Пересмешник. Под знаком мантикоры. Иногда они умирают.

Алексей ПЕХОВ. ПЕРЕСМЕШНИК.

Гиены и трусов, и храбрецов жуют без лишних затей. Но они не пятнают имен мертвецов: это — дело людей. Редьярд Киплинг Не бойтесь будущего. Вглядывайтесь в него, не обманывайтесь на его счет, но не бойтесь… Вчера я поднялся на капитанский мостик и увидел огромные, как горы, волны и нос корабля, который уверенно их резал. И я спросил себя: почему корабль побеждает волны, хотя их так много, а он один? И понял: причина в том, что у корабля есть цель, а у волн — нет. Если у нас есть цель, мы всегда придем туда, куда хотим. Уинстон Леонард Спенсер Черчилль

Глава 1. «ДЕВЯТЫЙ СКОРЫЙ».

— Скажи на милость, молодой человек, что за глупости ты городишь? — недовольно забрюзжал Стэфан, когда я отпустил коляску, кинув на прощание возничему мелкую монету.

— Ты о том, что этот парень не заслуживает награды? — произнес я, наблюдая, как экипаж удаляется по живописной липовой аллее в сторону скрытого за холмами Отумхилла.

— Я о том, что теперь нам тащиться пешком четверть мили! О Всеединый! Это просто невыносимо для моих ног!

— У тебя никогда не было ног, — на всякий случай напомнил я ему. — Таким, как ты, они совершенно ни к чему.

— Это исключительно твое, невежественное мнение. — Стэфан не желал ничего слушать. — Что касается того прохвоста — он вор. А жаловать воров в высшем обществе считается плохим тоном.

Я рассмеялся:

— Тебе ли не знать, старина, что в нашем высшем обществе — вор на воре и вором погоняет. Нашел чем удивить!

Он недовольно покряхтел, понимая, что здесь-то я смог уложить его на обе лопатки, и все-таки сказал:

— Возничий вчера украл бутылку розового шампанского, пока вы, пьяные бестолочи, пытались стрелять вальдшнепов в том молодом дубовом леске.

— Пф-ф! Бедняге надо было промочить горло. Ты к нему очень несправедлив. — Я наслаждался прогулкой.

Все-таки те, кто говорит, что надо почаще покидать город, правы. Сельская природа куда больше радует глаз, чем улицы Рапгара.

— Если бедняга хотел пить, то поблизости текла река, — ядовито отчеканил Стэфан. — Когда немытая деревенщина утоляет жажду, хлеща шампанское из лучших провинций Жвилья по сорок фартов [1] за бутылку, — Это конец света! И никак иначе я сие явление назвать не могу. Во времена твоего прадеда, да пребудет он в Изначальном огне, таких жуликов пороли стальными прутами…

— Ага… и еще живьем сдирали крюками кожу, — разом поскучнел я. — Но, на мое счастье, мы живем в более прогрессивные времена. Миру нужна гармония, Стэфан.

Однако моя трость с этим утверждением явно была не согласна:

— Миру нужен огонь и стальная пята, иначе он быстро придет в негодность.

— В тебе говорит кровожадная душа демона, — укорил я его и тут же об этом пожалел.

— У нас нет души. И сколько раз я тебя просил — не называй меня так. Это по меньшей мере оскорбительно! Амнисы [2] не относятся к роду низших.

— Ну извини, — повинился я, не желая слушать в течение двух следующих часов поток разнообразных нотаций.

— Мой мальчик, когда ты доживешь до моих седин…

— Я не доживу, — перебил я его, и он, поняв, что сказал что-то не то, прикусил язык, кашлянул, прочистил горло и, сменив тему, произнес уже совсем другим тоном:

— Не уверен, что ты поступил правильно, так быстро изменив планы. Ведь ты собирался гостить в Отумхилле до конца недели, а пробыли мы там меньше суток.

— Я извинился перед Зинтринами. Они поймут.

— Извинился письмом, а не лично, как того требуют светские приличия. Это больше похоже на бегство, чем на отъезд.

Теперь уже мне нечего было сказать. Стэфан, как частенько это бывает, — прав. Но меня тяготило присутствие в имении Зинтринов, куда нежданно-негаданно приехала Кларисса вместе со своими подлецами-братцами. Впрочем, дело было не в ней. Точнее, не только в ней.

Прошло уже полтора года, как я снова оказался в этом фальшивом блеске — высшем свете Рапгара, среди пустых разговоров о погоде, поло, скачках и новых целебных курортах, а все они, прекрасные дамы в вечерних платьях и господа в смокингах и фраках, до сих пор то и дело награждают мою персону в лучшем случае любопытными взглядами. В худшем можно разглядеть целый спектр эмоций, начиная от сочувствия и жалости и заканчивая опаской и презрением. В первом и втором я совершенно не нуждаюсь, третье меня несколько смешит, а четвертое совсем не трогает. Но вместе с тем, по возможности, я старался игнорировать благородные сборища, если, конечно, от этого нельзя было отвертеться.

Данте в шутку называет меня затворником и говорит, что теперь, после всего случившегося, я точно должен брать от жизни все, а не чахнуть у себя в норе.

— Спеши жить, мой друг. Спеши жить, — говорит мне это древнее чудовище, как только на него нападает очередной приступ меланхолии.

Я в ответ лишь улыбаюсь, не желая спорить по таким пустякам, и молчу о том, что Данте сам не слишком торопится выезжать из своего дворца куда бы то ни было и называет половину высокородных господ Рапгара не иначе как неотесанными обезьянами. По его мнению, с мартышками могут общаться лишь очень вежливые чэры [3], а себя он к таковым совершенно не относит.

— Ты же знаешь, как меня тяготят разговоры о покупке нового рысака, грядущих балах, модных идеях портных жвилья и о том, как господин Н. застал госпожу Н. в объятиях господина А. и какая славная дуэль состоится в грядущую пятницу. У меня такое чувство, что за шесть лет моего отсутствия здесь ровным счетом ничего не изменилось.

Помнится, Данте в ответ тихо фыркнул, и наша беседа угасла, словно пламя веры во Всеединого в сердце чернокожего огана.

Я вдохнул полной грудью чистый сельский воздух. Он пах желтой осенней листвой, парным молоком, старым сеном, жареными каштанами и ночным туманом, который совсем недавно успел раствориться среди деревьев, нарядившихся в ало-желтые одежды.

С детства люблю осень. Это замечательный сезон, пускай он и немного дождлив. По мне, зима излишне холодна, весной с моря дует стылый и влажный ветер, летом приходит одуряющая жара. Осенняя пора — лучшее из всего, что может показать природа. Не слишком жарко и не слишком холодно, небо кристально чистое, и все окрестности, куда ни кинь взгляд, сверкают алым, золотым, оранжевым, желтым, охряным и бледно-синим.

Возможно, я просто эстетствую на пустом месте, а быть может, люблю яркие краски увядания, столь близкого мне с тех пор, как господа из Скваген-жольца так не вовремя заявились за мной в одну из ненастных весенних ночей семь с половиной долгих лет назад.

— Мы опаздываем, — напомнил Стэфан.

Я на ходу вытащил из кармана жилета часы на золотой цепочке, откинул крышку с памятной гравировкой, взглянул на тонкие, сотканные из огня, воды и воздуха стрелки:

— Нет. Времени полно.

— Опаздываем. Если ты не поторопишься, то пропустим скорый и вновь придется торчать час в том кафе, где тебе обычно подают отвратительный пережаренный кофе. А затем будем трястись в вагоне второго класса со всяким отребьем и нюхать паровозный дым, потому что окно опять заклинит.

— Эта неприятность случилась десять лет назад. Давно пора о ней забыть.

— У меня долгая память, молодой человек. Я служил твоему отцу, и деду, и прадеду пять с лишним сотен лет и помню каждый день этой службы.

— Прости, но не в моей власти отпустить тебя на волю прямо сейчас — Я прекрасно чувствую намеки и недоговоренности.

— Да я и не прошу, — пробормотал Стэфан.

Амнис разрывался — с одной стороны, он давно жаждал отправиться в Изначальный огонь, чтобы присоединиться к своим — да чего уж там скрывать — и моим родичам, а с другой стороны, я не помню, чтобы он радовался от осознания того факта, что я когда-нибудь умру. Ведь главное условие освобождения духа из доставшейся мне по наследству трости — смерть последнего потомка в той семье, которой он служит. То есть в данном конкретном случае последний потомок, лучэр Тиль эр'Картиа, — я.

— Ты слышал, о чем вчера говорили в летнем павильоне за пятичасовым чаем? — Старина Стэфан меняет темы так же легко и быстро, как я перчатки.

— Порази мое воображение. — Я прибавил шагу. — О чем, кроме предстоящих скачек, войне, дел в колониях и биржевых сводках, они могут говорить? О том, как помирить сынов Иенала с выходцами из Малозана? Или как выгнать из Пустырей скангеров? А быть может, речь шла о том, что Комитету по рассмотрению гражданства пора жить своим умом и поменьше мозгами мэра? Последний бунт, когда недовольные малозанцы порезвились в Прыг-скоке и разнесли три квартала, а затем полезли в Холмы, нашу городскую управу явно ничему не научил. Я слышал, что ка-га и махоры недовольны тем, как движутся дела с наследованием права гражданства. На мой взгляд, Городскому совету стоит как можно быстрее разобраться с этим делом, если он, конечно, не хочет, чтобы в Дымке и Пепелке действительно были лишь дым и пепел. Фабрики Рапгару пока еще нужны.

— Нет. Совсем не об этом. Речь шла о том, что в районах Иных завелся пророк, мой мальчик.

— Очень интересно. Но неудивительно. В наше веселое время пророки лезут из-под земли быстрее митмакемов [4], испуганных затяжным ливнем над Королевством мертвых.

— Я склонен обратить на него твое драгоценное внимание, о мудрейший, по той лишь причине, что он несколько отличается от сонма остальных шарлатанов. — В голосе Стэфана звучали саркастические нотки.

— И в чем же его отличие, мой неугомонный дух? Неужели у него нет в копилке пророчеств о возвращении Великой тьмы [5], кровавом дожде с темных небес, хищных жабах, гибели девственниц, возвращении сынов Иенала на родину и о том, что какой-нибудь скангер с помойки в скором будущем займет место Князя?

— Ты сегодня очень многословен, — укорил меня амнис — Тебя настолько вывело из равновесия появление Клариссы?

— Скорее уж ее братцев-идиотов. С удовольствием выбил бы из них душу, — проворчал я, взяв шляпу за тулью и приподняв ее, когда мимо в открытой коляске проехала благородная дама, судя по всему, направляющаяся в Отумхилл. — Так что там насчет твоего пророка?

— Говорят, он за неделю предсказал убийства, случившиеся в Яме.

— А… гибель тех двух господ, что заглянули в Квартал исполнения желаний. Судя по заголовкам газет, там поработал мясник. Надеюсь, предсказателем уже занялся кто-нибудь из Скваген-жольца. В наше время чудеса случаются слишком редко. Я готов поставить десять соуров [6] на то, что нет дыма без огня и пророк — тот самый убийца, о котором последние дни только и пишет «Время Рапгара».

— Быть может, так, а может, и нет. — Мне не удалось смутить Стэфана. — В этом городе слишком много психов, способных на жестокие поступки. Одних крупных сект и тайных обществ больше двадцати, не говоря уже об обычных выходцах из таких райончиков, как Яма и Ржавчина. Про жителей Пустырей я и вовсе умолчу.

— Что еще поведал славному городу господин пророк?

— Если честно, я слышал лишь краем уха. Ты увидел Клариссу и покинул павильон.

— Какая досада, — проворчал я, свернув с центральной дороги на тропинку, которая должна была привести меня к железнодорожной станции.

Времени до «Девятого скорого» действительно оставалось немного.

— Но, судя по разговорам за чаем, это только начало. Убийства продолжатся.

— Печально.

Я совсем не бесчувственный, но меня и вправду нисколько не заботило, что какой-то обожравшийся корней лунного дерева [7] больной выпотрошил двух господ, решивших вкусить от греховного яблока удовольствий. Яма есть Яма, и те, кто решает спуститься туда, всегда должны помнить, что можно и не подняться. Разумеется, этот западный район Рапгара не так жесток и опасен, как Пустыри, Город-куда-не-войти-не-выйти или Место, но и здесь можно найти приключения на свою голову.

Убийства в Яме происходят регулярно, что и неудивительно с таким-то перенаселением, но газетчики ухватились именно за последние, похожие друг на друга, как две капли воды. На тот свет отправилось отнюдь не отребье с помойки, да еще крови оказалось слишком много, что несколько нехарактерно для живущих здесь преступников. Я бы сказал — излишне кровавое предприятие вышло у неизвестного господина. Словно он — год голодавший людоед тру-тру. Уверен, что теперь, пока в городе или в мире не случится ничего более интересного, все внимание прессы будет приковано к Яме.

Думаю, местные вряд ли рады тому, что их улицы переполнены синими мундирами Скваген-жольца. Жандармов в этом районе Рапгара никогда не жаловали.

Я поднял трость, отодвинул в сторону возникшую на пути ветку, огляделся по сторонам.

Солнце уже успело подняться над покатыми живописными холмами, и теперь его лучи били сквозь желтую листву лип. На пожухлой траве и тонких паутинках все еще сверкали редкие капельки росы. Под каменной кладкой, ограждавшей старое поле и тянущейся с правой стороны от тропы, какой-то зверь, скорее всего бездомный пес, пытался выкопать нору, но так и бросил ее, едва начав. Прямо, сразу за рябинами, ягоды которых уже налились оранжево-алым цветом, виднелся шпиль церкви Всеединого.

До городка было рукой подать. Я отправился в путь, думая о том, что, возможно, стоит наконец переехать в провинцию, подальше от огромного Рапгара и пожить в свое удовольствие с месяц, полюбоваться пасторальными пейзажами, пока не закончилась осень. И тут же сам себе сказал, что ничего из этого не выйдет. Огромный город — словно спрут, исчадие Изначального огня, запустившее щупальца тебе в душу. Если уж схватил, то не жди, что отпустит.

Рапгар моя родина. Я люблю его и ненавижу всем сердцем, и никуда из него не денусь. Но я ведь могу потешить себя иллюзиями, что он не властен надо мной, правда? Как говорит Стэфан — никто не может быть счастлив без иллюзий. Они необходимы для нашего счастья не меньше, чем реальность.

Тропка пошла под горку, и я оказался на дороге, теперь уже другой, идущей от Лайнсвигга — маленького пчеловодческого хозяйства в двух милях от Отумхилла — и входящей в городок с западной стороны. Следуя по ней, я окажусь на станции много раньше запланированного срока. Не хочу опаздывать, иначе моя говорящая трость снова напомнит мне о том, что отпустить коляску было плохой идеей.

— Опоздаем, — буркнул амнис, словно читая мои мысли.

— Лучэры никогда не позволяют себе опозданий, — возразил я ему. — Это неприлично и недостойно истинного чэра. Лучэры предпочитают приходить в удобное для них время.

Услышав свои собственные слова, сказанные, когда мне было то ли восемь, то ли девять лет, Стэфан довольно кашлянул и на время успокоился, решив предоставить мне право донести его до поезда.

На этой дороге было еще более пустынно, чем на прежней, — я шел в полном одиночестве, не беспокоясь о том, что следует идти по краю, уступая путь всадникам и экипажам. И те и другие были редкими гостями в сельской местности. Куда уж проще здесь встретить корову, или козу, или кого-нибудь из маленького народца, чем дормез [8] или регулярный дилижанс.

Я подошел к церкви — суровому темному сооружению, сложенному из грубого, плохо отесанного серого камня, с черной черепицей на крыше, узкими высокими окнами с витражами и ребристым семигранным шпилем, увенчанным алым, горящим и днем и ночью знаком Изначального огня Всеединого.

За церковью, примыкая к дороге, располагалось маленькое кладбище с аккуратными, ухоженными могилами и белыми памятниками. Над тремя дальними надгробиями висели два черных и один янтарный погребальные огоньки [9] — дыхание Изначального огня, места, куда ушли умершие лучэры.

Я остановился на несколько мгновений, думая о том, что этот теплый свет над кладбищем — единственное, что остается от таких, как я, после смерти, а затем, спустя пару сотен лет, и он исчезнет, растворившись в мире, словно призрачный морок.

— Раньше, при другом святом отце, здесь жил митмакем. — Стэфан счел, что стоит нарушить затянувшееся молчание. — Иногда вылезал во-о-он из того склепа, что у старой рябины, и бродил в окружении мух. Любил проказничать у дороги и пугать запоздалых путников.

— От такой неожиданности можно и в могилу слечь, — усмехнулся я, представив того, кому вид живого покойника был в диковинку.

— И ложились.

— А что же алые мундиры Скваген-жольца?

— У них в Рапгаре забот полон рот. Митмакем нарвался на пикли. Тот его и поджарил своей электрической молнией, а вместе с ним и святого отца, что приютил беглеца из Королевства мертвых.

— Сурово. Покойник нашел с кем связываться. У пикли отсутствует чувство юмора.

— Зато имеется то, за что их терпят в многонародном Рапгаре — цвет жизни, источник прогресса и процветания…

— Можно ограничиться более коротким эпитетом — электричество. Новый бог Рапгара, прости меня за столь кощунственные слова. — Я миновал кладбище, вошел в городок и снова обратился к амнису: — Тропаеллы [10] головастые ребята, раз додумались, как использовать таланты пикли на благо города. Одно слово — изобретатели.

Стэфан кивнул:

— Прапрадеду нынешнего Князя стоит сказать спасибо, что он разрешил растениям жить на территории столицы. Конечно, поначалу результат был нулевой, но за последние сто лет огромный прогресс — масса открытий.

— Удобства растут, а мир портится, — заметил я, посмотрев на часы маленькой ратуши. — Многие уже говорят, что пора срубать тропаелл под корень прежде, чем они придумают оружие, которое уничтожит этот мир.

— Ну полно! — не согласился Стэфан. — Секта Детей Чистоты слишком малочисленна, чтобы собраться с духом и взяться за топоры.

Тут он прав. Идиоты, ратующие за возвращение в темные века, когда никакого прогресса не было, а люди жили в единении с природой (считай, в лесу, грязи, пещерах и без надежды на теплую воду из труб), — слабы, и жителям Больших голов не угрожает ничего, кроме слов. Но рано или поздно отыщется храбрый придурок и придет если не с топором, то с бочкой пороха, и тогда во все стороны полетят сначала щепки, а затем и головы.

В Рапгаре всегда найдутся те, кто недоволен друг другом. Кому-то не нравятся люди, кому-то ка-га, кто-то не выносит завью или фиосс, а кто-то ненавидит лучэров. Нам всем приходится лавировать, словно мы тяжелые паровые броненосцы из флота Князя, запертые в узкой бухте. И не дай Всеединый зацепить друг друга — тут же начнется пальба, в результате которой кто-то может пойти на дно.

Расовая нетерпимость въелась в кости жителей Рапгара, и вытравить ее не получится ни цивилизацией, ни несущимся скачками прогрессом.

Запах черной смолы, идущий от шпал, резкий, но тем не менее приятный, окутывал маленький вокзал благоухающим коконом, словно дорогие духи жвилья утонченную модницу. Часы, висящие здесь — с белым циферблатом и острыми, похожими на копья стрелками, вели обратный отсчет. Ка-га гордились своими скорыми поездами — те всегда, во всех без исключения случаях, приходили вовремя.

До «Девятого скорого» оставалось чуть больше десяти минут.

Я прошел по деревянному перрону в вокзальную кассу, возле которой не было ни единой души, и купил билет в первый класс, получив пожелание доброго пути от седовласой старушки-кассирши, закутанной в белую пушистую шаль.

На перроне находилось всего несколько пассажиров, они топтались в самом начале, где должны остановиться вагоны третьего класса. Все были людьми.

Мимо меня прошел пожилой начальник станции. На его синем сюртуке важно поблескивали золоченые пуговицы. Заметив мои глаза и поняв, что перед ним лучэр, он вежливо приложил руку к плоской фуражке с лакированным козырьком.

В тени, под газовым фонарем, сейчас погашенным, сидел чистильщик обуви. Увидев меня, он оживился. За несколько сцелинов юноша начистил мои остроносые туфли, запылившиеся за время пешей прогулки, до зеркального блеска. У мальчишки, продающего газеты, я купил свежий номер «Времени Рапгара» и, свернув газету в трубку, подошел к краю платформы, привлеченный суматошным цыплячьим писком.

На чугунных рельсах царило суетливое оживление — делегация маленького народца встречала поезд. Эти разнообразные создания, которых не счесть по количеству типов и разновидностей, были поражены прогрессом куда больше всех остальных. Паровоз ка-га они считали чем-то вроде огромного и ужасного божества. Поэтому частенько собирались маленькими демонстрациями, выбирались на рельсы, чтобы приветствовать гремящее чудовище, и, разумеется, гибли десятками, раздавленные многотонной машиной и ошпаренные паром. Никто не собирался экстренно тормозить из-за каких-то безымянных блох, выбравшихся на пути.

