Род задумался на секунду, кого взять в пару: Джекки? Джимми? — Я бы взял с собой Кэрол.

— Род, я же сказал, что ты нужен мне здесь. А вы с Кэрол что, собираетесь пожениться?

— С чего ты взял?

— Тогда ты тем более не можешь взять ее с собой. Мы стараемся привить людям вкус к семейной жизни.

— Знаешь что, Каупер…

— Все. Забудь.

— М-м-м… ладно. Но первым делом — самым первым — надо закончить стену. Я хочу поставить всех на работу прямо сейчас.

— Извини, сегодня ничего не выйдет, — сказал Каупер.

— Почему?

— Потому что сегодня мы строим дом. Билл Кеннеди и Сью Бриггс решили пожениться. Вечером свадьба.

— Я даже ничего не слышал об этом.

— Никто еще не слышал. Они сообщили об этом пока только мне, за завтраком.

Известие Рода не удивило: Билла и Сью часто можно было видеть вместе.

— Послушай, а что, им обязательно прямо сегодня жениться? Стена важнее, Грант, поверь.

— Ну что ты так завелся с этой стеной, Род? Еще ночь или две будем жечь костры побольше. И запомни, в жизни есть вещи поважнее материальных ценностей.

Глава 11. Берег скелетов.

29 июля. — Сегодня вечером поженились Билл и Сью. Его величество был выше всяких похвал: организовал очень красивую церемонию. Я даже всплакнула, другие девчонки тоже. Если бы он еще и делал столько же, сколько говорит! Я играла на губной гармонике «Свадебный марш» Мендельсона, а слезы текли по щекам и капали прямо на гармонику. Хотела сыграть еще на свадьбе Кармен, но не могла отказаться от роли подружки невесты. Молодой муж пытался занести Сью в «дом» — если его можно так назвать — на руках, но застрял: пришлось опустить ее на землю и протолкнуть вперед себя. Потолок здесь ниже, чем следует, потому он и застрял. Камни кончились, а когда мы стали брать их из стены, Род устроил страшный скандал. Атаку на стену начал его величество, и они с Родом долго друг на друга орали, оба аж покраснели. Потом Родди отвел его в сторону и что-то сказал, после чего его величество тут же пошел на попятный. Билл здорово обиделся на Рода, но Боб его как-то уломал и предложил поменяться домами, а Род пообещал, что, достроив стену, он первым делом снимет крышу с этого дома и сделает его повыше. Возможно, это случится несколько позже, чем он думает: искать камни, которые можно использовать, становится с каждым днем труднее. Я себе все ногти пообломала, выковыривая куски, которые могли бы нам пригодиться. Но я согласна с Родди, что нужно доделать стену, и теперь, когда он взялся за охрану, сплю гораздо спокойнее. Однако еще лучше буду спать, когда закончим стену и понаставим с этой стороны заточенных кольев. Конечно, девушки все спят на дальнем, безопасном краю, но все равно, кому это понравится — проснуться и обнаружить, что кого-то из парней уже нет. У нас их не так и много, кстати, чтобы разбрасываться. Как говорила мама, ничто не придает дому такой обжитой вид, как мужчина.

30 июля. — Теперь буду делать записи, только если случится что-то особенное. Его величество говорит, что мы по примеру египтян можем изготовить папирус, но я в это поверю, лишь когда увижу его своими глазами.

5 авг. — Прошлой ночью я была назначена начальником охраны и видела, что Родди не спал почти всю ночь. После завтрака я завалилась на боковую и проспала чуть не до вечера. Проснулась, а он так и не ложился — злой, с покрасневшими глазами, носится и орет на всех, что нужно больше камней и больше дров. Иногда я его не понимаю.

9 авг. — Соль, что нашла Алиса, гораздо ближе, чем то место, которое неделю назад отыскал Коротыш, но хуже.

14 авг. — Джекки наконец решилась и дала согласие выйти за Джимми. Родди эта новость, похоже, просто ошарашила, хотя я могла бы предупредить его еще месяц назад. Родди в таких делах мало что понимает. Предвижу еще один стенодомостроительный кризис, и Родди, наверно, просто рехнется, потому что он захочет, чтобы у Джимми и Жаклин сразу появился дом, а кроме как из стены, в такой короткий срок камни взять негде.

15 авг. — Сегодня замечательное двойное торжество — поженились Джимми и Джекки, Агнесса и Курт. Трокстоны временно поселились в доме Бакстеров, а Пулвермахеры временно въехали в будку четы Кеннеди. Тем временем в пещере поставили несколько перегородок, чтобы разместить две супружеские пары и отделить склад.

1 сент. — Корешки, что я откопала, вроде не ядовитые — пока жива. Мы разыскали энергоблок от «Молнии» — видимо, той самой, что принадлежала Иоганну, — и из его корпуса получился неплохой котел. Сегодня вечером я сварила в нем похлебку — всем досталось понемногу. Однако вкус странный. Может быть, потому, что раньше Агнесса пыталась сварить в нем мыло — тоже получилось не бог весть что. Корешки я буду называть «ямсом», потому что они похожи на ямс, хотя вкусом больше напоминают пастернак. Их тут растет очень много. Завтра попробую сварить их с зеленью, куском мяса и солью. Ням-ням! А еще попробую запечь их в золе.

16 сент. — Поджав хвосты, вернулись Чед Амес и Дик Берк. Его величество подобрел и разрешил им остаться. Они сказали, что Джок Макгован совсем спятил. Охотно верю.

28 сент. — Сегодня во время охоты погиб Филипп Шнайдер. Рой принес его в лагерь, но он был уже мертв, потому что потерял много крови: раны оказались очень глубокие. Рой отказался от должности главного охотника, и его величество назначил Клиффа. Рой буквально сломлен, хотя никто его не винит. Бог дал, бог взял. Да святится имя его.

7 окт. — Я решила выйти замуж за М.

10 окт. — Похоже, я ошиблась. М. собирается жениться на Марджери Чанг. Ладно, они неплохие ребята, а если я когда-нибудь выберусь отсюда, то буду только рада, что осталась одна, — ведь я собиралась идти в Амазонки. На заметку: будь немного сдержанней, Каролина. Во всяком случае, старайся.

11 окт. — Кармен???

21 окт. — Точно.

1 нояб. — Боже правый! Я теперь новый управляющий поселения. Подумать только! Правда, это временно, на две недели, пока не вернется Родди. Но я теперь иначе как на «сэр» не отзываюсь. Его величество в конце концов отпустил Родди на разведку вниз по реке — тот спал и видел себя в этой роли — и надавал ему кучу советов и рекомендаций, которые Родди забудет, едва скрывшись из виду. Мне ли его не знать. Отправились они вдвоем, и Родди выбрал напарником Роя. Ушли сегодня утром.

5 нояб. — Работа управляющего совсем не сахар. Скорее бы вернулся Родди.

11 нояб. — Его величество пристал ко мне, чтобы я записала доклад «комитета по ресурсам». До этого Мик Махмуд держал его в голове — там ему, на мой взгляд, и место. Но с тех пор, как ушли Родди и Рой, его величество здорово нервничает, и я решила, что так уж и быть. Вот он:

12 запасных ножей (не считая по одному на каждого);

53 единицы огнестрельного и другого оружия — но только к половине есть хотя бы по одному патрону;

6 экз. Евангелия;

2 экз. «Мира пламени»;

1 экз. Корана;

1 экз. «Книги мормона»;

1 экз. оксфордского юбилейного издания сборника английской поэзии;

1 стальной лук и 3 охотничьих стрелы;

1 котел, сделанный из экранированной обшивки энергоблока, и целая куча разных мелочей из пластика и металла (которые теперь, надо признать, на вес урана) от найденной Джекки «Молнии»;

1 сковородка (подарена Кармен);

1 колода игральных карт без девятки червей;

13 спичек, целый ворох неработающих зажигалок и 27 увеличительных стекол;

1 небольшой топорик;

565 метров альпинистской веревки, частично порезанной для разных целей;

91 рыболовный крючок (и никакой съедобной рыбы!);

61 карманный компас, некоторые — сломанные;

19 наручных часов, которые еще работают (4 из них настроены на местное время);

2 куска ароматизированного мыла;

2 упаковки приправы для копчения и неполная коробка дубильного препарата.

Несколько килограммов всякой всячины, которой мы со временем, очевидно, найдем применение, но перечислять все это я не стану. У Мика не голова, а каталог.

Множество вещей, которые мы сделали сами и которых можем сделать еще больше — горшки, луки, стрелы, скребки для шкур, каменная ступка и пестик, при помощи которых можно толочь зерно (если, конечно, вы не имеете ничего против песка на зубах), и т. д.

Его величество утверждает, что оксфордский сборник стихов — это наше самое большое достояние, и я с ним согласна, но только у нас разные причины так думать. Он хочет, чтобы я застенографировала на полях и чистых страницах всяческие полезные сведения, которыми располагает каждый из нас, — от математики до свиноводства. Клифф разрешил — при условии, что мы не будем заползать на стихи. Неизвестно только, когда я буду этим заниматься: с тех пор, как ушел Родди, я почти не бываю за пределами лагеря, а о том, что такое сон, слышу только от других.

13 нояб. — Осталось два дня. «С каким нетерпением я жду…».

16 нояб. — Я и не рассчитывала, что они вернутся вовремя.

21 нояб. — Мы наконец приняли нашу конституцию и базовый свод законов на первом общем собрании за последние несколько недель. Текст записан на форзацах двух Евангелий, Боба и Джорджии. Если кому-нибудь понадобится что-то уточнить — в чем я лично сомневаюсь, — можно обратиться к ним.

29 нояб. — Джимми сказал, что Рода так просто не прикончишь. Очень надеюсь, что он прав. Ну почему я не заставила его величество отпустить меня?

15 дек. — Дальше обманывать себя бесполезно.

21 дек. — Трокстоны, Бакстеры, я и Грант собрались сегодня вечером у Бакстеров дома, и Грант провел поминальную службу. Боб прочел молитву за Роя и Рода, а потом мы долго сидели и молчали, как это принято у квакеров. Родди всегда напоминал мне моего братишку Рикки, и я про себя попросила Матерь Божью позаботиться и о них двоих, и о Рое тоже — чтобы все они были ей как дети.

Официально Грант ничего не объявлял: пока они просто «задерживаются с возвращением».

25 дек. — Рождество.

Род и Рой двигались налегке, быстро: один всегда шел впереди, другой прикрывал, потом менялись. У каждого было с собой несколько килограммов засоленного мяса, но они больше рассчитывали на охоту. Кроме того, теперь они знали много съедобных фруктов, ягод, орехов: для тех, кто разбирается, лес — словно бесплатное кафе. Воды с собой не брали, поскольку планировали идти все время вдоль реки, однако на берегу вели себя осторожно: помимо ихтиозавров, которым иногда удавалось затянуть в воду пришедшего на водопой быка, в реке водились маленькие кровожадные рыбки; они кусали совсем по чуть-чуть, но плавали огромными косяками и могли обглодать животное до костей буквально за считанные минуты.

Род взял с собой и «Леди Макбет», и «Полковника Боуи», а Рой Килрой, помимо своей собственной «Бритвы Оккама», прихватил нож, одолженный ему Кармен Бакстер. Рой намотал на пояс веревку, и у каждого был пистолет, но это на самый крайний случай — в одном из них оставалось всего три патрона. Кроме того, Род взял пневматическую винтовку Жаклин Трокстон с заряженными свежим ядом стрелками — они решили, что это сэкономит им время на охоту и позволит двигаться быстрее.

Три дня спустя они обнаружили ниже по течению небольшую пещеру, в которой жили пять потерявших всякую надежду на спасение девушек. После радостной шумной встречи Род и Рой направились дальше, а девушки двинулись вверх по реке к поселению. Девушки рассказали им, где можно перебраться через реку, и вскоре они нашли это место — широкий перекат с торчащими из воды частыми камнями, — однако, потратив два дня на том берегу, все же вернулись обратно.

К утру седьмого дня, кроме той пещеры, где обосновались девушки, они так ничего и не нашли.

— Неделя уже прошла, — сказал Род. — Грант приказывал вернуться через две недели.

— Да, было такое дело.

— Но мы ничего не нашли.

— Вот именно.

— Надо возвращаться.

Рой промолчал.

— А ты сам-то что думаешь? — спросил Род немного раздраженно.

Килрой лежал на животе, разглядывая местное подобие муравья, и не торопился с ответом.

— Род, — сказал он наконец. — Здесь командуешь ты. Так что куда скажешь — вверх по течению, вниз…

— Да ну тебя…

— С другой стороны, какой-нибудь законник-недоучка вроде Коротыша мог бы спросить: а какое право у Гранта приказывать нам возвращаться к такому-то сроку? Мы, мол, тут «свободные граждане», «суверенная автономия», мол, и все такое. Возможно, он в чем-то прав — эта местность лежит очень далеко «к западу от Пекоса»…

— По крайней мере еще один день у нас есть. На обратном пути нам не придется тратить время на разведку другого берега.

— Разумеется. И если бы этой экспедицией руководил я… Впрочем, ладно.

— Хватит ходить вокруг да около. Я же попросил у тебя совета.

— Ну, тогда я бы сказал, что наша главная цель — не в две недели уложиться, а найти пещеры.

Род перестал хмуриться.

— Тогда хватит валяться. Пошли.

И они двинулись вниз по реке дальше.

* * *

Вскоре лесная долина сменилась иссеченной оврагами каменистой равниной, где проложила себе русло река. Дичи стало меньше, и им пришлось воспользоваться запасами соленого мяса. Еще два дня спустя они добрались до первого из целой гряды скалистых возвышений, где в незапамятные времена вода прорезала множество пещер, углублений и мелких вымоин.

— Похоже, это то, что нам нужно.

— Пожалуй, — согласился Рой, оглядываясь по сторонам. — Но может быть, дальше будет еще лучше.

И они продолжили путь.

Река стала шире, но пещер больше не попадалось, и каньоны уступили место бескрайней саванне, где деревья росли лишь вдоль берега реки.

— Я чую запах соли, — сказал Род, принюхавшись.

— Ничего удивительного. Где-то там должен быть океан.

— Сомневаюсь.

Однако они отправились дальше, избегая зарослей высокой травы и держась ближе к деревьям. Все вместе колонисты насчитали более дюжины крупных хищников, представляющих опасность для человека, — от похожих на львов существ (только эти были раза в два крупнее африканских) до маленькой свирепой чешуйчатой твари, которая нападала, если загнать ее в угол. Большинство считало, что напоминающие львов чудовища и есть стоборы, о которых их предупредили перед началом экзамена, хотя некоторые полагали, что это название относится к другому — не такому крупному, но более проворному и коварному — хищнику, который был гораздо опаснее.

Подобных сомнений не удостоилась только одна хищная тварь — размерами не больше зайца, но с огромной головой и массивными челюстями, с длинными передними лапами и совсем без хвоста. Морды у них были глупые, с выпученными глазами, а двигались твари, если их спугнуть, медленно и неуклюже — за все это их прозвали «сонными кроликами». Охотились они, похоже, просто поджидая у нор полевых грызунов. Шкуры этих тварей обрабатывались, и из них получались отличные бурдюки. На таких травяных равнинах их водилось великое множество.

После очередного перехода Рой и Род устроились на привал в небольшой рощице у воды.

— Ну что, потратим спичку или опять пыхтеть? — спросил Род.

— Как хочешь. Я пойду поищу что-нибудь на обед.

— Осторожнее там. Не заходи в траву.

— Я пройдусь по самому краю. Зря, что ли, все страховые компании планеты называют меня «Осторожным Килроем»?

Род заглянул в коробок, надеясь, что вместо трех спичек там окажется четыре, затем принялся добывать огонь трением и только добился цели — мох оказался недостаточно сухим, — как вернулся Рой и бросил на землю маленькую тушку.

— Произошла удивительная вещь!

Добычей Роя оказался «сонный кролик». Род взглянул на несуразное существо и спросил:

— А что, лучше ничего не было? Они на вкус — как керосин.

— Ты еще не слышал самого интересного. Я вовсе не собирался его убивать. Он сам на меня напал.

— Шутишь?

— Клянусь! Пришлось его прикончить, а то он все время пытался откусить мне пятки. Но теперь мясо есть…

Род еще раз посмотрел на «сонного кролика».

— Никогда не слышал ничего подобного. Должно быть, ненормальный.

— Видимо. — Рой принялся разделывать добычу.

На следующее утро они вышли к морю. До самого горизонта, как застывшее стекло, тянулась неподвижная водная гладь — ни плеска волн, ни даже медленного движения прилива. Сильно пахло солью, и весь берег был покрыт белой коркой. Род с Роем решили, что это скорее всего не выход к океану, а внутриконтинентальное море. Но больше всего их поразила совсем не безбрежная водная гладь. В обе стороны вдоль берега — очевидно, до самого горизонта — тянулась гряда выбеленных солнцем костей — миллионы и миллионы скелетов.

— Откуда они все тут взялись? — спросил Род, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища.

Рой присвистнул.

— Убей меня бог. Но если продавать их хотя бы по пять пенсов за тонну, мы могли бы стать миллионерами!

— Ты имеешь в виду, миллиардерами.

— Не цепляйся к словам.

Забыв об осторожности, они пошли вдоль берега, разглядывая это чудо природы. Здесь были и древние кости, потрескавшиеся от солнца и воды, и совсем новые, еще с хрящами. Огромные скелеты гигантских антилоп, на которых они никогда не охотились, и крошечные косточки травоядных с терьера ростом — кости всевозможные и без числа. Но ни одной туши.

Заинтригованные новой загадкой планеты, Род и Рой обследовали километра два побережья, но, повернув назад, оба уже знали, что возвращаются не просто на ночевку, а домой. Дальше пути не было.

Двигаясь вниз по реке, они не обследовали найденные пещеры, и теперь, на обратном пути, Род решил, что нужно заранее выбрать место для поселения, разведать дичь, найти подступы к воде, а самое главное, прикинуть, удобно ли здесь будет жить и можно ли защитить это место от нападения.

Прежде всего они занялись рядом пещер, проточенных водой в скале из песчаника. Терраса самого нижнего ряда была в шести-семи метрах над крутым земляным склоном. Здесь каньон резко уходил вниз, и Роду сразу представилось, как они сделают выше по течению небольшую протоку и пустят воду прямо в пещеры… Не в один день, конечно, такие дела делаются, но рано или поздно они найдут время, чтобы изготовить инструменты и справиться с этой задачей. Однако уже сейчас было ясно, что они нашли отличное место для поселения, которое, кроме всего прочего, еще и прилично защищено. А уж от дождя здесь точно есть где укрыться, мысленно добавил Род.

Оказалось, что скалолаз из Роя лучше; прижимаясь к каменной стене, он влез на следующую террасу и скинул Роду веревку, а затем подтянул его вверх. Род закинул руку на карниз, вскарабкался на колени, встал… и даже вскрикнул от неожиданности.

— Что за чертовщина?

— Вот потому-то я и молчал, — сказал Рой. — Боялся, ты подумаешь, что я рехнулся.

— Кажется, мы оба тронулись.

Род огляделся. Невидимые снизу, на террасе ряд за рядом ютились жилища — настоящий пещерный город.

Пустой город. И явно не для людей предназначенный: отверстия в стенах — двери — были не выше колена и слишком узкие, чтобы человек мог свободно пролезть внутрь. Но в том, что это искусственные жилища, а не промытые водой пещеры, сомнений не возникало. Низкие комнаты теснились в шесть ярусов до самого верхнего края склона, а в качестве строительного материала неизвестные мастера использовали саманы, высушенные глиняные блоки, армированные деревом.

Но кто все это построил? Рой сунулся было в дверь ближайшего жилища, и Род тут же крикнул:

— Эй! С ума сошел?

— А что? Тут же никого нет.

— Откуда ты знаешь, что там внутри? Может, там змеи.

— Здесь нет змей. Никто их ни разу не видел.

— Да… но все равно лучше не лезть.

— Эх, был бы у меня фонарь!

— А у меня восемь танцовщиц и вертолет «Кадиллак»! Осторожнее! Мне совсем не улыбается возвращаться одному.

Они устроились на террасе перекусить и заодно обсудить находку.

— Это наверняка разумные существа, — заявил Рой. — Может, мы когда-нибудь даже встретим их. Не исключено, что их цивилизация достигла уже высокого уровня развития: эти постройки больше походят на древние руины.

— При чем тут разум? — возразил Род. — Пчелы строят и более сложные жилища.

— Пчелы не умеют комбинировать глину с древесиной, как эти существа. Взгляни на дверное перекрытие.

— Ну тогда птицы. Это доказывает, что у них мозгов не больше, чем у птиц. Именно не больше.

— Род, ты просто не хочешь видеть доказательств.

— А где предметы материальной культуры? Покажи мне хоть одну пепельницу с надписью «Изготовлено в Джерси».

— Может, я и нашел бы что-нибудь, но ты слишком осторожничаешь.

— Всему свое время. Однако раз они считали, что здесь безопасно, нас это тоже устраивает.

— Может быть. Но что их убило? Или почему они ушли?

Перекусив, они обследовали еще две террасы, где тоже нашли искусственные жилища. Судя по всему, когда-то тут было огромное поселение. Но четвертая терраса оказалась почти пустой — лишь в одной стороне теснилось несколько недостроенных помещений.