Малыши по случаю торжественной встречи обрядились в парадные наряды, сплетенные из цветов и травы, а малышки напялили свои лучшие платьица, сотканные из дымчатой паутины и обрывков одежды огородного пугала. Один кудрявый карапуз не нашел ничего лучше, как проделать в коробке из-под махорочного табака «Магарский ванильный» отверстия, просунул туда руки и ноги и, очень гордый собой, махал разноцветным флажком.

— Могучий дымледым! Шипящий паропар! — пищали они, прыгая кто во что горазд. — Трясущий рельсоход! Гремящий чух-чух-чух! Великий ту-ту-ту!

— Эй! Вы! — сказал я, подобрав самый грозный и сердитый из множества своих голосов. — Уходите прочь! Немедленно!

Они тут же притихли. Одна из малышек, с пурпурными стрекозиными крылышками, ойкнула и упала с рельса. Остальные тут же опустили флаги, цветы и серебристые конфетные фантики. Все воззрились на меня, раскрыв рты, словно кролики на удава.

— Живо! — прикрикнул я, для острастки сверкнув глазами. Несколько козявок начали расстроенно хлюпать носами, а та, у которой юбочка была сшита из желтого березового листочка, разревелась.

— Ну во-о-о-от, — расстроено пропищал кудрявый паренек в коробке из-под махорки, кажется, самый главный в этой компании.

Он чихнул, вытер курносый красный нос кулачком и с трудом слез с рельса. Следом за ним, ревя точно белуги, потянулись все остальные.

— И чтобы я вас здесь больше не видел! — крикнул я им вслед. — Ни сегодня, ни завтра, никогда!

Они не ответили и, шурша, словно мышки, скрылись в сухой траве.

— Какое тебе дело до этой мелочи? — спросил Стэфан.

— Не хочу, чтобы у меня на глазах в небытие отправилось больше трех десятков душ.

— Тоже мне души, — проворчал амнис- Всех в один наперсток уложить можно и другим накрыть. Не понимаю я этих таракашек. Не могут найти себе более легкий способ для самоубийства? Вечно лезут то под поезд, то под трамвай, то на провода пикли.

— Они слишком наивны, добры и доверчивы, чтобы понимать, какую опасность представляют все эти штуки, — вздохнул я, отходя от края.

Я люблю маленький народец. Во всяком случае, большинство из них. Мне неприятно видеть, как погибают эти создания Всеединого. В последние годы их смерть превратилась почти в стихийное бедствие, но окружающим ровным счетом плевать на какую-то едва видимую под ногами мелюзгу, когда есть дела поважнее и покрупнее.

Семь с половиной лет назад я думал примерно так же, но шесть лет размышлений и лицезрения печати Изначального пламени в корне поменяли мою точку зрения. Я понял, что любое дело важно, даже самое мелкое и, на первый взгляд, незначительное. Маленький камешек тянет за собой в пропасть огромные глыбы, и от такого камнепада невозможно укрыться.

Банальный пример? Возможно. Спорить не буду. Вот только моя цель в жизни сейчас зависит не от глыб, а от мелочей. И когда я их наконец-то обнаружу, буду надеяться, что случившийся камнепад похоронит под собой тех, кто так ловко и без спроса перекроил мою жизнь.

Из-за поворота показался поезд. Черный четырехцилиндровый паровоз с выписанными на боках алыми молниями и алыми колесными центрами, пыхтя и сопя, легко тащил за собой вереницу вагонов — синих, зеленых и желтых [11], выплевывая в чистый воздух клубы черного угольного дыма.

— И вот он сошел с небес в пару и дыму, сыпля искрами и воя, точно вырвавшийся из Изначального огня низший, — продекламировал Стэфан.

— Какая-то запрещенная книга? — полюбопытствовал я.

— Речь Князя на предпоследнем военном параде, повествующая о том, что Рапгар не собирается отказываться от своих дальних колоний в угоду шейху Малозана, — рассмеялся амнис.

— А… — протянул я, разом потеряв всякий интерес к цитате.

Поезд, уже полностью сбавив ход, шипя, прополз мимо меня, и я прочитал на двери будки машиниста белые буквы: «Рапгарская северная железная дорога. № 9. Скорый».

Вагоны с лязгом остановились, начало платформы окутало клубами белого пара, и люди посторонились, пропуская выбравшегося из тендера с углем махора. Гигант, измазанный черной пылью от макушки до пяток, сопя, подошел к подводе, на которой его дожидались деревянные ящики. Увалень посмотрел на них, задумчиво пожевал тяжелыми челюстями, почесал одну из двух своих рогатых голов и повернул ее за разъяснениями в сторону паровоза.

Из будки высунулся длиннющий, похожий на гнилую волосатую морковку нос ка-га, обложил помощника трехэтажным загибом, смысл которого заключался в том, что пора отправляться, и вновь скрылся. Махор тяжело, словно слон, вздохнул, повел могучими плечами, подцепил первой парой рук сразу половину груза, а второй — другую половину и, пыхтя от натуги, грузно зашагал к паровозу. Доски перрона под его увеличившимся весом жалобно скрипели.

Я направился к своему вагону — одному из двух, предназначенных для первого класса. На этой станции я был единственным пассажиром, решившим путешествовать до Рапгара с комфортом.

Кондуктор-мяурр, увидев меня, снял фуражку, предупредительно поклонился, блеснув посеребренными усами:

— Пожалуйте, чэр. Я провожу вас до вашего мрряуеста. Следуйте за мной.

— Благодарю вас.

Я прошел за Полуденным [12], гадая, за что его лишили хвоста. Сын Луны [13] мог сделать это по массе причин, но верной я так никогда и не узнаю, потому что спрашивать о подобном, даже если перед тобой слуга, невежливо.

В вагоне оказалось шесть купе, мое было четвертым. Кот распахнул дверь из орехового дерева, отошел в сторону, пропуская меня.

— Чэр позволит взглянуть на его билет?

Я сел на кожаный диван, молча протянул розовую карточку, на которой золотыми буквами была оттиснута девятка с крылышками. Кот достал из футляра, висевшего у него на поясе, серебряные щипчики и пробил корешок.

— Спасибо, чэр. Поезд прибывает на Центральный вокзал без четверти одиннадцать. Если вам что-нибудь понадобится, просто сообщите мрряуне.

Глава 2. ПО СЕВЕРНОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ.

Не успел я разместиться, как прозвучал сигнальный рожок начальника станции, извещающий об отправлении. Спустя секунду раздался длинный паровозный гудок, и поезд тронулся. Я смотрел в окно, наблюдая, как картинка за стеклом все больше и больше сдвигается, проваливаясь назад.

Вот промелькнула платформа, белые домики с алой черепицей, яблоневые сады, и начались желто-охряные, уже убранные поля, изредка перемежающиеся оранжево-алыми рощами. Мы набирали ход, с каждой минутой двигаясь все быстрее и быстрее. «Девятый скорый» на прямых участках пути и при хорошем угле развивал серьезную скорость, и дорога до Рапгара занимала намного меньше времени, чем если бы я воспользовался коляской.

Вагон мягко покачивало, и цветы в хрустальной вазе — темно-бордовые астры — кивали пушистыми головками в такт стуку колес. Купе первого класса было отделано ореховым деревом, покрытым золотистым лаком. Металлические поверхности сияли позолотой, хрустальный бар в углу искрил гранями, когда внутрь заглядывали солнечные лучи.

Здесь было просторно, два кожаных дивана с дутыми спинками напротив друг друга, закругленный стол, накрытый дорогой магарской скатертью, чуть дальше — дверь в душ, шкаф для одежды с резными дверцами, барс напитками. Ради интереса я заглянул туда, оценил подбор хорошего дубового виски, вина кохеттов и жвилья, колониальный кокосовый ром высшего качества, по двенадцать фартов за бутылку, граппа в прозрачном графине и кальвадос. Я вытащил темно-зеленую бутыль с узким хрупким горлышком, взглянул на сине-фиолетовую этикетку.

— Не рано ли начинаешь? — В голосе Стэфана сквозило явное неудовольствие.

— Даже не собирался. — Я стукнул ногтем указательного пальца по запечатанной пробке. — Чисто практический интерес. Кальвадос здесь подкачал. Короткая выдержка в дубовых бочках — слишком резок, на мой взгляд.

Я убрал напиток обратно в бар, закрыл хрустальную дверцу, на которой стекольщик вырезал райских птиц, сел обратно на диван, бросив мимолетный взгляд на свою трость, расположившуюся в специальной подставке, недалеко от стола.

Черное лакированное эбеновое дерево, серебряные кольцеобразные вставки для усиления конструкции и тяжелая серебряная рукоятка-набалдашник в виде головы сварливого старикана. Лысый череп, хитрющие глазки, кустистые брови, острый нос и костлявый подбородок. Старина Стэфан предпочитает именно этот образ, хотя у него в рукаве есть еще несколько, но пользуется он ими крайне редко. Что бы там амнис ни говорил о том, что ему, духу, рожденному Изначальным пламенем, претит физическая оболочка, он очень трепетно относится к своему внешнему виду и несколько раз заставлял очищать металл от черного налета. Мол, тот придает его облику излишне неряшливый оттенок.

Трость, заботящаяся о том, как она выглядит, — вполне обычная вещь в нашем сумасшедшем мире.

Я прошел мимо зеркала, которое на мгновение отразило чэра лет тридцати, с темными, несколько длинными для нынешней моды волосами и пепельно-серыми глазами, облаченного в светло-серый костюм-тройку. Узел на шейном платке немного изменил форму, и я вернул его в прежнее состояние, про себя отмечая, что веки у меня сегодня слишком красные, а морщинки в углах глаз предупреждают любого, что я вот-вот готов рассмеяться, хотя это и не так.

Многие, особенно незнакомые, глядя на мое лицо, считают меня неплохим и несколько ироничным парнем. Это впечатление усиливается, когда я начинаю говорить. Я не люблю повышать голос, и обычно это создает образ некой расслабленности и неопасности. Что меня вполне устраивает.

— Стоило взять с собой вещи, — отвлек меня Стэфан. — Хотя бы маленький дорожный саквояж.

— К чему? — удивился я, откидываясь на приятную кожаную спинку. — Предпочитаю путешествовать налегке. Позже пришлю кого-нибудь за ними к Зинтринам.

Я развернул «Время Рапгара»… В отличие от многих, я предпочитаю начинать читать утренние газеты с последней страницы, той, где публикуют некрологи. На мой взгляд, любая, даже самая горячая новость часа, включая внезапную кончину Князя, или очередное восстание в очередной колонии, или находку очередных сапфировых приисков, может подождать, в отличие от смертей жителей Рапгара.

У меня в этом свой интерес. Я все еще продолжаю надеяться увидеть в списках трех братцев Клариссы, чэров Патрика эр'Гиндо, Мишеля эр'Кассо и чэру Фиону эр'Бархен — членов справедливой Палаты Семи [14], господ старших инспекторов Грея и Фарбо, а также ублюдка Шольца из «Сел и Вышел». Ну и безымянного садовника, будь он проклят Изначальным огнем за погубленную поляну анемонов, что росли возле моего дома с момента основания Рапгара.

Кажется, никого не забыл.

— Ничего? — Стэфан был в курсе моих привычек и моей ненависти.

— Ничего, — холодно ответствовал я и прочел, подражая ленивому голосу Данте, когда тот цитирует фразы из скучной книжонки: — «Добрый сын», «хорошая сестра», «любящий муж». Ни одного мерзавца, подлеца и труса. Эти господа все еще имеют честь дышать воздухом Рапгара в совершенно возмутительных количествах.

Он усмехнулся.

— Что? — тут же спросил я, отрывая взгляд от строчек.

— Ты как хаплопелма [15], мой мальчик. Только жители Паутинки могут столь терпеливо выжидать в засаде. Прошло полтора года, но ты даже не щелкнул жвалами, словно тебе и дела нет до всего этого.

— И?…

— Ты сильно изменился. Перестал играть. Стал менее порывист и более осторожен. Слушаешь, наблюдаешь и не тревожишь гнездо фиосс. Такой, признаться честно, ты мне нравишься больше, чем прежний. Становишься похож на своего деда. Он тоже всегда ждал до последнего.

— Ну тебе лучше знать. — Я растянул губы в вежливой улыбке и вновь уткнулся в газету.

— Эта тактика не сработает, Тиль. Он не объявится, — вкрадчиво сказал амнис.

— Ты о ком?

— О том, кто за всем этим стоит. Иначе ты бы уже хоть что-то узнал. Выжидать он может дольше, чем ты.

Я пожал плечами, скользя глазами по ставшим вдруг невидимыми строчкам. Не хочу и не буду верить в это, иначе моя и без того хлипкая надежда обернется прахом. Порой, просматривая некрологи, я начинаю думать: а вдруг это он, здесь, среди черных букв, оттиснутых на дешевой бумаге печатной машиной? Что гнусная сволочь спряталась за «любящим отцом», или «верным другом», или «храбрым офицером», а я даже этого не узнаю и так и останусь ни с чем. В такие минуты я начинаю испытывать нехарактерные для меня приступы страха.

— Считаешь, что я не прав? — Стэфан не стал отказываться от разговора.

— Верно. Так я и считаю. — За окном плыли пушистые облака и мелькали золотистые деревья. — Потому что семь с половиной лет назад он уже сделал свой ход. Отступать и прятаться поздно. Его ищу не только я. Верю, что Князь лично заинтересован в поисках виновного, а значит, серые ищейки Скваген-жольца работают.

— Тем более. Ты хочешь опередить профессионалов?

— Я? Ничуть, — солгал я. — Что касается их умения работать — сомневаюсь, что они смогут найти искомое по остывшим следам, раз у них не получилось это сделать по горячим. Впрочем, давай закроем тему. Она мне неприятна.

— Как тебе угодно.

Я начал листать газету задом наперед, словно какой-то малозанец.

— Что интересного пишут? — Стэфан всегда был жаден до новостей.

— «Команда университета Йозефа Кульштасса в третий раз подряд выиграла соревнования по академической гребле у университета Маркальштука, проплыв по каналу Мечты от залива Тихой стоянки за рекордное время. Победители отправятся на мировое спортивное студенческое первенство защищать честь родного города», — прочел я спортивную колонку под рисунком восьмерки обнимающихся гребцов.

— Ну да. Ну да. Махать веслами — все же не мозгами шевелить. Лучше бы учились, бездельники!

— Ты похож на сварливого старика.

— Я и есть старик. А от такой жизни вполне можно стать сварливым. Там о грядущих беспорядках и драках в Старом парке между студентами враждующих университетов ничего не сказано?

— Ни строчки, — серьезно ответил я ему.

— Так я и думал. Помяни мое слово, Тиль. К вечеру случится грандиозная буча. Опять побьют все фонари.

— Лучше фонари, чем лица. После предыдущих соревнований было шестеро или семеро погибших болельщиков.

— Это если не считать десятка тех, кто застрелился, проиграв пари, — подхватил Стэфан. — Давно пора запретить все эти игрища. Или же отправить оболтусов на Арену. Если умрут, то с толком.

У амниса было свое мнение о некоторых спортивных состязаниях.

— Кстати, что там с Ареной? — оживился дух. — Сезон ведь открывается на следующей неделе! Не хочешь приобрести билет? Я с интересом окунулся бы в боевой азарт и поболел за Крошку Ча.

— Прости мне мою необразованность, но кто такая Крошка Ча?

— Ты словно и не лучэр. Совсем перестал интересоваться популярными азартными играми. Крошка Ча — это он. Лучший управляющий паровой машиной за всю историю Рапгара. Победил всех соперников. Он уже пять лет является абсолютным чемпионом. Никто против него и не ставит, хотя, если он когда-нибудь проиграет, кто-то озолотится.

— Вам, амнисам, только и надо, что потратить немного фартов ваших хозяев, — неодобрительно сказал я.

— Азартные игры у нас в крови, — не стал отрицать Стэфан. — Но ты же знаешь, мой мальчик, я этим не злоупотребляю.

— В отличие от моего брата, — нахмурился я еще сильнее.

— Не хочешь с ним поговорить?

— Нет. Ты же знаешь, чем обычно заканчивается подобное. Мой кошелек скудеет на пару десятков фартов. Виктор обладает уникальной способностью вытягивать деньги из родственников и спускать их в одночасье.

— Может, начнешь читать с первой страницы? Там все самое интересное.

— И не подумаю! Как тебе новость? «Вчера Городской совет выступил с заявлением, что дьюгони смогли полностью восстановить городскую дамбу, частично поврежденную после весенних паводков и поднятия уровня воды в озере Мэллавэн. Угроза затопления для западных районов Рапгара миновала». Нет, ты слышал? Если бы дамбу прорвало, то половину города смыло точно. Уровень воды в озере выше, чем в море, футов на восемьдесят. Если что и уцелеет, то лишь Холмы да Каскады.

— Что ты хочешь от Городского совета? — делано удивился Стэфан. — Ляпни они что-нибудь неутешительное, и мэр бы раскатал их быстрее, чем Палата Семи раскатала бы его. Дьюгони работали очень неспешно — почти четыре месяца. Если бы летом начались затяжные дожди, как три года назад, дамба могла и не выдержать.

— Ну дьюгоням это как раз все равно. Вода — их стихия. И они не слишком довольны политикой мэра. В последнее время заводы и фабрики Копоти, Сажи, Дымка и Пепелка сбрасывают им в воду кучу дряни. Они уже несколько раз подавали протест в Городской совет.

— Толку-то? — фыркнул амнис. - У детей рыб ограниченное гражданство. Их никто и слушать не станет.

Я посмотрел в окно — мы замедляли ход, подъезжая к очередной станции.

— Они не рыбы, кроме того, Глас Иных и Народная палата [16] на их стороне. И ты не прав, что их не станут слушать. Я уверен, что дамба повредилась не просто так. Несложно предположить, что на этот раз дьюгони ее не доломали. Следующая попытка будет удачнее. Если затопит Кошачий приют, мяурры поднимут такой вой, что даже владельцам фабрик придется прислушаться. Если не к ним, то к Князю. Он благоволит котам. Так что давно пора проводить сливные трубы через Соленые сады в реки.

— По мне, так уж сразу в грунт к тропаеллам. Тогда цветочки мгновенно придумают, как очистить грязную воду от мусора, — Амнис рассмеялся дребезжащим смехом.

На станции мы стояли всего ничего, поезд вновь тронулся, и я углубился в чтение.

— …Что еще интересного? — не выдержал Стэфан минут через тридцать.

— Смотри-ка. Через месяц в город приезжает оперный театр жвилья. Ожидается аншлаг.

— Неужели тебе это интересно? Особенно после той интрижки с балериной? — изумился он.

— Не слишком. Точнее, совсем неинтересно. Но к этому событию обещают наконец-то дотянуть трамвайную ветку до Маленькой страны. А вот это уже куда важнее! — Я перелистнул страницу. — Обострение дипломатических отношений с Малозаном. Очередной виток.

— Кирус? — тут же догадался амнис.

— Верно. Кирус. Попросил у Рапгара помощи в защите меры от малозанских фанатиков. Здесь не хотят поклоняться солнцу. Князь ввел на остров Двадцать четвертый полк легкой пехоты, Семнадцатую роту магической безопасности и отправил к берегам союзника Второй флот. В том числе и броненосцы «Пламя», «Светлячок» и «Чэра Мария-Александра».

— Да ну? Она же была возле Магара! В порту Кальгару.

— И малозанцы, наверное, так думали. И вот тебе сюрприз: недалеко от их берегов — три тяжелых корабля. Того и гляди пальнут по дворцу шейха.

— Как ответил Малозан?

— Пока никак. — Я дочитал заметку, завершившуюся слащавой патриотической чушью. — Но южане непременно обидятся на ввод наших войск и устроят какую-нибудь пакость. Кирус — свободное государство, а не наша колония. Так что действовать следует ювелирно. Не уверен, что наши военные справятся. Вполне возможно, что к зиме начнется война.

— Вся эта защита веры — жалкое прикрытие. И Рапгар, и Малозан порвут глотки за черную кровь, найденную в белой земле острова.

Это точно. Кирус лет четыреста находился под протекторатом южной империи, пока отец нынешнего Князя не посоветовал прежнему шейху отвалить в свою пустыню, к финиковым пальмам, подобру-поздорову. Наши колониальные войска быстро переломили упрямство малозанца, и с тех пор остров свободен и независим, хотя многие его и называют негласной четырнадцатой колонией Рапгара.

Но год назад в горах Кируса нашли то, что назвали черной кровью. Не знаю, что это за дрянь, возможно, она осталась еще с того времени, когда мир населяли предки лучэров, но обнаружили ее исключительно в одном месте — на маленьком острове посреди Срединного моря.

Тут же пошли слухи, что тропаеллы, едва увидев черную кровь, отложили пору цветения на неопределенный срок, заперлись в лабораториях Больших голов и корней с чашелистиками оттуда не кажут. Либо нас в скором времени ждет очередной виток прогресса, от которого и так уже некуда деваться, либо я ничего не понимаю в этой жизни.

Маги тоже заинтересовались неизвестной субстанцией и уже успели сообщить, что потенциал некоторых заклинаний, в особенности тех, что запрещены Палатой Семи и разрешены лишь некоторым Благородным чэрам и алым [17] жандармам, при использовании черной вонючей жижи увеличивается вчетверо.

Разумеется, Малозан тоже захотел припасть к новому источнику власти и могущества, вновь заявил территориальные претензии на остров и начал подтягивать к морским границам крылья армий, впрочем пока избегая открытых нападок и ограничиваясь завуалированными, дипломатическими, оскорблениями.

Эта возня меня не слишком интересовала, поэтому я не стал читать мнения авторитетных людей и уважаемых жителей города и добрался до первой страницы. Где-то минуту изучал огромную надпись с кучей восклицательных знаков, затем с мрачным видом показал ее Стэфану:

— Твой пророк был прав, старая ворона. Все только начинается. Убийца и не думает успокаиваться. Его уже называют Ночным Мясником. Сегодня произошло третье убийство. И ты не поверишь — он все-таки выбрался из Ямы.

— Где? — односложно спросил амнис.

— Восток Соленых садов. Парень, кем бы он ни был, решил не сидеть на месте и отправился в путешествие по Рапгару. Если жандармы его не поймают, он того и гляди доберется до Небес или Золотых полей. Погиб… опять благородный господин. Имя не сообщается. Какое чувство такта! Не думал, что оно есть у наших газетчиков.

— Возможно, кто-то известный. Думаю, еще пара смертей, и серые мундиры Скваген-жольца возьмут под контроль прессу, иначе начнется паника.

— Все к этому и идет. А вот это уже интересно! Слушай. «Как сообщает достоверный источник, рядом с телом убийца оставил некую надпись, но представители западного отдела Скваген-жольца, в том числе и старший инспектор Грей, ведущий это дело, по поручению начальника жандармерии чэра Гвидо эр'Хазеппа отрицают такую информацию. Наш журналист видел, как несколько жандармов несли воду и краску, чтобы смыть надпись, хотя официальные лица Скваген-жольца отрицают и это, отмечая, что воду и краску использовали, чтобы удалить кровь и не пугать местных жителей. Нам остается лишь догадываться о том, какое послание оставил Рапгару жестокий убийца и почему власти скрывают его от общественности».

— Грей ведет дело? Они не найдут даже объедков! Правда, меня больше интересует, не что написал убийца, а как он убил, — заявил Стэфан.

— Говорю же, ты слишком кровожаден. Даже для амниса. — Я, потеряв интерес к газете, бросил ее на стол и встал, решив догулять до вагона-ресторана, находившегося по соседству с моим вагоном.

Разумеется, можно было заказать еду и сюда, но я не люблю попусту гонять людей и Иных, когда что-то можно сделать самому.

В коридоре меня едва не сшибли с ног. Два господина неслись по проходу со скоростью летящего в пропасть паровоза. Один очень походил на представителя народа жвилья — нос с горбинкой, карие глаза и тонкие губы. Одет он был куда лучше, чище и изысканнее своего товарища. Во всяком случае, у меня не полезли глаза на лоб от сочетания несочетаемого. Чего я бы не сказал о его приятеле. Клетчатый потертый пиджак, ало-фиолетовый галстук, желтая рубашка и шляпа, на которой, казалось, основательно потоптался какой-нибудь махор, а может быть, слон.

Мужчина с потным красным лицом втоптал бы меня в ковер, если бы я не успел посторониться. Он, явно разочарованный тем, что случайная жертва ускользнула от него, буркнул в мой адрес нечто нелестное. Жвилья, немного запыхавшись, снял на ходу шляпу, и извиняясь, вежливо улыбнулся:

— П’остите моего д'уга, чэ. Он поте'ял кошелек.

Когда он говорил это, его темные глаза были холодными, колючими и отнюдь не вежливыми, в отличие от его слов. Я знавал такие взгляды — успел повидать их у некоторых заключенных во время своей кратковременной экскурсии в рапгарскую тюрьму. Здесь главное — следить за руками такого человека. Стоит зазеваться — и кусок стали войдет тебе в печень, почку или шею.

Они появились и исчезли, словно выбравшийся из трущоб тру-тру. Я пожал плечами и, тут же забыв о них, дошел до ресторана, выпил кофе и вернулся к себе в купе, где Стэфан начал ворчать, что хочет спать.

Здесь меня насторожил странный шорох из шкафа. Я нахмурился. Крыса в вагоне первого класса — редкое явление. Резко распахнув дверцу, я едва избежал удара стилетом в грудь, отпрянув в последний момент и перехватив тонкое запястье.

Не слишком церемонясь, я рванул руку напавшего книзу, одновременно выкручивая ее, и услышал жалобный вскрик. Пришлось выволочь содержимое шкафа на свет, чтобы рассмотреть того, кто едва не испортил мой пиджак и все, что находится под ним.

«Содержимым» оказалась молодая женщина.

Ее заплаканное лицо было искажено болью, отчаянием и страхом. Впрочем, когда она разглядела меня, там появилась и еще одна эмоция — неземное удивление.

— О Всеединый! — прошептала она. — Вы не они!

— Очень своевременное наблюдение, — сказал я, забирая из ее разом расслабившейся руки стилет. — Не знаю, кого вы ожидали повстречать в моем шкафу, но их здесь нет.

Стэфан благоразумно молчал.

— Отпустите, — попросила девушка и добавила совсем жалобно: — Больно.

Я поразмыслил над ее предложением и, решив, что хуже уже точно не будет — вряд ли в ее сумочке можно спрятать что-то крупнее пилочки для ногтей, — разжал пальцы.

— У вас медвежья хватка, — сказала она, все еще стоя на коленях и растирая запястье. — Простите, чэр. Мне нет оправдания за это нападение. Я увидела, что купе открыто, и подумала, что оно пустует. Я… я… мне нет оправдания… позвольте мне уйти.

Она бросила затравленный взгляд на дверь, ведущую в коридор. Было понятно, что выходить туда ей очень не хочется. Мое решение созрело мгновенно:

— Садитесь, — указал я на диван. — На полу холодно. Девушка поколебалась, нервно коснулась красивой булавки в виде химеры, приколотой к ее жакету, но приглашение приняла, присев на самый краешек.

— Кто вы, чэр?

— Извините мои плохие манеры, леди. Я не успел представиться. — Я постарался, чтобы в моем голосе не было иронии.

— Мое имя Тиль эр'Картиа.

— Эрин.

— Эрин? — Я поднял брови, подразумевая, что должно быть еще.

— Просто Эрин, — сказала она и разрыдалась.

Этого еще только не хватало! Когда начинают плакать женщины, я чувствую себя совершенно беспомощным.

Я протянул ей свой носовой платок и позвал кондуктора, спрятав стилет под газету. Мяурр вопросительно посмотрел на всхлипывающую незнакомку, затем на меня, ожидая разъяснений.

— Эта леди — моя гостья. Пожалуйста, принесите ей чаю и какое-нибудь пирожное.

У него хватило чувства такта не проверять ее билет, решив заняться этим несколько позже. Кот вернулся меньше чем через минуту с подносом, на котором стоял чайник, чашка с блюдцем, кувшинчик с молоком, сахарница и нечто сладкое, воздушное и украшенное кремом — очередная кулинарная драгоценность от поваров жвилья.

Я дал кондуктору несколько фартов, что его полностью удовлетворило, так как кошачья рожа стала совершенно довольной, и он откланялся, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Пейте, — сказал я, наливая в чашку темного чая. — Это вас успокоит.

Эрин благодарно кивнула и улыбнулась. Улыбка у нее оказалась обворожительной. Да и сама девушка, несмотря на заплаканное лицо, надо отдать ей должное, была симпатичной. Утонченное личико с маленьким аккуратным носиком, большие, чистые, прозрачные голубые глаза, густые ресницы, на которых все еще блестели слезы. Карминовые губы казались чуть припухлыми, изящные каштановые завитки волос падали на лоб из-под очаровательной шляпки.

Фигура у этой невысокой прелестницы была преотличной, и со вкусом подобранная одежда лишь подчеркивала это. Узкая юбка-тальер плотно облегала бедра, расширяясь внизу наподобие лилии, консервативный жакет делал талию тонкой, подчеркивая грудь, а узкая сорочка с тугим воротничком и женским темно-кремовым галстуком давали простор для слишком неуемного воображения. Такого, как у меня, например.

— Мне до сих пор страшно. Ведь я едва не убила вас, чэр! — Она поежилась, словно от зябкого ветра. — С моей стороны было очень необдуманно приходить сюда.

— От кого вы прятались? — поинтересовался я. Девушка тут же помрачнела:

— От друзей моего жениха. Моего бывшего жениха. Я разорвала помолвку и сбежала за день до свадьбы, а они поклялись во что бы то ни стало вернуть меня под венец.

Лгала она тоже совершенно очаровательно, и я не верил ни одному ее слову, даже несмотря на широко распахнутые, прекрасные, невинные глаза. Смею надеяться, что Эрин действительно сожалела, что хотела проткнуть меня этой острой штукой, но вся история про жениха не стоит даже самой худосочной лапки фиоссы. Если каждая сбежавшая невеста будет тыкать стилетом в грудь очередного друга суженого, то мужское население Рапгара вымрет в течение года.

— Я не буду досаждать вам своим обществом, чэр эр'Картиа. На следующей же станции я непременно сойду.

Я хотел сказать, что ее общество меня нисколько не утомляет, но не успел. Меня прервали самым бесцеремонным образом.

Дверь едва не слетела с петель, девушка испуганно вскрикнула, вжавшись в стенку, а в проеме появилась красная потная рожа уже знакомого мне амбала, за которым маячил жвилья и еще какой-то усатый уродец, похожий на хорька в человеческом обличье.

— Вот она! — рявкнул красномордый, брызгая слюной, и, не обращая на меня ровным счетом никакого внимания, бросился к Эрин, выхватив нож.

Я с детства не люблю грубиянов. Их вульгарная бесцеремонность и мнение, что можно переть без спросу, всегда утомляют и раздражают. В данном случае я был хозяином этого купе и сам решал, кто будет здесь моим гостем, а кто вылетит отсюда.

Я без всяких экивоков ткнул тростью в живот ворвавшегося мужлана. Тот, не ожидавший от меня столь решительных действий, охнул, согнулся, схватившись за больное место, и округлил и без того выпученные глаза. Мне показалось, что этого мало для того, чтобы он запомнил простую истину — в дверь чужой собственности требуется стучать, поэтому я ударил наглеца серебряным набалдашником по шее, и тот рухнул на пол с достаточно ощутимым грохотом.

Находящийся в дверях жвилья взял быка за рога, выхватив пистолет и направив его мне в лицо. Прищуренные карие, холодные, как у змеи, глаза, напряженный палец на спусковом крючке, темное восьмигранное дуло в пяти шагах от меня — чтобы все это увидеть, мне хватило доли секунды. Сработал не мозг, а мои оставшиеся от предков инстинкты — я принял Облик, отпрянул в сторону, и в этот момент грохнул выстрел.

Электрическая пуля ярко-голубой молнией ударила в стекло, разбив его на сотни мелких осколков, и ворвавшийся ветер подхватил оранжевые занавески. Человек наугад повел дулом, надеясь зацепить меня, но я уже был рядом, рубанул тростью по его руке, пистолет подскочил, и пуля проделала в потолке дыру с рваными краями.

Я швырнул трость, словно копье, в третьего, вновь стал самим собой, схватил стрелка за грудки и выкинул в окно вместе с револьвером и изумленным воплем. Меня нисколько не смутило, что внешне парень выглядел несколько тяжелее и массивнее меня. Все-таки лучэры чуть сильнее людей, так что в моем поступке не было ничего экстраординарного. Надеюсь, что жвилья влетит головой в какое-нибудь дерево, благо мы как раз на полной скорости неслись через лес.

Третий из этой компании — тот самый не понравившийся мне усатый хорек — решил, что отправляться в окно ему совершенно не хочется, и бросился от меня прочь, прижимая к груди левую, поврежденную брошенной в него тростью, руку. Не знаю почему, наверное, исключительно из-за желания отвесить тумака по его костлявому заду, я рванулся следом, на ходу подхватывая Стэфана.

Нагнал я беглеца в соседнем вагоне и тут же отпрянул назад, заметив у него в руке обмотанный медной проволокой револьвер с мерцающим барабаном. В этот миг мимо меня пролетела синяя молния, продырявив дверь тамбура, словно та была из бумаги. И сразу же за ней — вторая. Я отступил подальше и оказался прав. Следующие две пули оставили два рваных отверстия там, где я только что прижимался к стене.

Эти новомодные электрические пугачи — та еще дрянь. Хуже них лишь магнитные винтовки с рельсовыми стволами, совсем недавно поступившие на вооружение Князя. Мой приятель Талер, человек, знающий оружие не понаслышке, говорит, что новые стрелялки совсем скоро причинят нам всем массу неудобств. На мой взгляд — они уже причиняют. Вот прямо здесь и сейчас.

Я не забывал считать, и когда мимо просвистел шестой росчерк, а затем раздался сухой щелчок, выскочил в коридор, желая свернуть человеку шею, прежде чем он поменяет барабан с патронами, но тот меня опередил. Он провел дулом разряженного пистолета по полу, рисуя на ковре черную черту.

— Стой! — заорал Стэфан, но я уже грудью наткнулся на невидимую стену и, отлетев назад, упал на бок.

Меня накрыла волна тошноты, я справился с ней, вскочил, рассерженно тряся головой, но незадачливого убийцы уже и след простыл, лишь хлопнула дверь тамбура.

— Кому говорил «стой»! — рассерженно рычал амнис. - Совсем ослеп, мальчик! Темное начало нарисовано на полу! Такого, как ты. Это может и убить! Хорошо, что он не успел начертить знак полностью, иначе ты бы изжарился!

— И без тебя знаю! — огрызнулся я, все еще ошеломленный тем, что столкнулся с одним из изначальных магов, и раздосадованный, что эта сволочь умудрилась сбежать.

Я с мрачным видом посмотрел на черные полосы, испортившие прекрасный магарский ковер. Незаконченный логос и цапля, вписанная в многоугольник, — точно такая же печать Изначального огня, правда горящая, когда-то лишила меня свободы на долгие годы.

Я поднял с пола свою шляпу, на ходу отряхнул испачканную тулью, водрузил себе на голову и поспешил назад. С этой глупой погоней я непростительно забыл об Эрин.

В моем вагоне из соседних купе выглядывали испуганные, побледневшие пассажиры, все спрашивали друг у друга, что произошло и почему стреляли. Кондуктор-мяурр со вздыбленной шерстью и выпушенными когтями пытался их успокоить. Мне он тихо сказал:

— Простите, чэр, но на станции придется вызвать жандармов.

Я остался бесстрастен. Заглянул в свое купе. Красотка Эрин пропала, а красномордый здоровяк лежал с воткнутым ему в сердце стилетом.

Глава 3. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ВОКЗАЛ.

— Сегодня не твой день. Один идиотский поступок за другим.

— Ты злишься потому, что тебе не дали выспаться? — Я чувствовал раздражение от всего случившегося.

— Нет! Я злюсь исключительно из-за того, что ни один из этих криворуких господ тебя не убил! Иначе я бы давно уже обрел свободу и не торчал здесь с таким…

— Осторожнее, амнис! — В моем голосе появилась сталь. — Я не в настроении.

— Извини… хозяин, — тут же сбавил тон Стэфан. — Но разве ты не видел, что девушка та еще штучка?

— Видел. Если она невеста, а те грубые ребята — женихи, то мне становится страшно за таинство брака.

Нападение, попытка убийства, стрельба, маг и убийство — и это все за неполных десять минут. Таинственная Эрин появилась и тут же исчезла, оставив после себя труп одного из своих преследователей. Кто она на самом деле? Чего хотела? От кого убегала? Кто на нее напал? И почему она так внезапно ушла?

Можно строить догадки до бесконечности, но все они — песчаные замки на морском берегу. Ответов я все равно не получу. Лучшим вариантом было бы забыть это маленькое дорожное приключение как можно скорее. Выкинуть из головы всю случившуюся суету, как жвилья через окно.

Но у меня не слишком получалось. Во-первых, я по природе своей любопытен. Во-вторых, крошка Эрин привлекла мое внимание. Она была интересной. Казалось, в этой девушке есть что-то такое… живое, что ли? Да, пожалуй, именно это слово. Рядом с ней впервые за семь с половиной лет я почувствовал, что пробуждаюсь и становлюсь прежним собой. Тилем эр'Картиа. Таким, каким его знали до событий, случившихся на вилле «Черный журавль».

Эрин, таинственная девушка с карминовыми губами, была слишком непохожа на Клариссу и дам из высшего света. И, признаться честно, мне бы хотелось увидеть ее еще раз.

Я достал часы, покачал их на цепочке перед глазами, глядя на гравировку на крышке.

«Тилю, в которого я всегда верил, несмотря ни на что. Дядя».

Порой я чувствую себя большим подлецом. Я принял подарок, но так и не нашел в себе сил прийти и извиниться перед ним за те слова, что сказал ему после того, как славный судья Дикстоун огласил решение Палаты Семи.

Откинув крышку, я посмотрел на стрелки. Никогда не опаздывающий «Девятый скорый» впервые за свою историю задерживался на несколько часов.

После случившегося паровоз остановился на первой крупной станции — Лайльеге, и за дело принялись господа из Скваген-жольца. Перво-наперво они все оцепили, провели тщательную проверку, но Эрин и усатого мага и след простыл. Оставалось лишь предполагать, как им удалось покинуть несущийся на всех парах поезд.

Синие мундиры допрашивали пассажиров, в том числе и меня. На мое счастье, кондуктор подтвердил, что я всего лишь жертва обстоятельств и не причастен к убийству того господина. Пока поезд стоял, рабочие со станции успели поменять стекло в моем купе, убрали труп, вынесли окровавленный ковер. Машинист ка-га шипел и плевался кипятком почище парового котла.

— Возмутительно! — верещал он, подпрыгивая перед жандармом и явно считая, что это действие придаст ему значительности. — Такая задержка! Дайте! Дайте справку с печатью, иначе профсоюз оторвет мне голову!

Стэфан тихонько фыркнул, возвращая меня к действительности.

— Что? — не понял я, перестав смотреть в окно.

— Тот жвилья. Его глаза. Клянусь Всеединым, они были крайне изумленными, когда ты принял Облик. Он явно не ожидал от тебя ничего подобного, мой мальчик.

Надо думать. Каждого жителя Рапгара с самого детства учат одному простому правилу — по возможности не задирать лучэров с красными и янтарными глазами. Это старая кровь, сохранившая в себе память предков и, в отличие от остальных Детей Мух [18], способная использовать и Облик, и Атрибут. Лишь Всеединый знает, кем они станут, когда вы нападете, и что они с вами сделают.

Все остальные чэры — свежая кровь, дети лучэров и людей, утратили древнее знание. И с ними можно уже не быть настолько вежливыми.

Мои глаза не алые и не желтые — они пепельные, но кровь моего отца оказалась сильна. У меня есть мой Облик и есть Атрибут. Конечно, им далеко до того, что имеется у Данте или того же Князя, но порой и этого достаточно, чтобы выиграть схватку. К примеру, в такой день, как сегодня.

Я выглянул в окно.

Мы уже проехали окраины Рапгара и Вольный город и теперь, миновав разветвление железнодорожной колеи, уходящей налево, к туннелю, проложенному под Холмами, приближались к вокзалу.

Рапгар, это огромное чудовище, раскинувшееся на двух берегах морского фьорда и окрестных островах, западной оконечностью упирающееся в пресноводное озеро Мэллавэн, вырастал из-за горизонта бесконечными домами, дорогами, постройками и трубами далеких заводов и фабрик. Наш славный город — это одна большая братская могила мертвых, не совсем мертвых, не слишком живых и тех, кто делает вид, что он жив.

Он притягивает и отвращает одновременно. Столица страны многогранна, словно раздавленный калейдоскоп, из которого высыпались разноцветные стеклышки — зеленые, синие, красные и черные. Все вперемешку. Здесь можно найти настоящее сокровище и смрадный мусор, уютный уголок и отвратительную ночлежку, отыскать друга и обрести массу врагов, начать новую жизнь или же распрощаться с ней навсегда. Рапгар — страна множества рас, королевство богачей, царство нищих, мир пара и электричества, пропахший гарью, порохом, испражнениями скангеров, утонченными духами, свежим морским бризом, Королевством мертвых и персиковыми садами.

Районы Иных, плотно застроенные, с теснящимися друг к другу домами, темными крышами, серыми стенами, высокими шпилями старой застройки тянулись по обе стороны от железной дороги. Здесь, как всегда, царили оживление и сутолока. Люди и нелюди спешили по своим делам, торговали и заключали сделки. Наперегонки с поездом отправились несколько фиосс. Судя по бледным полоскам на брюшках — совсем еще дети, каким-то чудом умудрившиеся вырваться из-под назойливой опеки родного роя.

Пузатый молодняк, весело жужжа, летел рядом с моим вагоном. Один из них заметил, что я наблюдаю за этой гонкой, помахал мне черной лапой и растянул зубастую пасть, что означало дружелюбную улыбку. Я помахал в ответ, и он, довольный вниманием, поднажал еще сильнее, надеясь если и не обогнать паровоз, то хотя бы позлить машиниста ка-га.