— Похоже, нас такой вариант устроит, — сказал Род, оглядевшись. — Может быть, он не самый идеальный, но мы можем перебраться сюда всей командой, а потом уже разберемся, где тут получше.

— Мы идем назад?

— Утром. Здесь вполне можно устроиться на ночь, а завтра отправимся к старому поселению… Интересно, а что вон там? — Род остановил взгляд на каменном уступе чуть выше по стене.

Рой прищурился.

— Сейчас узнаю.

— Не стоит. Тут стена почти отвесная. Когда переберемся, сделаем для таких мест лестницы.

— Не волнуйся — я рожден для горных круч. Смотри.

До уступа вполне можно было дотянуться рукой. Рой уцепился пальцами за край, подтянулся — и тут край осыпался. Падал Рой всего-то полметра.

— Ты как, в порядке? — подскочил к нему Род.

— Вроде да. — Рой попытался встать и, вскрикнув, снова упал на спину.

— Что случилось?

— Нога. Правая. Кажется… у-у-у!.. кажется, у меня перелом.

Род осмотрел его ногу и полез нарезать палок, чтобы сделать шину. Затем, подложив листьев, примотал палки к голени веревкой, что Рой носил на поясе. Веревку пришлось использовать очень экономно — она была нужна, чтобы забираться на террасу. У Роя оказалась сломанной большая берцовая кость, но при закрытом переломе можно было не опасаться заражения.

Много времени ушло на споры.

— Конечно же, тебе нужно идти, — говорил Рой. — Оставишь мне свежую добычу и все засоленное мясо. Да, и насчет воды нужно что-то придумать.

— А потом вернусь и найду тут твои обглоданные косточки.

— С чего это? Мне тут ничего не угрожает. Если ты поторопишься, то доберешься обратно дня за три.

— За четыре или, скорее, за пять. И еще шесть дней, чтобы привести сюда группу. А потом обратно с тобой на носилках? Если на нас нападет стобор, ты будешь совершенно беспомощен.

— А зачем нести меня обратно? Все равно мы перебираемся сюда.

— Ты уверен? Но в любом случае одиннадцать дней — а скорее, двенадцать — это слишком много. По-моему, Рой, ты еще и головой ударился.

Пока заживала нога Роя, они не испытывали, в общем-то, никаких трудностей и не подвергались никакой опасности — хуже всего оказалась скука. Род хотел было, пока есть время, обследовать все пещеры, но в первый же раз, когда он задержался дольше, чем, по мнению Роя, требовалось, чтобы раздобыть свежего мяса, тот едва не впал в истерику. Видимо, у него разыгралось воображение, и он уже представлял себе, что Род мертв и что его, беспомощного и одинокого, тоже ждет смерть от голода и жажды. После этого случая Род оставлял его лишь для того, чтобы поохотиться или принести воды. Напасть на них на террасе никто не мог, и поэтому они даже не дежурили по ночам, а костер использовали только для приготовления пищи. Погода с каждым днем становилась все теплее, а дневные дожди почти прекратились.

Долгие дни ожидания проходили в разговорах о чем только можно: о девушках, о нуждах поселения, о том, что могло вызвать ситуацию, в которой они оказались, о том, что бы они съели, если бы представилась возможность выбирать, снова о девушках… Не обсуждали они лишь вероятность спасения — никто уже не сомневался, что им суждено остаться здесь навсегда. Род с Роем много спали и часто ничего не делали — просто ждали в каком-то оцепенении.

Рой хотел отправиться в обратный путь, едва Род снимет шину, но спустя несколько секунд понял, что разучился ходить. Он тренировал ногу целыми днями и здорово рассердился, когда Род сказал, что ему все равно еще рано собираться в дорогу. Раздражение и обида на себя и на все то, что копилось в душе беспомощного человека так долго, стали причиной их единственной ссоры за время путешествия.

Род тоже вспылил и, швырнув Рою веревку, крикнул:

— Ну давай! Посмотрим, как далеко ты уйдешь на такой ноге!

Спустя пять минут он уже затаскивал побледневшего, дрожащего, но присмиревшего Роя на террасу. И лишь потратив еще дней десять на то, чтобы его нога разработалась как следует, они двинулись к поселению.

Первым же, на кого они наткнулись на подходе к лагерю, оказался Коротыш Дюмон. У того отвисла челюсть, в глазах на мгновение появился испуг, но затем он бросился вперед, чтобы поприветствовать их, и сразу же понесся в лагерь сообщить всем радостную весть.

— Эй, вы слышите?! Они вернулись !

Едва услышав этот крик, Каролина бросилась им навстречу — она не бежала, а почти летела над землей — и, обогнав всех остальных, кинулась обнимать и целовать обоих путешественников.

— Привет, Кэрол, — сказал Род. — Что ты так разревелась?

— Родди, негодник… Бить тебя некому…

Глава 12. «Ничего не выйдет, Родди».

Встречали их бурно, но Род успел заметить многочисленные перемены: в поселении появилось больше дюжины новых домов, в том числе и два похожих на сараи строения из бамбука и глины. Одна хижина была сложена из высушенных на солнце кирпичей, а в стенах даже сделали окна. На месте костра для приготовления пищи теперь выкопали яму, где туши запекали целиком, и установили небольшую жаровню. Рядом лилась из бамбуковой трубки вода, падала в сито из выделанной кожи, затем в каменную чашу и дальше отводилась обратно к реке. Род даже не знал, радоваться или огорчаться оттого, что кто-то уже реализовал его замысел.

Однако все эти нововведения он замечал лишь мельком, поскольку их триумфальное шествие по лагерю то и дело прерывалось объятиями, поцелуями, мощными хлопками по спине и вопросами, вопросами, вопросами…

— Нет, все нормально, только Рой разозлился на меня и сломал себе ногу… Да, конечно, мы нашли, что искали… Увидите — закачаетесь… Нет… Да… Джекки!.. Привет, Боб! Как я рад тебя видеть! А где Кармен?.. Привет, Грант!..

Каупер улыбался до ушей, в бороде блестели два ряда белых зубов, но Род с удивлением отметил, что он выглядит здорово постаревшим — а ведь ему всего-то двадцать два, от силы двадцать три. Откуда все эти морщины?

— Род, старина! Даже не знаю, что с вами обоими делать: то ли упечь в каталажку, то ли увенчать лавровыми венками.

— Пришлось немного задержаться.

— Да уж. Однако ладно. Вернулись, и слава богу. Пойдем в мэрию.

— Куда?

— Это хижина, где я сплю, — ответил Грант, застенчиво улыбаясь. — Все ее так называют, ну и я тоже привык. Во всяком случае, это лучше, чем «Даунинг-стрит, 10», как было вначале. Но хижина не моя, — добавил он. — Когда выберут кого-нибудь еще, я буду спать в холостяцком доме.

Грант отвел его к небольшому строению, стоящему чуть поодаль фасадом к кухне.

Стены вокруг поселения не было!

Род вдруг осознал, что же ему показалось странным в этом конце поселения: стены не было вовсе, а вместо нее стоял плетень из колючего кустарника. Он уже собрался высказать Гранту все, что он о нем думает, но тут вспомнил, что это не имеет больше значения. Зачем затевать ссору, когда им все равно скоро перебираться в пещерный город? Стены уже никогда не понадобятся: ночи они будут проводить на высокой террасе с поднятыми вверх лестницами… И Род заговорил о другом:

— Грант, как вам удалось убрать переборки из этих бамбуковых труб?

— А? Очень просто. Привязываешь нож полоской кожи к трубе меньшего диаметра, вставляешь ее в большую и долбишь до посинения. Вакси додумался. Но это еще ерунда. У нас будет железо!

— Да ну?

— Мы нашли руду и пока экспериментируем. Хорошо бы отыскать уголь. Слушай, а вам, часом, уголь нигде не попадался?

Обед превратился в настоящий пир, праздник, с которым не могло сравниться даже свадебное торжество. Роду дали настоящую тарелку — неглазурованную, кривобокую, некрасивую, но все же тарелку. А когда он достал «Полковника Боуи», Марджери Чанг-Кински вложила ему в руку деревянную ложку.

— У нас их пока мало, но вы сегодня почетные гости.

Род взглянул на ложку с любопытством: за прошедшее время он успел отвыкнуть от столовых приборов.

На обед в тот день была вареная зелень, какие-то новые, незнакомые ему коренья и запеченный окорок, нарезанный тонкими ломтиками. Рою и Роду выдали по маленькой лепешке из пресного теста. Лепешки достались только им двоим, но Род из вежливости не стал обращать на это внимания и только нахваливал новое блюдо, то и дело восклицая, как здорово, мол, снова попробовать хлеба.

Марджери зарделась.

— Когда-нибудь у нас будет много хлеба. Может быть, уже в следующем году.

Еще были терпкие маленькие плоды на десерт и вдоволь безвкусных мягких фруктов, напоминающих карликовые бананы с семечками. Род, конечно, объелся.

После обеда Грант призвал всех к порядку и объявил, что он собирается попросить обоих путешественников рассказать о своих приключениях.

— Пусть лучше расскажут сейчас, — добавил он, — тогда им не придется рассказывать семьдесят раз подряд всем по отдельности. Давай, Род. Покажись.

— Может, пусть Рой? У него язык лучше подвешен.

— Будете рассказывать по очереди. Когда устанешь, Рой тебя сменит.

Говорили они долго, то и дело перебивая и дополняя друг друга. Огромное впечатление на поселенцев произвел рассказ о береге скелетов, и еще больше заинтересовал их брошенный город.

— Мы с Родом до сих пор спорим, — сказал Рой. — Я утверждаю, что это цивилизация, он говорит, инстинкт. Совсем, видимо, от жары сдвинулся. Они точно люди. Не в том смысле, что земляне, конечно, но настоящие разумные существа.

— И где же они теперь?

Рой пожал плечами.

— А где теперь селениты, Дора? Или куда подевались митряне?

— Рой просто романтик, — возразил Род. — Но вы все увидите сами, когда мы туда переберемся.

— Верно, Род, — согласился Рой.

— Вот, пожалуй, и все, — закончил Род. — Остальное время мы ждали, когда у Роя срастется кость. Кстати, как скоро мы сможем двинуться на новое место? Грант, есть ли какие-то причины откладывать? Может, стоит с самого утра собрать все, что нужно, и отправиться в путь? Я много думал об этом — я имею в виду, о том, как нам перебраться, — и хочу предложить прямо на заре выслать небольшую группу. Рой или я можем ее возглавить. Скажем, мы налегке уходим вперед на один дневной переход, выбираем место, добываем свежего мяса, и, когда вы нас нагоняете, у нас уже все готово — и костры, и ужин. На следующий день — то же самое. Думаю, что таким образом мы уже дней через пять доберемся до пещер и будем в полной безопасности.

— Меня возьмите в эту группу! Дибса!

— Меня тоже!

Раздалось еще несколько голосов, но Род не мог не заметить, что общая реакция оказалась совсем не такой, как он ожидал. Джимми не вызвался. Каролина о чем-то сосредоточенно думала. Бакстеры сидели в тени, и их он не видел.

Род повернулся к Кауперу.

— Грант? Есть предложения лучше?

— Род, — медленно произнес тот, — план у тебя замечательный… Но ты кое-чего не учитываешь.

— В смысле?

— Почему ты решил, что мы захотим перебраться?

— Ну как же? Нас ведь за этим и посылали! Найти место понадежнее и получше. Мы его нашли. В этих пещерах можно целую армию отбить! В чем дело? Конечно, нужно перебираться!

Каупер сидел некоторое время, разглядывая свои ногти, затем наконец сказал:

— Род, только не обижайся, но у меня на этот счет другое мнение, и я подозреваю, что многие со мной согласятся. Я не хочу сказать, что вы с Роем нашли плохое место. Может быть, оно гораздо лучше этого, во всяком случае в том виде, как у нас было раньше. Но мы недурно устроились и здесь. Да и слишком много затрачено времени и усилий, чтобы наладить здесь жизнь. Зачем отсюда уходить?

— Но я же говорил… Там безопасно, совершенно безопасно. А здесь мы как на ладони. Мы постоянно рискуем.

— Может быть. Но, Род, за все время, что мы тут живем, в пределах лагеря ни с кем ничего не случилось. Можно, конечно, поставить вопрос на голосование, но не жди, что мы покинем наши дома и все, ради чего столько трудились, только чтобы избежать скорее всего воображаемой опасности.

— Воображаемой? По-твоему, стобор не перепрыгнет эту хлипкую баррикаду? — гневно спросил Род, махнув рукой в сторону ограды.

— По-моему, если стобор попытается проникнуть сюда через ограду, он останется висеть на заточенных кольях, — спокойно ответил Грант. — Эта «хлипкая баррикада» на самом деле очень эффективное сооружение. Завтра утром посмотри повнимательней.

— Но там, где мы были с Роем, нам не понадобится даже она. Не нужно дежурить по ночам. Там даже дома не нужны. Эти пещеры — лучше любого дома!

— Возможно. Однако, Род, ты не видел еще всего, что мы тут сделали и сколько нам придется оставить. Давай осмотрим лагерь при дневном свете и тогда уже поговорим.

— Ладно… Впрочем, нет, Грант. О чем тут говорить? Важно одно: в пещерах безопасно, а здесь нет. Я предлагаю голосовать.

— Полегче. Это же не общее собрание, а торжество в честь вашего возвращения. Давай не будем его портить.

— Да… Извини. Но здесь и так собрались все. Давайте проголосуем.

— Нет. — Каупер встал. — Общее собрание состоится, как всегда, в пятницу. Спокойной ночи, Род. Спокойной ночи, Рой. Мы ужасно рады вас видеть. Всем спокойной ночи.

Постепенно вечеринка распалась, и все разошлись спать. Остались лишь несколько парней из самых молодых, которым не терпелось обсудить предложенный переход на новое место. Подошел Боб Бакстер и, положив руку на плечо Роду, сказал:

— Утром увидимся, Род. И благослови тебя Господь.

Затем быстро удалился, и Роду пришлось выслушивать до конца своего предыдущего собеседника. Однако с ним остались Джимми Трокстон и Каролина. Выбрав момент, Род спросил:

— Джимми? Я хотел спросить, что об этом думаешь ты?

— Я? Ты же меня знаешь, дружище. Джекки я отправил спать — она неважно себя чувствовала, — но она велела передать тебе, что мы оба, как всегда, на твоей стороне.

— Спасибо. Мне уже лучше.

— До завтра. Пойду посмотрю, как там Джекки.

— Ладно. Крепкого сна.

В конце концов с ним осталась одна Каролина.

— Родди? Хочешь, пойдем вместе проверим посты? Со следующей ночи тебе так и так этим заниматься, но сегодня мы решили дать тебе отоспаться.

— Подожди-ка, Кэрол… ты как-то странно себя ведешь.

— Я? Почему, Родди?

— Не знаю. Может, мне показалось. Что ты думаешь о моем предложении? Я не слышал твоего мнения.

Каролина отвела взгляд в сторону.

— Родди, если бы дело было только во мне, я бы сказала: «Завтра. И нечего тянуть». Я бы даже пошла в первой группе.

— Отлично! Но что с ними со всеми случилось? Грант их словно стреножил, и я никак не пойму, в чем дело. — Он почесал в голове. — Может, нам есть смысл организовать свою группу? Я, ты, Джимми и Джекки, Бакстеры, Рой, еще несколько человек из тех, кто так рвался сегодня вперед, — короче, все те, кого тянет на новое место.

Каролина вздохнула.

— Ничего не выйдет, Родди.

— Но почему?

— Я пойду. Кто-то из молодых тоже пойдет ради забавы. Джимми и Джекки — если ты будешь настаивать. Но они постараются увильнуть, если ты не станешь давить. Бакстерам этого просто делать не следует, и я думаю, Боб не согласится. Кармен сейчас не в самой лучшей форме для таких путешествий.

Глава 13. Непобедимый.

До голосования так и не дошло. Задолго до пятницы Род понял, как оно пройдет — человек пятьдесят будут против, меньше половины этого числа «за», причем его друзья будут голосовать «за» скорее из преданности, чем из искренней убежденности. А может, и они проголосуют в конце концов против.

Род решил поговорить с Каупером наедине.

— Грант, твоя взяла. Даже Рой на твоей стороне. Но ты можешь их переубедить.

— Сомневаюсь. Род, ты не поймешь, что мы уже укоренились здесь, приросли. Возможно, вы нашли место получше… Но уже поздно. В конце концов, это место тоже выбрал ты.

— Не совсем так. Это случилось само собой.

— В жизни многое случается само собой. Приходится это учитывать и выбирать лучшее из возможного.

— Ну так и я о том же! Я понимаю, что переход — дело нелегкое, но нам это по силам. Можно делать переходы покороче, полегче. Можно послать парней поздоровее за всем тем, что мы не хотели бы бросать. В конце концов, мы можем перенести кого-то на носилках — надо только побольше охраны.

— Если поселение проголосует «за», то я согласен. Но я не стану их переубеждать. Послушай, Род, ты просто вбил себе в голову, что лагерь плохо защищен, однако факты говорят против тебя. И потом, посмотри, что у нас уже есть: проточная вода выше по течению — и ею же мы смываем мусор и нечистоты ниже, — удобные и вполне пригодные для такого климата дома, соль… Там есть соль?

— Не знаю. Мы не искали. Но соль легко будет принести с морского побережья.

— А здесь это совсем близко. И кроме того, есть шанс, что у нас будет металл. Ты ведь еще не видел рудный пласт, что мы нашли, верно? С каждым днем поселение оснащается все лучше — короче, уровень жизни растет. У нас здесь настоящая колония, хотя никто не ставил перед нами такой задачи, и мы вправе гордиться этими достижениями, потому что все сделали своими руками. Зачем же бросать то, что здесь создано, и переселяться в пещеры, где мы будем жить как дикари?

— Грант, — вздохнул Род, — помимо того, что лагерь плохо защищен, в сезон дождей этот берег может затопить.

— Не думаю. Но если такое случится, у нас будет достаточно времени, чтобы как-то выйти из положения. Сухой сезон еще только начинается, так что давай поговорим на эту тему через несколько месяцев.

Род сдался. Однако он отказался занять пост управляющего поселения, и точно так же отказалась Каролина. Назначили Билла Кеннеди, а Род занялся охотой под началом Клиффа. Спал он в большом сарае выше по течению вместе с остальными холостяками и, когда подходила его очередь, заступал на ночные дежурства. Пока они с Роем отсутствовали, вахту снова сократили до одного человека, и главной обязанностью дежурного стало поддерживать огонь в заградительных кострах. Кое-кто ратовал за то, чтобы упразднить и ночные костры: собирать дрова поблизости становилось все труднее, и многие считали, что для безопасности лагеря вполне достаточно колючей изгороди.

Род молчал, но по ночам спал очень чутко.

Дичи по-прежнему хватало, но животные стали более пугливы. Антилопы теперь не паслись на открытой местности, как в дождливую погоду, — все чаще приходилось искать их по зарослям и гнать на засаду. Хищников вроде бы стало меньше. Однако впервые поселенцам пришлось задуматься о странных сезонных повадках местной фауны после инцидента с мелким и, казалось бы, неопасным хищником. В тот день Мик Махмуд вернулся в лагерь с покусанной ногой. Боб Бакстер забинтовал ему раны и спросил, что случилось.

— Не поверишь!

— Ну-ка, ну-ка.

— Всего лишь «сонный кролик». Я поначалу даже не обратил на него внимания. А через секунду он вцепился мне в ногу, и я оказался на спине. Ты сам видел, как он меня обглодал, прежде чем я всадил в него нож. Да еще и челюсти пришлось разжимать.

— Тебе просто повезло, что ты не истек кровью.

Услышав об этом происшествии, Род сразу же рассказал Рою. Один раз им уже встретился агрессивно настроенный «сонный кролик», и Роду показалось, что это серьезно. Он поделился своими сомнениями с Клиффом, и тот предупредил всех, кто выходит за пределы лагеря, чтобы они были настороже: «сонные кролики», похоже, стали опасны.

А через три дня началась миграция животных.

Первое время казалось, что звери перемещаются бесцельно, но почему-то в одном направлении, вниз по течению. Антилопы и олени давно уже перестали пользоваться водопоем чуть выше лагеря и редко когда забредали в небольшую долину. Теперь же они появлялись все чаще, но, обнаружив изгородь, удирали прочь. Впрочем, это касалось не только антилоп. Бескрылые птицы с большими, похожими на маски головами, грызуны, корнееды и прочие, которым переселенцы даже не придумали названий, — все включились в миграцию. Один из тех напоминающих львов хищников, которых поселенцы прозвали стоборами, тоже появился как-то раз у изгороди при свете дня, оглядел преграду, взмахнул хвостом, потом вскарабкался по скале и двинулся дальше вдоль реки.

Клифф вернул все охотничьи отряды в лагерь: зачем охотиться, когда дичь сама идет к поселению?

Когда стемнело, у Рода возникло неуютное, тревожное чувство. Он оставил свое место у костровой ямы и подошел к Джимми с Жаклин.

— Слушайте, что происходит? Даже как-то страшно…

Джимми пожал плечами:

— Я тоже чувствую. Может, это из-за странного поведения животных… А ты слышал, что сегодня убили одного «сонного кролика» прямо в лагере?

— Я знаю, в чем дело, — неожиданно сказала Жаклин. — «Гранд-Опера» заткнулась.