Они отстали от «Девятого скорого», лишь когда начался университетский район Маркальштука — ухоженный, с подстриженными газонами и золотыми парковыми рощами — прекрасный оазис среди диколесья южных районов Рапгара. Гордость университета — огромная обсерватория, купол которой в хорошую погоду был виден даже с противоположного берега, — на секунду закрыла собой половину неба, а затем сгинула, уступив свое место университетским корпусам.

— Ты хотя бы осознал, что тебя могли убить? — нарушил молчание Стэфан.

Я хотел ему ответить, что как-то поздно трепыхаться по поводу собственной смерти, но решил не раздражать по-пустому.

— Внимание жандармов тебе ни к чему, — продолжал давить амнис.

— Перестань! — отмахнулся я от него. — Ничто в этом мире не способно испортить мою репутацию. Нечего уже портить.

Поезд тем временем выехал на мост Разбитых надежд — самый длинный и высокий в Рапгаре. Он соединял южный берег с Сердцем — крупным островом, который был связан с другими, более мелкими островами и северным берегом. Висячий мост построили почти двадцать лет назад, и тогда никто не верил, что это огромное стальное сооружение длиной почти в полторы мили, с уходящими в воду опорами, взлетающими на недосягаемую высоту алыми крыльями и натянутыми стальными тросами, горящее ночью электрическим светом, — простоит хотя бы день. Но он выдержал, несмотря на то что до сих пор казался многим слишком изящным, хрупким и воздушным.

Кроме железной дороги по мосту проходила и обычная — для экипажей и пешеходов. Предприимчивые ка-га обо всем позаботились и постоянно тянули плату из города за право пользования своим детищем. Уже пару раз случались ситуации, когда мэр пытался протащить в Городском совете предложение о национализации важного для города объекта. Но Глас Иных и забастовки ка-га, а также недовольные акционеры из числа уважаемых жителей Рапгара на корню пресекали эти попытки градоначальника перевести денежный поток в свои руки.

Впрочем, мост Разбитых надежд так назывался не потому, что он не рухнул в первый же час после завершения строительства, на чем букмекеры потеряли кучу наличности. И не оттого, что у мэра так и не получилось взять власть над этой золотой жилой. Просто последние двадцать лет прыжок с моста — чаще всего используемый способ расстаться с жизнью.

Сюда приходят все — проигравшиеся в Яме, несчастные влюбленные, лишенные гражданства, потерявшие работу, расставшиеся со всеми надеждами и просто уставшие от сумасшествия нашего мира.

Четыре с небольшим секунды свободного падения — и покойника, если тому повезет попасть в течение и всплыть, через несколько дней баграми вытаскивают из воды лодочники или жандармы. Или же, если они не поспешили, набежавшие скангеры или выползший из темной норы тру-тру оприходуют несвежее мясо по-своему. Падальщики и людоеды чувствуют мертвых гораздо лучше, чем живые.

Далеко на западе в голубоватой дымке виднелась широкая серая ребристая полоса — дамба дьюгоней, отделяющая огромное озеро Мэллавэн от фьорда, вода в котором была чем дальше от преграды, тем солонее. Перед дамбой раскинулся низкий, застроенный домами длинный остров. Я бы на месте жителей его районов — Паутинки, Хвоста и Гетто Два Окна — нервничал. Чуть ли не каждый год газеты писали, что по всем математическим расчетам выстроенная дьюгонями плотина не выдержит напора воды и зальет Рапгар по крыши. Если такое случится, то Паутинка и иже с нею утонут первыми в течение нескольких минут.

Правее от дамбы располагались самые грязные заводские и фабричные районы. Очаровательная четверка: Пепелок, Дымок, Сажа и Копоть. Я в жизни там не был и надеюсь, что никогда не попаду, так как у меня нет запасных легких.

Многочисленные трубы предприятий, работающих на благо города и страны, пачкали небо бесконечными столбами дыма самых странных и нелепых цветов, вплоть до алого и зеленого. При ясной погоде, когда начинался закат, из-за этих выбросов в воздух солнце окрашивалось во все оттенки радуги, а его лучи создавали и вовсе не виданные оптические эффекты. Боюсь, таких перемешанных палитр не мог бы изобрести даже воспаленный мозг лунатика, который обожрался наркотика мяурров.

На счастье жителей Рапгара, роза ветров, властвующая над городом, была такова, что весь дым сносило на запад, на озерный край и начинавшиеся за ним леса. В противном случае вся столица давно бы успела зарасти сажей и провонять вплоть до старых катакомб.

Мы миновали мост, под которым спокойно проплывали корабли, и въехали в Сердце — деловой центр Рапгара, пристанище крупных банков, представительств компаний, посольств, магазинов, Академии доблести и Скваген-жольца. Дома здесь были не в пример выше, красивее и чище тех, что остались на южном берегу, а улицы широки и просторны.

Поезд начал замедлять ход, миновал небольшой туннель, проложенный под проспектом, где располагался любимый ресторан Данте, и не прошло и двух минут, как мы оказались на Центральном вокзале.

Вагон остановился у перрона, я встал и уже собирался покинуть купе, когда мое внимание привлек маленький желтый лоскуток, торчащий между спинкой и кожаной подушкой дивана, на котором недавно сидела Эрин.

— Что это? — нахмурился я, подошел поближе, и в руках у меня оказался женский шелковый платок.

Он был канареечно-шафранным, с витиеватыми оранжевыми разводами и едва уловимо пах духами Эрин — красный мандарин, ваниль и свежесрезанные цветы.

— Забыла, когда убегала в спешке? — высказал предположение Стэфан.

— Тогда бы он просто лежал на сиденье. Или на полу. Нет. Она его спрятала. Разве не видишь?

— Вижу. Но не понимаю. Что ценного в обычном, пускай и шелковом, платке?

— Если бы я знал. Но Эрин, похоже, опасалась держать его при себе. — Я посмотрел ткань на свет, но ничего интересного не нашел, немного подумал и убрал вещь в карман брюк.

— Что ты делаешь? — тут же забеспокоился амнис.

То, что считаю нужным. Здесь он точно пропадет. Возможно, мне когда-нибудь представится возможность встретиться с ней еще раз.

— Глазам своим не верю! — Если бы у Стэфана были руки, он бы ими непременно всплеснул. — Ты решил, что не стоит забывать эту смазливую убийцу!

— Ну здесь, положим, надо разобраться, — неохотно ответил я, направляясь к выходу. — Ее стилет в груди того жмурика еще ничего не значит.

Я распрощался с поклонившимся кондуктором и неспешно пошел по перрону, стараясь избегать сутолоки, устроенной пассажирами, и носильщиков с телегами, нагруженными чемоданами, коробками и корзинами.

К запаху смолы от шпал здесь примешивались ароматы ванили, корицы и сдобы. Чуть дальше, прямо на перроне, мальчишка из народа кохеттов торговал булочками.

Десять платформ вокзала были накрыты застекленным куполом, сквозь который проникал дневной свет. Под куполом мелькали крылатые тени — голуби и носящиеся по делам и поручениям фиоссы. Они благоразумно не залетали в основное здание вокзала, не желая сталкиваться со своими вечными врагами — хаплопелмами. У двух этих рас были стародавние счеты, и, зная некоторую вспыльчивость хапл, поведение фиосс можно было назвать очень разумным.

— Не люблю этот вокзал, — между тем ворчал Стэфан. — На месте прекрасного дубового парка и фонтанов Городской совет выстроил это убожество, сделанное из стекла, кирпичей и стали. Теперь оно смотрится как какая-то язва на Сердце. Чем политикам не угодила прежняя стоянка паровозов?!

— Не приукрашивай, — попросил я его. — Старый вокзал очень давно не справлялся с людским потоком. Хорошо, что построили новый.

— Тебе же хуже. Теперь приходится добираться до дома через половину города.

Возле паровоза я стал свидетелем безобразной драки между тремя ка-га. Двое чиновников с золотыми цепями членов профсоюза, сопя, мутузили вопящего и размахивающего справкой машиниста опоздавшего поезда.

Ка-га похожи на толстых, объевшихся кротов, которые не смогли проглотить большую морковку, и теперь она торчит у них из пасти. Эти ребята ростом чуть выше моего пояса, приземистые, с лоснящейся, покрытой складками, черной шерстью, с широченными розовыми руками, маленькими поросячьими глазками и длиннющим носом, который как раз и похож на морковку.

— Я тебе такую справку покажу! — пискляво вопил один из чиновников, пытаясь пнуть машиниста короткой ножкой. — Репутация всей железной дороги мяурру под хвост! Акции компании упали на четырнадцать пунктов!

Машинист, понимая, что бумажкой с печатью делу не поможешь, ловко саданул представителя компании «Железные дороги Рапгара» по носу.

— Ах вот ты как?! — взвизгнул тот, и началась форменная свалка.

Вокруг стали собираться зеваки, подбадривая драчунов выкриками и смехом. Дерущиеся ка-га — зрелище довольно забавное. Несколько фиосс, оставив дела, сели на окрестные фонари, решив насладиться бесплатным представлением. Какой-то человек с карандашом, как видно, журналист одной из газет, строчил в блокноте, в красках описывая драку.

Я вошел в зал ожидания вокзала, где на огненном табло горели данные обо всех отправляющихся сегодня поездах. Людей и нелюдей здесь тоже было достаточно, но, по счастью, обошлось без толчеи.

Привычно подняв взгляд к куполообразному потолку, я увидел двух хаплопелм, находящихся на службе у Скваген-жольца и патрулирующих вокзал. Эти прекрасные создания — лучший гарант отсутствия преступлений. Ни один карманник, вор и убийца не решится заниматься своим ремеслом под взглядом множества глаз огромных пауков.

Мне показалось, что одна из хапл смотрит на меня. Вот уж кого не люблю, так это жителей Паутинки, даже несмотря на то, что это лучшие солдаты в гвардии Князя. Хаплопелмы — крайне агрессивные и жестокие существа. А когда над тобой нависает озверевший паук восьми футов в высоту и четырнадцати футов в длину, с огромными жвалами и скоростью, в три раза превосходящей скорость охотящегося мяурра (а это о чем-то да говорит!), — надо быть начеку.

Впрочем, следует отдать должное — хаплы редко нападают первыми, конечно, если ты не являешься представителем народа фиосс или кровососов завью. Пауки не любят летающих существ.

— Осторожно! — поспешно сказал Стэфан, и через секунду передо мной уже находилась спустившаяся с потолка хаплопелма.

Огромная головогрудь с четырьмя большими, мохнатыми, суставчатыми лапами, маленькое пузатое брюшко, две пары коротких проворных «ручек» с двумя когтистыми пальцами и очень внушительные хелицеры и педипальпы [19], каждая из которых заканчивалась острым ядовитым когтем. Вся хапла, а, судя по насыщенному кобальтовому цвету, это оказалась самка, была покрыта толстым слоем волосков, очень похожих на шелковистую шерсть.

В общем, очаровательное зрелище, особенно для неподготовленных умов. Даже если заглянуть в каждый из шести блестящих агатовых глаз, никогда не поймешь, что на уме у этого существа. Оставалось лишь надеяться, что тебя не перепутали с мухой.

Она раскрыла страшные жвалы, и я услышал:

— Чэр эр'Картиа? — Тихий шелест исходил из ее утробы.

— Совершенно верно, — сказал я, глядя ей прямо в «лицо». В общении с сотрудниками Скваген-жольца до поры до времени следует сохранять вежливость.

— Следуйте за мной… Пожалуйста.

Решив, что этого достаточно, она развернулась на месте и с изяществом трамвая поперла вперед, заставляя посетителей вокзала пошевеливаться и расходиться в стороны, уступая дорогу.

Мне не оставалось ничего иного, как идти следом, хотя, конечно, можно было спросить, в чем дело и куда меня ведут. Но проще и быстрее дойти, чем пытаться препираться с кобальтовой красавицей. Я не слишком-то спешил, и хаплопелма сбавила прыть, приноравливаясь к моей походке.

Мы прошли весь зал насквозь и оказались на улице, напротив большой площади Сумок. Здесь меня ждал старший инспектор Фарбо. Он нисколько не изменился за годы, что мы не виделись. Все те же широченные плечи, едва помещающиеся в дешевый полосатый пиджак, бульдожья морда, заросшая редкой рыжеватой щетиной, и проницательные голубые глаза, сверкающие из-под полей надвинутой на лоб шляпы.

— Старший инспектор, — холодно приветствовал я его, не сочтя нужным касаться шляпы. — Какая честь.

— Чэр эр'Картиа, — прогудел Фарбо. — Доброго дня. Простите, что пришлось искать с вами разговора столь оригинальным способом. Я боялся, что вы воспользуетесь другим выходом и мы с вами разминемся.

Я сделал вид, что поверил в эту чушь. Цепной пес Скваген-жольца вполне мог встретить меня возле поезда, раз уж ему так хотелось побеседовать. Для этого ровным счетом ни к чему было отлавливать меня с помощью хаплопелмы. Фарбо знал, что делал — не упустил возможности мне досадить, к тому же его, в отличие от паучихи, я мог бы и проигнорировать.

— Благодарю вас, офицер, — сказал он, отпуская хаплу, и та бесшумно скрылась в здании вокзала.

Эдакое чудовище на службе порядка и закона Рапгара.

— Не желаете пройтись? — Старший инспектор приглашающим жестом указал в сторону площади.

Фарбо старался показать свою любезность, но и я, и он знали, что друг друга нам обмануть не удастся.

— К сожалению, у меня нет на это времени, — сказал я. — Если вас что-то интересует, то я предпочел бы разобраться с этим как можно скорее.

— Ну что же, — не стал спорить инспектор и вытащил потрепанный блокнот. — Давайте здесь, раз вас это не смущает. Наши сотрудники успели передать сообщение в Скваген-жольц о случившемся в «Девятом скором». Как я понял, вы были свидетелем произошедшего. И в вас, кажется, даже, — Фарбо заглянул в блокнот, — стреляли.

— Совершенно верно.

— Хотелось уточнить — именно поэтому вы убили одного из нападавших?

Я посмотрел в его хитрые глаза и улыбнулся:

— Нет. Такого не было. Думаю, свидетели подтвердят мои слова.

— Конечно. — Он что-то зачеркнул. — Но стоит решить все неясности и недомолвки сразу. Прежде чем газеты разнесут эту информацию по городу. Преступление слишком громкое, чтобы мы могли его скрыть. У вас есть какие-нибудь заявления, чэр? Быть может, что-нибудь еще вспомнили?

— Увы, нет. Всю надлежащую информацию я оставил жандармам.

— Жаль. — Он захлопнул блокнот, убрал его во внутренний карман пиджака. — Ну что же — не смею вас больше задерживать.

Я, не прощаясь, пошел своей дорогой, но инспектор меня тут же окликнул:

— Чэр эр'Картиа. Откуда вы приехали?

— Это имеет значение? — надменно поинтересовался я, размышляя, почему он вдруг решил проявить такой интерес.

— К случившемуся в поезде? Нет. Просто, для отчета.

— Был на охоте в поместье Зинтринов.

— То есть прошлую ночь вас не было в Рапгаре?

— Верно. — Я прищурился. — Странный вопрос.

— О! Ничего странного. — Человек натужно и неестественно рассмеялся. — Просто стараюсь понять картину целиком.

Фарбо врал, меня это, разумеется, насторожило, но узнать я все равно ничего не мог. Этот старший инспектор, несмотря на кажущуюся доброжелательность, гораздо хуже своего более резкого приятеля — Грея.

— Мы обещаем разобраться с этим делом. Синий отдел Скваген-жольца взял его под свой контроль.

— Отрадно слышать. Значит, настоящий преступник окажется в ваших руках совсем скоро.

Я специально выделил слово «настоящий», и его лицо стало уже не таким улыбчивым. Никто, даже такая хитрая, черствая гадина, как Фарбо, не любит, чтобы ему тыкали в нос ошибками прошлого.

Особенно если они дурно пахнут.

Глава 4. ДОМ НА УЛИЦЕ ГИАЦИНТОВ.

— Мне не нравится эта встреча, — сказал Стэфан, когда я пересекал площадь Сумок. — Он не случайно здесь оказался.

— Знаю, — мрачно ответил я, пропуская двух прогуливающихся дам с зонтиками от солнца. — Я считал, что Фарбо вместе с Греем. А его интерес и правда не случаен. Постараюсь узнать у Влада, что к чему.

— Так он тебе и расскажет.

— Ну он все еще чувствует свою вину за то, что сделал. Так что я бесцеремонно собираюсь этим воспользоваться, — сказал я, рассматривая свои руки в кожаных перчатках.

— Хотелось бы мне взглянуть на то, как ты выбиваешь информацию из палача Скваген-жольца! — рассмеялся амнис.

На небе появились тучки, но людей на площади оставалось достаточно. Все магазины работали допоздна, кафетерии были открыты, и ни одного свободного столика в округе не виделось. Площадь Сумок, хоть и была привокзальной, пользовалась у горожан популярностью.

Жители Рапгара что-то горячо обсуждали, спорили, пили кофе, глазели на высокое терракотовое здание с тремя шпилями, возвышавшееся над всем Сердцем. Несмотря на то что Скваген-жольц, берлога жандармерии, был на противоположной стороне острова — казалось, что до него каких-то двести-триста футов.

— Ночной Мясник! Уже третья жертва! Город в опасности! — кричали разносчики газет. — Новый специальный выпуск «Срочных новостей»! Интервью со старшим инспектором Греем!

Газеты пользовались спросом, и не проходило полминуты, чтобы кто-нибудь из прохожих не покупал номера, сляпанного на скорую руку на некачественной желтой бумаге.

Довольно большая толпа собралась у фонтана, изображающего первого Князя, молотом выбивающего живительный источник жизни из земли. Там ораторствовал очередной, Всеединый знает какой по счету, пророк нашего несчастного, раздираемого противоречиями города. Он начал нести чушь меньше минуты назад, но послушать его уже хотели многие, потому что долго ему поговорить не дадут — за жандармами даже посылать не надо, сами скоро будут. Представителей секты Свидетелей крови — а парень, судя по багряным одеждам, был как раз из них — Скваген-жольц не жалует.

Секта ратует за отмену власти лучэров и Князя над страной и передачу правления людям, как более чистой и не запятнавшей себя крови. Всех остальных, непохожих на них, предлагалось понизить в правах и лишить гражданства. Свидетели с удовольствием хлебали замешенный на политике бульон большой ложкой расовой нетерпимости и расплескивали его на всех желающих. Обычно раз в квартал серый отдел Скваген-жольца устраивал облаву и чистку, отправляя состоящих в секте за решетку, но спустя какое-то время появлялись новые фанатики. Этот яд нельзя было вытравить никаким способом. Разве что поймать лидера оппозиции, даму, скрывающуюся за прозвищем Багряная леди, но жандармам и шпионам уже пять лет не везет напасть на ее след.

— Когда мир был юн, пришли они из Изначального огня!

И были их глаза красны, а деяния безумны, и подчинили темные твари всех разумных существ на земле, управляя демонами, амнисами и другими чудовищами!

Я заметил в толпе еще нескольких фанатиков — их легко определить по безумному взгляду и той гадливости, когда они смотрят на тебя или на представителя любой другой расы, отличающейся от человеческой.

— Властвуя тысячи лет, наводя жестокий порядок, убивая всех, кто был против них, темные твари сковали этот мир оковами рабства! А затем ушли обратно в Изначальное пламя и слились с ним в единое целое, оставив властвовать после себя своих потомков — мерзких, неугодных Всеединому лучэров!

Угу. Как же. С учетом того, что темные твари и Всеединый — одно и то же лицо и создал он не только лучэров, но и всех остальных, — история, рассказанная парнем в багряном, выглядит ужасно смешной.

— Он наделил их Обликами и Атрибутами, чтобы с их помощью они управляли нами и считали всех своими рабами!

Многие в толпе загомонили, закричали, замахали руками, засвистели и заулюлюкали, несогласные с этими словами. Кто-то предложил залезть на фонтан, стянуть оттуда психа и как следует его проучить. Но другие на них зашикали, желая послушать, что тот скажет дальше. Впрочем, были и такие, пускай и в меньшем количестве, кто согласно кивал, поддерживая оратора.

— Но приходит рассвет! Рассвет эры людей! И солнце свободы по имени Багряная леди указало путь всем ненавидящим Детей Мух гражданам! Настанет час, когда мы возьмемся за оружие и столкнем старую власть и всех, кто поддерживает ее, в Изначальное пламя! Князь и те, кто протягивает ему руку, давят истинную, чистую кровь людей! Грядет! Грядет новая война с мирным и дружественным Малозаном за черную земную жижу, оставшуюся от темных тварей! А кто будет гибнуть на земле Кируса за власть потомков чудовищ? Лучэры? Нет! Мы! Люди!

Угу. Люди. Но в первую очередь мяурры и хаплопелмы — они всегда в наших передовых отрядах. И не тебе, любезный господин, говорить о том, что лучэры прячутся за чужими спинами. Этого никогда не было и не будет! Мы такие же граждане Рапгара, как и все остальные.

Я решительно начал протискиваться сквозь толпу, чтобы снять этого урода и совершенно не по-чэровски затеять грязную уличную драку.

Он, словно почувствовав это, протянул руку в мою сторону и заорал, брызгая слюной:

— Ты! Благородный чэр! Твой отец, словно завью, пил кровь из трудового народа! Он такой же ублюдок и чудовище, как ты!

Неважно, кем был мой отец. Важно, каким я его помню. И он не был похож на чудовище. Я хотел сказать это безумцу, когда буду ломать его кости, но в этот момент подоспели запоздавшие синие мундиры, сделавшие за меня всю черную работу.

Разумеется, сторонники сектанта пытались им помешать, но пущенные в ход дубинки успокоили самых активных. Я заметил, что один из фанатиков в толпе держит руки в карманах и сквозь ткань его одежды тускло просвечивает голубой свет. Готов поставить четверть своего состояния, что там револьвер с электрическими пулями.

Так и оказалось. Когда он выхватил оружие, я уже был рядом и с удовольствием воспользовался тростью, выместив на нем свое дурное настроение и ногой отбросив оружие подальше. На помощь незадачливому стрелку подбежал другой участник секты, но его скрутило зелеными жгутами и что есть сил несколько раз ударило о брусчатку.

Я снял шляпу и благодарно кивнул мужчине в черном мундире с золотыми эполетами — военному магу из Академии Доблести. Офицер также ответил мне кивком.

С другой стороны площади раздались выстрелы — кто-то из сектантов пытался скрыться и заставить жандармов оставить погоню. В поднявшейся суматохе он едва не улизнул, но его в три удара сердца догнала выглянувшая из вокзала на шум кобальтовая хаплопелма. Беглецу удалось попасть в нее, но это не смутило сотрудника Скваген-жольца. Прыжок, укус — и идиот забился в судорогах.

— Яд? — поинтересовался я.

— Не думаю, чэр. Разве что он ее очень разозлил. Скорее всего, парализовала, — сказал маг в черном мундире. — Пойду, посмотрю ее рану. Было приятно иметь с вами дело.

— Удачного дня, — пожелал я, отправляясь своей дорогой и давая возможность остальным зевакам насладиться зрелищем и пообсуждать проворство паука.

— Не знаю, на что они рассчитывают, давая каждый раз такое представление, — проворчал я, выходя на прямую улицу Катафалков. — Такое впечатление, что резервы Багряной леди безграничны.

— Лучше пусть проповедуют, чем взрывают, — не согласился со мной Стэфан. — Впрочем, эти люди, в отличие от секты Детей Чистоты, не так безобидны. И рано или поздно они дойдут до чего-нибудь более серьезного.

— Они уже совершали политические убийства. Хорошо, что серые мундиры Скваген-жольца смогли накрыть ту ячейку.

— Слишком поздно, на мой взгляд — многих-то все равно убили. Ты решил идти домой пешком?

— Нет. Хочу взять коляску на противоположном конце улицы.

— Ну слава Всеединому, что не трамвай. Я бы на твоем месте не слишком спешил в родную обитель.

— Почему? — удивился я, рассматривая в витрине горшки с цветами из дальних колоний.

— Анхель должна быть в ярости, что ты не взял ее с собой. Если она только узнает о твоих приключениях…

— Не узнает. Если, конечно, ты не расскажешь.

— Я-то не расскажу. Но она узнает. И будет в ярости. Я расстроено цокнул языком.

— Что же. Приложу все усилия, чтобы помириться с ней как можно быстрее.

— Было бы очень хорошо, если бы ты так сделал. Потому что в твоей беспечности, как всегда, обвинят меня.

У одного из домов я увидел представителей маленького народца. Рыжие и очень чумазые малышка и малыш, обряженные в конфетные фантики и сшитые из газет башмачки, пели песенку, прося подаяние:

— Во-о-от идет хаплопелма по горо-о-оду. Охотится-а-а на фио-осс, — тоненьким голоском пела крошка, трогательно сложив ручки.

— Думала, что мухи! — подхватил ее партнер.

— И во-во-о-от она на-апала на большой трымнывай! И съе-ела его-о-о!

— Думала, что муха! — уточнил малыш.

— А в трымнывае еха-ал пи-икли-и-и! И ужалил хапло-пелму мо-о-олнией!

— Дума-ал, что муха!

— А хаплопелма поду-умала, что это муха то-о-оже!

В маленькой шляпе совсем не было денег, что и неудивительно, если учесть их репертуар и тихие голоски. Я бросил туда один трестон, чем вызвал целую бурю восторга и писков, которые не прекращались, пока я не свернул за угол.

Дорога в коляске с поднимающимся верхом, запряженной парой лошадей, заняла у меня минут сорок. Проехав Сердце насквозь, по мосту Бунтарей экипаж перебрался на остров Пустоголовых, а уже с него на северную, материковую часть Рапгара.

Мой дом расположен в южной части района, который называется Олл. Улица Гиацинтов — это замечательное тихое место, территория частных домов и особняков, окруженная множеством вязов и практически изолированная от той суматошной и безумной жизни, что властвует в более многолюдных частях Рапгара. Олл — маленький островок в штормовом океане. Жить здесь удобно, приятно и в большей степени легко.

Разумеется, это не Золотые поля, элитное местечко наших небожителей: прославленных офицеров, известных звезд оперы и театра, святых клириков, успешных магнатов, ярких политиков, игроков на бирже, ловких дельцов, счастливых наследников и всех тех, кто смог дотянуться до удачи, схватить ее и удержать при себе, несмотря ни на что. На Золотых полях неважно, кто ты — лучэр, человек, мяурр или даже скангер. Пока у тебя есть деньги и ты на коне — все двери для тебя открыты. В противном случае — добро пожаловать в реальный Рапгар, быть может, даже в трущобы, в Гетто Два Окна или вовсе на Пустыри и Ржавчину, даже если в тебе течет чистая кровь Всеединого.

Впрочем, я не помню ни одного лучэра, который бы жаловался на жизнь. Во всяком случае, в финансовом смысле этого слова.

В наследство от дражайших предков мне досталось вполне хорошее состояние, включающее в себя не только счета в банках и кое-какие синие ценные бумаги электрических компаний пикли, но и три дома, расположенные в Золотых полях, Небесах и здесь, в Олле.

Я терпеть не могу Золотые поля — в этом застойном пруду можно ощутить вселенскую скуку менее чем за час. Те, кто имеет счастье здесь существовать, несмотря на свое баснословное богатство, при ближайшем изучении частенько оказываются пустоголовыми существами с желаниями, не превышающими мечты обыкновенной болонки. Их речи недалеки, стремления невысоки, а помыслы и того ниже. Так что ни за какие сокровища мира я бы не переехал в эту малонаселенную, застроенную огромными дворцами и виллами с тысячами акров лесов и полей золоченную клетку.

Небеса — неплохой райончик. Во всяком случае, так пытается меня убедить Данте. Но мне не по нраву жить там, где вершится большая политика. Остров Туманов — не то место, где я могу ощутить комфорт. На мой взгляд, когда у тебя под боком дворец Князя и колосс Палаты Семи, а окна с одной стороны особняка смотрят на казармы гвардии, а с другой стороны — на жуткий Темный уголок — землю, откуда когда-то в наш мир появился, а затем ушел обратно Всеединый, никакой спокойной жизни быть не может. Согласитесь, любезные чэры, — мало приятного, когда ты становишься рабом той или иной политической обстановки.

Уж лучше залезть в бочку со взбешенными пикли, тропаеллой и тру-тру и каждому совершенно нелюбезно высказать все, что ты о нем думаешь, чем влачить существование в центре абсолютного зла — рядом с политиками.

Хотя Данте, например, нравится смотреть, как тигры дергают друг друга за усы. Он наслаждается этим зрелищем, а затем подсчитывает, скольких из них сожрали джунгли Рапгара. Последние восемьдесят лет своей жизни он считает это одним из лучших развлечений в мире, исключая, конечно, опиум, абсент и безудержные любовные связи со всякими мало-мальски разумными существами.

Мой третий дом, самый маленький из всех — всего-то два этажа — мне по нраву. Под боком прекрасный уютный парк с высокой оградой, старыми вязами, всегда подстриженными газонами и овальным прудом, в котором плавают древние зеркальные карпы и где всегда возятся утки. В районе более-менее нормальные соседи и никаких неприятностей. Здесь жизнь больше всего похожа на сельскую. Хотя бы тишиной.

Олл — мой приют, кто бы что об этом ни говорил…

Я попросил извозчика остановиться в начале улицы, расплатился с ним и не торопясь пошел по тенистой золотой аллее. Здесь, как обычно, было пустынно. Казалось, что вся улица погружена в вечную дрему. Лишь изредка проедет экипаж или патруль жандармов. Возле статуи, изображавшей какого-то пса, без имени, таблички или хоть какого-нибудь ориентира, по которому можно было бы понять, в честь чего она здесь стоит, я остановился, поднял с земли красноватый ребристый лист, понюхал его и улыбнулся — запах осени в этом месте всегда казался мне сильнее, чем в других частях Рапгара.

— Кажется, мои слова о том, чтобы не торопиться домой, ты воспринял совершенно буквально, — проворчал Стэфан.

— С каких это пор ты стал таким домоседом? — улыбнулся я.

— Я слишком стар для путешествий. Мне гораздо приятнее на подставке из красного дерева.

— Пока меня не было, ты спал годами. Мог бы успеть отдохнуть.

— На такой работе отдыха не бывает.

Я вздохнул, разжал пальцы, и лист, подхваченный ветром, пролетев над позеленевшим бронзовым памятником, упал под деревьями.

Мой особняк расположен в самом конце улицы Гиацинтов, в двух минутах ходьбы от парка, и северо-западным концом, ограда в ограду, граничит со старым кладбищем Невинных душ. Не слишком веселое соседство, но, по крайней мере, постояльцы древних могил не тревожат мой покой, за что я им очень признателен.

Моими ближайшими живыми соседями являются полковник МакДрагдал и чэра эр'Тавиа.

Полковник раньше командовал Третьим сводным колониальным пехотным полком. Он половину жизни провел в Магаре, воевал с местными раджами в джунглях и болотах и был из тех, кто захватил Кальгару для нашего Князя. Теперь полковник давно уже на пенсии, но продолжает носить мундир со всеми наградами и каждое утро поднимает у себя на участке бело-золотой стяг Рапгара.

Мы долго не могли найти общий язык со стариканом. Он считал меня бездельником, ведущим жизнь, недостойную настоящего мужчины, так как я «не нашел в себе сил пойти служить в армию». Я, в свою очередь, видел перед собой недалекого старого солдафона, помешанного на традициях, фыркающего в седые усы, стоило ему лишь увидеть меня. У нас не было никакого желания общаться друг с другом довольно долгое время.

Все изменилось, когда я попал в то неуютное местечко, которое некоторые в шутку прозвали Обителью размышлений. Первым ко мне пришел именно полковник, совершенно чужой человек, чем сильно поразил меня. Кстати говоря, я до сих пор не знаю, чего ему стоило пробраться ко мне. Это было непросто даже для Данте, лучэра старой крови из уважаемого рода, что уж говорить о человеке?

Полковник поддержал меня в трудную минуту, когда многие друзья отвернулись и предпочли забыть обо мне.

После моего возвращения мы опустошили с МакДрагдалом не одну бутылку кальвадоса, который он, как оказалось, любил ничуть не меньше, чем я. Во время долгих разговоров, мне довелось услышать, как пехотный батальон удерживал перевал в снежных Гримлах, как гибли солдаты в душных джунглях, как вспыхнуло восстание сигов, как горел порт Кальгару, когда княжеские броненосцы входили в западную гавань, обстреливая дворец раджи из всех орудий.

Дом полковника — серый, похожий на крепость, по крышу увитый пожелтевшим плющом, с развевающимся на флагштоке полотнищем — сейчас казался пустым. МакДрагдал уже месяц гостил у племянников на юге, и мне начинало не хватать наших бесед и игры в шахматы.

Что касается чэры эр'Тавии, чей пряничный домик находился напротив моего, то эта старушенция, отметившая в прошлом году свой двухсотый день рождения, жила особняком, водя дружбу лишь с многочисленными кошками, которые каждую весну будили воплями всю округу. Про эту почтенную госпожу можно было сказать старой пословицей: любовь, в отличие от соседей, слепа. Чэра эр'Тавиа проводила все свободное время, неся дозор возле окон. Слежка за округой — ее хобби и страсть всей жизни. Вот и сейчас я разглядел ее кривоносый профиль в окне второго этажа. Как обычно, снял шляпу и, как обычно, не дождался ответного приветствия. Я совсем не обижаюсь на такое к себе отношение — в двести лет вполне простительно быть несколько… эксцентричной.

Возле ворот моего особняка я встретился с кошкой. Она лежала прямо на дорожке, перекрывая мне путь. Обычная, серая, худая, но с чистым блестящим мехом и ясными, чуть зеленоватыми глазами. Возможно, это была питомица чэры эр'Тавии, а быть может, просто вольная путешественница. В таком случае — она счастливица. В Рапгаре мало бродячих животных. В «высоких» районах их поиском и отловом занимаются городские службы, а в бедных кварталах жрут скангеры, или оголодавшие тру-тру, или проводящие темные ритуалы чернокожие оганы.

Увидев меня, кошка неохотно встала, потянулась, зевнула и посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд у нее был отнюдь не кошачий. Мне он показался слишком разумным. Так что я, ощущая, как по спине пробежали мурашки, снял шляпу, приветствуя зверька. Та благосклонно прищурилась и в несколько маленьких шажков отошла в сторону, на газон, засыпанный пожелтевшими, шуршащими листьями, завалилась на бок с явным намерением поспать часок-другой.

У нас, лучэров, есть легенда, что, когда Всеединый вновь ушел в Изначальное пламя, он оставил после себя свою первую соратницу — Великую двухвостую кошку, ту самую, которой поклоняются ее дети — мяурры, называя Лунной кошкой, чьим обликом считают луну. Так вот, поверье у моего народа очень простое: Двухвостая ходит по миру, живет рядом с нами в образе такой вот незатейливой светло-серой мышеловки, гуляющей сама по себе. Но когда лучэр умирает, именно она провожает его душу в Изначальное пламя, где ту ожидают все радости новой жизни, родственники и Всеединый в придачу.

Не скажу, что я религиозен. Скорее наоборот — молчаливый атеист, не лезущий в чужую веру, никого не учащий, как следует жить, чему поклоняться и в кого верить. Я уважаю все религиозные конфессии, даже такие многообразные, как у магаров, такие странные, как у хаплопелм, и такие темные, как у оганов. Во всяком случае, до тех пор, пока меня не стараются обратить в чью-либо веру, я остаюсь очень терпимым чэром.

Еще раз напомню — я стараюсь быть атеистом, хотя и знаю, что Изначальный огонь, Всеединый и прочая, о чем говорят святые отцы во время воскресных месс, — правда. Но вот в Двухвостую верю безоговорочно, даже в наш безумный век прогресса, железных дорог, электричества и рельсовых орудий. Да и как в нее не верить, когда она в любой момент может прийти за мной? Чэр Тиль эр'Картиа давно уже живет в долг.

Так что я стараюсь быть почтительным с племенем ночных охотников и никогда их не обижаю.

На крыльце меня ждал очередной «сюрприз». Фиалки из ближайшего цветочного горшка оказались безжалостно вырваны и разложены в хаотичном беспорядке вперемешку с яблочным огрызком, шестью дубовыми листьями, клубком перепутанных ниток и вскрытой консервной банкой из-под сгущенного молока.

Я счел возможным выругаться вслух.

— Эти вандалы не успокаиваются, — хмыкнул Стэфан. — Мне кажется, их развлечения зашли слишком далеко. Пошла вторая неделя. Быть может, стоит все-таки вызвать жандармов?

— И что я им скажу? — проворчал я, с мрачным видом изучая загаженное крыльцо. — Что кто-то рвет герань и фиалки, выкладывая перед моей дверью гербарии вперемешку с мусором?

— Думаю, это чэра эр'Тавиа. Она еще с твоим отцом ругалась.

— Не надо возводить напраслину на бедную старушку, — возразил я. — Максимум, на что она способна, — разбить камнем окно. Да и то в лучшие годы своей жизни. Сейчас она не так проворна.

Амнис хмыкнул, явно сомневаясь в моих словах.

Я не знал, кто пачкает мое крыльцо. Это продолжалось уже девять дней, и Бласетт, мой слуга и по совместительству дворецкий, устал убирать мусор. Пару раз он пытался организовать засаду, чтобы поймать вандалов, но его ждала неудача. Он упускал тот скоротечный момент, когда на крыльце оказывались битые стекляшки от винных бутылок, листья, трава, цветы или обглоданный рыбий скелет.

Я постучал в дверь и прождал почти три минуты, пока мне открыли.

— Чэр эр'Картиа? — Бласетт был удивлен до глубины души. — Но разве вы не должны были вернуться во вторник?

— Мои планы изменились, — сказал я, входя в большой полутемный холл. — Опять экономишь электричество?

Он ухмыльнулся:

— Не считаю, что следует платить пиклям излишне много, чэр. Позвольте вашу трость.

Я молча протянул ее и начал разуваться. Слуга крутанул трость вокруг запястья, словно заправский жонглер из цирка-шапито, находящегося в окрестностях Маленькой страны.

— Но-но! — возмутился Стэфан. — Нельзя ли поделикатнее, человече?!

Я передал его слова дворецкому.

— Ах, простите, ваша милость! — подобострастно сказал Бласетт. — Я совершенно забыл, с кем имею честь общаться!

Ему доставляло удовольствие подразнить амниса, особенно если я не возражаю против этого.

— Лучше бы тебе вспомнить, и поскорее! Иначе ты рискуешь лишиться пальцев! — пробубнил Стэфан. — Хватит топтаться на месте! Давай уже! Отнеси меня на подставку. Нет! Не в кабинет, дубина! Я не собираюсь общаться с Анхель сию минуту! В библиотеку. Как, кстати говоря, тут обстановка? Я вновь поработал переводчиком между ними.

— Предгрозовая. Ее милость рвет и мечет.

Мило «беседуя», они удалились, оставив меня в одиночестве. Амнис не шутил насчет пальцев. Однажды один жулик, привлеченный серебром, пытался украсть трость, и живо лишился руки. Старина Стэфан счел, что еще не пришло время менять хозяина.

Слуга обернулся в мгновение ока и помог мне снять пиджак.

— Полли опять наготавливает? — спросил я, принюхиваясь к доносящимся из кухни запахам.

— Она всегда ждет вашего возвращения, чэр.

Бласетт не похож на остальных дворецких, что служат богатым семьям Рапгара. Он не чопорный, не цедит слова, не кажется исполнительным и подобострастно вежливым. Мой слуга — плут, картежник и шулер. Разумеется, все это осталось в далеком прошлом, но старые привычки тяжело изжить. Быстрые, цепкие глаза, ловкие руки и большая сообразительность никуда не делись. Он служит у меня уже больше десяти лет, с тех пор, как какой-то местный барон из Ямы захотел переломать Бласетту кости за паленую игру и бывшему игроку в Княжеский покер потребовались пристанище и защита.

Мой дворецкий невысок ростом, кругл, как воздушный шар, и кажется эдакой булочкой, пышащей румяным энтузиазмом. Его лицо с пухлыми лоснящимися щеками, лукавыми бледно-зелеными глазами и тонкой полоской усов над не менее тонкой верхней губой — живое и подвижное. Несмотря на свою полноту, Бласетт, когда надо, быстр, ловок и проворен, точно охотящийся за коброй магарский мангуст. Одет он обычно несколько небрежно, можно сказать, даже вызывающе — чистая светло-серая рубашка, васильковый галстук с незатянутым узлом, жилет в светлую коричнево-желтую полоску и точно такие же брюки. На носу — золотое пенсне.

Клоун, а не дворецкий. Впрочем, мне нет дела до его гардероба до тех пор, пока Бласетт выполняет свои обязанности. А выполняет он их идеально, и жаловаться мне не на что.

— Я забрал ваш смокинг из чистки, чэр. Прибывшая корреспонденция на вашем столе. — Он шел за мной, отчитываясь о проделанной работе. — Спешу вам напомнить, что завтра у чэры эр'Тавиа день рождения. Двести один год.

— Думаю, будет любезным послать ей цветы.

— Как скажете, чэр. Но прошлый букет она вышвырнула на помойку.

— Это не повод быть невежливым, Бласетт. Возможно, ей не понравились розы. Давай на этот раз попробуем хризантемы. Белые и желтые. В достаточном количестве. Купи их у цветочницы на улице Модисток. И отправь с курьером.

— Что написать в записке?

Я на секунду задумался, изучая в окно пожелтевший сад, за которым скрывалась кладбищенская ограда.

— Ничего особенного. От чэра эр'Картиа с почтением и уважением.

— Старая ведьма этого явно не заслуживает, да простит мои слова чэр. Никогда не забуду, как этот божий одуванчик засветил булыжником в окно обеденного зала. Возможно, мусор — ее рук дело.

— Вы со Стэфаном просто сговорились, — возмутился я, — Очерняете несчастную старуху. Она и мухи не обидит.