«Гранд-Опера» Джимми прозвал существ с дикими голосами, что превратили первую ночь Рода на планете в настоящий кошмар. После заката они каждый вечер устраивали примерно часовые концерты. Род уже давно привык к ним и замечал не больше, чем цикад на Земле. Во всяком случае, он даже не мог вспомнить, когда в последний раз сознательно прислушивался к их безумным воплям.

Теперь же они почему-то молчали, и это его встревожило.

Род неуверенно улыбнулся.

— Точно, Джекки. Странно, как все-таки к этим вещам привыкаешь. Думаешь, у них забастовка?

— Скорее похороны, — ответил Джимми. — Завтра, наверно, опять концерт устроят.

Уснул Род с трудом и, когда прозвучал сигнал тревоги, мгновенно выскочил из холостяцкого сарая с ножом в руке.

— Что случилось?

Дежурил на этот раз Артур Нилсен.

— Все уже нормально, — ответил он, немного нервничая. — Бык проломил ограду, и эта тварь пробралась внутрь. — Он указал на труп «сонного кролика».

— У тебя кровь на ноге.

— Просто царапина.

Вокруг уже собрались все остальные поселенцы. Каупер протолкался в центр и сразу оценил ситуацию.

— Вакси, займись раной. Билл… Где Билл? Билл, поставь на вахту кого-нибудь еще. И как только рассветет, нужно починить изгородь.

Небо на востоке стало уже серым.

— Можно и не ложиться, — предложила Марджери. — Скоро будем завтракать. Я пойду разведу огонь.

Она отправилась за горящей веткой к сторожевому костру. Род выглянул через пролом в ограде. Бык лежал на земле в дальнем конце поляны, и в него вцепились по крайней мере шесть «сонных кроликов». Подошел Клифф, выглянул наружу и спросил:

— Как по-твоему, мы их сможем прикончить?

— Разве что из ружья.

— Жалко тратить на них патроны.

— Конечно.

Немного поразмыслив, Род двинулся к сложенным в кучу бамбуковым палкам, что заготавливались для новых строений. Выбрал одну покрепче, но не длинную — до плеча, — затем уселся на землю и, привязав «Леди Макбет» полоской кожи к концу палки, смастерил себе копье. Каролина заметила его, подошла, присела рядом на корточки.

— Что ты делаешь?

— Кроликобой.

Она понаблюдала еще немного, затем вдруг вскочила на ноги и сказала:

— Пожалуй, я себе тоже сделаю такую штуку.

К рассвету животные уже неслись во весь опор вдоль реки, словно спасаясь от лесного пожара. Поскольку с приходом сухого сезона река обмелела, ниже каменного уступа, где расположился лагерь, получилось что-то вроде миниатюрного пляжа от метра до двух шириной. Изгородь из кустарника протянули, чтобы закрыть и этот участок, но обезумевшие животные проломили ее и теперь неслись нескончаемым потоком под самым поселением, у воды.

Несколько бесплодных попыток остановить их ни к чему не привели, и в конце концов поселенцы оставили животных в покое: они так и так попадали в замкнутую долину лагеря, а проход между крутым берегом и водой служил своего рода «предохранительным клапаном». По крайней мере, животным было теперь куда деться — иначе этот бешеный поток просто снес бы ограду целиком.

Впрочем, мелкие животные все равно проникали внутрь и, не обращая внимания на людей, неслись дальше.

Род оставался у изгороди и даже завтрак съел стоя. С рассвета он уже убил шесть «сонных кроликов», но у Каролины счет был еще больше. Глядя на них, и остальные принялись мастерить копья. К счастью, «сонных кроликов» попадало в лагерь не так много; в основном они гнали зверье вдоль реки. Тех же, что проникали за изгородь, убивали копьями: с ножом в руке справиться с ними было гораздо сложнее.

Обходя ограду, Каупер и Кеннеди остановились рядом с Родом. Оба выглядели встревоженно.

— Род, — спросил Грант, — как по-твоему, долго еще это будет продолжаться?

— Откуда я знаю? Наверно, пока все не пробегут. Выглядит это… Взять его, Коротыш! Выглядит это, как будто «сонные кролики» гонят всех остальных, но я так не думаю. Мне кажется, они все с ума посходили.

— Но почему? — спросил Кеннеди.

— Убей меня бог. Хотя теперь я, похоже, догадываюсь, откуда на морском побережье столько костей. Но почему это происходит… Почему куры бегут через дорогу? Почему лемминги устраивают массовые самоубийства? Откуда берутся тучи саранчи?.. Сзади! Прыгай!

Кеннеди подпрыгнул, Род одним ударом прикончил очередного «кролика», и они продолжили разговор.

— Лучше отряди кого-нибудь, чтобы бросали этих тварей в воду, Билл, а то они скоро вонять начнут. Знаешь, Грант, пока еще все в порядке, но я знаю, что бы я сделал.

— Что? Перебрался в эти пещеры? Род, ты был прав, но сейчас уже слишком поздно.

— Нет. Это все в прошлом. Забудь. Больше всего меня сейчас пугают эти злющие маленькие дьяволы. Они теперь совсем не сонные — они стремительны, свирепы… и так или иначе просачиваются через изгородь. Пока мы еще с ними справляемся, но что будет, когда наступит ночь? Нужна целая цепочка костров вдоль изгороди и вдоль всего берега. Огонь — это единственное, что может их остановить. По крайней мере, хотелось бы так думать.

— Для этого нужно очень много дров. — Грант взглянул на изгородь и нахмурился.

— Еще бы. Но так мы сможем продержаться и ночью. Знаешь что, дай-ка мне топор и шестерых парней с копьями. Я поведу группу.

Кеннеди покачал головой:

— Это моя работа.

— Нет, Билл, — твердо сказал Каупер. — С ними пойду я. А ты оставайся и защищай поселение.

До конца дня Каупер выходил за дровами с двумя группами, и по одному разу ходили Билл и Род. Они выбирали периоды, когда поток животных на время ослабевал, но группе Билла пришлось просидеть в лесу над пещерой почти два часа в бездействии. Они решили, что оттуда будет удобно сбрасывать дрова в лагерь, однако по большей части вынуждены были пережидать наплывы зверья на деревьях. В маленькой долине вокруг поселения уже давно не осталось ни одной сухой деревяшки, и, чтобы найти пригодные для костра дрова, приходилось подниматься выше, в лес.

Пятую группу, ближе к вечеру, повел Клифф Паули, главный охотник, но у них сразу сломалась рукоять топора, и они вернулись лишь с тем, что смогли нарубить ножами. Пока их не было, один из гигантских быков сорвался со скалы над лагерем, упал вниз и сломал себе шею. В шкуру ему вцепились четыре «кролика», и, поскольку они даже не разжали челюстей, убить их оказалось несложно.

Вечером Джимми и Род дежурили с копьями у изгороди. Джимми оглянулся назад, туда, где две девушки сбрасывали в реку трупы «сонных кроликов».

— Знаешь, Род, — произнес он задумчиво, — мы все не так поняли. Стоборы-то вот они. Настоящие стоборы.

— А?

— Те большие кошки вовсе никакие не стоборы. Мастер предупреждал нас именно об этих вот тварях.

— Как там их ни называй, они меня устраивают только мертвые. Вставай. Вон еще один лезет.

Перед наступлением темноты Каупер приказал разжечь костры. Больше всего его беспокоило, чтобы случайно не спалили водопровод, но вскоре вопрос решился сам собой: труба вздрогнула, и вода иссякла. Видимо, выше по течению какая-то зверюга наконец разнесла хрупкое сооружение на куски.

Поселенцы уже давно перестали пользоваться бурдюками, и теперь в запасе осталось всего несколько литров воды — в горшке, что использовали повара. Впрочем, никто не посчитал, что это опасно, — так, всего лишь очередная трудность. Главной задачей было разложить костры вокруг лагеря. Человек пять или шесть уже пострадали — никто не погиб, но укусы и раны от когтей тоже дело серьезное, — и почти все от нападений маленьких хищников, которых они презрительно называли «сонными кроликами». Запасы антисептиков, и без того значительно сократившиеся за долгие месяцы существования колонии, теперь буквально таяли на глазах, и Боб Бакстер решил экономить, тратя лекарства только на самые тяжелые раны.

Когда дрова разложили по широкой дуге, протянувшейся внутри ограды до берега и дальше прямо к пещере, стало понятно, что дневные труды напрасны: в кучах осталось не намного больше, чем разложили. Билл Кеннеди бросил один взгляд на кучи и сказал:

— На всю ночь не хватит, Грант.

— Должно хватить, Билл. Поджигай.

— Может быть, если мы отодвинемся от ограды и берега, а затем срежем до скалы… Как ты думаешь?

Каупер прикинул, насколько это будет экономнее, и покачал головой:

— Так не намного короче. Впрочем… Не зажигай пока костры ниже по течению — только если зверье вдруг полезет назад. И давай шевелиться: уже темнеет.

Он прошел к кухонному костру, вытащил горящую ветку и принялся разжигать протянувшиеся цепочкой костры. Кеннеди помогал, и вскоре по всему краю поселения запылал огонь. Каупер бросил ветку в костер и сказал:

— Билл, подели мужчин на две вахты, а всех женщин отправь наверх, в пещеру, — пусть там как-нибудь разместятся.

— Их же больше тридцати. Едва ли из этого что выйдет.

— Пусть потеснятся. Но отправь их в пещеру. И раненых мужчин тоже.

— Ладно. — Кеннеди пошел отдавать распоряжения, и спустя несколько минут к Кауперу с копьем в руке подлетела Каролина.

— Грант, что это за чушь такая? Кто решил загнать девчонок наверх? Если ты думаешь, что я буду сидеть в пещере, пока вы тут развлекаетесь, то у тебя с головой что-то не в порядке.

Каупер посмотрел на нее усталыми глазами.

— Кэрол, у меня нет времени на глупые препирательства. Заткнись и делай, как я сказал.

Каролина открыла было рот, потом закрыла и молча двинулась к пещере. Подбежал Боб Бакстер. Род заметил, как встревоженно тот выглядит.

— Грант? Ты приказал укрыть всех женщин в пещере?

— Да.

— Извини, но Кармен не может.

— Тебе придется ее отнести. О ней-то я как раз и думал в первую очередь.

— Но… — Боб замолчал, отвел Гранта чуть подальше от остальных и принялся в чем-то его убеждать — тихо, но настойчиво. Грант покачал головой. — Это опасно, Грант, — продолжал Боб, повышая голос. — Я не могу рисковать. Интервалы между схватками уже девятнадцать минут.

— М-м-м… Ладно. Оставь с ней двоих женщин. Возьми Каролину, хорошо? По крайней мере, она не будет ко мне цепляться.

— О'кей. — Бакстер торопливо двинулся к пещере.

Кеннеди и еще более десятка мужчин заступили в первую вахту, растянувшись вдоль линии костров. Роду выпало дежурить во вторую смену, которой руководил Клифф Паули. Он двинулся было к дому Бакстеров, чтобы узнать, как там Кармен, но Агнесса его прогнала. Тогда Род отправился в холостяцкий сарай и попытался уснуть.

Разбудили его крики, и, выскочив из сарая, он успел заметить, как похожее на льва чудовище метров пять длиной пронеслось по лагерю и скрылось ниже по течению. Зверь одним прыжком перемахнул через ограду, оставив далеко позади и острые колья, и костры.

— Эй, никого не зацепило? — крикнул Род.

— Нет. Он даже не остановился помахать ручкой, — ответил Коротыш Дюмон. На левой икре у него темнела глубокая царапина, по ноге стекала кровь, но Коротыш этого даже не замечал.

Род заполз в сарай и снова попытался уснуть. Во второй раз он проснулся, когда затряслись стены. Род торопливо выбрался наружу и спросил:

— Что происходит?

— Это ты, Род? Я не знал, что внутри кто-то есть. Давай-ка помоги. Мы хотим его сжечь. — Голос принадлежал Бобу Бакстеру. Он перерезал привязанные к угловому столбу полоски кожи и теперь вовсю его раскачивал.

Род положил копье в сторону, чтобы случайно не наступить на него в темноте, сунул «Полковника Боуи» обратно в ножны и подключился к делу: строили сарай из бамбука и веток, крыли тростником и глиной, так что дров получилось бы достаточно.

— Как Кармен?

— О'кей. Все идет нормально. Но здесь от меня больше пользы. Да и потом, женщины меня сами выгнали.

Бакстер с грохотом повалил угол сарая, сгреб полную охапку обломков и заторопился прочь. Род набрал дров и двинулся за ним.

Резервный запас дров исчез. Кто-то срывал крышу с «мэрии» и швырял куски на землю, чтобы отбить глину. Стены у этого здания были из обожженных на солнце кирпичей, но крыша вполне годилась для костра. Род подошел ближе и увидел, что символ суверенного поселения уничтожает сам Каупер, причем работал он с каким-то даже остервенением.

— Давай я этим займусь, Грант. Ты хоть немного отдыхал?

— А? Нет.

— Пойди отдохни. Ночь будет длинная. Сколько сейчас?

— Не знаю. Должно быть, полночь.

Неподалеку вспыхнул огонь, и Каупер повернулся в ту сторону, вытирая лицо рукой.

— Род, смени Билла и возьми на себя командование второй сменой. У Клиффа глубокие раны, и я отправил его наверх.

— О'кей. Жечь все, что горит?

— Все, кроме крыши над домом Бакстеров. Но расходуй дрова экономно: нужно протянуть до утра.

— Ясно. — Род бросился к цепочке костров и отыскал Билла. — Я тебя сменю. Приказ Гранта. Иди немного поспи. Как они, прорываются?

— Не очень много. И недалеко. — Копье Билла потемнело от крови. — Я все равно не буду спать, Род. Так что найди место вдоль ограды и помогай.

Род покачал головой.

— Ты же еле на ногах держишься. Приказ Гранта.

— Нет!

— Ладно. Знаешь что, бери свою банду, и идите ломайте сарай наших старых дев. По крайней мере, какая-то перемена.

— М-м-м… хорошо. — Кеннеди, шатаясь, пошел в глубь лагеря.

Поток зверья на какое-то время ослабел. За оградой стало спокойно, и у Рода появилась возможность разобраться со своей вахтой. Он сразу отослал спать тех, кто дежурил с заката, и послал за сменой. Затем назначил Дуга Сандерса и Мика Махмуда костровыми, приказав, чтобы никто, кроме них, не смел подбрасывать дрова в огонь.

Вернувшись к центру линии обороны, он обнаружил там Боба Бакстера с копьем в руке.

— Медику вовсе не обязательно драться на передовой, — сказал Род, положив руку ему на плечо. — Положение не настолько плохо.

— Аптечка у меня с собой — по крайней мере, то, что от нее осталось, — ответил тот, пожимая плечами, — а здесь она нужнее всего.

— Тебе других забот мало?

Бакстер через силу улыбнулся.

— Но это лучше, чем ходить под дверью взад-вперед… Смотри, Род, опять зашевелились. Может, стоит разжечь костры посильней?

— Не надо. А то нам не хватит дров до утра. Я думаю, и этих костров достаточно — не перепрыгнут.

Бакстер не ответил, потому что в этот момент сквозь ограду пролез «сонный кролик». Он махнул через низкое пламя, и Боб тут же проткнул его копьем. Род сложил ладони рупором и прокричал:

— Развести огонь посильнее! Но не очень !

— Сзади, Род!

Род подпрыгнул, обернулся и в прыжке подколол еще одного «кролика».

— Откуда он взялся? Я даже не видел, где он пролез.

Не успел Боб ответить, как из темноты вынырнула Каролина.

— Боб! Боб Бакстер! Мне нужно найти Боба Бакстера!

— Он здесь! — крикнул Род.

Лицо Боба исказилось гримасой отчаянья, и он с трудом произнес:

— Что с ней? Она…

— Нет! Нет! — закричала Каролина. — С ней все в порядке. Она прекрасно себя чувствует. И у тебя девочка!

Бакстер выронил копье и молча повалился без чувств. Каролина успела подхватить его и тем самым спасла от ожогов. Боб открыл глаза и сказал:

— Извините. Ты меня напугала. Там в самом деле все в порядке?

— В лучшем виде. И ребенок тоже. Килограмма три будет. Дай-ка мне свой тесак — тебя Кармен зовет.

Бакстер, качаясь, пошел к дому, а Каролина заняла его место и улыбнулась Роду.

— Я так счастлива , что все обошлось! Как тут дела, Родди? Все кипит? Ну-ка, я сейчас подколю штук восемь-десять этих тварей!

Спустя несколько минут появился Каупер.

— Ты уже слышал хорошие новости? — спросила Каролина.

— Да. Я только что оттуда. — Ни словом ни обмолвившись по поводу присутствия Каролины на передовой, он обратился к Роду: — Мы делаем носилки из остатков водопровода, чтобы затащить Кармен в пещеру. Потом их сбросят вниз, и можете бамбук сжечь.

— Отлично.

— Ребенка отнесет Агнесса. Род, сколько, по-твоему, людей войдет в пещеру?

— Хм. — Род обернулся и взглянул на каменный уступ. — Они и так, должно быть, скоро через край посыплются.

— Боюсь, да. Но мы просто должны набить в пещеру как можно больше. Я хочу послать наверх всех женатых мужчин и самых молодых парней тоже. Здесь будут держаться холостяки…

— Я тоже «холостяк»! — перебила его Каролина.

Каупер не обратил на нее внимания.

— Как только Кармен будет в безопасности, я загоню всех наверх. Огонь прогорит уже совсем скоро. — Он повернулся и двинулся к пещере.

Каролина тихо присвистнула.

— Похоже, мы здорово повеселимся, Родди.

— У меня о веселье несколько иные представления. Подержи-ка пока оборону, Кэрол. Мне надо разобраться с людьми. — И он двинулся вдоль линии огня, отдавая распоряжения, кому остаться, а кому идти к пещере.

— Я не пойду, — скорчил физиономию Джимми. — Пока все не уйдут, я не пойду. Как я посмотрю Джекки в глаза?

— Ты пристегнешь одну губу к другой и сделаешь, как скажет Грант. А то еще и от меня получишь. Ясно тебе?

— Ясно. Но мне все равно это не нравится.

— Никто от тебя этого не требует. Просто сделай, как тебе говорят. Джекки видел? Как она?

— Недавно бегал, смотрел. Все в порядке, только немного подташнивает. Но, узнав о Кармен, она почувствовала себя гораздо лучше.

Никаких ограничений по возрасту Род не учитывал. Без женатых мужчин, раненых и всех женщин выбор у него был совсем небольшой; он просто приказал тем, кого сам считал слишком молодыми и слишком неопытными, уйти, когда будет дан сигнал. Оставались с полдюжины парней, он, Каупер и… возможно, Каролина. Убедить ее уйти — задача не из легких, и Род решил до поры до времени не связываться.

Он обернулся и обнаружил рядом Каупера.

— Кармен уже подняли, — сказал тот. — Можешь отправлять остальных.

— Тогда можно сжечь крышу дома Бакстеров.

— Я уже сорвал ее, пока Кармен тащили наверх. — Каупер огляделся. — Кэрол! В пещеру!

Каролина встала напротив него.

— Не пойду!

— Кэрол, — мягко сказал Род, — ты же слышала. Наверх. И быстро !

Бросив на него сердитый взгляд, она надула губы, пробормотала: «Ну раз ты так просишь , Родди Уокер», повернулась к ним спиной и побежала вверх по тропе.

Род сложил ладони рупором и крикнул:

— Все, кроме тех, кому я сказал остаться, тоже наверх! Быстро!

Половина из тех, кому полагалось уйти, уже взбиралась по тропе к каменной террасе, когда сверху донесся голос Агнессы:

— Эй! Потише! Если будете так толкаться, кто-нибудь свалится с обрыва.

Цепочка людей замерла.

— Всем выдохнуть! — крикнул Джимми. — Вот так оно лучше.

Кто-то снизу тут же откликнулся:

— Сбросьте Джимми в реку — будет еще лучше.

Очередь снова поползла вверх, теперь медленнее, и минут за десять они все-таки совершили невозможное — упаковали почти семьдесят человек в пещеру, где при нормальных обстоятельствах больше десятка уже чувствовали бы себя стесненно. Короче, расположились как сардины в банке. Стоять в полный рост можно было лишь у самого входа, поэтому девушек задвинули в самую глубину и так плотно, что они едва могли дышать. Стоявшим у входа было легче, но в темноте кто-нибудь мог оступиться или же не удержаться на ногах, когда другой нечаянно толкнет локтем.

— Посмотри тут пока, Род. Я схожу проверю.

Грант взбежал по тропе и через несколько минут вернулся.

— Тесно, как на дне мешка, — сказал он. — Однако у меня есть план. Если нужно, они все-таки смогут еще немного потесниться. Раненым будет неудобно, и Кармен придется сесть — сейчас она лежит, — но это возможно. Когда погаснут костры, мы втиснем туда остальных и, выставив копья над краем тропы, сумеем продержаться до рассвета. Понятно?

— Деваться некуда.

— Договорились. Когда придет время, ты идешь предпоследним, я замыкаю.

— Э-э-э… Давай кинем жребий.

Каупер грубо выругался, что с ним случалось крайне редко, и добавил:

— Я здесь главный. Я пойду последним. А сейчас нужно обойти костры и побыстрее все, что осталось, — в огонь. Затем соберем людей здесь. Ты иди вдоль берега, я — вдоль ограды.