— Осмелюсь возразить, чэр. Сто лет назад ваша соседка была замужем за одним из Палаты Семи. Это все знают, и, как говорят, без нее не принималось ни одно важное политическое решение в Рапгаре. К тому же у этой леди есть причины рассыпать на вашем крыльце мусорное ведро — ведь у вас неплохие отношения с господином МакДрагдалом.

— Не вижу связи.

— Она считает, что полковник пнул одну из ее кошек, чэр.

— А он пнул?

— Конечно нет, чэр! — возмутился Бласетт. — МакДрагдал предпочитает пинать только врагов Рапгара. Но попробуйте объяснить это «почтенной» чэре!

Он достал из кармана жилета золотой «Мьядо-хуэр» — мой подарок ему в честь десяти лет безупречной службы. Дворецкий ужасно гордится ка-гаскими часами и всегда находит причину посмотреть на стрелки.

— Приказать подать чай, чэр? Как всегда? В Дубовом зале?

— Да, благодарю. Через полчаса. — Я подумал, что до этого времени стоит сходить в кабинет.

— А что делать с ужином? Не раньше восьми?

— Пожалуй.

— На одну персону? Госпожа Мьяка вновь не придет? — спросил он словно бы невзначай.

— К сожалению, — сухо ответил я.

Прима-балерина национального театра мне давно надоела, на поверку она оказалась скучной и немного вульгарной особой, так что мы разбежались после трех встреч, опечалив всех моих домашних. Слуги все еще тешат себя надеждой, что я найду замену Клариссе и, чего доброго, наконец-то женюсь. Бласетт как-то обмолвился, что дому давно нужна хозяйка. Мне кажется, он сговорился со Стэфаном и Полли.

— Купи мне завтра свежий номер «Времени Рапгара».

— Он будет у вас на столе утром, чэр.

— Это все. Хотя нет. Крыльцо требует уборки.

Дворецкий закатил глаза и, сетуя, что пора поставить капканы на хулиганов, удалился по увешанному охотничьими трофеями коридору.

Я решил, что будет вежливым заглянуть на кухню, поприветствовать Полли. Она всегда рада меня видеть. Войдя в Дубовый зал, я посмотрел на стеклянный потолок, заваленный листьями, сквозь который проникали тусклые, золотистые, нежгучие лучи осеннего солнца.

Когда один из моих предков проектировал этот дом, он пожалел одиноко стоящий молодой дубок и выстроил особняк вокруг дерева. Спустя века дуб вырос, и теперь его ствол торчит прямо посредине зала. На высоте двадцати футов дерево окружает стеклянная крыша, а над ней колышется крона.

Пару раз во время сильных зимних ветров оторвавшиеся ветки падали, разбивали стекло, приходилось делать ремонт, но на дуб я не в обиде. Он такой же член моей семьи, как и остальные немногочисленные жильцы огромного дома. Я лазал по этому дереву еще мальчишкой…

С кухни раздавался приглушенный гул камнепада. Оба голоса Полли ни с чем не перепутаешь.

— Я так тебе скажу, моя девочка. Приготовление блюд — это искусство. И, как всякое искусство, оно содержит в себе маленькие тайны. Те же самые худосочные жвилья. Не смотри, что люди, а их кухня славится на весь мир. Мол, она изысканна, бесподобна и очень пикантна. А знаешь почему? У стряпни жвилья, у этой высокой кухни тоже есть секрет. Не нужно много ума, чтобы приготовить зеркального карпа с чесноком и тмином, или булгонскую утку, или хорошую кохеттскую пасту с ветчиной, или гусиную печень в мадере с тмином. С этим справится и криворукий поваренок. Все дело в соусах. Жвилья знают их пятьдесят тысяч и по праву гордятся этими рецептами. С хорошим соусом можно съесть все что угодно.

Грохот посуды на мгновение заглушил слова поварихи.

— Даже тот ужас, что готовят в кафе и ресторанах Сердца, считающихся лучшими в Рапгаре. Так что мой секрет прост — вкусная еда и еще более вкусный соус. Кстати, ваша магарская пища тоже не лишена приятности, но, на мои взгляд, излишне остра. Все эти тонны перца, карри и лимонов на одну небольшую тарелку хороши, чтобы убить заразу, встречающуюся в дикой стране, но вовсе не для того, чтобы порадовать желудок гурмана.

Я остановился в дверях, наблюдая, как моя кухарка одной парой рук рубит здоровенным поварским тесаком салатный лук, а другой парой взбивает в прозрачной плошке яичные белки с сахаром.

Полли из племени махоров. А это значит, почти девять футов роста, сила слона, грация бегемота, четыре руки и две рогатые головы. Ее родовое имя не выговорит даже такой полиглот, как Стэфан, поэтому все предпочитают называть повариху приближенным к первому из сорока ее имен — Полли.

Не кривя душой, могу сказать, что она — одна из лучших мастеров кухни в Рапгаре. Махорша работает на нашу семью со времен юности моего отца, и я вырос на ее замечательных блюдах. Много раз Полли приглашали в самые модные рестораны жвилья, а также к благородным чэрам в Небеса и Золотые поля, но она всегда отвечала отказом, даже несмотря на обещанные горы фартов. Этот дом давно стал для нее родным, и менять его на что-то новое на старости лет она не собиралась.

Правая голова махорши внимательно следила за приготовлением еды, в то время как левая беззаботно общалась с Шафьей и Эстер.

Почувствовав движение, Полли обернулась, и оба ее морщинистых серокожих лица расплылись в счастливой улыбке.

— Тиль! Мой мальчик! — Ей единственной из слуг позволено обращаться ко мне так, как в детстве. — Когда ты вернулся?!

— Здравствуй, Полли. Привет, Эстер. Доброго дня, Шафья. Только что приехал.

Стафия растянула зубастый рот, что означало бурную радость, а служанка отвлеклась от мытья посуды, подняла голову и гортанно сказала:

— Доброго дня, саил [20] Картиа.

— Ты еще не видел Анхель? — невинно поинтересовалась правая голова моей кухарки.

— У тебя есть еще какие-нибудь темы для разговоров? — Я чувствовал некоторую вину за случившееся.

— Их очень немного. — Левая голова всегда и во всем поддерживала правую. — Вот столько.

Обе пары рук свелись настолько, что я едва различил небольшой зазор.

— Она рвала и метала. Надеюсь, Стэфан успел спрятаться подальше. Анхель сочла, что это его злая шутка не предупредить ее о твоей поездке. Так что несколько часов нам всем, в том числе и мне, — обе головы недовольно нахмурились, — приходилось ходить на цыпочках. Поэтому никаких свиных отбивных с чабрецом и кремовым соусом на ужин никто не получил. Пришлось довольствоваться перепелиным супом и фрикадельками с лорванскими травами. Мне не слишком нравится быть гостьей на своей кухне, Тиль. Я уже стара для таких потрясений. Не мог бы ты все-таки впредь брать ее с собой? А то когда-нибудь все домочадцы останутся без обеда.

Я улыбнулся, кивнул. Анхель порой вспыльчива, и здесь главное переждать бурю и не показываться ей на глаза. Потом ей самой частенько бывает стыдно за свою несдержанность. Но это потом. А до него еще следует дожить.

— К полуночи Эстер удалось ее убедить, что тебе ничего не угрожает и ей не следует так сильно переживать из-за такого пустяка.

Эстер растянула черные губы в еще большей улыбке, превратившейся в сплошные зубы. Из-под спутанных соломенных, сотни лет не мытых волос холодно горели маленькие угольки красных глазок.

Она единственная, кто не дрожит перед порой излишне крутым нравом Анхель. Что и неудивительно — ей терять нечего. Эстер — стафия. Призрак, живущий в этом доме с момента его основания. Один из моих кровожадных красноглазых родственничков, истинных лучэров, замуровал в фундамент кости неизвестной и ни в чем не виноватой женщины, а затем провел надлежащий темный ритуал. Раньше в моем роду было полно волшебников.

Стафия — фантом-охранник. Нет лучшего защитника для имущества и тех, кто живет под крышей, чем зубастое чудовище, способное проходить сквозь стены и равнодушное к любым видам земного оружия, исключая лишь некоторую магию. Так что нескольким залетным воришкам, от случая к случаю заглядывающим на огонек, довелось испытать пару-тройку крайне обворожительных минут общения с фамильным призраком.

В данном случае поговорка о том, что дом держится не на земле, а на женщине, приобретает несколько иной смысл.

Однажды, когда я еще только стал владельцем особняка на улице Гиацинтов, я предложил Эстер вытащить ее останки и похоронить честь по чести, но она наотрез отказалась, и больше мы эту тему не поднимали.

— Как там у Зинтринов? — Полли высыпала лук в фарфоровую салатницу. — Старый Роже все такой же криворукий повар, как и раньше? Опять готовил свой никчемный омлет с белым трюфелем и сыром «Празуу»?

— На этот раз нет. Было что-то из жаркого. Если честно, не запомнил что. — Я потянул носом и заглянул в одну из кастрюль. — М-м-м… сегодня нас ожидает маленькое пиршество?

— Как и каждый день, — хмыкнула кухарка. — Только ради этого я и надрываюсь.

— Перестань, — рассмеялся я. — Тебе это нравится. От плиты тебя не оттащишь никакими уговорами.

Она что-то добродушно проворчала и оттиснула меня от плиты, чтобы я больше не лез в кастрюли и не испортил себе сюрприз. Помню, когда я вернулся домой после своего долгого шестилетнего «путешествия», во время которого познавал себя, мир и окружающих, Полли закатила такой пир из моих любимых блюд, что я неделю выползал из-за стола до неприличия обожравшимся.

Что поделать — я люблю вкусно поесть, различить тонкие оттенки аромата и вкуса, догадаться, какие хитрости использовал повар. И пускай чревоугодие — один из грехов (во всяком случае, так проповедуют некоторые жирные клирики), на моем телосложении и здоровье, хвала Всеединому, это никак не сказывается. Обо мне можно сказать — не в тру-тру корм.

На деревянной доске лежал отличный, заправленный чесноком, покрытый укропом и свежими оливками окорок. Его уже нарезали и подготовили к выкладыванию на блюдо, я не утерпел и попытался сцапать с доски один кусок, но дорогу преградила Полли.

— Молодой человек! — возмутилась кухарка. — Что сказал бы покойный чэр эр'Картиа?!

— Не перебивай себе аппетит перед едой! — отозвался я суровым, металлическим голосом отца, усмехнулся, попрощался и покинул кухню.

Когда я поднимался по широкой лестнице, застеленной темно-бордовым, порядком истрепавшимся за время своей жизни ковром, из Дубового зала раздался негромкий звон посуды — Бласетт накрывал к чаю.

Мой кабинет находится рядом с библиотекой, направо от Лиловой спальни и в некоторой изоляции от гостевых комнат, пустующих вот уже не один год и находящихся в противоположном крыле, в которое можно попасть через короткий широкий коридор, где в больших кремовых цветочных горшках Шафья разводит маленький зимний сад.

Дверь с тяжелой золоченой ручкой в виде сжатой орлиной лапы была приоткрыта на четверть дюйма. Я набрал в легкие побольше воздуха, словно кирусский ныряльщик, отправляющийся на дно за губками, и, распахнув дверь, шагнул внутрь, ожидая грома, молний и явления Всеединого в придачу. Но бури не случилось, хотя в помещении был разлит целый океан яростного напряжения, от которого у меня волосы на голове едва не встали дыбом.

— Привет, — сказал я Анхель, запирая за собой дверь. Напряжение усилилось, затем немного спало, начиная.

Сменяться холодным презрением.

Я вздохнул, посмотрел на старый глобус в углу, на картину, изображавшую несущийся по степи табун черных лошадей, на тяжелый письменный стол, на котором ожидала своего часа стопка корреспонденции.

— Я виноват. Признаю.

Те же самые эмоции, только раза в три сильнее. Моя вина ее нисколько не интересовала. Она и так знала об этом.

— И я очень прошу меня извинить. Обещаю, что впредь в случае долгого отсутствия я буду брать тебя с собой.

Теперь к презрению добавилось еще и недоверие.

— А вот это уже слишком! — укорил я ее. — Я всегда держу свое слово. Ты прекрасно это знаешь.

Некоторое смягчение настроения. И тут же Анхель вновь воздвигла между нами ледяную стену. Но мне все-таки удалось почувствовать еще одну ее эмоцию — страшную обиду. Малышка была оскорблена в своих лучших чувствах.

— Да, я поступил очень гадко по отношению к тебе, — согласился я с ней, заложив руки за спину и подходя к окну понаблюдать сквозь полупрозрачные оранжевые занавески за тем, как по дороге ползет телега, нагруженная битым кирпичом — на том конце улицы рабочие ломали старый, вот уже год пустующий дом. — Я пренебрег собственной безопасностью в угоду своей лени. Мне нет оправдания.

Накал немного спал, и я понял, что опасность взрыва полностью миновала. Анхель продолжит дуться еще какое-то время, но, во всяком случае, не развалит в припадке гнева дедовский письменный стол или несчастное гранатовое дерево в перламутровом горшке — третье по счету.

— Прошу меня простить. — Я не видел ничего ужасного в том, чтобы извиниться перед собственной служанкой. Я ведь действительно был виноват.

Она оттаяла еще немного, хотя конечно же продолжала обижаться на мой идиотизм. Анхель считает, что мне всегда угрожает опасность. Особенно после случившегося на вилле «Черный журавль».

— Очень справедливое замечание. — Я сел в свое кресло и посмотрел на нее. — Именно сегодня я попал в переделку.

Три эмоции — совсем немного радости оттого, что она оказалась права, глубочайшее чувство тревоги за мою жизнь и страшная злость на Стэфана.

— Ну он-то в этом точно не виноват, — защитил я амниса. У нее было свое мнение на этот счет. Мол, будь со мной она, а не этот старый мешок с костями, ничего страшного бы не случилось! Я как мог защитил свою трость, но Анхель была непреклонна. Меня она считала слишком молодым, а оттого несколько беспечным и легкомысленным, следовательно, Стэфан, как более опытный, должен был остановить хозяина от необдуманного поступка. Под последним имелось в виду то, что Анхель осталась дома, а не отправилась к Зинтринам вместе со мной.

Я вновь посмотрел на нее, цокнул языком, тем самым выражая одновременно и сожаление, и сомнение, и вину. Она пропустила этот звук мимо ушей, и я ощутил, что ей страшно интересно, что с нами случилось. В одно мгновение Анхель поменяла форму, и теперь на раскрытой книге вместо сине-черного керамбита [21] лежал маленький изящный нож для открывания писем. Черепаховая рукоять, розовый перламутр и зеркальный клинок цвета индиго, в глубине которого извивались сотни темно-фиолетовых волнистых линий — домашняя форма моею второго, малоразговорчивого, но такого эмоциональною амниса.

Пока я пересказывал случившееся, она молчала, слушая с деланым равнодушием, но я чувствовал, что девушка вновь закипает от ярости. Теперь уже не на меня и Стэфана, а на тех неизвестных господ, что чуть не отправили меня в Изначальный огонь.

Разговаривая, я на всякий случай еще раз глянул на дверь, убедился, что она заперта, и только теперь снял перчатки, отстраненно изучая тонкие черные линии, бегущие по моим ладоням, иллюзорными кольцами обхватывающие пальцы и заканчивающиеся тонкими браслетами возле начала запястий. Я не люблю показывать эти «шрамы» кому бы то ни было. Частенько обыватели реагируют на подобное излишне неадекватно.

Когда история была завершена, Анхель «сказала» лишь одно — она надеется, что эти неприятности были первыми и последними. Я тоже надеялся на это, но не слишком сильно.

Достав из кармана желтый платок, я задумчиво покрутил его в руках, а затем убрал в ящик стола, решив разобраться с этим, когда придет время.

Глава 5. ЖЕНАТЫЙ НА ПИСТОЛЕТАХ.

…Ветер безумствовал, рвал голые кроны старых платанов, стегал по уставшим деревьям холодной мартовской водой, гнал тучи, полностью скрывшие за собой бледный, тонкий, похожий на волос, остророгий молодой месяц.

Ненастная погода целиком и полностью соответствовала моему настроению — в жилах бурлил расплавленный гнев.

Барабаня кулаком в дверь виллы «Черный журавль», я думал, что Стэфан, как-то сказавший, будто сильные страсти порождают еще более сильную ненависть, был прав. Я соглашусь с этим. Сейчас я был готов убить этого подлеца, несмотря на его родство с сильными мира сего.

Дверь распахнулась, и меня залило ярким светом. Пришлось на мгновение зажмуриться…

— Опять вспоминаешь прошлое? — Трость вернула меня в действительность.

— Да. Пытаюсь понять, что я упустил в ту ночь.

— Ты снова беспокойно спал сегодня.

Я лишь пожал плечами. Возможно, и так. Не помню, да и не хочу вспоминать.

Он, чувствуя мое дурное настроение, заворчал глухо, словно раздраженный цепной пес, но, зная, что выжать из меня ничего не удастся, отстал.

Стэфан находился на подставке из красного дерева, установленной в Лимонной гостиной, и отчаянно делал вид, что Анхель не существует. Та, в свою очередь, не замечала Стэфана. Моя трость и мой нож, два доставшихся мне в наследство амниса, мои самые верные слуги и хранители, дулись, игнорируя друг друга, общаясь исключительно со мной и демонстративно изображая, будто «коллеги» поблизости нет.

Я в их дела не лез, понимая, что два существа из Изначального пламени, живущие друг с другом бок о бок уже которую сотню лет, разберутся сами, без неуклюжих попыток «сопливого тридцатилетнего мальчишки» примирить их.

Развернув свежий номер «Времени Рапгара», я пробежал глазами по строчкам, а затем, сложив газету пополам, бросил ее на стол.

— Ничего интересного? — Стэфан страдал от скуки.

— Лишь пустые слова.

История в «Девятом скором» произошла два дня назад. На следующее утро газеты проявили незначительный интерес к событиям в экспрессе. Краткая заметка о непредвиденной задержке, о скандале в центральном офисе железной дороги и грандиозной драке между ка-га. Про убийство — всего пара строк. Стэфан даже возмутился, но я лишь усмехнулся:

— Жителям нашего славного города интересен исключительно Ночной Мясник. Так что все остальные преступления, а также покойники, которые отправились на тот свет не по воле этого сумасшедшего полудурка, не интересуют ни журналистов, ни обывателей.

— Какая жестокая ирония, — притворно вздохнул Стэфан, и я почувствовал легкую насмешку, исходящую от Анхель.

— Ничего не поделаешь. Даже вселенская драка между студентами получила гораздо лучшее освещение.

— Возможно, это произошло потому, что освещавшему событие господину из газеты хорошенько засветили в глаз.

Я усмехнулся, Анхель фыркнула. Учащиеся двух вечно конкурирующих университетов Рапгара — Кульштасса и Маркальштука — устроили грандиозную бучу в Старом парке по случаю окончания соревнований по академической гребле. Жандармам пришлось разгонять господ студиозусов водометом.

Впрочем, меня это нисколько не беспокоило, как и падение акций ка-га еще на шесть пунктов, нота протеста от Малозана для нашего правительства, очередной рейд жандармов в поисках Багряной леди и прочая, прочая, прочая. Сейчас меня интересовала лишь загадочная Эрин, но она, исчезнув из моего купе, казалось, исчезла и из мира.

Женщина с каштановыми волосами и голубыми глазами, сам не пойму как, запала мне в сердце, и я то и дело вспоминал о ней, хотя видел ее всего ничего. Со мной давно такого не случалось, и я пытался хоть как-то объяснить себе внезапный интерес.

Что это? Обычное любопытство, желание разгадать тайну, которой, вне всякого сомнения, владела Эрин, или нечто большее? Зачем мне эта невысокая заплаканная незнакомка? Почему я так хочу встретиться с ней еще раз?

Последние слова я произнес вслух и сразу почувствовал тихое неодобрение Анхель. Она чуяла, что эта история плохо пахнет, раз люди, замешанные в ней, без колебаний могут убить. И не понимала, зачем я лезу в неприятности.

— Наверное, от скуки, — серьезно подумав, ответил я ей. — Вы удивитесь, насколько тоскливо и пресно мне жить последнее время в этом унылом городе.

— О Всеединый! — проворчал Стэфан. — Сейчас он начнет ныть о том, что следует уехать из Рапгара и поселиться где-нибудь поблизости от Отумхилла.

— Хорошая идея, — одобрил я слова амниса. — Возможно, смена обстановки — это то, что мне нужно.

— Да перестань! — отмахнулся он. — Самый последний скангер в городе знает, что ты никогда не оставишь фамильное гнездо. Яд Рапгара в твоей крови, он впитался с молоком матери. Что касается скуки, то здесь все просто. Раньше ты был азартным игроком, и, прошу заметить, очень удачливым и умелым азартным игроком. Теперь же не подходишь к игральным картам и на милю, не говоря уже о таких невинных шалостях, как орлянка, ставки на скачках и гребной спорт. Я уважаю твердость твоего характера, но до сих пор уверен, что тебе следует несколько ослабить те путы, в которых ты себя держишь. Скоро начнутся игры на Арене. Поставь на Крошку Ча.