Они побросали остатки дерева в огонь — времени это отняло совсем немного — и собрались у подножия тропы: Рой, Кенни, Дик, Чарли, Ховард, Род и Грант. Накатила новая безумная волна мигрирующих животных, но пока огонь еще сдерживал их, заставляя двигаться в обход лагеря по узкому перешейку у воды.

У Рода затекли пальцы, и он перебросил копье в левую руку. Огонь умирал, лишь кое-где оставляя после себя светящиеся угли. Род с надеждой взглянул на восточный небосклон, но тут Ховард Голдштейн сказал:

— В дальнем конце один уже прорвался.

— Спокойно, Голди, — ответил Каупер. — Если он сюда не полезет, мы его не трогаем.

Род снова перекинул копье в правую руку. «Сонные кролики» проникли за стену огня уже в нескольких местах, но, что еще хуже, теперь угли давали так мало света, что хищников почти не было видно.

Каупер повернулся к Роду.

— Ладно, все наверх. Ты их пересчитай, — распорядился он и добавил громче: — Билл! Агнесса! Потеснитесь там, к вам пополнение!

Род бросил взгляд на ограду, затем сказал:

— О'кей. Кенни — первый. Следующий — Дуг. Не толкайтесь. Голди. Потом Дик. Кто остался? Рой… — Род обернулся, почувствовав, что за спиной у него что-то произошло.

Гранта рядом не было. Он стоял неподалеку от ограды, склонившись над гаснущим костром.

— Эй, Грант!

— Сейчас вернусь! — Каупер выбрал тлеющий сук и несколько раз взмахнул им в воздухе, отчего пламя снова занялось. Перепрыгнув через угли, он пробрался между острыми кольями, подбежал к изгороди из колючего кустарника и сунул туда свой факел. Сухие ветки тут же вспыхнули. Грант медленно отошел назад, пробираясь между кольями.

— Я тебе помогу! — крикнул Род. — Зажгу с другого конца.

Каупер обернулся, и огонь высветил его суровое бородатое лицо.

— Назад! Поднимай всех наверх! Это приказ!

Люди на тропе остановились, и Род, прорычав: «Вперед, остолопы! Шевелитесь!» — ткнул кого-то тупым концом копья в зад.

Когда он обернулся, Каупер уже поджигал изгородь в другом месте. Он выпрямился, собираясь двинуться дальше, потом резко повернулся и прыгнул через полосу погасших костров. Остановился, ткнул копьем куда-то в темноту… и вдруг закричал.

— Грант! — Род соскочил вниз и бросился вперед, но, когда он подбежал к Гранту, тот уже лежал на земле и в каждую его ногу вцепилось по «сонному кролику». Совсем рядом подбирались еще несколько. Род ткнул копьем одного, стараясь не задеть Гранта, выдернул, затем ткнул второго. И тут он почувствовал, как «кролик» вцепился в ногу уже ему. Он едва успел удивиться, что почти не чувствует боли, как стало дико больно.

Род повалился на землю, и копье выпало у него из рук, но пальцы сами нащупали рукоять ножа, и «Полковник Боуи» одним ударом прикончил вцепившуюся в ногу тварь.

Дальше, как ему казалось, все происходило в какой-то кошмарной замедленной съемке. Лениво, словно нехотя, люди били копьями еле ползающих хищников. Пламя, взметнувшееся над колючей изгородью, высветило еще одного подбирающегося к нему «сонного кролика». Род взмахнул ножом, прикончил очередную тварь, перекатился на живот и попытался встать…

Очнулся он от бьющего в глаза яркого дневного света. Пошевельнулся, и нога тут же отозвалась вспышкой боли. Подняв голову, Род увидел компресс из листьев, аккуратно перемотанный полоской кожи. Лежал он в пещере, а рядом лежали еще несколько человек. Род привстал на локтях.

— Эй, кто-нибудь…

— Ш-ш-ш! — Сью Кеннеди подползла ближе и склонилась над ним. — Ребенок спит.

— О!

— Я сейчас дежурная медсестра. Тебе что-нибудь нужно?

— Нет вроде. Слушай, а как они ее назвали?

— Хоуп Роберта Бакстер. Красивое имя. Я скажу Каролине, что ты проснулся.

Вскоре появилась Каролина, присела рядом на корточки и, бросив многозначительный взгляд на его лодыжку, сказала:

— Будешь теперь знать, как веселиться без меня.

— Видимо, буду. Как у нас дела, Кэрол?

— Шестеро ранены серьезно. Ходячих раненых примерно вдвое больше. Кто здоров, все собирают дрова и рубят кустарник. Топор мы уже починили.

— А как же… Уже что, не нужно отбиваться от этих тварей?

— Сью тебе ничего не сказала? За все утро сюда забрели лишь несколько оленей, и те — как сонные мухи. Больше никого.

— Это может начаться опять.

— Если начнется, мы будем готовы.

— Хорошо. — Род попытался встать. — Где Грант? Сильно ему досталось?

Каролина покачала головой.

— Грант не выжил, Родди.

— Как?

— Бобу пришлось ампутировать ему обе ноги у колен, руку тоже нужно было отрезать, но Грант не выдержал операции, умер. — Она взмахнула рукой, словно подвела черту. — Его похоронили в реке.

Род хотел что-то сказать, но не выдержал и отвернулся, уронив голову на грудь. Каролина положила руку ему на плечо.

— Не переживай так сильно, Родди. Боб зря пытался его спасти. В такой ситуации лучше умереть.

Роду пришло в голову, что она, возможно, права: на этой планете пока не существовало анатомических банков. Но легче не стало.

— Не ценили мы его, — пробормотал он.

— Перестань! — сердито прошептала Кэрол. — Грант всегда был дураком.

— Как тебе не стыдно, Кэрол? — спросил Род укоризненно и с удивлением увидел у нее на глазах слезы.

— Ты сам это знаешь. И все знают, но мы все равно его любим. Я бы даже вышла за него замуж, только он никогда не предлагал. — Она смахнула слезы. — Ты уже видел ребенка?

— Нет.

Лицо Кэрол озарилось радостью.

— Сейчас я ее принесу. Красавица!

— Сью сказала, что она спит.

— М-м-м… тогда ладно. Но я, собственно, пришла по другому поводу. Какие будут распоряжения?

— В смысле? — Род подумал, что, раз Гранта больше нет… — Билл его заместитель. Он что, тоже лежачий?

— Сью тебе ничего не сказала?

— А что она должна была сказать?

— Ты — наш новый мэр. Тебя выбрали сегодня утром. Пока ты спал, мы с Биллом и Роем пытались хоть как-то наладить работу.

Род почувствовал, что у него кружится голова. Лицо Кэрол то отдалялось, то снова наплывало, и он испугался, что потеряет сознание.

— …дерева достаточно, — продолжала Каролина, — и к закату мы отстроим изгородь. Мяса пока хватает: Марджери все еще кромсает того быка, что свалился вчера со скалы и свернул себе шею. На новое место нам все рано не перебраться, пока Кармен, ты и другие раненые не поправятся, так что мы решили хотя бы на время привести лагерь в порядок. Как по-твоему, что-нибудь еще нужно сделать прямо сейчас?

Род задумался.

— Нет. Не прямо сейчас.

— О'кей. Тебе положено отдыхать. — Каролина попятилась и встала. — Я загляну позже.

Род вытянул ногу и перевернулся. Спустя какое-то время волнение оставило его, и он уснул.

Сью принесла бульон в горшке и подержала ему голову, пока он пил. Затем подползла ближе с Хоуп Бакстер на руках и показала ему новорожденную. Род, как в таких случаях полагается, сюсюкал и говорил какие-то глупости, а про себя думал: неужели все новорожденные выглядят так же?

Затем его оставили в покое, и все это время он думал. Каролина вернулась вместе с Роем.

— Как дела, вождь? — спросил Рой.

— Готов откусить башку гремучей змее.

— Нога у тебя — не дай бог, но это пройдет. Мы прокипятили листья, и у Боба еще оставались антисептики.

— Я себя нормально чувствую. Температуры вроде нет.

— Джимми всегда говорил, что тебя ничего не берет, — добавила Каролина. — Что-нибудь нужно, Родди? Или хочешь нам что-нибудь сказать?

— Да.

— Что?

— Вытащите меня отсюда. Помогите спуститься по тропе.

— Тебе нельзя, — торопливо сказал Рой. — Ты еще не оклемался.

— Ты так считаешь? Давай-ка или помоги, или отойди с дороги. И соберите всех вместе. У нас будет общее собрание.

Они переглянулись, и Кэрол молча вышла из пещеры. Род сам дополз до каменного карниза, когда у входа в пещеру появился Бакстер.

— Ну-ка, Род! Давай назад и ложись!

— Отойди.

— Послушай, друг, я не люблю применять силу в отношении больных, но, если ты меня вынудишь, я это сделаю.

— Боб… Сильно у меня нога повреждена?

— Все будет в порядке — если будешь меня слушаться. Если же нет… Знаешь, что такое гангрена? Когда нога чернеет и появляется такой сладковатый запах?..

— Не надо меня запугивать. Что мешает спустить меня на веревках?

— Ну, если только так…

Спускали Рода, пропустив две веревки под мышками и третьей поддерживая больную ногу. Операцией руководил Бакстер. Внизу его подхватили на руки, отнесли к кухонному костру и уложили на землю.

— Спасибо, — буркнул Род. — Здесь все, кто может ходить?

— Кажется, да, Родди. Пересчитать?

— Не надо. Насколько я понимаю, сегодня утром вы избрали меня кап… мэром поселения?

— Верно, — подтвердил Кеннеди.

— Какие были еще кандидатуры? Сколько голосов я набрал?

— Э-э-э… тебя выбрали единогласно.

Род вздохнул.

— Спасибо. Хотя я не уверен, что согласился бы с вами, будь это в моем присутствии. Теперь вот что. Вы ожидаете, что я поведу вас к тем пещерам, которые нашли мы с Роем, так? Каролина что-то об этом говорила…

— Мы не ставили вопрос на голосование, Род, но все считают, что надо перебираться, — несколько озадаченно ответил Рой. — После того, что случилось ночью, всем понятно, как опасно здесь оставаться.

Род кивнул.

— Ясно… Так, всем меня видно? Я собираюсь сказать кое-что важное. Насколько я знаю, пока нас с Роем не было, вы приняли конституцию и всякие там законы. Я их не читал и поэтому не знаю, насколько легально будет то, что мне хотелось бы вам предложить. Но раз уже мне досталась эта работа, я собираюсь руководить. Если кому-то не понравятся мои решения и мы оба окажемся достаточно упрямы, чтобы вынести конфликт на всеобщее обсуждение, вы будете голосовать. Или вы меня поддерживаете, или снимаете и выбираете кого-то еще. Так пойдет? Твое мнение, Голди? Ты ведь был в законодательном комитете.

Ховард Голдштейн сдвинул брови.

— Ты не очень точно это сформулировал, Род…

— Возможно. Но все-таки?

— То, что ты описал, называется парламентский вотум доверия. В общем-то, это основа нашей конституции. Мы специально его ввели, чтобы закон был прост, но все же демократичен. Это Грант придумал.

— Отлично, — серьезно сказал Род. — Не хотелось бы думать, что я сразу ломаю весь свод законов Гранта, стоивший ему стольких трудов. При первой же возможности я его изучу, обещаю. Но насчет того, чтобы перебираться в пещерный город, мы будем голосовать прямо сейчас. Вотум доверия.

Голдштейн улыбнулся.

— Я и так могу сказать тебе, как пройдет голосование. Никого убеждать не надо.

Род хлопнул ладонями по земле.

— Вы ничего не поняли. Если хотите перебираться, перебирайтесь. Но пусть вас ведет кто-нибудь другой. Рою это вполне по силам. Или Клиффу. Или Биллу. Если же вы послушаете меня, то я скажу так: ни одна хищная и зубастая, но безмозглая тварь не сгонит нас с этой земли. Мы — люди . И людям не к лицу отступать — по крайней мере, перед такими тварями. За эту землю Грант заплатил своей жизнью, и теперь это наша земля. Мы останемся здесь и отстоим ее!

Глава 14. Цивилизация.

Достопочтенный Родерик Л. Уокер, мэр Каупертауна, глава суверенной планеты GO-73901-11 (по каталогу Лимы), главнокомандующий вооруженными силами, главный судья и защитник свобод, отдыхал у порога мэрии. При этом он почесывался и раздумывал, не попросить ли кого-нибудь снова подрезать ему волосы — ощущение было такое, будто у него завелись вши, только на этой планете вши не водились.

Напротив сидела на корточках мисс Каролина Беатрис Мшийени, премьер-министр.

— Родди, я им говорила уже тысячу раз — и никакого толка. Грязи от этой семейки больше, чем от всех остальных вместе. Видел бы ты, что у них творилось сегодня утром! Помои прямо у порога дома… Мухи!

— Я видел.

— И что прикажешь делать? Вот если бы ты разрешил мне хорошенько его вздуть… так нет же, ты слишком мягок.

— Видимо, да. — Род в задумчивости перевел взгляд на кусок сланца, установленный посреди городской площади. Надпись на нем гласила:

Памяти первого мэра.

УЛИССА ГРАНТА КАУПЕРА,

Который отдал за этот город свою жизнь.

Буквы получились неровные — надпись делал сам Род.

— Грант как-то сказал мне, — заметил он, — что государственное управление — это умение ладить с людьми, которые тебе не нравятся.

— Брюс и Тея мне совершенно не нравятся!

— Мне тоже. Но Грант наверняка нашел бы способ приструнить их без рукоприкладства.

— Ну тогда сам придумывай. Я на это не способна. Родди, тебе вообще не следовало пускать Брюса обратно. Мерзкий тип. А уж когда он женился на этой…

— Похоже, они просто созданы друг для друга, — ответил Род. — Никому другому и в голову бы не пришло взять в жены или в мужья кого-нибудь из них.

— Я же не шучу. Это почти… Хоуп! Ну-ка оставь Гранти в покое! — Каролина вскочила на ноги.

Мисс Хоуп Роберта Бакстер, шестнадцати месяцев от роду, увлеченно колотила в это время мистера Гранта Родерика Трокстона, тринадцати месяцев, а тот, соответственно, хныкал. Оба ползали голые и очень грязные, но это была, что называется, чистая грязь: всего час назад Каролина их мыла. Дети росли полненькие и здоровые.

Хоуп повернулась к Каролине и без тени сомнения заявила:

— Я хаосая!

— Я все видела! — Каролина перевернула ее попкой кверху и легонько шлепнула, затем взяла на руки Гранта Трокстона.

— Дай ее мне, — сказал Род.

— Ради бога, — ответила Каролина и, усевшись на землю, принялась укачивать малыша. — Бедненький. Покажи тете Кэрол, где у тебя бо-бо.

— Не надо с ним так разговаривать, а то вырастет сюсюкалкой.

— Кто бы говорил! Сам-то хорош!

Хоуп обняла Рода своими крохотными ручонками и, проворковав «Одди», чмокнула его чумазыми губами. Род чмокнул ее в ответ. По его мнению, ребенок был безвозвратно испорчен ласками, но тем не менее он и сам баловал ее сверх всякой меры.

— Вот-вот, — согласилась Кэрол. — Все любят дядю Родди. Он раздает медали, а тете Кэрол достается вся грязная работа.

— Кэрол, я тут думал…

— Сегодня жарко. Не перегружай свою думалку.

— …про Брюса и Тею. Мне нужно с ними поговорить.

— Поговорить?!

— После принятия конституции мы еще ни разу не применяли самое серьезное у нас наказание — изгнание. И Макгованы ведут себя так безобразно, потому что думают, мы никогда на это не решимся. Хотя я бы с удовольствием их турнул. И если дело до того дойдет, я поставлю вопрос перед городским собранием — или мы их выгоняем, или я оставляю свой пост.

— Тебя все поддержат. Он не мылся уже по крайней мере неделю.

— Поддержат не поддержат… Я уже семь раз проходил вотум доверия. Когда-нибудь мне повезет, и я заживу наконец спокойно. Но главная задача сейчас — убедить Брюса, что я готов поставить вопрос на голосование, и, если он поверит, делать этого просто не придется. Кому охота оказаться в диком лесу, когда здесь такая славная жизнь? Главное — его убедить.

— Может, если он будет думать, что ты все еще не забыл ту царапину под ребрами…

— Может, я и не забыл. Но мне нельзя опускаться до личных обид, Кэрол. Я слишком для этого горд.

— Хм… Ну тогда скажи наоборот: город, мол, закипает — что совсем недалеко от правды, — и ты пытаешься нас сдержать.

— Вот это уже лучше. Да, я думаю, Гранту бы это понравилось. Надо обмозговать.

— Обмозгуй. — Кэрол встала. — Пойду вымою их еще раз. Честное слово, ума не приложу, где они берут столько грязи!

Она подхватила обоих детей под руки и двинулась к душевой. Род лениво посмотрел ей вслед. В лагере Каролина носила кожаный пояс и травяную юбку из длинных узких листьев, переплетенных особым образом и затем высушенных. Женской половине населения этот фасон пришелся по душе, и к ней нередко обращались за помощью. Однако отправляясь на охоту, она всегда надевала набедренную повязку, какие носили мужчины.

Из те же самых листьев, если их вымочить, размять и расчесать, можно было соткать полотно, но его пока не хватало даже на одежду для малышей. Билл Кеннеди выстрогал для Сью примитивный ткацкий станок, и он в общем-то работал, хотя не очень надежно и не очень быстро, да и ткань получалась всего в полметра шириной. Тем не менее, думал Род, это уже прогресс, уже цивилизация. Они многого достигли.

Теперь город был надежно защищен от стоборов. Стена из высушенного на солнце кирпича огораживала поселение с берега и выше по течению — высокая отвесная стена, преодолеть которую могли разве что эти похожие на львов огромные хищники, но любого «льва», достаточно глупого, чтобы рискнуть, ждала за стеной полоса острых кольев, слишком широкая даже для их могучих прыжков. Навес, под которым отдыхал Род, как раз и был сделан из шкуры хищника, совершившего подобную ошибку. На всем протяжении стены располагались ловушки для стоборов, узкие туннели, выходившие к глубоким ямам, попадая в которые маленькие свирепые хищники занимались примерно тем же, чем и коты из Килкенни.

Возможно, проще было бы заставить стоборов двигаться в обход города, но Роду хотелось уничтожить их как можно больше — без них, по его мнению, планета стала бы только лучше.

Короче, городу ничто не угрожало. Стоборы продолжали оправдывать прозвище «сонные кролики», меняя характер только к сухому сезону, и становились по-настоящему опасны лишь во время бешеной ежегодной миграции. Впрочем, последняя миграция прошла без жертв: теперь поселенцы знали, чего опасаться, и защитные сооружения выдержали. Самый пик Род заставил женщин с младенцами пересидеть в пещере, остальные же дежурили две ночи у стены, но лезвия ножей так и остались не обагренными кровью.

Борясь с дремотой, Род подумал, что им действительно нужна теперь бумага. Грант был прав: без бумаги управлять поселением оказалось нелегко. Они просто разучатся писать, если не будет практики, а этого допустить нельзя. Кроме того, Роду очень хотелось воплотить в жизнь идею Гранта — записать все полезное, что они знают. Взять, например, логарифмы — они, может, еще несколько поколений никому не понадобятся, но когда-нибудь придет время, и тогда… Он все-таки уснул.

— Ты занят, вождь?

Род открыл глаза и увидел перед собой Артура Нилсена.

— Сплю. Рекомендую, кстати. В воскресенье после полудня это сплошное удовольствие… Что-нибудь случилось, Арт? Коротыш и Дуг качают мехи без тебя?

— Нет. Эта чертова затычка опять вылетела, огонь погас, и мы загубили плавку. — Расстроенный Нилсен устало опустился на землю — только-только от печи, разгоряченный, с красным лицом. На правой руке у него блестел след от ожога, но он, похоже, даже не заметил еще, что обжегся. — Род, ну что мы делаем не так, а?

— Спроси что-нибудь попроще. Если бы я знал о выплавке стали больше тебя, мы бы давно поменялись работами.

— Да я, в общем-то, не всерьез спрашивал. Две вещи, которые «не так», я сам знаю. Во-первых, установка слишком мала, во-вторых, нет каменного угля. Род, чтобы получать чугун и сталь, нам позарез нужен каменный уголь. С древесным мы не получим ничего, кроме пористого ковкого железа.

— А чего ты ожидал вот так сразу, Арт? Чудес? Ты и без того уже на годы опередил наши самые смелые мечты. Ты дал металл — и какая разница, ковкое железо это или уран? С тех пор как ты сделал вертела для кухни, Марджери считает тебя гением.

— Да, конечно, железо мы сделали, но нужно больше и лучше. Руда здесь отличная, настоящий гематит. На Земле такой руды никто не встречал в значительных количествах уже несколько веков. Из нее сталь выплавлять — самое милое дело. И я бы сумел, но нужен каменный уголь. У нас есть глина, известняк, прекрасная руда, но без угля я просто не могу добиться нужной температуры.

Род не беспокоился: колония получала железо. Вакси, однако, переживал.

— Хочешь бросить пока это дело и уйти искать уголь?