— Тебе ли не знать, что неинтересно ставить на того, кто все время выигрывает? — покачал я головой, поглядывая на конверты, скопившиеся возле малахитовой чернильницы.

Я уже несколько дней не разбирал корреспонденцию.

— Ну давай. Скажи, что гадать, кем является эта девица со стилетом — гораздо интереснее, чем сражения на паровых машинах! — обиделся амнис.

Ответить я не успел, так как Анхель неожиданно поинтересовалась, насколько красива Эрин, раз любезный чэр все еще о ней думает? Вопрос-эмоция был обращен к Стэфану, который, услышав его, едва не впал в столбняк. Анхель первой вступила на тропу примирения.

— Ну… — Он прочистил горло. — Ну… я бы сказал, в ней что-то есть. Но это отнюдь не внешность. Встречал я на своем веку и более красивых женщин. Та же Кларисса…

Он счел, что позволил себе лишнее, и продолжать не стал. Меня резануло острой, как нож, ненавистью Анхель. Она до сих пор не могла простить ту, с которой я когда-то хотел связать свою жизнь. Кларисса для амниса являлась предательницей, бросившей меня в самую трудную минуту.

Я тоже когда-то так считал и очень переживал по этому поводу. Потом, со временем, все забылось. Страсти, обида и ненависть погасли. От пламени костра остался лишь серый пепел. Во всяком случае, я хочу так думать.

— Извини, Тиль.

Я поднял бровь, услышав от Стэфана ненужное извинение:

— За что? Я давно уже не реагирую на имя Клариссы так, как раньше.

Эмоции Анхель с первого раза расшифровать мне не удалось. Затем я понял, что она считает, будто у Клариссы никогда не было ко мне любви. Лишь страсть.

Чрезмерная страсть не приносит двум людям ни славы, ни удовлетворения, ни счастья. Ведь она не так многогранна, как любовь. Страсть нечто иное, местами более сильное, более дикое, примитивное и в то же время яркое. Порой она заставляет кипеть кровь и заводит почище, чем пузырьки розового шампанского жвилья. Беда лишь в том, что, когда это чувство у кого-то из двоих проходит, на коже остается лишь соль, песок да зола.

— Мое мнение таково, — трость думала уже совсем о другом, — стоит послать Бласетта за «Срочными новостями».

— Зачем? — нахмурился я. — Эта пустая газетенка жарит новости на огне, только и успевая переворачивать, чтобы не подгорали. Я давно не доверяю этому изданию.

— Да мне неважно, доверяешь ты ему или нет, Тиль! Возможно, они, в отличие от «Времени», написали что-нибудь о пророке из района Иных.

— По-твоему, они только и делают, что сидят рядом с пророком и слушают его откровения о том, где случится новое убийство? — рассмеялся я.

— У газетчиков свои источники информации. Помнишь же, как во время суда…

— Помню, — перебил я. — А еще помню, что даже такая пустозвонная пустота, как «Срочные новости», гнет спину перед мэром и Городским советом, иначе у них быстро отберут лицензию. С учетом того, что из-за поиска Мясника на ушах стоят все городские службы, я уверен — твоего странного пророка давно ищут синие жандармы, чтобы задать ему парочку вопросов. И если кто-то из газетчиков скроет информацию о том, где прячется этот любезный господин, но опубликует статейку, то Скваген-жольц возьмет газету за горло и вытрясет из нее всю душу, несмотря на объявленную Князем свободу печати, так сильно вредящую частной жизни порядочных граждан.

В дверь постучали.

— Минуту! — сказал я, надел перчатки и только после этого открыл дверь и позволил служанке войти.

— Саил Картиа, вы заняты? Я хотела прибрать, но могу прийти попозже, — сказала Шафья.

— Ерунда. — Я встал с кресла, убирая Анхель в карман и подхватывая пачку писем. — Гостиная в твоем распоряжении. Стэфан составит тебе компанию.

— Спасибо, саил. — Ее подведенные сурьмой карие глаза, как всегда, остались серьезны, а вот красивые губы на прекрасном смуглом лице с тонким точеным носом тронула едва заметная вежливая улыбка.

Шафья родом из Магара, и она вдова. В этой варварской стране женщина, потерявшая мужа, считается ничуть не лучше таракана на обочине дороги. Если ей повезет, она станет изгоем. Если не повезет — ей придется взойти на костер следом за умершим.

Эти дикие обычаи магарцы, верящие в тысячу с лишним разномастных божеств, притащили и в Рапгар. Шафье удалось избежать пламени, но она стала мертвой для своего народа. Я встретил ее в Соленых садах, недалеко от Складского берега, в районе, очень недоброжелательном к чужакам. Местные «крысы» решили поразвлечься с испуганной девушкой, и мне, как чэру, пришлось за нее вступиться. С тех самых пор уже почти год Шафья находится в моем доме. Она отлично вписалась в нашу маленькую семью, словно жила здесь десятилетиями.

Я перебрался в кабинет, рухнул на мягкий диван и ножом стал вскрывать конверт за конвертом, слушая, как в коридоре старые часы приглушенно отбивают десять утра. Письма я читал через строчку, совершенно невнимательно, быстро пробегая глазами, сминая листы и ловкими бросками отправляя их в корзину для бумаг, одиноко стоящую у противоположной стены.

Раньше у меня было множество тех, кого принято называть друзьями, но теперь редко кто из них интересует меня. Разумеется, когда пришло время, они сочли приличным прислать мне свои самые теплые пожелания, чем вызвали у меня горький смех. Это было забавно, особенно если учесть, что последнее воспоминание о них — это отводящие взгляды, не желающие замечать меня господа. Начитавшись газет и наслушавшись сплетен, они отвернулись от меня, как и все ваше хваленое высшее общество.

Тогда на моей стороне осталось совсем немного людей, и среди них трое самых близких друзей: Данте, Талер и Катарина. Они не отказались от меня ни тогда, ни теперь, и я, Тиль эр'Картиа, Тиль Пересмешник, Тиль Не Имеющий Облика, буду благодарен им по гроб жизни. Потому что понял — ничто так не ценно в этом мире, как доверие. Они верили в мою невиновность с самого начала и до самого конца этой гнусной истории, несмотря на факты и показания многочисленных свидетелей. И я обязан им за эту веру, что поддерживала меня и питала каждый день, когда я открывал глаза и видел перед собой печать Изначального огня.

Мое воспоминание пробудило злость Анхель. Она злилась на тех, кто устроил все это. А еще на меня за то, что в ту ночь на виллу «Черный журавль» я не взял с собой ни ее, ни Стэфана, которые могли защитить меня или остановить, остудив ярость. Ну и, разумеется, больше всего она злилась на себя, что не смогла быть со мной в трудную минуту.

— Оставь, — попросил я ее, сминая бледно-голубой конверт-приглашение. — Поздно сожалеть о том, что давно уже прошло. Надо жить настоящим.

Она ворчливо порекомендовала мне жить не только настоящим, но и будущим, несмотря ни на что. Анхель упрямая. Я тихо рассмеялся, отмечая тем, что понял ее эмоции, но не согласен с ними, хотя и не собираюсь спорить. Она в ответ с яростью вскрыла конверт, едва не оттяпав мне палец. И тут же виновато извинилась.

Письмо было от президента клуба «Шесть четверок». Элитное местечко, куда можно попасть, только заручившись рекомендацией трех постоянных членов этой благородной обители вечных бездельников. Многие господа из Золотых полей спят и видят себя в «Шести четверках». Некоторые даже убить готовы за членство в клубе, так как там можно завести воистину важные знакомства и начинают отворяться такие двери, которые ранее не открывались даже золотым ключом.

Раньше я тоже был среди тех, кто собирался в комнатах, обитых дубовыми панелями, потягивал кальвадос, коньяк и виски, курил колониальные сигары, ловко загонял шары в бильярдные лузы и тасовал колоды игральных карт, проигрывая и выигрывая за ночь в княжеский покер целые состояния. Затем, разумеется, меня исключили из столь достойного и чистоплотного общества. Потому что я «не соответствую званию честного чэра, а следовательно, не могу состоять в клубе «Шесть четверок» вне зависимости от моих прежних заслуг, так как мое имя может повредить репутации столь уважаемого заведения».

Теперь, когда все изменилось, клуб «Шесть четверок» был бы счастлив видеть благородного чэра эр'Картиа среди самых уважаемых граждан великого Рапгара и хотел заверить в своем самом добром отношении: «По единогласному решению правления клуба, его президента, а также самых почетных членов для вступления в «Шесть четверок» чэру эр'Картиа не нужны рекомендации других членов, а достаточно лишь его согласия».

— Какая любезность, — сухо кашлянул я, рассматривая печать.

Раньше, когда я был еще мальчишкой и видел среди бумаг на отцовском столе документ с подобной печатью, это вызывало у меня настоящий трепет. Теперь же — никаких особых эмоций. Разве что недоумение.

Анхель спросила — которое это письмо по счету? Третье?

— Четвертое. За последний год. Они все еще надеются меня переупрямить, хотя я и не понимаю, зачем им это нужно. Пожалуй, если они продолжат настаивать и пришлют пятое, мне придется перестать быть вежливым.

Эмоции моего ножа спросили, не задумывался ли я о том, что в «Шести четверках» могут просто сожалеть о случившемся?

— Мы всегда поспешны в своих решениях и слишком часто жалеем о них, пытаясь исправить то, что исправлять давно уже не следует, — скривился я, смял бумагу и отправил ее в корзину. — К сожалению, не все это понимают.

Многие бывшие «друзья» прислали мне вежливые письма, где говорилось, как они рады, что все обошлось, и приглашали меня на чай, обед, ужин, семейное торжество и даже свадьбу. Я счел правильным отвечать вежливым отказом, пока мне это окончательно не надоело, и я, забыв о манерах и воспитании, не стал выбрасывать все в корзину, несмотря на недовольство Стэфана, считающего, что чэр должен оставаться вежливым до конца. Мне же было жаль чернил, бумаги и своего времени, так что упреки амниса я пропустил мимо ушей.

Через час с корреспонденцией было покончено, и у меня в руках остался лишь один конверт, в котором содержалась небольшая записка:

«Тиль, привет! Катарина с мужем устраивают большой прием в честь десятилетия своей свадьбы. Если ты не помнишь — 8-го. В 20.00, в летнем особняке на улице Волчьей луны. Ты, разумеется, должен быть. Она привозила твое приглашение Зинтринам, но ты уже уехал.

Заеду за тобой в пять.

P.S. Не забудь о смокинге. Black Tie.

P.P.S. Купил себе новую игрушку. Покажу при встрече.

Талер».

Я вспомнил, какое сегодня число, и выругался. Прием у Катарины начнется через несколько часов.

— Я счел возможным подготовить этот смокинг, чэр, — сказал Бласетт, придирчиво разглядывая меня в зеркало. — Он единственный вернулся из чистки. Все прочие оставлены вами в поместье у Зинтринов. Их дворецкий до сих пор не распорядился переслать ваши вещи.

— Меня вполне устраивает этот. Спасибо, Бласетт.

Смокинг был отличным, несмотря на недовольное ворчание слуги. Черный цвет, шалевый атласный воротник, обтянутые атласом пуговицы. Плотная сорочка из чистого хлопка, черная бабочка, черный однобортный жилет, лаковые туфли и шляпа с излишне жесткими полями.

Единственное, что портило мой вид, — это перчатки из тонкой черной кожи. На таких приемах перчатки, да еще и в сочетании со смокингом — отличительная особенность стюардов. Но, думаю, Катарина простит мне мою эксцентричность.

— Предупреди Полли, что я не вернусь к ужину.

— Уже сделано, чэр. — Он протянул мне тонкий черный плащ. — На улице похолодало. Хочу спросить вас, свободен ли я на этот вечер?

— А что такое? — Я захлопнул крышку часов, убрал их в карман жилета.

— У сестры сегодня праздник в честь посвящения моей маленькой племянницы Всеединому [22]. Могу ли я уйти?

— Конечно, — кивнул я. — И купи ей хороший подарок. Я оплачу расходы.

— Чэр, вам вовсе не стоит…

— Я так хочу, — отрезал я. — Маленькие девочки достойны того, чтобы получать хорошие подарки. Загляни в «Мир игрушек Доббса» в Сердце. Думаю, найдешь что-нибудь подходящее.

— Я так и поступлю, чэр. Благодарю вас- Он блеснул стеклами пенсне и поспешил вниз, ответить на стук дверного молотка.

— Это господин Талер! — крикнул я дворецкому. — Проводи его в Охотничью комнату!

Я взял со стола Анхель, убрал ее в маленькие жесткие ножны, прикрепленные сзади к моему поясу, выдвинул ящик, достал стопку фартов, коснулся аккуратно сложенного желтого платка Эрин и, подхватив Стэфана, начал спускаться по лестнице.

Охотничья комната располагалась на первом этаже, сразу за большим холлом. Ее стен не было видно из-за висящих на них старых кремневых ружей, охотничьих секир, щитов с гербами и конечно же множества голов разнообразных животных, подстреленных еще моим дедом. Сам я к охоте не проявляю ровным счетом никакого интереса и несколько раз порывался очистить свой дом от залежей мертвых зверей. Меня удручает этот пылесборник покойников. Но Стэфан сразу же начинал ныть, что я не чту память предков и выбрасывать столь достойную коллекцию — просто кощунство.

Так что в итоге я махнул рукой на это помещение, как и на галерею с охотничьими трофеями. Раз амнису нравится этот мусор — пусть наслаждается.

Талер в отличие от меня любил Охотничью комнату и с удовольствием рассматривал древние ружья, цокая языком, гладил полированные ореховые приклады, щелкал колесцовыми замками и заглядывал в дула.

Мой друг, как и все мы, немного сумасшедший. У него в жизни единственная страсть — огнестрельное оружие. Он просто помешан на всем, что гулко стреляет и дырявит пулями ни в чем не повинную плоть. Талер «женат» на своих многочисленных пистолетах. Так что ничего удивительного, что его увлечение в итоге стало профессией — мой старый друг работает в Западном крыле Академии Точных Наук. Том самом, что сотрудничает с тропаеллами в разработке новых систем вооружений.

Я, чувствуя, как предвкушающе усмехается Стэфан, на цыпочках подкрался к комнате и осторожно заглянул туда. Так и есть. Талер вертел в руках старинный мушкетон, из которого в последний раз стреляли чуть ли не при Всеедином. Дружище все мечтает пальнуть из него новой, электрической картечью и посмотреть, что из этого получится. Он несколько раз умолял меня позволить ему провести эксперимент, но я наотрез отказываюсь. Не хочу, чтобы старую рухлядь разорвало у него в руках.

— Бах! — Я скопировал звук выстрела, и в тишине он прозвучал словно гром среди ясного неба.

Талер подскочил примерно на фут, юркнул за стол и выхватил из карманов плаща два пистолета внушительного вида. На этот раз даже я, знающий привычку приятеля носить при себе одновременно пять-шесть пугачей, был впечатлен.

Заметив мою ухмыляющуюся рожу, он выругался:

— Сгоревшие души! Так и до могилы можно довести, Пересмешник! Я чуть не умер!

Он выбрался из-за стола, отряхнул штаны:

— Мы все-таки не на первом курсе университета, чтобы так шутить! А если бы я запаниковал и выстрелил?

— Не выстрелил бы. Я прекрасно знаю, как быстро ты можешь оценить обстановку.

— Почему из всех возможных Атрибутов, достающихся лучэрам, ты получил самый дурацкий — подражание голосам других?

— Ты знаешь, я частенько задаюсь тем же самым вопросом, — рассмеялся я. — И Атрибут, и Облик могли бы быть и получше, но что теперь с этим поделаешь?

Он криво усмехнулся.

Талер чуть ниже меня, но худой, как скелет, поэтому его старый, латаный-перелатаный болоньевый плащ болтается на нем как на вешалке. Непослушные волнистые волосы Талера еще длиннее, чем у меня. Он отказывается стричь их коротко с пятого курса университета, когда проиграл какое-то пари, о котором не желает распространяться до сих пор.

Бледная кожа, впалые щеки, длинный нос, каштановые усики и бородка клинышком, а также большие, цвета змеевика глаза — вот что такое господин Талер. Его взгляд, внимательный, смотрящий вглубь, быстрый, пронзительный до мурашек, совершенно не вяжется с немного неряшливым видом и тщедушным телом. Впрочем, именно такой взгляд и должен быть у хорошего стрелка.

Сколько себя помню — мой университетский однокашник еще ни разу не промахнулся, стреляя по мишеням. В отличие от вашего покорного слуги, давным-давно забросившего такие развлечения.

— Как прошла охота в поместье Зинтринов?

— Стреляли вальдшнепов, — коротко ответил я, избегая рассказа о том, что никто из-за излишне выпитого ни разу не попал в цель. Талер как заядлый охотник болезненно воспринимает промахи и ушедшую от пуль добычу.

— Пора идти. Я нанял коляску. — Движения у него излишне резкие, кажущиеся незнакомым людям нервными и суетливыми. — Куда ты спрятал Шафью?

Он вытянул тощую шею, оглядывая пустой холл за моей спиной, а затем с укоризной посмотрел на меня.

— Никуда я ее не прятал! — отмахнулся я от него. — Твоя паранойя когда-нибудь сведет тебя в могилу, мой друг. Если девушка не хочет с тобой общаться, значит, на то у нее есть какие-нибудь причины. Нет! Даже не думай. Я спрашивать, а тем более принуждать ее ни к чему не буду.

Когда Шафья только появилась в моем доме, старина Талер, одиночка Талер, нелюдимый Талер, любитель оружия, никогда раньше особо не замечавший женщин, заинтересовался красотой магарки, но дальше этого интереса дело не пошло. Затем однажды, когда я, он и МакДрагдал убили пузатую бутылку кальвадоса, изрядно захмелевший полковник, на дух не переносивший магарцев, то ли в шутку, то ли всерьез назвал Шафью одной из ревари. Те являлись жрицами Гарвуды — огромной небесной птицы, которой поклоняются в Центральном Магаре. Мол, эти жрицы — лучшие наемные убийцы и частенько служили раджам.

Далее последовала история о том, как в розовом городе Джайджарате, где располагалось несколько пехотных полков перед первым ударом на Кальгару, две ревари уничтожили почти все командование, прежде чем солдаты пристрелили врагов.

— Шустрые бестии! — Покрасневшее от выпитого лицо полковника было гневным. — Проворнее мяурров. Чик-чик своими кривыми ножиками — и куча трупов! Да еще и магия защитная! Они даже от пуль уклонялись какое-то время!

История о пулях запала Талеру в душу, несмотря на то что на следующий день полковник все отрицал и лишь делал круглые глаза.

— Какая ревари? — рокотал он в седые усы и недоуменно щурил глаза. — Эта девчонка в цветастом сари с кучей браслетов на руках?! Она?! Ты с ума сошел, мальчик! Да мало ли что я говорил! С кем не бывает!

Но Талер не успокоился, проверил эту историю по военным архивам, однако ничего о гибели офицеров в Джайджарате в открытых источниках не нашел, а к секретным его не допустили. В общем, какое-то время он относился к Шафье очень настороженно, чем вызывал у меня улыбку. А затем стал просить ее показать, как следует убегать от пуль, чем перепугал бедную девушку до смерти.

Когда Талер начинает наседать, он становится похож на тощего коричневого спаниеля. Такой же настырный и ошалевший от собственного буйного воображения.

Пришлось попросить его оставить Шафью в покое и перестать корчить из себя идиота. Он страшно обиделся, но умерил свой пыл. С тех пор прошло уже несколько месяцев, но служанка старается не попадаться моему другу на глаза. Так. На всякий случай.

Бласетт ждал нас у двери. Помог мне надеть плащ и вручил моему гостю его старую вельветовую шляпу.

— Удачного вечера, господа. — Он распахнул дверь и обреченно вздохнул: — Опять!

На крыльце лежали: плохо обглоданная цыплячья ножка, прокомпостированный и порядком испачканный трамвайный билет, пустая катушка от ниток, дырявый башмак, ворох алых кленовых листьев и подшипник.

— Ну вчера было хуже, — философски заметил я, нахлобучивая шляпу.

— Вчера? — удивился мой друг. — У тебя что — мусорная свалка?

— Видимо, именно так кто-то и считает, господин! — Лицо Бласетта было мрачным, на скулах появился румянец. — Вчера была окоченевшая крыса на венке из роз. Последний, судя по надписи, был украден с кладбища Невинных. А позавчера — целая горка стекла и еще какая-то дрянь. Чэр эр'Картиа! Я же от двери никуда не отходил. И никого не услышал! Только что, гады, положили!

Талер склонился над кучей мусора, и его острый нос едва не уткнулся в дырявый башмак.

— Быть может, какая-то черная магия, Тиль?

— Вряд ли, — возразил я. — Стэфан бы почувствовал.

— Верно, — отозвался все это время державший рот на замке амнис. - Нет волшебства. Какие-то хулиганы.

— Без сомнения, это чэра эр'Тавиа. — У Бласетта была лишь одна теория.

— Старушка-соседка? — изумился Талер. — Полно! Она безобидна. Правда, помнится, в наши студенческие годы едва не оприходовала меня своей клюкой, когда заметила, что я целюсь из пистолета в одну из ее кошек. Я пытался ей объяснить, что оружие не заряжено, но…

Он с трагическим видом развел руками. Наверное, помнил, как его гоняли по всей улице.