— Нет, пожалуй. Я лучше переделаю печь… — Нилсен не остановился и добавил еще много чего по поводу родословной печи, ее грязных привычек и предназначения.

— Кто у нас знает о геологии больше всех?

— Наверно, я.

— А кроме тебя?

— Видимо, Дуг.

— Может, дадим ему двоих парней, и пусть идут искать каменный уголь? На его место у мехов можно поставить Мика… Или знаешь что… Как насчет Брюса?

— Брюс? Он не будет работать.

— Заставь. Если ты слишком его заездишь и он сбежит, плакать никто не станет. Арт, сделай одолжение, возьми его в дело, а?

— Ну, если так надо… Ладно.

— Отлично. И знаешь, в том, что партия стали не удалась, есть один плюс — сегодня ты не пропустишь танцы. Наверно, не следовало начинать плавку к концу недели: тебе нужно отдохнуть денек, да и Дугу с Коротышом отдых тоже не повредит.

— Знаю. Но когда все наконец готово, так прямо и хочется начать. Как мы работаем, так никакого терпения не хватит: прежде чем что-то сделать, нужно сделать все необходимое, а для этого обычно нужно сделать что-то еще, и так до бесконечности… Рехнуться можно!

— Это еще что! Поинтересуйся в сельскохозяйственном департаменте, они тебе расскажут, что такое «рехнуться можно». Видел перед стеной ферму?

— Мы как раз через нее и шли.

— Смотри, Клифф тебя поймает — башку за это оторвет. А я ему еще и помогу — буду держать тебя за руку, чтобы не дергался.

— Тоже мне ферма! Трава — она и есть трава. Тут такой — тысячи гектаров.

— Верно. Трава и несколько грядок зелени. Клифф, наверно, не доживет до результатов. И его маленький Клифф тоже. Но наши правнуки будут есть белый хлеб, Арт. Тебе легче, ты, по крайней мере, сам будешь строить станки. Ты знаешь, что тут нет ничего невозможного, а это, как говорит Боб Бакстер, уже две трети пути к победе. Клифф не доживет до тех времен, когда вкусного свежего хлеба будет вдоволь. Однако его это не останавливает.

— Тебе нужно было стать проповедником, Род. — Арт встал, втянул носом воздух и поморщился. — Пойду сполоснусь, а то со мной никто танцевать не будет.

— Я всего лишь цитировал. Эти слова ты, должно быть, уже слышал. Кстати, оставь мне немного мыла.

Каролина взяла две первые ноты из «Арканзасского путника», а Джимми ударил в барабан.

— Разбиваемся на пары! — выкрикнул Рой, затем немного выждал и затянул высоким голосом песню.

Род не танцевал, ждал второго захода, когда подойдет его очередь. Если в танце участвовали все сразу, то получалось восемь групп по четыре пары — явно много для вокалиста, губной гармоники и примитивного барабана без всяких усилителей. Поэтому танцевали по очереди — половина поселения нянчила детей и сплетничала, другая танцевала. Певца и музыкантов тоже сменяли через раз.

Почти никто из них не знал раньше кадрили. Но Агнесса Пулвермахер, несмотря на насмешки и даже сопротивление, научила все поселение танцевать, обучила певцов, напела Каролине мелодии, чтобы та подобрала музыку, и, наконец, заставила Джимми изготовить некое подобие африканского барабана.

Поначалу Род не оценил нововведение (прежде всего, он не знал истории мормонов-первопоселенцев) и даже счел его помехой работе. Но затем он увидел, как колонисты, в одну ночь потерявшие все, что было создано тяжким трудом, апатичные и безразличные к его призывам, вдруг начали улыбаться, шутить и работать в полную силу просто от того, что у них появилась музыка, появились танцы.

И Род решил поддержать хорошее дело. Он плохо чувствовал ритм, не тянул мелодию, но и его захватило новое поветрие: танцевал он не бог весть как, но зато от души.

Со временем поселение стало устраивать танцы лишь по воскресеньям, в честь свадеб и по праздникам, причем всегда в торжественной обстановке — женщинам полагалось приходить в травяных юбках. В кожаных шортах, набедренных повязках и остатках брюк на танцы просто не пускали. Сью мечтала о том времени, когда у нее появятся излишки ткани, чтобы сшить настоящее платье для кадрили себе и ковбойскую рубашку мужу, но пока у колонии были другие заботы, и мечта оставалась мечтой.

Музыка стихла, сменились музыканты. Каролина бросила гармонику Коротышу и подошла к Роду.

— Ну что, Род, пойдем тряхнем костями?

— Я уже пригласил Сью, — сказал Род торопливо, и это была правда.

Он совершенно сознательно не приглашал одну девушку дважды и никого не выделял. Давным-давно еще Род пообещал себе, что, решив жениться, оставит свой пост, но пока работа в каком-то смысле даже заменяла ему семью. Ему нравилось, конечно, танцевать с Каролиной — многим нравилось, хотя иногда она забывалась и начинала вести сама, — но он старался не проводить с ней слишком много свободного времени: Каролина и без того была его правой рукой, почти вторым «я».

Род подошел к Сью и галантно предложил ей руку. Как-то сами по себе возвращались в их жизнь вежливые манеры, обходительность, а торжественная, даже изысканная обстановка на танцах делала эти мелкие любезности совершенно естественными. Род вывел Сью на площадку, и в течение нескольких минут они, помогая друг другу, старательно изображали нечто похожее на кадриль.

Когда танец закончился, он вернул Сью Биллу, поклонился, поблагодарил и усталый, но довольный сел на свое место, которое никто никогда не занимал. Марджери с помощниками начали раздавать что-то маленькое, поджаристое, насаженное на деревянные шампуры. Род взял свою порцию, принюхался.

— Какой аромат, Мардж! Что это такое?

— Копченая оленина, а внутри ма-а-аленькая булочка. Соль, местный шалфей, прожаренный на сковородке. Не вздумай сказать, что тебе не понравилось: мы провозились чуть ли не весь день!

— М-м-м! Как насчет добавки?

— Подожди. Все тебе сразу!

— Но мне нужно еще. Я работал в поте лица и должен восстановить силы.

— Я тебя сегодня днем видела: это и есть та самая работа ? — Марджери вручила ему еще порцию.

— Я занимался перспективным планированием. Мой мозг буквально жужжал.

— Жужжание я тоже слышала. Ты, когда спишь на спине, «жужжишь» довольно громко.

Марджери на секунду отвернулась — Род тут же стащил третью порцию, поднял глаза, поймал взгляд Жаклин, подмигнул и улыбнулся.

— Ты счастлив, Род?

— Еще бы! А ты, Джекки?

— В жизни не чувствовала себя счастливее, — ответила она серьезно.

Джимми обнял ее за плечи.

— Видишь, какие чудеса творит любовь мужа, Род? — сказал он. — Когда я встретил это бедное дитя, ее били, морили голодом, заставляли готовить, и больше всего на свете она боялась открыть свое настоящее имя. А теперь посмотри на нее — толстая и счастливая!

— И никакая я не толстая!

— Ну хорошо. Очаровательно упитанная.

Род взглянул в сторону пещеры.

— Джекки, а ты помнишь тот первый наш вечер?

— Разве такое забудешь?

— И мою дурацкую теорию насчет Африки? Вот скажи: если бы все случилось снова, ты бы хотела, чтобы я оказался прав?

— Никогда об этом не думала. И кроме того, я знала, что ты ошибаешься.

— Да, но если бы? Ведь ты давным-давно была бы уже дома.

Ее рука нашла ладонь Джимми.

— Но тогда я не встретила бы своего мужа.

— Встретила бы. Это неизбежно. Ведь ты уже была знакома со мной, а Джимми — мой лучший друг.

— Возможно. Но я не хочу никаких перемен. Меня не тянет «домой», Род. Наш дом здесь .

— Меня тоже не тянет, — согласился Джимми. — И знаешь что? Колония, я смотрю, все растет, быстро растет, и, если она вырастет еще чуть-чуть, нам с Голди пора будет открывать адвокатскую контору. Никакой конкуренции, и можно выбирать клиентов! Он будет заниматься уголовным правом, я — бракоразводными процессами, а корпоративными законодательством — вместе. Мы огребем миллионы ! Я буду разъезжать в лимузине с восьмеркой оленей, курить толстую сигару и посмеиваться над крестьянами! Верно, Голди? — крикнул он.

— Совершенно верно, коллега. Я уже готовлю вывеску: «ГОЛДШТЕЙН И ТРОКСТОН. С нами не сядешь!».

— Отлично! Только сделай «ТРОКСТОН и ГОЛДШТЕЙН».

— Но я старше! Я изучал право на два года дольше.

— Ерунда! Род, на твоих глазах какой-то тип из Теллерского университета обижает старого приятеля из школы имени Патрика Генри. Ты это стерпишь?

— Возможно. Однако мне вот что непонятно: как ты собираешься вести дела? По-моему, у нас нет закона о разводе. Давай спросим у Кэрол.

— Какие мелочи! Ты занимайся бракосочетаниями, а разводы — это уже по моей части.

— Что «спросим у Кэрол»? — вступила в разговор Каролина.

— У нас есть закон о разводе?

— Ха! У нас нет даже закона о браке.

— Это лишнее, — пояснил Голдштейн. — Он — естественная часть нашей культуры. А кроме того, у нас кончилась бумага.

— Совершенно верно, господин советник, — согласился Джимми.

— А ты почему спрашиваешь? — не отставала Каролина. — Никто пока разводиться не собирается — я бы узнала раньше, чем они сами.

— Да мы, собственно, не о разводах говорили, — объяснил Род. — Просто Джекки сказала, что не хочет возвращаться на Землю, и Джимми развил эту мысль дальше — только ничего серьезного от него, как всегда, не дождешься.

— Кому же захочется теперь на Землю? — удивленно спросила Каролина.

— Вот и я говорю, — поддакнул Джимми. — Планета у нас что надо! Ни тебе подоходного налога, ни толп, ни автомобилей, ни рекламы, ни телефонов. В самом деле, Род, ведь все мы планировали попасть во Внеземелье, иначе никто из нас не стал бы сдавать экзамен на выживание. Так какая разница? Просто мы добились своего гораздо раньше. — Он сжал руку жены. — И черт с ней, с большой сигарой. Я и без того теперь богат, сказочно богат!

Привлеченные разговором, подошли Агнесса и Курт. Услышав последнюю фразу, Агнесса кивнула и сказала:

— Наконец-то Джимми заговорил серьезно. Что до меня, то первый месяц я каждую ночь засыпала в слезах, боялась, что нас никогда не найдут. Теперь я знаю, что не найдут, но мне уже все равно. Даже будь у нас такая возможность, я бы на Землю не вернулась. Единственное, чего мне здесь не хватает, это губной помады…

Ее муж оглушительно расхохотался.

— Вот тебе и вся правда жизни, Род! Поставь на том берегу косметический прилавок, и все наши женщины пойдут по воде яко посуху!

— Ну вот, опять ты смеешься, Курт! Кстати, ты обещал сделать помаду.

— Дай время — все у нас будет.

Подошел Боб Бакстер и сел рядом с Родом.

— Сегодня утром тебя не было на собрании, Род.

— Увяз в делах. На следующей неделе появлюсь.

— Хорошо. — Вера Бакстера не требовала посвящения в духовный сан, и он просто начал проводить службы, став таким образом, помимо главного медика, еще и капелланом. Проповедовал он безо всякого догматизма, и потому очень многих — христиан, иудаистов, монистов, мусульман — службы эти устраивали. На собраниях у Боба всегда было людно.

— Боб, а ты бы вернулся?

— Куда, Кэрол?

— Назад, на Землю.

— Да.

Джимми изобразил на лице карикатурный ужас:

— Чтоб я сдох! Но зачем?

— Не волнуйся, я ненадолго. Просто мне надо закончить медицинский колледж. — Он улыбнулся. — Возможно, я сейчас лучший хирург в округе, но, сам понимаешь, это не бог весть что.

— Понятно… — сказал Джимми. — Но нас ты вполне устраиваешь. Да, Джекки?

— Да.

— Я очень жалею, — продолжил Боб, — что не сумел спасти тех, кого должен был спасти. Но это беспредметный разговор. Мы здесь, и здесь мы остаемся.

Подходили новые люди, и всем приходилось отвечать на тот же вопрос. Точка зрения Джимми оказалась очень популярной, хотя и к аргументам Боба тоже нельзя было не отнестись с уважением. Вскоре Род попрощался и отправился к себе, но, даже когда он улегся спать, до него еще долго доносились голоса спорщиков, и мысли сами вернулись к предмету разговора.

Он давно решил, что связь с Землей потеряна навсегда, и даже не вспоминал о родной планете — сколько уже? — больше года, наверно. Поначалу Род заставлял себя верить в это — просто чтобы не мучиться сомнениями. Позже вера подкрепилась логическими умозаключениями: задержка в неделю может означать, скажем, нарушение энергоснабжения, несколько недель можно объяснить техническими трудностями, но месяцы — это уже глобальная катастрофа. С каждым днем вероятность спасения становилась все меньше и меньше.

И теперь он мог спросить себя: в самом ли деле это то, к чему он стремился?

Джекки права, их дом действительно здесь. Род признавался себе, что ему нравится быть «большой лягушкой в маленьком пруду», нравится работа. Едва ли он стал бы ученым, тем более теоретиком; карьера бизнесмена тоже никогда его не влекла. А вот то, чем он занимался сейчас, его вполне устраивало, и, похоже, он справлялся со своей работой не так уж плохо.

«Мы здесь, и здесь мы остаемся!».

Когда Род заснул, на душе у него было тепло и спокойно.

Клиффу опять требовалась помощь с его экспериментальными посадками, но Род давно привык относиться к его запросам не слишком серьезно. Клиффу всегда что-нибудь требовалось, и, будь его воля, он бы всех загнал на ферму и заставил гнуть спину от зари до зари. Однако сходить и узнать, в чем дело, не мешало: Род прекрасно понимал значение этих работ для будущего колонии. Сельское хозяйство — основа любой колонии, а уж про них и говорить нечего. Плохо только, что сам он ничего в сельском хозяйстве не смыслил.

Клифф остановился на пороге мэрии и спросил:

— Готов?

— Готов, — ответил Род, подхватив на ходу свое копье. Лезвием ему служил уже не нож, а старательно заточенная деталь от бесполезной «Молнии» Брауна. Они пробовали использовать и ковкое железо, но оно тупилось мгновенно. — Давай возьмем с собой несколько парней и подколем заодно парочку стоборов.

— О'кей.

Род огляделся. Джимми работал у своего гончарного круга. Толкая ногой педаль, он осторожно обжимал глину большим пальцем.

— Джим! Бросай это дело! Хватай свою пику и пойдем развлечемся!

Джимми вытер со лба пот.

— Уговорил.

Они взяли Кенни и Мика, и Клифф повел их вдоль берега к ферме.

— Хочу показать вам животных.

— Ладно, — согласился Род. — Кстати, Клифф, я хотел с тобой поговорить. Если ты собираешься держать их на территории лагеря, следи, где они гадят. Кэрол по этому поводу уже жаловалась.

— Род, у меня на все рук не хватит. А поместить их за стеной, так это все равно что сразу прирезать.

— Понятное дело. Ладно, мы тебе организуем помощь, только… Подожди-ка!

Они как раз проходили мимо последней хижины, где у порога, растянувшись на земле, спал Брюс Макгован. Подавляя в себе злость, Род заговорил не сразу. Он понимал, что следующая минута может изменить его будущее и даже повлиять на будущее колонии, но эти трезвые рассуждения словно бились в водовороте недобрых чувств, обида и сознание своей правоты не давали покоя. Хотелось разделаться с этим паразитом прямо сейчас. Род сделал глубокий вдох и, сдерживая дрожь в голосе, спокойно произнес:

— Брюс.

Макгован открыл глаза.

— А?

— У Арта на выплавке сегодня что, нет работы?

— Понятия не имею.

— Вот как, значит.

— Я там отпахал целую неделю и решил, что это не по мне. Найди кого-нибудь другого.

На поясе у Брюса, как у каждого из них, висел нож — в любой ситуации колониста скорее можно было застать голым, чем без ножа. Нож стал у них действительно универсальным орудием труда: резать кожу, готовить пищу, есть, строгать дерево, строить, плести корзины — все это и еще сотни других дел помогало выполнить стальное лезвие. Можно сказать, саму их безбедную жизнь создали ножи. Охотились теперь поселенцы с луками и стрелами, но ни то ни другое опять-таки без ножа не изготовишь.

Тем не менее еще не было случая, чтобы один колонист поднял оружие против другого — с того самого злопамятного дня, когда брат Брюса отказался подчиниться Роду. И ведь конфликт тогда возник по такому же поводу, подумалось ему. Круг замкнулся. Правда, на этот раз, если Брюс потянется за ножом, Роду помогут без промедления.

Только он знал, что пятеро против одного — это не выход. Он сам должен поставить этого пса на место, иначе дни его лидерства сочтены.

Вызвать Брюса на поединок, чтобы разрешить конфликт «голыми руками», Роду просто не пришло в голову. Он, конечно, читал в свое время исторические романы, где герой нередко приглашал своего противника разобраться «по-мужски», в стилизованном поединке, который назывался «бокс», и ему даже нравились подобные истории. Но представить себя в роли участника такого поединка ему было так же трудно, как в роли дуэлянта из «Трех мушкетеров», хотя он и знал в общих чертах, как это делается: люди сжимают ладони в кулаки и бьют друг друга в определенные участки тела, причем обычно все остаются живы.

Приемы, которыми владел Род, ничем не напоминали эти безобидные атлетические упражнения. Тут уже не имело значения, будут они выяснять отношения голыми руками или еще как — для кого-то из них двоих поединок в любом случае мог закончиться смертью или тяжелыми увечьями, ибо нет оружия опасней, чем сам человек.

Брюс молча смотрел на него исподлобья.

— Давным-давно уже, — сказал Род, стараясь говорить спокойно, — я тебе говорил, что люди у нас или работают как все, или выматываются отсюда к чертовой матери. Вы с братом мне не поверили, и пришлось вас вышвырнуть. А затем ты вернулся один, потому что Джок погиб, и умолял принять тебя в поселение. Зрелище было довольно жалкое. Ты помнишь?

Глаза Макгована сверкнули.

— Ты обещал вести себя как ангел, — продолжал Род. — Мне говорили, что я поступаю глупо, и, похоже, люди были правы. Однако я думал, ты исправишься.

Брюс выдернул стебелек травы, пожевал и наконец ответил:

— Мальчик, ты здорово напоминаешь мне Джока. Тот тоже очень любил командовать.

— Ну вот что, вставай и вали отсюда. Мне нет дела до того, куда ты двинешься, но, если у тебя хватит ума, ты рванешь к Арту и скажешь, что больше этого не повторится, а затем начнешь качать мехи. Я туда загляну чуть позже. И если к моему приходу ты не вспотеешь, сюда можешь не возвращаться. На этот раз мы выгоним тебя насовсем.

На лице Брюса промелькнуло сомнение. Взгляд его скользнул чуть в сторону, и Род невольно подумал: что же Брюс прочел в глазах остальных? Сам Род не отрываясь смотрел на своего противника.

— Вперед. Или ты идешь работать, или можешь уже не возвращаться.

— Ты не имеешь права выгонять меня, — с хитрым блеском в глазах парировал Брюс. — Это решается большинством голосов.

— Хватит его слушать, Род, — вставил Джимми. — Давай турнем его прямо сейчас, и дело с концом!

Род покачал головой:

— Нет. Но если ты этого добиваешься, Брюс, я соберу народ, и мы вышвырнем тебя еще до ленча. Готов спорить на свой лучший нож, что больше трех голосов за тебя не будет. Ну как?

Оценивая свои шансы, Брюс обвел всю компанию взглядом, затем уставился на Рода и медленно произнес:

— Сопляк. Без этих прихлебал… или девчонок, за чьи спины ты прячешься, когда надо драться, ты просто ноль, дешевка.

— Спокойно, Род, — пробормотал Джимми.

Род облизнул сухие губы, понимая, что разговаривать и убеждать уже поздно. Оставалось одно — драться, хотя у него не было уверенности, что он справится с Брюсом.

— Я готов, — произнес он хрипло. — Прямо сейчас.

— Не связывайся, Род, — торопливо сказал Клифф. — Мы с ним и так разберемся.

— Не надо. Я сам. Ну, давай, Макгован! — сказал Род, отпустив в его адрес грубое ругательство.

— Брось свою пику, — сказал Макгован, не двигаясь с места.

Род повернулся к Клиффу.

— Подержи, пока я…

— Хватит! — перебил его Клифф. — Я не собираюсь стоять и ждать, чем это кончится. Может, ему повезет и он тебя прикончит, Род.

— Отойди, Клифф.

— Нет, — сказал тот, но прежней уверенности в его голосе уже не чувствовалось, и спустя секунду он добавил: — Ладно… Брюс, кинь нож в сторону. Давай-давай, а не то, бог свидетель, я тебя сам проткну пикой. И ты, Род, давай сюда нож.

Род поглядел на Брюса, извлек «Полковника Боуи» из ножен и передал Клиффу. Брюс выпрямился и швырнул свой нож к его ногам. Клифф проворчал:

— Я все-таки против, Род. Скажи слово, и мы его отделаем.

— Отойдите. Дайте нам мйста.

— Ладно. Но без переломов. Ты слышал, Брюс? Одна твоя ошибка — и второй тебе уже сделать не доведется.

— Без переломов, — повторил Род, понимая, что правило сработает против него: Брюс был выше и тяжелее.

— О'кей, — согласился тот. — Сейчас я покажу этому придурку, что Макгован стоит двоих таких, как он.

Клифф вздохнул:

— Ладно. Все отошли. Начинайте.

Какое-то время они осторожно двигались по кругу в низких боевых стойках, делали ложные выпады, изучали друг друга, но не приближались. Начало поединка всегда занимает больше времени, чем сами приемы. В учебнике, которым пользовались большинство школ и колледжей, приводилось двадцать семь способов уничтожить или обезоружить противника голыми руками, и ни один из них не требовал больше трех секунд.

Ограничение на серьезные приемы немного сковывало Рода. Брюс почувствовал это и ухмыльнулся.

— Что? Мальчик испугался? Я так и думал. Сейчас ты у меня получишь! — Брюс рванулся вперед.

Род шагнул назад, готовясь обратить рывок Брюса в свою пользу, но тот не довел его до конца. Это был ложный выпад, и Род отреагировал слишком активно.

— В самом деле боишься, а? — Брюс рассмеялся. — И правильно.

Род понял, что действительно боится, больше, чем когда-либо в своей жизни. Его вдруг охватила уверенность, что Брюс собирается убить его, что уговор насчет переломов ничего для него не значит. Эта горилла задумала его прикончить.

Мысли смешались. Род отступил еще на шаг, понимая, что, если он хочет остаться в живых, надо забыть о всяких глупых ограничениях, и в то же время чувствуя, что он просто должен до конца держаться правил — даже если при этом ему конец. Его охватила паника, захотелось убежать…

Но, конечно, он этого не сделал. Само отчаянье подсказало ему, что терять уже нечего, и Род решил как можно скорей разделаться с поединком. Он убрал руку, словно ненароком подставляя пах для удара. Нога Брюса тут же взлетела вверх, и Род, успев в долю секунды почувствовать злорадное удовольствие, поставил блок. Лишь где-то в глубине сознания мелькнуло у него сомнение — правильно проведенным приемом он, возможно, сломает Брюсу лодыжку… Но руки его так и не коснулись Брюса, а в следующее мгновение Род оказался в воздухе, успев осознать, что противник раскусил его ход и ответил новым… Затем удар о землю, и сверху навалился Брюс.

— Ты можешь двигать рукой, Род?

Он с трудом разлепил глаза и увидел над собой лицо Боба Бакстера.

— Я его «сделал»?

Бакстер промолчал, но чей-то сердитый голос тут же ответил:

— Если бы! Он тебя чуть на куски не разорвал.

Род шевельнулся и хрипло спросил:

— Где он? Я должен поставить его на место.

Боб Бакстер не выдержал и прикрикнул: «Не двигайся!», а Клифф добавил:

— Не беспокойся. Мы его отделали.

— Заткнись, — снова распорядился Бакстер. — Ну-ка попробуй пошевелить левой рукой.

Род пошевелил рукой и почувствовал, как ее прострелило болью, судорожно дернулся, и тут заболело вообще все.

— Перелома нет, — решил Бакстер. — Разве что трещина. Но я наложу тебе шину. Ты сесть можешь?.. Подожди, я тебе помогу.

— Я хочу встать.

Его поддержали за руки, и Род встал. Вокруг собралось почти все поселение, но Роду казалось, что люди двигаются словно скачками; голова у него закружилась, и он моргнул.

— Не торопись, спокойнее, — послышался рядом голос Джимми. — Брюс тебя чуть не прикончил. Ты просто с ума сошел, ввязавшись в это дело.

— Ничего. Все в порядке, — ответил Род и дернулся от боли. — Где он?

— У тебя за спиной. Не беспокойся, мы его отделали.

— Да, — подтвердил Клифф. — Отделали как положено. А то умник еще выискался! Мэра решил вздуть… — Клифф злобно сплюнул на землю.

Брюс лежал, закрывшись рукой, лицом вниз и всхлипывал.

— Сильно ему досталось? — спросил Род.

— Ему-то? — переспросил Джимми презрительно. — Да уж досталось. Но мы вовремя остановились. Вернее, это Каролина нас остановила.

Каролина сидела на корточках рядом с пленником.

— Зря, конечно, — сказала она, поднимаясь. — Но я знала, что ты рассердишься, если я этого не сделаю. — Она уперла руки в бока и продолжила: — И вот что, Родди Уокер, когда ты наконец поумнеешь и приучишься звать в таких случаях меня, а? Эти четверо тупиц просто стояли и ждали, чем все кончится.

— Неправда, Кэрол, — возразил Клифф. — Я пытался остановить их. Мы все пытались, но…

— Но я не стал никого слушать, — перебил его Род. — Ладно, Кэрол, я сам виноват.

— Если бы ты слушал меня…

— Ладно! Я все понял. — Род подошел к Макговану и слегка пнул его ногой. — Ну-ка перевернись.

Брюс медленно перекатился на спину, и Род невольно подумал: «Неужели я выгляжу так же?» Брюс был весь в крови, в грязи и в синяках; по лицу словно кто-то прошелся напильником.

— Вставай.

Брюс хотел было что-то ответить, но промолчал и, кряхтя, поднялся на ноги.

— Я тебе сказал, чтобы ты двигался к Арту, Брюс. Так что давай — через стену и вперед.

— Что? — Макгован не смог справиться с удивлением.

— Ты прекрасно слышал, что я сказал. У меня нет времени на дурацкие препирательства. Ты идешь к Арту и начинаешь вкалывать. Или идешь дальше и обратно уже не возвращаешься. Пошел!

Брюс постоял еще несколько секунд, не сводя с него взгляда, затем заковылял к стене. Род повернулся к собравшимся.

— Я прошу всех вернуться к работе. Представление окончено. Клифф, ты хотел показать мне животных.

— А? Знаешь, Род, это не горит.

— Вот именно, — согласился Бакстер. — Мне нужно наложить тебе шину. А потом тебе лучше отдохнуть.

Род осторожно пошевелил рукой.

— Попробую обойтись без шины. Пойдем, Клифф. Вдвоем. Охоту на стоборов отложим до следующего раза.

Объяснения Клиффа он воспринимал с трудом. Что-то про пару молодых оленей, которых надо кастрировать и приучить к упряжке… Только зачем им упряжка, если нет ни телег, ни фургонов? Голова у Рода болела, рука ныла, мозги были словно ватные… Как бы в такой ситуации поступил Грант?.. Да, он сегодня оплошал, но, может быть, нужно было что-то сказать? Или, наоборот, чего-то не говорить? Бывают же такие дни, черт побери…

— …Так что нам это просто необходимо. Ты понимаешь, Род?

— А? Да, Клифф, конечно. — Род с трудом вспомнил, о чем только что шла речь. — Может, деревянные оси тоже подойдут. Я спрошу у Билла, сможет ли он построить телегу.

— Но, кроме телеги, нам еще нужно…

— Клифф, если ты говоришь, что нужно, значит, мы попытаемся, — остановил его Род. — Я, пожалуй, пойду приму душ… И давай поле завтра посмотрим, хорошо?

После душа Род почувствовал себя и лучше, и чище, хотя чуть теплая вода, льющаяся из желоба, казалась ему то слишком горячей, то холодной как лед. Он добрел до своей хижины и улегся спать, а проснувшись, обнаружил у входа Коротыша, охранявшего его от непрошеных гостей.

На ферму Род собрался лишь через три дня. Нилсен сообщил, что Макгован вкалывает, хотя и без особого энтузиазма, а Каролина рассказала про Тею: у нее появился огромный фонарь под глазом, но вокруг их дома стало очень чисто. Поначалу Род стеснялся появляться на людях и как-то целую ночь провел в мучительных размышлениях: правильно ли он поступит, если подаст в отставку, чтобы поселенцы выбрали на его место кого-то, кто «не потерял лица». Но, удивительное дело, после стычки с Брюсом его авторитет только укрепился. Небольшая группа из Теллерского университета, которую он в шутку окрестил «лояльной оппозицией», практически перестала его критиковать. Их лидер, Курт Пулвермахер, специально отыскал Рода и предложил свою помощь.

— Брюс у нас вроде паршивой овцы, Род, и, если что-нибудь подобное опять наклюнется, дай мне знать.

— Спасибо, Курт.

— Я серьезно. Здесь и так-то трудно что-нибудь сделать, даже если все заодно. И мы, понятно, не можем позволить ему ходить у нас по головам. Но ты теперь не высовывайся. Мы с ним сами разберемся.

В ту ночь Род спал спокойно. Может быть, он справился с проблемой хуже, чем это сделал бы Грант, но все получилось к лучшему. Каупертауну ничего не угрожало. Конечно, в будущем еще многое может случиться, но колония все это переживет. Когда-нибудь здесь появится настоящий город, а это место назовут Каупер-сквер. Выше по течению будет сталеплавильный комбинат Нилсена. И чем черт не шутит, может, еще появится тут Уокер-авеню…

На следующий день ему захотелось взглянуть на ферму, о чем он сказал Клиффу, и они опять собрались той же компанией — их двое, Джимми, Кент и Мик. С копьями в руках они взобрались по ступеням на стену и спустились по приставной лестнице с другой стороны. Клифф поднял горсть земли, размял ее в ладони, попробовал на язык.

— Отличная почва. Только кислотность, может, чуть выше, чем нужно. Но без химического анализа мы все равно точно не узнаем, а структура почти идеальная. Если бы ты сказал этому тупому шведу, чтобы он первым делом изготовил плуг…

— Тупой? Это не про Вакси! Дай ему время — он тебе не только плуг сделает, но и трактор.

— Меня вполне устроит плуг и пара оленей в упряжке. Но я вот о чем думаю, Род: едва мы закончим прополку, сюда, как по приглашению, станут наведываться олени и сожрут весь наш урожай. Вот если огородить поле такой же высокой стеной…

— Стеной?! Да ты представляешь, сколько на это потребуется усилий?

— А разве это довод?

Род окинул аллювиальную долину взглядом — получалось в несколько раз больше, чем отгораживала городская стена. Забор из колючего кустарника — еще куда ни шло, но не стену же, и во всяком случае не сейчас. У Клиффа просто непомерные амбиции.

— Знаешь что, давай-ка прочешем пока поле, поищем стоборов. А потом мы с тобой останемся и подумаем, что можно сделать.

— Хорошо. Но пусть они смотрят, куда ноги ставить.

Они растянулись цепочкой. Род встал в центре и предупредил:

— Теперь внимательнее! Чтоб ни один не ушел. Помните: один, убитый сейчас, означает минус шесть в сухой сезон.

Они двинулись вперед, и Кенни тут же подколол стобора. Затем Джимми прикончил сразу двух. Те почти не пытались спастись, поскольку в этой фазе годичного цикла полностью оправдывали прозвище «сонные кролики».

Род остановился, чтобы ткнуть копьем еще одного, и повернулся направо, собираясь сказать что-то напарнику. Справа никого не было.

— Эй, стойте! Где Мик?

— Как это? Секунду назад был здесь.

Род оглянулся. Над горячим полем дрожало марево, но Мик словно испарился. Должно быть, какая-то тварь подкралась к нему в траве и…

— Все сюда! Только осторожно! Что-то произошло…

Род двинулся к тому месту, где исчез Мик, и вдруг прямо перед ним возникли две человеческие фигуры — Мик и какой-то незнакомец.

Незнакомец в комбинезоне и ботинках… Он огляделся и крикнул через плечо:

— Все нормально, Джейк! Врубай автоматику и фиксируй настройку.

Он посмотрел на Рода, не замечая его, двинулся вперед и спустя секунду исчез.

Сердце у Рода забилось часто-часто, и он бросился бегом. Затем обернулся и увидел перед собой открытые пространственные ворота, а за ними длинный глухой коридор.

В рамке ворот снова появился человек в комбинезоне.

— Все назад, — приказал он. — Сейчас будет стыковка с «Эмигрантс-Гэп», и может возникнуть локальное нарушение фокусировки.

Глава 15. В Ахиллесовом шатре.

Прошло уже полчаса с того момента, когда Мик исчез в воротах и растянулся на полу коридора, где сила тяжести составляла всего одну шестую земной. Род пытался навести порядок, а заодно и разобраться со своими собственными сумбурными мыслями. Почти все поселенцы или высыпали на поле, или уселись поверх стены, наблюдая, как техники устанавливают аппаратуру, чтобы превратить пространственный контакт в постоянные ворота с приборами управления и связи по обе стороны. Род хотел объяснить им, что они подвергают себя опасности, что здесь нельзя без оружия, но один из техников, не поднимая головы, сказал:

— Поговори с мистером Джонсоном.

Род отыскал мистера Джонсона и начал все сначала, но тот его просто перебил:

— Ребятки, ради Бога , дайте нам закончить. Мы в самом деле рады вас видеть, но прежде всего нам нужно поставить вокруг энергетический барьер. Черт его знает, что тут в траве водится.

— Ясно, — сказал Род. — Я выставлю посты. Мы уже знаем, чего нужно опасаться. Я здесь…

— Отстань, ладно? Потерпите еще немного.

Обиженный и злой, Род вернулся в город. Но вскоре и там появились незнакомцы — они всюду совались, словно были у себя дома, разговаривали с взбудораженными поселенцами и опять куда-то исчезали. Один из них остановился посмотреть на барабан Джимми, потом щелкнул по нему пальцем и рассмеялся. Род с трудом подавил в себе желание придушить этого типа.

— Род?

— А? — Он обернулся. — Что, Марджери?

— Мне готовить ленч или нет? Девчонки все разбежались, а Мэл сказала, что это просто глупо, потому что к ленчу здесь никого уже не останется. Я не знаю, что делать.

— Хм. Насколько я знаю, никто никуда не собирается.

— Может быть, но говорят же.

Род не успел ничего ответить, потому что в этот момент перед ним возник один из тех шустрых незнакомцев и спросил:

— Где мне тут найти парня по имени Родерик Уикер?

— Уокер, — поправил Род. — Это я и есть. Что вам нужно?

— Меня зовут Сэнсом. Клайд Б. Сэнсом. Старший администратор службы эмиграционного контроля. Насколько я понял, Уикер, вы руководитель этой группы студентов…

— Уокер, и я — мэр Каупертауна, — ответил Род невозмутимо. — Что вам нужно?

— Да-да. Так вас кто-то из мальчишек и назвал. «Мэр». — Сэнсом усмехнулся и продолжил: — Нам, Уокер, прежде всего нужно соблюсти порядок. Я понимаю, что вам не терпится поскорее отсюда выбраться, но порядок есть порядок. Впрочем, мы не очень вас задержим — всего лишь обеззараживание, врачебная проверка, психологические тесты и стандартное собеседование для перемещенных лиц. После чего вы сможете вернуться по домам. Разумеется, вам придется подписать документ с отказом от претензий, но об этом позаботится юрист. Так что если вы построите свою группу в алфавитном порядке — думаю, лучше здесь, на открытой площадке, — я смогу начать… — И он полез в свой кейс за бумагами.

— Кто вы такой, черт побери, чтобы здесь распоряжаться? — не выдержал Род.

На лице Сэнсома появилось удивленное выражение.

— Как? Я ведь уже объяснил. Впрочем, если вы настаиваете на формальностях, то я представляю здесь интересы Земной Корпорации. Я пока всего лишь прошу содействия, но вам должно быть известно, что в полевых условиях я вправе потребовать подчинения.

Род почувствовал, как наливаются краской его щеки.

— Ничего такого мне не известно. На Земле вы, может, сам Господь Бог, но сейчас вы в Каупертауне.

Мистер Сэнсом изобразил вежливую заинтересованность, но никакого впечатления слова Рода на него, похоже, не произвели.

— И что такое, позвольте спросить, Каупертаун?

— Каупертаун — это все, что вы видите вокруг. Суверенное государство со своей конституцией, своими законами и своей территорией. — Род остановился на секунду и перевел дыхание. — И если Земной Корпорации что-то от нас нужно, пусть присылают своего полномочного представителя — тогда и поговорим. Ишь выдумали еще, в алфавитном порядке…

— Так его, Родди!

— Побудь рядом, Кэрол, — сказал Род и добавил, обращаясь к Сэнсому: — Вам все ясно?

— Насколько я понимаю, — медленно произнес Сэнсом, — вы предлагаете, чтобы Земная Корпорация назначила в вашу группу посла ?

— Что-то в таком духе.

— М-м-м… Интересная идея, Уикер.

— Уокер. А до тех пор можете убрать отсюда к чертовой матери всех зрителей. И сами убирайтесь. Здесь вам не зоопарк.

Сэнсом взглянул на торчащие ребра Рода, на его грязные мозолистые ступни и улыбнулся.

— Проводи гостя, Кэрол, — сказал Род. — Будет сопротивляться, можешь его «отключить».

— Слушаюсь, сэр! — Каролина с усмешкой на губах двинулась к Сэнсому.

— О, я уже ухожу, — торопливо произнес Сэнсом. — Лучше небольшая задержка, чем нарушение дипломатического протокола. Крайне занимательная идея, молодой человек. До свидания. Мы еще увидимся. И если позволите, один совет…

— А? Валяйте.

— Не воспринимайте все-таки эту свою идею слишком серьезно… Вы готовы, леди?

Род продолжал сидеть в своей хижине. Ему тоже было интересно узнать, что происходит за стеной, но не хотелось встречаться с Сэнсомом. Поэтому он сидел, грыз костяшку большого пальца и думал. Видимо, кое-кто послабее духом уже собрался назад — помани таких блюдцем с мороженым, и готово, побежали, бросив свою землю, забыв все, что создано таким тяжким трудом. Но он отсюда не уйдет! Здесь его дом, его место, он все это заслужил. Зачем возвращаться на Землю, а потом полжизни ждать шанса попасть на какую-то другую планету — возможно даже, не такую хорошую?

Пусть бегут! Каупертаун станет без них лучше и сильнее.

Может быть, кто-то хочет просто погостить на Земле, показать бабушкам и дедушкам внуков, а затем вернуться… Может быть. Но в таком случае им следует договориться с Сэнсомом или с кем-то еще о письменном разрешении. Наверно, стоит их предупредить…

Но ему-то самому навещать некого. Разве что сестренку, а она может быть где угодно — вряд ли она именно сейчас на Земле.

Боб и Кармен с Хоуп на руках зашли попрощаться. Род торжественно пожал им руки и сказал:

— Вы ведь вернетесь сюда, Боб, когда ты получишь диплом, да?

— Надеемся. Если это возможно. Если нам разрешат.

— А кто вас остановит? Это ваше право. Когда вернетесь, мы будем ждать вас. А пока постараемся не ломать ноги.

Бакстер замялся.

— Ты давно был у ворот?

— Давно. А что?

— Я бы на твоем месте не планировал так далеко в будущее. Некоторые, похоже, уже отбыли.

— Сколько?

— Много. — Уточнять Боб не захотел. Он оставил Роду адреса их родителей, благословил на прощание, и все трое двинулись к воротам.

Марджери не вернулась, и кухонный костер погас, но Роду было все равно: есть не хотелось. Чуть позже пришел Джимми (при прежнем распорядке это было бы уже после ленча), молча кивнул и сел рядом.

— Я был у ворот, — сказал он спустя какое-то время.

— И что там?

— Знаешь, многие удивляются, почему ты не пришел попрощаться.

— Они могли бы и сюда прийти.

— Да, могли. Но прошел слух, что ты не одобряешь… Возможно, им было стыдно.

— Я не одобряю? — Род через силу рассмеялся. — Да мне совершенно наплевать, сколько городских неженок отправились к своим мамочкам. Страна у нас свободная. — Он взглянул на Джима в упор. — Сколько осталось?

— Э-э-э… я не уверен.

— Я знаешь что подумал? Если нас останется совсем мало, мы опять можем перебраться в пещеру. Будем там спать. Пока не появятся новые колонисты.

— Может быть.

— Ну что ты такой мрачный? Даже если останемся только мы с тобой да Джекки с Кэрол, будет не хуже, чем в самом начале. И это лишь на время. Да и ребенок у вас теперь… Я чуть не забыл про своего крестника.

— Да, ребенок… — согласился Джимми.

— Что ты так расстраиваешься? Джим… ты, часом, не собрался на Землю?

Джимми встал.

— Джекки просила передать, что мы поступим, как по-твоему будет лучше.

Род обдумал сказанное.

— Ты имеешь в виду, что она хочет вернуться? Вы оба хотите?

— Род, мы по-прежнему партнеры. Но мне нужно думать о ребенке. Ты ведь понимаешь?

— Да. Понимаю.

— Тогда…

Род протянул ему руку.

— Удачи, Джим. И передай от меня привет Джекки.

— Она сама хотела попрощаться. И мальчика принести.

— Не надо. Кто-то мне когда-то говорил, что прощаться глупо. Увидимся еще.

— Ладно, Род. Пока. Береги себя.

— И ты тоже. Если увидишь Каролину, попроси ее подойти.

Каролина появилась не скоро, и Род догадался, что она была у ворот.

— Сколько нас осталось? — спросил Род прямо.

— Немного, — признала она.

— Сколько?

— Ты и я. И куча зевак.

— И больше никого ?

— Я проверяла по списку. Что мы будем теперь делать, Родди?

— Какая разница? А ты сама не хочешь вернуться?

— Как скажешь, Родди. Ты же мэр.

— Мэр чего? Кэрол, ты хочешь вернуться?

— Я никогда об этом не думала, Родди. Я была счастлива здесь. Но…

— Но что?

— Города нет, детишек нет, и, если я захочу поступить в корпус Амазонок, у меня есть всего год, — выпалила она, потом добавила: — Но если ты останешься, я тоже останусь.

— Нет.

— Останусь!

— Нет. Но я хочу, чтобы ты, вернувшись, сделала одно дело…

— Что именно?

— Найди мою сестру Элен. Узнай, где она сейчас служит. Штурмовой капитан Элен Уокер. Запомнила? Передай ей, что у меня все в порядке… и скажи, что я просил помочь тебе поступить в Амазонки.

— Родди… но я не хочу возвращаться.

— Беги. А то они еще закроют ворота. И оставят тебя здесь.

— А ты?

— Нет. У меня еще дела. А ты беги. Только не прощайся. Просто беги.

— Ты на меня сердишься, Родди?

— Нет, конечно. Беги. Пожалуйста . А то я тоже расплачусь.

Каролина судорожно всхлипнула, обняла его, чмокнула в щеку и унеслась прочь. Род забрался в свою хижину и долго лежал лицом вниз. Потом наконец поднялся и принялся за уборку Каупертауна. Грязи и мусора было даже больше, чем в то утро, когда умер Грант.

Снова люди появились в поселении лишь во второй половине дня. Род увидел и услышал их задолго до того, как эти двое мужчин и женщина заметили его самого. Мужчины были одеты в городскую одежду, женщина — в шорты, рубашку и легкие сандалии. С копьем в руке Род вышел из хижины и спросил:

— Что вам здесь нужно?

Женщина взвизгнула от неожиданности, затем пригляделась и сказала:

— Бесподобно!

Один из мужчин нес тяжелую сумку на ремне и блок аппаратуры на треноге — Род сразу узнал мультифон, универсальную звуко-видео-запахо-и-прочее-записывающую систему, популярную у репортеров и исследователей. Мужчина молча поставил треногу на землю, подсоединил шнуры и склонился над шкалами настройки. Другой — пониже, рыжеволосый, с усиками — спросил:

— Это ты — Уокер? Тот самый, которого все зовут мэром?

— Да.

— «Космик» здесь еще не был?

— Кто?

— «Космик Кинотс», разумеется. И никто не был? «Лайф-Тайм-Спейс», например? Или «Галактические очерки»?

— Я не знаю, что вы имеете в виду. Тут с самого утра никого не было.

Незнакомец пошевелил усами и облегченно вздохнул.

— Вот это я и хотел узнать. Элли, давай впадай в транс. А ты, Мак, включай свой ящик.

— Минуту, — возмутился Род. — Кто вы такие и что вам здесь нужно?

— А? Я — Эванс из «Эмпайр Энтерпрайз».

— Пулитцеровская премия, — вставил оператор и вновь вернулся к своим приборам.

— Не без помощи Мака, разумеется, — торопливо добавил Эванс. — А эта леди — сама Элли Элленс.

Видимо, на лице Рода не отразилось должных чувств, и Эванс спросил:

— Ты что, о ней не слышал? Где ты был… Впрочем, понятно. Элли сейчас самый высокооплачиваемый сценарист мелодраматических постановок. Она вас так подаст, что каждая женщина — от зрителей «Внеземелья» до читателей «Лондон-Таймс» — будет рыдать, мучаясь от желания прижать вас к груди и утешить. Она — большой мастер своего дела.

Мисс Элленс этих дифирамбов, похоже, не слышала. Она бродила по поселению с отрешенным лицом и лишь изредка останавливалась потрогать что-то или разглядеть внимательнее.

— Здесь вы и устраивали ваши примитивные пляски? — спросила она, поворачиваясь к Роду.

— Что? Мы здесь танцевали кадриль. Раз в неделю.

— Кадриль… Нет, это мы заменим… — И она снова ушла в свой внутренний мир.

— Дело в том, парень, — продолжал Эванс, — что нам нужно не просто интервью. Этого материала мы набрали еще там, когда ваши ребята появились в «Эмигрантс-Гэп». От них-то мы про тебя и узнали, все бросили и мигом сюда. Торговаться не собираюсь — можешь называть любую цену, но нам нужны эксклюзивные права на все сразу: новости, репортажи, коммерческое использование и так далее. А кроме того… — Эванс огляделся. — Консультации, когда прибудут актеры.

— Актеры?

— Ну конечно. Если бы у людей из службы эмиграционного контроля было хоть немного мозгов, они бы не выпустили вас отсюда, пока кто-нибудь не заснял все на пленку. Но с актерами получится даже лучше. Мне нужно, чтобы ты всегда был под рукой, а твою роль будет играть кто-нибудь еще…

— Стоп! — остановил его Род. — Кто-то из нас двоих, кажется, сошел с ума. Во-первых, мне не нужны никакие деньги.

— Как это? Ты что, уже подписал с кем-нибудь контракт? Этот охранник пропустил сюда кого-нибудь раньше нас?

— Какой охранник? Я никого не видел.

У Эванса словно от сердца отлегло.

— Ладно, мы, я надеюсь, договоримся. А охранника поставили, чтобы он никого не пускал за стену. Я уж было подумал, что он двурушничает. И ты мне только не говори, что тебе не нужны деньги, — это аморально.

— В самом деле не нужны. Мы здесь обходимся без денег.

— Понятно. Но ведь у тебя есть семья? А семьям всегда нужны деньги. Давай не будем мелочиться. Мы тебе заплатим по совести, и пусть они лежат себе в банке. Когда-нибудь пригодятся. Я только хочу, чтобы ты подписал с нами контракт.

— Не понимаю, зачем.

— Тогда контрактное обязательство, — вставил Мак.

— М-м-м… да, верно, Мак. Давай так договоримся, парень. Ты просто пообещаешь не подписывать контракт ни с какой другой компанией. И за тобой по-прежнему остается право содрать с нас столько, сколько позволит совесть. Договорились? Пока всего лишь обязательство. Скажем, за тысячу плутонов, а?

— Я не собираюсь подписывать контрактов ни с какой другой компанией.

— Записал, Мак?

— Готово.

Эванс снова повернулся к Роду.

— Ты не возражаешь, если мы кое о чем тебя пока порасспросим? И сделаем несколько снимков, а?

— Ради бога. — Поведение их удивляло Рода и немного раздражало, но ему было до боли одиноко, а тут какая-никакая, а компания…

— Отлично! — Эванс принялся задавать вопросы, быстро и очень профессионально. Спустя какое-то время Род обнаружил, что рассказывает даже больше, чем, казалось ему, знал. Потом Эванс спросил об опасных животных:

— Насколько я понимаю, это довольно серьезная угроза, да? Проблем много было?

— Нет, в общем-то, — ответил Род вполне искренне. — Не с животными. Больше было проблем с людьми, хотя тоже не очень много.

— По-твоему, эта планета станет первоклассной колонией?

— Конечно. Все, кто вернулся на Землю, просто сваляли дурака. Здесь ничуть не хуже, только планета и безопаснее, и богаче, и места тут хоть отбавляй. Через несколько лет… Слушайте!

— Что такое?

— А как получилось, что нас тут бросили? Предполагалось, что испытания продлятся всего десять дней.

— Тебе что, никто до сих пор не рассказал?

— Может быть, рассказали другим — там, у ворот. Но я ничего не слышал.

— Это все из-за сверхновой звезды. Дельта… э-э-э…

— Дельта-Гамма-один-тринадцать, — подсказал Мак.

— Вот-вот. Искривление пространственно-временного континуума или что-то в таком духе. Я, в общем-то, не математик.

— Флюксия, — снова вставил Мак.

— Ну да, что-то вроде этого. С тех самых пор вас и искали. Насколько я понимаю, волновой фронт нарушил настройку ворот во всем этом регионе. Кстати, парень, когда будешь возвращаться…

— Я не собираюсь.

— В любом случае, даже если надумаешь погостить на Земле, не подписывай отказ от претензий. Совет директоров компании пытается списать все это на Божью волю и снять с себя ответственность. Так что прислушайся к моему совету: ничего не подписывай. Дружеский совет, понятно?

— Спасибо. Но я не… Все равно спасибо.

— Как насчет снимков для репортажа на первую полосу?

— М-м-м… О'кей.

— Копье, — напомнил Мак.

— Да, вроде бы у тебя было какое-то копье. Не возражаешь, если мы снимем тебя с копьем?

Род принес копье, и в этот момент к ним подошла «великая Элли».

— Бесподобно! — выдохнула она. — Я просто чувствую эту жизнь всеми фибрами своей души. Здесь очень хорошо видно, как тонка граница между человеком и зверем. Почти сотня образованных мальчиков и девочек сползают в каменный век, к неграмотности… Налет цивилизации тает… Воцаряется дикость… Просто чудесно!

— Эй, послушайте-ка! — рассерженно произнес Род. — У нас в Каупертауне все было не так! У нас была конституция, были законы, мы заботились о чистоте. У нас… — Род умолк, потому что мисс Элленс его даже не слышала.

— Первобытные ритуалы… — продолжала она с мечтательной томностью в голосе. — Деревенский шаман, невежественный и суеверный, один на один с природой… Примитивные обряды плодородия… — Она остановилась и уже совершенно деловым тоном обратилась к Маку: — Танцы будем снимать три раза: в чем-нибудь легком — для подписчиков канала «А», полностью одетыми — для семейного канала, и голыми — для канала «Б». Ясно?

— Ясно, — подтвердил Мак.

— Я составлю три различных комментария. Оно того стоит, — добавила мисс Элленс и снова погрузилась в транс.

— Постойте-ка! — запротестовал Род. — Если я правильно ее понял, тогда никаких снимков не будет — ни с актерами, ни без!

— Успокойся, — сказал Эванс. — Я же обещал, что ты будешь нашим консультантом, так? Элли свое дело знает, парень. Тебе, может, этого сразу не понять, но чтобы добраться до настоящей истины, до глубокой истины, правду жизни нужно немного подкрасить. Ты сам увидишь.

— Но…

В этот момент к Роду подошел Мак.

— Постой спокойно.

Мак поднял руку к его лицу. Род замер и почувствовал легкие прикосновения кисточки.

— Эй! Что это такое?

— Грим. — Мак вернулся к своей аппаратуре.

— Немного боевой раскраски, — объяснил Эванс. — Нужно больше ярких цветов. Не волнуйся, краска легко смывается.

От удивления и обиды у Рода отвисла челюсть. Глядя на них, он невольно поднял копье.

— Снимай, Мак! — приказал Эванс.

— Готов, — спокойно ответил Мак.

Род с трудом подавил в себе ярость и, почувствовав наконец, что способен говорить спокойно, негромко произнес:

— Ну-ка достань эту кассету и брось на землю. А потом убирайтесь отсюда к чертовой матери.

— Не волнуйся, — сказал Эванс. — Снимок мы пришлем — тебе понравится.

— Кассету! Или я разобью этот чертов ящик, а заодно и башку любому, кто попытается мне помешать. — Он нацелил копье в созвездие объективов.

Мак скользнул вперед и встал перед камерой, защищая ее собственным телом.

— Эй, посмотри-ка лучше сюда! — крикнул Эванс.

В руке у него был маленький, но довольно мощный пистолет, который он направил на Рода.

— Нам, парень, приходится бывать в самых разных местах, и мы всегда готовы к неожиданностям. Если ты повредишь камеру или заденешь кого-нибудь из нас, мы тебя до самой смерти по судам затаскаем. Прессе мешать — это, знаешь ли, дело серьезное. Публика имеет право на полную информацию. — Не оборачиваясь, он крикнул: — Элли! Мы отбываем!

— Я еще не готова, — ответила та, словно в забытьи. — Мне нужно насытиться этими…

— Некогда! Мы должны успеть к эфиру.

— О'кей, — тут же ответила она деловым тоном.

Род позволил им уйти с пленкой, а когда они скрылись за стеной, вернулся в мэрию и сел у порога, обняв руками колени. Его буквально трясло.

Спустя какое-то время он взобрался по ступеням на стену, огляделся и увидел внизу охранника — тот поднял взгляд, но ничего не сказал. Ворота сомкнулись до маленького канала, но рядом стоял разгрузочный транспортер, а вплотную к стене примыкал энергетический барьер. Кто-то из техников копошился у пульта управления, установленного в кузове грузовика. Род решил, что скоро, видимо, прибудет большая партия эмигрантов. Вернувшись к себе, он приготовил в одиночестве ужин, хуже которого не ел, наверно, больше года, а затем отправился спать и долго еще слушал доносящиеся из джунглей вопли «Гранд-Опера».

— Есть кто дома?

Род проснулся мгновенно и понял, что уже утро, но, к сожалению, не все плохое осталось во сне.

— Кто там?

— Друг. — В дверь хижины просунул голову Б.П. Мэтсон. — Можешь убрать свою ногтечистку. Я безвреден.

— Мастер! — Род вскочил на ноги. — В смысле доктор!

— Мастер, — поправил его Мэтсон. — У меня для тебя сюрприз.

Он отступил в сторону, и Род увидел свою сестру.

Спустя несколько минут Мэтсон сказал добродушным тоном:

— Если вы все-таки отпустите друг друга и перестанете шмыгать носами, мы сможем наконец поговорить по-челове — чески.

Род сделал шаг назад и еще раз взглянул на сестру.

— Слушай, а ты замечательно выглядишь, Элен! И вес сбросила.

Она была в штатском — зеленая накидка и шорты.

— Да, немного. Зато он теперь лучше распределен. А ты вырос, Род. Мой маленький брат превратился в мужчину.

— Как ты… — Род умолк, сраженный неожиданным подозрением. — Вы, часом, не уговаривать меня пришли? Если так, то можете не стараться.

— Нет-нет! — торопливо ответил Мэтсон. — Боже упаси! Но мы прослышали о твоих планах и решили навестить. Я встряхнул старые связи и получил пропуск. Формально я — представитель эмиграционной службы.

— Ого! Я ужасно рад вас видеть… Но, надеюсь, вы меня поняли?

— Конечно, о чем речь! — Мэтсон достал из кармана трубку, набил ее и раскурил. — Мне нравится твой выбор, Род. Я на Тангароа впервые.

— На чем?

— В смысле?.. А, на Тангароа. Если я не ошибаюсь, это имя полинезийской богини. А вы что, дали планете другое имя?

Род засмеялся.

— Сказать по правде, до этого дело как-то не дошло. Мы просто… жили тут, и все.

Мэтсон кивнул.

— Было бы две планеты, тогда бы и имена понадобились. Однако здесь красиво, Род. И я смотрю, вы многого достигли.

— Еще немного, и мы зажили бы тут отлично, так нет же, взяли и выдернули из-под нас ковер, — с горечью в голосе произнес Род, затем пожал плечами. — Хотите, покажу вам поселение?

— Конечно.

— Отлично. Пойдем, Элен. Ой, подождите, я же еще не завтракал. А как вы?

— Вообще-то, когда мы проходили ворота, время в «Эмигрантс-Гэп» приближалось к ленчу. Я бы перекусил. А ты, Элен?

— Да, пожалуй.

Род покопался в припасах Марджери, но окорок, от которого он отрезал на ужин, был, мягко говоря, уже не самого лучшего качества. Род передал его Мэтсону.

— С душком?

Мэтсон принюхался.

— Немного. Впрочем, если ты будешь есть, я тоже не возражаю.

— Мы должны были идти вчера на охоту, но тут много чего произошло. — Род на секунду задумался. — Посидите здесь. Я сейчас принесу копченое мясо.

Он взбежал по тропе в пещеру, выбрал копченый бок и несколько полосок засоленного мяса, а Мэтсон к его возвращению уже развел огонь. Кроме мяса, Род предложить ничего не мог — за фруктами днем раньше тоже никто не ходил, — и ему невольно подумалось, что завтракали его гости, должно быть, совсем по-другому.

Однако он справился со своим смущением, когда дело дошло до демонстрации достижений поселенцев: гончарный круг, ткацкий станок Сью с незаконченным куском ткани, водопровод и непрерывный душ, металлические предметы, что изготовили Арт и Дуг.

— Я мог бы отвести вас к плавильне, но бог с ней, а то нарвемся еще на какую-нибудь тварь.

— Брось, Род. Я же не городской мальчишка. Да и сестра твоя тоже может за себя постоять.

Род покачал головой.

— Я эти места знаю, а вы — нет. Мне туда сбегать — раз плюнуть, а вам придется пробираться медленно и осторожно, потому что я могу не уследить сразу за двоими.

Мэтсон кивнул.

— Видимо, ты прав. Странно, конечно, когда один из моих учеников проявляет обо мне такую заботу; но ты прав. Мы здесь новички.

Род показал им ловушки для стоборов и рассказал о бешеных ежегодных миграциях.

— Стоборы лезут через эти дыры и падают в ямы, а все другие животные текут мимо стены — беспрерывный поток, как на автостраде.

— Саморегулирующаяся природная катастрофа, — заметил Мэтсон.

— Что?.. Да, мы тоже поняли. Циклическое восстановление природного баланса. Если бы у нас была такая возможность, мы каждый сухой сезон могли бы переправлять на Землю тысячи тонн мяса. — Род задумался. — Может быть, мы этим и займемся.

— Возможно.

— До сих пор от этих миграций только забот прибавлялось. Особенно стоборы досаждали — я вам покажу их там, на поле… О! — Род на мгновение умолк. — Это и в самом деле стоборы, а? Такие маленькие хищники с тяжелыми мордами? Размером с кота, но свирепые и настырные.

— А почему ты меня спрашиваешь?

— Вы же нас предупреждали о стоборах. Все классы получили предупреждение.

— Видимо, это стоборы и есть, — признал Мэтсон, — но я тогда понятия не имел, как они выглядят.

— В смысле?

— Род, на каждой планете есть свои стоборы, только везде разные. Иногда — несколько. — Он остановился и выбил трубку. — Помнишь, я вам говорил, что каждая планета в Галактике имеет свои особые опасности?

— Да…

— Да. Но для вас это было лишь фразой. А чтобы остаться в живых, вы должны были бояться чего-то конкретного, того, что скрывается за этой фразой. Потому мы и облекали опасность в конкретную форму. Но не сказали вам, в какую именно. Мы проворачиваем этот фокус каждый год, и каждый раз по-разному. А цель тут одна — предупредить вас, что непознанное и опасное может крыться где угодно, и заронить эту мысль — нет, не в голову, а в самое сердце.

— А, чтоб я… Значит, никаких стоборов не было?

— Как же не было? А ловушки вы для кого понаставили?

Когда они вернулись к хижине, Мэтсон сел на землю и сказал:

— У нас осталось не так много времени.

— Я понимаю. Сейчас… — Род зашел в хижину и вернулся к ним, прихватив «Леди Макбет». — Твой нож, сестренка. Он мне не один раз спасал жизнь. Спасибо.

Элен взяла нож, потрогала пальцем лезвие, взвесила его на ладони и взглянула поверх головы Рода. Сверкнув сталью, нож пронесся в воздухе и — буммм! — воткнулся в угловой столб. Элен выдернула его и вернула Роду.

— Оставь. Пусть он и впредь служит тебе верой и правдой.

— Но он и так был у меня слишком долго.

— Я тебя прошу. Зная, что «Леди Макбет» в случае чего за тобой присмотрит, я буду чувствовать себя спокойнее. И потом, нож мне сейчас не особенно нужен.

— Как так? Почему?

— Потому что теперь она моя жена, — ответил Мэтсон.

У Рода отвисла челюсть. Сестра заметила выражение его лица и спросила:

— В чем дело, Родди? Ты не рад за нас?

— А? Что ты! Конечно, рад! Это… — Он покопался в памяти и извлек оттуда ритуальное благословение: — Дай бог вам единства и счастья! И пусть союз ваш будет плодотворным!

— Ну тогда подойди и поцелуй меня.

Род поцеловал сестру и пожал руку Мастеру. Видимо, это нормально, думал он, только… сколько же им сейчас? Сестре, должно быть, за тридцать, а Мастер уже совсем старик : ему никак не меньше сорока.

Вроде бы и поздно уже…

Но Род изо всех сил старался убедить их, что целиком одобряет это решение. В конце концов, если два человека, у которых жизнь осталась позади, хотят компании друг друга, это, наверно, даже хорошо.

— Как ты теперь понимаешь, — сказал Мастер, — у меня было сразу две причины искать вас. Во-первых, потерять целый класс — дело нешуточное. Я уже не преподаю, но все равно досадно. А во-вторых, один из потерявшихся мой родственник — даже как-то неловко.

— Вы оставили преподавание?

— Да. Не сошелся с советом директоров во взглядах на школьную политику. Скоро я поведу группу на новую колонию, и на этот раз мы с твоей сестрой собираемся осесть, обзавестись хозяйством и построить ферму. — Мэтсон бросил на него короткий взгляд. — Тебя это, часом, не заинтересует? А то нам как раз нужен опытный лейтенант.

— Спасибо. Но я же говорил, что мое место здесь. А куда вы собираетесь?

— На Территу. Это в направлении Гиад. Отличное место — дерут за него по высшему разряду и без всяких скидок.

Род пожал плечами.

— Тогда мне все равно ничего не светит.

— В качестве моего лейтенанта ты был бы освобожден от платежа. Впрочем, не буду тащить тебя силком. Просто предложил тебе шанс. Сам знаешь, нам с твоей сестрой еще долго жить вместе.

Род взглянул на Элен.

— Извини.

— Ладно, Родди. Мы понимаем: у тебя своя жизнь.

— М-м-м-да. — Мэтсон глубоко затянулся и продолжил: — Однако как твой новоявленный брат и бывший учитель, я должен упомянуть еще кое о чем. Не думай, пожалуйста, что я тебя уговариваю, но буду признателен, если ты внимательно выслушаешь. Ладно?

— Хорошо… Согласен.

— Планета здесь, конечно, отличная. Но ты можешь вернуться на Землю, чтобы доучиться, приобрести квалификацию, профессиональный статус. Если откажешься возвращаться сейчас, ты останешься здесь навсегда. Тебе уже не удастся повидать остальное Внеземелье. Позже тебя уже не пустят назад бесплатно. А вот хороший профессионал где только не бывает, перед ним открыты все миры. Мы с твоей сестрой были уже на пятидесяти планетах… Я понимаю, что в школу сейчас совсем не тянет: ты уже мужчина, и тебе нелегко будет в мальчишечьих башмаках. Но… — Мэтсон повел рукой в сторону поселения. — Все это не прошло даром. Ты вполне можешь пропустить некоторые предметы и получить зачет за полевую практику. Кроме того, у меня есть кое-какие связи в Центральном Техническом… А?

Род долго сидел с каменным лицом, потом наконец покачал головой.

— О'кей, — сказал Мэтсон. — На нет и суда нет.

— Подождите. Дайте мне объяснить. — Род пытался сообразить, как передать свои чувства, но ничего не шло в голову, и он лишь удрученно произнес: — Нет… Это я так…

Мэтсон молча курил, затем сказал:

— Ты был здесь лидером.

— Мэром, — поправил Род. — Мэром Каупертауна. Но теперь именно «был».

— Ты им и остался. Население — один человек, но ты по-прежнему мэр. И даже эти бюрократы в эмиграционной службе не станут спорить, что вы доказали свое право на эту землю. Формально у вас автономная колония. Я слышал, что ты так Сэнсому и заявил. — Мэтсон улыбнулся. — Однако ты остался один, а человек не может жить один. Во всяком случае, жить и не одичать.

— Да, но ведь эту планету скоро начнут заселять?

— Наверняка. Возможно, пятьдесят тысяч уже в этом году и в четыре раза больше за два последующих. Но, Род, ты станешь просто частичкой большой толпы. У них будут свои лидеры.

— А мне вовсе не обязательно оставаться мэром. Я просто не хочу покидать Каупертаун.

— Род, Каупертаун останется в истории — так же, как Плимут-Рок, Ботани-Бэй и колония Дэйкина. Жители Тангароа, без сомнения, сохранят поселение как исторический памятник. Останешься ты или нет… Я не пытаюсь тебя убедить, просто высказываю свои предположения. — Мэтсон поднялся на ноги. — Ладно, Элен, нам, пожалуй, пора.

— Да, дорогой. — Элен взялась за протянутую руку и тоже встала.

— Подождите! — не удержался Род. — Мастер… Элен… Я знаю, что поступаю глупо. Знаю, что все кончено… Город, наше поселение… Но я не могу вернуться. Хотел бы, но не могу.

Мэтсон кивнул.

— Я тебя понимаю.

— Странно. Я сам себя не понимаю.

— Просто со мной такое уже было. В каждом из нас, Род, живет и желание вернуться, и понимание, что это уже невозможно. А ты к тому же в том возрасте, когда этот конфликт воспринимается особенно болезненно. Ты оказался в такой ситуации, когда кризис вдвое острей. Ты — не перебивай меня, — ты был здесь мужчиной, старейшиной племени, вожаком стаи. Именно поэтому остальные вернулись, а ты нет… Подожди, дай мне закончить! Я говорил, что, вернувшись и став обычным подростком, ты, возможно, устроился бы совсем неплохо, но для тебя сама эта мысль невыносима. Я понимаю. Гораздо легче было бы вновь стать ребенком. Дети — другая раса, и взрослые ведут себя с ними соответственно. А подростки — они не дети и не взрослые. Их осаждают невозможные, неразрешимые, трагические проблемы всех маргинальных культур. Они — ничьи, они — граждане второго сорта, они экономически и социально не устроены. Это трудное время, и я не осуждаю тебя за то, что ты не хочешь в него возвращаться. Просто я считаю, что оно того стоит. Но ведь ты был властелином мира, а сдавать после этого курсовые или вытирать ноги, когда тебе на это указывают, видимо, очень нелегко. Так что удачи! Идем, дорогая?

— Мастер, — сказала Элен, — ты так и не сообщил ему…

— Это не имеет отношения к делу. Было бы просто нечестно давить на него таким образом.

— Одно слово — мужчины! Боже, как я рада, что я женщина!

— А я как рад! — улыбнулся Мэтсон.

— Я не это имела в виду. Носитесь вы со своей логикой… Я ему скажу.

— На твоей совести будет.

— Что еще ты собираешься мне сказать? — потребовал Род.

— Она хотела сказать, — ответил за нее Мэтсон, — что твои родители уже дома.

— Как ?

— Вот так, Родди. Они вышли из стасисного поля неделю назад, а сегодня папа вернулся с операции. Ему уже лучше. Но мы ничего про тебя не говорили. Просто не знали, что сказать.

Факты оказались предельно просты, хотя Роду верилось в них с трудом. Медицина добилась нужных результатов не за двадцать лет, а всего за два. Мистера Уокера извлекли из темпоральной камеры, прооперировали и вернули миру живым и здоровым. Элен еще за несколько месяцев до этого знала, что такой исход вполне вероятен, но лечащий врач отца дал свое согласие на операцию лишь тогда, когда у него появилась стопроцентная уверенность в успехе. И только по чистому совпадению Тангароа нашли примерно в то же время. Для Рода же оба события явились полной неожиданностью: он давно считал родителей умершими.

— Ладно, дорогая, — строго сказал Мэтсон, — теперь, когда ты его совершенно ошарашила этой новостью, мы можем идти?

— Да. Но я просто должна была сообщить Роду о родителях.

Элен поцеловала его и повернулась к мужу. Они двинулись к стене, а Род смотрел им вслед, мучительно размышляя, что делать, и не в силах принять решение. Затем он вдруг вскочил и крикнул:

— Подождите! Я с вами!

— Отлично, — откликнулся Мэтсон и, повернувшись к жене здоровым глазом, с удовлетворенным видом опустил веко — вроде как подмигнул, но едва заметно. — Если ты уверен, то я помогу тебе собрать вещи.

— У меня нет никаких вещей! Пошли!

Род задержался всего на несколько минут — только чтобы выпустить из загона животных.

Глава 16. Бесконечная дорога.

Мэтсон быстро вывел Рода через ворота в «Эмигрантс-Гэп», попутно спас от увечий одного назойливого чиновника, который приставал к Роду с психологическим тестированием, и проследил, чтобы он не подписывал никаких документов с отказом от претензий. Затем отвел его мыться, стричься, бриться, раздобыл приличную одежду и только тогда явил планете Земля. Однако у ворот «Кайбаб» он оставил их вдвоем с сестрой.

— Мне нужно показаться на клубном обеде, так что у вас будет возможность пообщаться семьей, вчетвером. Я появлюсь около девяти, дорогая. Пока, Род. Увидимся. — Мэтсон поцеловал жену и удалился.

— Папа знает, что я возвращаюсь?

Элен ответила не сразу.

— Да, знает. Пока Мастер приводил тебя в порядок, я связалась с домом… Только помни, Род, папа был болен, и для него прошло всего две недели.

— Всего две?

Прожив столько лет бок о бок с действующими аномалиями Рамсботхэма, Род тем не менее всегда воспринимал их временной аспект несколько недоверчиво, хотя прыжки с планеты на планету отнюдь не казались ему чем-то необычным. Кроме того, он чувствовал себя очень неуютно и сам не понимал почему. В действительности все объяснялось приступом неосознанной боязни перед огромными толпами людей. Мэтсоны предвидели это, но не стали предупреждать, чтобы не заострять внимание и не навредить еще больше.

Однако прогулка через лес по дороге к дому пошла ему на пользу. Привычные опасения, что за каждым кустом может скрываться хищник, и подсознательное стремление держаться поближе к деревьям настраивали мысли на знакомый лад. Домой Род добрался почти в радостном настроении, даже не осознав, насколько испугал его людской водоворот и успокоили несуществующие опасности пригородного лесного массива.

Отец загорел и выглядел вполне здоровым, но казался меньше ростом и эже в плечах. Он обнял сына, мама поцеловала его и расплакалась.

— Хорошо, что ты вернулся домой, сынок. Насколько я понимаю, тебе несладко пришлось.

— Я тоже рад, папа.

— Все-таки, на мой взгляд, эти экзамены слишком строги. Слишком.

Род попытался было объяснить, что здесь дело не в экзамене, что не так уж им пришлось туго, что Каупертаун — вернее, Тангароа — на самом деле далеко не такой опасный мир, но сбился. Его здорово смущало присутствие «тетушки» Норы Пискоут, в действительности никакой не родственницы, а подруги детства его матери. Кроме того, отец почти не слушал.

Зато вовсю слушала миссис Пискоут. И глядела на него в упор своими маленькими глазками, словно проклюнувшимися среди рыхлых складок кожи на лице.

— Ну конечно же, Родерик, я сразу поняла, что это не твой снимок.

— Что? — спросил отец. — Какой снимок?

— Да тот дикарь, где под фотографией стояла фамилия Родди. Вы ее, должно быть, уже видели: ее и в «Новостях» напечатали, и в «Имперском часе» уже показывали. Но я сразу поняла, что это не он. Я еще Джозефу сказала: «Смотри, Джозеф, это совсем не Род Уокер; тут какая-то подделка».

— Видимо, я ее пропустил. Как вы знаете, я…

— Я вам ее пришлю — специально вырезала. Но я знала, что это подделка. Ужас просто! Огромный голый дикарь с острыми зубами и жуткой ухмылкой; вся физиономия в боевой раскраске, а в руке — длинное копье. Я сразу сказала Джозефу…

— Как вы знаете, Нора, я только сегодня утром вернулся из больницы. Род, надо думать, твоей фотографии все-таки не было в прессе, так ведь?

— Э-э-э… и да, и нет. Возможно.

— Я тебя не понимаю. С чего бы им помещать твое фото в «Новостях»?

— Да так просто. Явился какой-то тип с камерой и снял.

— Значит, фото все-таки было?

— Да. — Род заметил, что «тетушка» Нора пялится на него во все глаза. — Но это все равно подделка или вроде того.

— Ничего не понимаю.

— Ну пожалуйста, патер, — вмешалась Элен. — Род здорово устал, а это дело может и подождать.

— Видишь ли, папа, они просто загримировали меня, когда я… э-э-э… отвлекся… — Род понял, что несет какую-то чушь.

— Значит, это твой снимок? — воскликнула «тетушка» Нора.

— Я не хочу больше говорить на эту тему.

— Может, оно и к лучшему, — согласился мистер Уокер несколько удивленно.

Однако миссис Пискоут на этом не успокоилась.

— М-да, я полагаю, в таких далеких местах может произойти все, что угодно . Из той затравки, которую дали в «Имперском часе», у меня сложилось впечатление, что у вас там происходили очень странные вещи. И не все из них приличные . — Миссис Пискоут посмотрела на Рода с вызовом, но тот промолчал, и она продолжила: — Просто не понимаю, о чем вы думали, когда позволили мальчику участвовать в таком деле. Мой отец всегда говорил: если бы Господь желал, чтобы мы пользовались этими воротами вместо космических кораблей, он бы сам наделал в небе дырок.

— Миссис Пискоут, — резко спросила Элен, — с чего это вы вдруг решили, что космические корабли естественнее, чем пространственные ворота?

— Ай-ай-ай, Элен Уокер… Я всю жизнь была для тебя «тетей Норой»! А теперь вдруг «миссис Пискоут»…

Элен пожала плечами.

— Кстати, моя фамилия теперь не Уокер, а Мэтсон, как вам прекрасно известно.

Миссис Уокер вмешалась в разговор и совершенно невинным тоном спросила, не останется ли миссис Пискоут пообедать с ними.

— Да, Нора, может, вы присоединитесь к нам под Лампой Мира? — добавил мистер Уокер.

Род сосчитал про себя до десяти. Но миссис Пискоут заявила, что она, мол, просто уверена, что им хочется побыть в узком семейном кругу и очень многое обговорить. Мистер Уокер не стал ее убеждать.

Во время ритуала Род успокоился, но все равно сбивался, путался и один раз пропустил свою реплику, отчего за столом на секунду воцарилось неловкое молчание. Обед был изумительный, только порции показались Роду слишком маленькими, и он решил, что на Земле, видимо, очень жесткое рационирование. Однако все излучали счастье, и он сам тоже.

— Жаль, конечно, что все так вышло, — сказал отец. — Видимо, тебе придется теперь повторить семестр.

— Напротив, патер, — вмешалась Элен. — Мастер уверен, что Род сможет поступить в Центральный Технический без экзаменов.

— В самом деле? В мои годы требования там были жестче.

— Вся их группа получит особые дипломы. То, чему они научились, не преподают ни в одной школе.

Заметив, что отец готов ввязаться в спор, Род решил переменить тему.

— Кстати, сестренка, я только что вспомнил. Я ведь думал, ты еще служишь, и дал одной девушке твои координаты. Она хотела поступить в корпус Амазонок. Ты еще можешь помочь ей?

— Я могу помочь ей советами и, может быть, подготовить к экзаменам. Это для тебя важно?

— Да, пожалуй. И она — идеальный офицерский материал. Крупная — даже больше тебя, — но чем-то на тебя похожа. Умна, как и ты, почти гений, и всегда в отличном настроении. Сильная, стремительная и буквально смертоносная, когда этого требуют обстоятельства. Мгновенная смерть, откуда ни зайди…

— Родерик… — Отец бросил взгляд на Лампу.

— Э-э-э… Да, извини, папа. Я просто пытался описать ее поподробней.

— Ладно. Но с каких пор ты начал есть мясо руками?

Род бросил кусок в тарелку и залился краской.

— Извини. У нас там не было вилок.

Элен рассмеялась.

— Брось, Род, не смущайся. Это же совершенно естественно, патер. Когда наши девушки подают в отставку, мы всегда назначаем им курс переориентации — чтобы подготовить к опасностям, подстерегающим в мирной жизни. А пальцы, кстати, появились раньше вилок.

— Без сомнения… И если уж мы упомянули переориентацию, есть одно дело, дочь, которое нужно решить, прежде чем наша семья вернется к старому образу жизни.

— Ты имеешь в виду…

— Да. Я имею в виду передачу опекунства. Теперь, когда я чудесным образом выздоровел, мне положено снова взять на себя родительские обязанности.

Род даже не сразу сообразил, что говорят о нем. Опекунство? Да, верно, ведь сестра назначена его опекуном… Но какое это имеет значение?

— Видимо, да, патер, — медленно произнесла Элен. — Если Родди согласен.

— Э-э-э… По-твоему, это тоже следует учитывать? Твой муж вряд ли захочет брать на себя ответственность за молодого парня. И кроме того, это моя обязанность и моя привилегия.

На лице у Элен появилось упрямое выражение.

— Какая разница, папа? — сказал Род. — Мне ведь все равно учиться в колледже. Да и лет мне уже достаточно — я скоро получу право голоса.

— Как? Родди! — недоуменно взглянула на него мать.

— Не так уж скоро. Три года — это все-таки срок немалый, — сказал мистер Уокер.

— Какие три года, папа? Я уже в январе стану совершеннолетним!

Миссис Уокер прижала ладонь к губам.

— Джером… мы опять забыли о разнице во времени… Боже, мальчик мой…

Мистер Уокер обвел семью ошарашенным взглядом, пробормотал что-то о том, «как трудно привыкнуть», и уткнулся в свою тарелку. Потом снова взглянул на сына.

— Извини, Род. Но все-таки, пока ты не достиг совершеннолетия, я должен выполнять свои обязанности. Мне, например, совсем не хотелось бы, чтобы, учась в колледже, ты жил где-то на стороне.

— Почему это?

— Видишь ли… Я чувствую, что мы несколько отдалились друг от друга, и меня это беспокоит. Взять, к примеру, эту девушку, которую ты охарактеризовал в столь необычных выражениях. Правильно ли я понял, что она была твоей… э-э-э… твоим близким другом?

Род почувствовал себя немного неловко.

— Она была моим городским управляющим.

— Твоим кем ?

— Моим старшим помощником. Начальником охраны, шефом полиции, называйте это как хотите. Она вообще все делала. Даже охотилась, но это уже потому, что ей просто нравилось охотиться. Кэрол… Короче, ей в любой ситуации цены нет.

— Родерик, ты, часом… не увлекся этой девушкой?

— Я? Ни в коем случае. Она для меня была скорее как старшая сестра. У нее, конечно, были отношения с кем-то из парней, но это все быстро проходило.

— Ну что ж, я рад, что у вас не возникло серьезного интереса друг к другу. На мой взгляд, это не самая лучшая компания для молодого человека.

— Ты сам не понимаешь, что говоришь, папа.

— Возможно. Я разберусь. Но ты что-то говорил насчет «городского управляющего»… А кем тогда был ты сам?

— Я, — гордо заявил Род, — был мэром Каупертауна.

Отец бросил на него пристальный взгляд и покачал головой.

— Мы на эту тему еще поговорим. Возможно, тебе необходима квалифицированная медицинская помощь. — Он перевел взгляд на Элен и добавил: — Передачу опекунства мы обсудим завтра. Я чувствую, мне предстоит немало хлопот.

— Только если Родди согласен, — сказала Элен твердо, глядя отцу в глаза.

— Что это значит?

— По документам опекунство передано мне безвозвратно. Или он согласится, или опекунство останется за мной!

Ответ дочери привел мистера Уокера в полное замешательство. Миссис Уокер сидела, чуть не плача. Род встал и вышел из комнаты — Лампа Мира еще горела, и такое случилось впервые за всю историю их семьи. Отец крикнул что-то ему вслед, но Род не обернулся.

У себя в комнате он обнаружил Мэтсона. Тот сидел и читал, попыхивая трубкой.

— Я перекусил в клубе и тихо пробрался прямо сюда, — объяснил он и, внимательно посмотрев на Рода, добавил: — Я же говорил тебе, что придется туго. Но надо перетерпеть, сынок, надо перетерпеть.

— Это просто невыносимо!

— Надо перетерпеть.

Как нередко бывало раньше и как будет еще много раз, в «Эмигрантс-Гэп» выстроились один за другим прочные надежные фургоны. Ворота еще не отрегулировали, и возницы собрались у небольшой палатки под складками каменной туники статуи Свободы. Пили кофе и перебрасывались шуточками, скрашивая нервное ожидание. Там же стоял и профессиональный капитан поселенцев, стройный, скромной наружности молодой человек с глубокими морщинами на лице — от яркого солнца, от смеха и, может быть, от забот. Однако сейчас он казался совсем беззаботным: как и все, улыбался и пил кофе, поделив бублик пополам с маленьким мальчишкой. На нем была куртка из оленьей кожи с бахромой — в подражание очень древнему стилю. Небольшая бородка и довольно длинные волосы дополняли портрет. Его пегий низкорослый конь с брошенными на седло поводьями терпеливо стоял неподалеку. Рядом с седлом, слева, висел чехол с охотничьей винтовкой, но больше никакого огнестрельного оружия у капитана не было — лишь два ножа на поясе, слева и справа.

Взвыла сирена, и голос из динамика над палаткой Армии Спасения возвестил:

— Капитан Уокер, приготовиться у ворот номер четыре!

Род взглянул в сторону диспетчерской, махнул рукой и крикнул:

— Рассчитайсь!

Затем снова повернулся к Джимми и Жаклин.

— Передайте Кэрол от меня привет. Жаль, что ей не удалось вырваться в увольнение. Но мы еще увидимся.

— Возможно, даже скорее, чем ты думаешь, — подтвердил Джим. — Моя фирма будет бороться за этот контракт.

— Твоя фирма? С каких это пор ты стал такой важный? Джекки, его что, уже приняли в полноправные партнеры?

— Нет еще, — спокойно сказала Жаклин, — но я не сомневаюсь, что примут, как только его назначат в коллегию адвокатов по внеземным делам. Поцелуй дядю Рода, Гранти.

— Не хочу, — твердо ответил мальчишка.

— Весь в отца, — гордо прокомментировал Джим. — Целуется только с женщинами.

Род услышал, что перекличка возвращается, и вскочил в седло.

— Счастливо, ребята!

Перекличка закончилась громким «Первый!» из головы колонны.

— Приготовились! — Род поднял руку и взглянул через открывшиеся ворота на заснеженные вершины гор, вознесшихся у горизонта над бескрайними прериями. Ноздри его затрепетали от возбуждения.

Над воротами вспыхнул зеленый свет. Род махнул рукой и, крикнув: «Тронулись!» — на мгновение сжал коленями бока своего скакуна. Пегий конь рванулся вперед, проскочил перед ведущим фургоном, и капитан Уокер отправился в путь.

Примечания.

1.

Идущие на смерть приветствуют тебя, о Цезарь! (лат.).