— Бласетт бьется с вандалами уже не первый день, — объяснил я другу.

— Если хотите поймать хулигана, поставьте ловушку. Капкан, например. Или противопехотную мину. У меня есть знакомые на армейских складах. В принципе могу достать.

— Спасибо, — усмехнулся я. — У тебя, как всегда, радикальные способы решения проблем. Боюсь, мой дворецкий замучается оттирать стены от крови. К тому же пострадают фасад и окна.

— Ну как хочешь. Идем. Коляска ждет.

Я попрощался с Блассетом и поспешил за Талером.

— Ты посмотри, какой красавец! Семь патронов в барабане! Дальность прицельной стрельбы — двести тридцать футов! — Талер от восхищения глотал слова и то и дело поправлял вельветовую шляпу, съезжающую ему на глаза. — Держи. Оцени вес!

Он пихнул мне новую звезду своей коллекции — вороненый револьвер производства компании «Лугг и Хаувер», начав расписывать его достоинства. Я вежливо поддакивал в нужных местах. Талер частенько занимал у меня деньги, чтобы купить себе очередную игрушку. Я без проблем одалживал — мне не жалко.

— Чем он стреляет?

— Любой боезапас- Мой друг просто сиял. — В том числе и последние разработки тропаелл. Разумные опалы, например.

Я удивленно поднял бровь, но Талер сразу скорчил загадочную физиономию. Было понятно, что это тайна и пока он не готов о ней рассказать.

Иногда я поглядывал по сторонам, гадая, успеем ли мы добраться до дома Катарины к положенному сроку. Она вместе с мужем жила на самом востоке Кайлин-ката — района, находящегося севернее Золотых полей.

Когда мы миновали мост Праведности, соединяющий Олл и Кайлин-кат, уже стемнело. В отличие от других районов Рапгара на востоке города следили за освещением, и на улицах здесь горели электрические фонари. Разумеется, они стояли не так часто, как в Небесах или Золотых полях, но достаточно для того, чтобы лошадь не продвигалась на ощупь.

Талер закончил хвастать, забрал у меня пистолет, спрятал его в карман плаща, и мы разговорились о Ночном Мяснике, строя предположения, кто это может быть и когда наконец господа из Скваген-жольца смогут хоть что-то сделать для его поимки.

— Быстрее! — обратился мой приятель к извозчику. Ползли мы действительно излишне медленно.

— Запрещено, господин. Нельзя, — виновато ответил тот.

— С каких это пор?! — вскинулся Талер.

— Со вчерашнего дня, господин. Городской совет издал закон. В темное время суток теперь положено ехать медленно, чтобы патрули жандармов могли рассмотреть пассажиров.

— Не поможет, — сказал мне Талер. — Если они думают, что Мясник перемещается на колясках, то как они смогут узнать его? Он что, в крови с головы до ног или носит у всех на виду топор?

Я лишь пожал плечами. Ни одного патруля за всю дорогу мы так и не встретили.

Коляска катила по прямой улице, проходящей с запада на восток через весь остров Рыбы. Кайлин-кат состоит из конгломератов маленьких кварталов, находящихся отдельно друг от друга и разделенных большими дубовыми рощами и прекрасными лугами, все еще сохранившимися в нашем заросшем домами, заводами и грязью городе. По своей престижности Кайлин-кат гораздо выше, чем Олл, но недотягивает до Золотых полей, а тем более Небес. Основной процент живущих в этой части города — хорошо обеспеченные Иные: ка-га, богатые семьи мяурров, ранее служивших в армии и гвардии, и, разумеется, пикли. Именно в недрах Кайлин-ката спрятаны машины, с помощью которых пикли даруют Рапгару электричество.

Здесь же находится Раковина — завитое спиралью перламутровое здание, и днем и ночью освещенное тысячью фонарей. Оно второе по яркости в Рапгаре и уступает лишь княжескому дворцу. Несколько минут назад мы как раз проехали мимо Раковины. На улице не было ни души, пикли всегда рано ложатся спать и встают чуть свет.

Дорога тоже была пуста, последний экипаж мы встретили минут десять назад.

— Не люблю здесь бывать, — проворчал Талер, поднимая воротник плаща.

Район с домами пикли, так похожими на морские раковины, остался позади. Началась парковая зона, за которой располагался восточный Кайлин-кат, где жили преимущественно люди, которым не по карману купить виллу в Золотых полях, но которые побогаче и повлиятельнее всех остальных.

В рощах на электричестве экономили, несмотря на то что местечко было не из дешевых. Фонарей здесь имелось раз-два и обчелся. Светили они тускло, и стоило миновать ближайший, следующий казался маленькой искоркой — до него следовало ехать футов шестьсот. Так что в ночном осеннем мраке лошади ползли еще медленнее, и, если бы не два масляных фонаря на коляске, экипаж, боюсь, и вовсе бы остановился.

— Старина. Быстрее. Заплачу двойную цену, — сказал я извозчику.

Тот вздохнул, повозился, посмотрел по сторонам, явно ожидая, что в ближайших кустах прячется патруль синих мундиров, и неохотно чмокнул губами, подгоняя лошадей.

— Мы не успеем даже к перемене вторых блюд, — пробубнил Стэфан.

Анхель сохраняла полное спокойствие. Судя по идущим от нее ощущениям — она спала. Я ответил трости, Талер вопросительно посмотрел на меня, сообразил, что я разговариваю с амнисом, и нахохлился. Он тоже понимал, что мы крайне неприлично опаздываем. И нам будет очень неудобно перед Катариной.

Я задумался всего на несколько мгновений и пропустил момент, когда ситуация на улице изменилась.

— Что это за дрянь?! — с отвращением спросил Талер, вжимаясь в спинку сиденья.

Он на дух не переносил насекомых, а сейчас перед нами вилось целое облако из этих созданий.

— Светлячки, — пожал я плечами, наблюдая за суетящимися светящимися жучками.

И тут же нахмурился:

— Постой… откуда они взялись осенью?

— Вот и я не знаю. Стэфан напряженно сказал:

— Они созданы с помощью магии.

Спросить «кому это понадобилось?» и «для чего?» я не успел, так как ответ пришел почти мгновенно. Серебристый росчерк прилетел издали, разрезал ночь и врезался в извозчика, который тут же мешком повалился на землю.

Лошади испуганно остановились, а мы с Талером, не сговариваясь, выпрыгнули из коляски и спрятались за деревьями по разные стороны дороги.

— Однако на грабеж это не слишком похоже. — Стэфан на удивление был спокоен.

Анхель тоже собралась и готовилась к действиям. Что же — если стрелявшему хватит ума пойти врукопашную, у нее появится шанс повоевать. Я, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце, посмотрел на труп возницы и выглянул из-за ствола. Почти сразу же рядом с лицом в древесную кору ударила пуля, и я отшатнулся назад.

— Спаси Всеединый! — Весь налет спокойствия мигом слетел с моей трости. — Ты что, сдурел, голову высовывать?!

Препираться с ним не было ни времени, ни желания. Облако светляков дрогнуло и разделилось на две части. Одна поползла туда, где спрятался Талер, другая повисла у меня над головой, источая зеленоватый свет и прогоняя скрывающую меня темень.

Я скрипнул зубами:

— Талер! — тихо позвал я.

— Ну? — с придыханием ответил он.

— Сейчас буду у тебя. Не стреляй. Я в Облике.

— Угу.

Я принял Облик и быстро перебежал дорогу. Талер, держащий в каждой руке по револьверу, барабаны которых мерцали рубиновым, подвинулся, освобождая мне место:

— Оказывается, твоя невидимость годится хоть для чего-то, кроме студенческих шалостей.

Кривая усмешка пробежала по худому лицу моего друга. Доставшийся мне Облик — это его отсутствие. Ровно шесть секунд полной невидимости. Ужасно мало, на первый взгляд, но иногда этого бывает достаточно. Особенно в драке, когда даже самая малость может склонить чашу весов в твою пользу. Так уже бывало, и не раз.

— Они нас подсвечивают. — У Талера было большое желание расстрелять барабаны в насекомых.

— Но их можно обмануть. Как и стрелка.

Тот не заметил смены моей позиции, а волшебные светлячки так и вовсе впали в ступор, не понимая, куда я исчез, и остались висеть над пустым местом.

— Их двое, — возразил Талер. — Или же он один, но все время перемещается. Дерьмо скангеров! Где эти жандармы, когда они так нужны?!

Я думал об испачканных осенней грязью туфлях, одновременно размышляя, как быть дальше.

— Эй! Лучэр! — донесся едва слышный крик. — Скажи нам, где девчонка, и мы от тебя отстанем! Или же в следующую нашу встречу пуля найдет твою голову! Подумай над этим!

— О-о-о! — протянул Талер. — Так это какие-то твои знакомые?

Не дожидаясь ответа, он отважно высунулся из-за дерева и трижды выстрелил. Дубовая роща и дорога озарились рубиновыми вспышками, а ответная пуля пробила его вельветовую шляпу, сбив ее с головы.

— Один готов, — по-собачьи ухмыляясь, сказал Талер, с сожалением ощупывая поднятую шляпу.

Эта была его любимой.

— Ты уверен? Ведь стрелял практически вслепую, — удивился я, успокаивая рвущуюся в бой Анхель и не слушая верещаний Стэфана о «разумной осторожности».

— А то! — Он был очень доволен собой. — Вторая пуля во что-то попала. И это было явно не дерево.

Я помню, что слух у него такой же, как у мяурров и завью. Порой мне кажется, что Талер способен в грохоте фабричных станков различить звук мушиных крылышек.

— Мы не можем стоять здесь вечно! — сказал Стэфан. — Если у них только хватит мозгов нас обойти…

Дальше он продолжать не стал, предоставив мне самому сделать выводы.

— Дай мне пистолет, — сказал я.

Талер, ничего не спрашивая, убрал свой револьвер в карман плаща и вытащил из-за пазухи пузатого короткоствольного уродца. Протянул мне:

— В барабане пять обычных пуль. Осторожно со спусковым крючком — очень чувствителен.

Я кивнул, с неохотой снял плащ, думая не о том, как избежать пули, а о том, как не испачкать смокинг перед встречей с Катариной.

— Собираешься воспользоваться Обликом?

— Готовлюсь к этому.

У каждого лучэра свои отношения с его Обликом. Мой, как я уже говорил, держится всего шесть секунд, и, чтобы принять его вновь, следует прождать чуть больше минуты.

— Не высовывайся, — на всякий случай предупредил я приятеля. — И не пали куда ни попадя. Мне мой смокинг еще дорог. Я позову тебя, как только все проверю.

— Хорошо. Осторожнее.

— Тот, в кого ты попал, был справа или слева от дороги?

— На той стороне.

Я кивнул, отдал ему недовольного Стэфана, взял в левую руку Анхель и, приняв Облик, быстро двинулся вперед. За имеющиеся у меня секунды я преодолел достаточное расстояние и спрятался за очередным деревом. Посмотрел назад — как я и думал, бледное пятно света от светлячков так и осталось висеть над Талером.

Эмоции Анхель предупреждали меня о том, что в рукаве у изначального мага могут быть и более серьезные фокусы. Я, помня встречу в поезде, прекрасно это знал. Нет никаких сомнений — это те же люди, что бесцеремонно ворвались в мое купе в «Девятом скором».

Думая об этом, я медленно продвигался вперед, стараясь держаться за деревьями и не шуметь. Последнее оказалось очень непросто. Листья под ногами то и дело предательски шуршали. Ладонь, удерживающая пистолет, стала влажной. Даже уверенный в том, что стрелявший не знает, что я продвигаюсь к нему, я каждую секунду ожидал услышать гром выстрела.

Один раз нервы не выдержали — мне послышался шорох справа, и я принял Облик, шарахнувшись в ту сторону и держа Анхель наготове. Но там никого не оказалось, я остановился, прислушался к ветру, затем прошел вперед еще немного, вплотную подобравшись к дороге. И здесь, на одном из деревьев, обнаружил прекрасную древесную развилку, куда можно было положить ствол тяжелого ружья, чтобы хорошо прицелиться. Стрелка, конечно, уже не было и, к сожалению, оказалось слишком темно, чтобы понять, остались ли на земле какие-нибудь следы.

Я проявил осторожность, дождался, когда вновь можно будет воспользоваться Обликом, перебежал дорогу и, оказавшись на противоположной стороне, почти сразу же наткнулся на брошенное ружье.

Но расслабляться было рано, поэтому я постарался исследовать как можно больше территории, пока не убедился, что опасность миновала. Мой нож был того же мнения — неизвестные ушли, отчего-то оставив оружие.

Я окликнул Талера. Он подошел в сопровождении светляков, вернул мне Стэфана, склонился над землей:

— Шальная пуля, если честно, — неохотно признался он. — Я его ранил. Видишь кровь? Оба, как я понимаю, убрались от греха подальше.

— С учетом того, что в нас нет дырок, так и произошло.

— Что-нибудь хочешь мне рассказать? — Он забрал у меня свой пистолет, сунул его за пазуху.

— От смазливой девки из поезда одни лишь неприятности! — возмутился Стэфан.

— Расскажу чуть позже. Думаю, сейчас нам стоит уйти как можно дальше. Пока кто-нибудь не подъехал или жандармы не появились.

— Нарушим наш гражданский долг? — усмехнулся Талер, подняв с земли ружье убитого и с интересом его разглядывая. — Пожалуй, это разумно. Мы и так опоздали. Катарина вряд ли будет в восторге.

— Нам повезло, что они промахнулись.

— По коляске? Из этого? — Он кивнул на ружье. — Не думаю. Это «Лайтнер-200» — очень точная штука. И дальнобойная. Скажу даже больше — вышла ограниченной серией исключительно для одного пехотного полка и гвардии Князя. На черном рынке это оружие практически не появлялось. Стоит целую кучу фартов. Промахнуться из него, особенно с таким прицелом, да еще с такого расстояния — очень сложно. Да еще когда у тебя над головой эта светящаяся дрянь. Так что они попали туда, куда хотели.

— Это было всего лишь предупреждение, Тиль, — сказал Стэфан.

Анхель разделяла его мнение.

— А то я не догадался, — буркнул я.

— Я не знаю, кому ты перебежал дорогу, Пересмешник, но это очень серьезные ребята, раз с ними маг и такие штуки. — Талер с сожалением бросил ружье на землю.

Мне ничего не оставалось, как кивнуть. Могу только гадать, зачем Эрин понадобилась этим людям. Но явно не для того, чтобы отвести ее под венец.

Глава 6. ПРИЕМ У КАТАРИНЫ.

— Слушай, перестань. — Из-за отсутствия шляпы и поднявшегося ветра непослушные волосы Талера растрепались и перепутались. Теперь он на ходу пытался привести их в порядок и не отстать от меня. — Рапгар, конечно, огромен, но лучэров не тысячи. Достаточно лишь проверить списки пассажиров поезда, а их, уверяю тебя, жандармы написали, и дело в шляпе. Проклятье! И надо было им подстрелить мою любимую шляпу! Я на нее шесть фартов угрохал!

— А теперь угрохали ее. Оставь. Куплю тебе новую. В качестве подарка.

Я рассказал другу об Эрин, и теперь его въедливый разум строил теории. Каждая следующая была хуже предыдущей.

— То есть ты хочешь сказать, что эти умники забрались в Скваген-жольц… — с усмешкой начал я, но он меня перебил:

— Совершенно не обязательно. Можно было подкупить одного из тех, кто был на станции. С другой стороны, если у них в руках был «Лайтнер-200» с полуавтоматической подачей патронов, с которым они расстались без всякого сожаления, потому что эта штука слишком тяжела для бега, то им ничего не стоило и в Скваген-жольц войти. И не только войти, но и выйти. Потому что люди, покупающие такие игрушки лишь для того, чтобы припугнуть, найдут деньги и для других целей.

У Талера есть еще один конек, кроме оружия. Теория заговора. Слава Всеединому, он редко забирается на эту лошадь, но если уж залезет, то из седла его выбить не так-то просто. Помню, еще в университете он горячо уверял меня, что Князя уже давно нет в живых и всем заправляет Палата Семи.

Как-то я рассказал об этом разговоре дядюшке. Он хохотал так, что то и дело менял Облик, а затем сжал кулак и поднес его к моему носу:

— Вот где мы у Князя, племянник. В кулаке! Каждый из Семи!

Талер придерживался своего мнения, впрочем, спустя какое-то время он сменил теорию на диаметрально противоположную. За время нашего знакомства таких идей у него было больше, чем зубов в пасти тру-тру.

— А уж узнав, кто ты, найти тебя не представляло никакой сложности. Личность ты известная…

Я в ответ болезненно поморщился. Подобные «комплименты» мне никогда не нравились.

— А то, что они организовали засаду на дороге… — Талер поежился от ветра и сгорбился еще сильнее. — Ну, зная, где ты живешь и куда едешь, много ума не надо, чтобы вычислить дорогу. Я бы тоже там ждал.

— Я не считаю этих господ настолько всесильными, чтобы они знали о вечере Катарины и о том, что я там буду.

— Ну и зря! — опечалился он, оглядывая пустую улицу в поисках извозчика. — Информация всегда лежит на поверхности, главное — видеть, где ее подобрать. Кто был в курсе, что ты туда поедешь? Ну, во-первых, я. — Он глупо хихикнул. — Во-вторых, слуги. В-третьих, домашние Катарины. В-четвертых, все остальные, кто знает, что ты ни за что не пропустишь это празднество.

Мы наконец увидели закрытую повозку, медленно ползущую по параллельной улице. Догнали ее, я назвал адрес, и через пятнадцать минут мы уже стояли возле особняка Катарины.

У ее мужа огромный и прекрасный дом с внушительным участком леса и пристанью на морском берегу. Господин Гальвирр, как и я, не слишком жалует Золотые поля, поэтому и обосновался именно здесь, хотя мог жить хоть в Небесах, по соседству с Данте, благо и денег, и власти ему не занимать.

Белый трехэтажный дворец был освещен огнями. С открытой веранды, где в жаровнях пылало пламя, доносилась мелодия симфонического оркестра. Судя по всему, если мы и опоздали, то ненамного — к воротам до сих пор подъезжали экипажи. Мы вышли, и Талер, несмотря на мои отчаянные возражения, расплатился.

— Давай войдем не через парадный? — Он шмыгнул носом и стал похож на того забитого нескладного парня, которого я знал еще в университете. — Ты не против?

— Это неприлично! — возразил Стэфан. — Гостей должны встречать хозяева!

— Успокойся! — одернул я амниса. — Катарина и Рисах нас, разумеется, простят. Это не такой уж и страшный проступок. Идем.

Талер благодарно кивнул и поспешил первым. Я двинулся за ним.

Мой друг до сих пор чувствует себя не в своей тарелке, приходя на такие приемы. Высший свет его сильно тяготит. Талер не может похвастать ни благородной кровью, ни положением, ни огромными деньгами. Он обычный человек, которым вход на подобные приемы заказан. Такие могут лишь смотреть на все это со стороны, сквозь решетку забора, но никак не входить в залы, где хлещет шампанское, дорогое вино, на серебряных тарелках лежат деликатесы из дальних колоний, а наряженные в вечерние платья дамы носят на шеях целые состояния.

Талер здесь лишь потому, что он один из двух близких друзей Катарины (кто второй, догадайтесь сами) и проучился с ней в университете за одной партой семь лет. Они, несмотря на разное положение в обществе, заботились друг о друге, словно родные брат с сестрой, и были не разлей вода. И теперь, спустя годы, двери дома Кат всегда открыты для него.

Мой друг не любит акцентировать внимание на своей персоне. У большинства из присутствующих здесь хватает чувства такта не смотреть на худого человека в нелепом плаще так, словно тот — заглянувший на огонек митмакем. Но не все любезные господа хорошо воспитаны, и Талер, ненавидящий подобное отношение, вместо того чтобы взяться за пистолеты, сжимался и старался стать еще более незаметным, чем сейчас.

Мы зашли через восточное крыльцо, где вдыхал ночной аромат моря один из охранников Гальвирров. Заметив нас, он подобрался, затем узнал и поклонился:

— Доброй ночи, чэр. Доброй ночи, господин.

Мы ответили тем же и прошли в предупредительно распахнутую дверь. Прислуга у Катарины вышколена до высочайшей степени. Не успели мы оказаться внутри, а одному из трех дворецких огромного дома уже было об этом известно. Он тут же очутился рядом и поклонился:

— Позвольте ваши плащи и… — Дворецкий замешкался, увидев голову Талера непокрытой. — Шляпу.

Слуга помог нам раздеться, забрал верхнюю одежду, мою шляпу и трость. Стэфан, пребывавший в дурном настроении и хотевший спать, ничуть не возражал.

— Спасибо, Вэйверли, — поблагодарил я дворецкого. Тот остался доволен, что его имя помнят.

— Осторожно, — попросил Талер слугу. — Там пистолеты.

— Как я могу забыть, господин? — невозмутимо произнес Вэйверли. — С вашего позволения, я сообщу хозяевам о вашем приходе.

— Это будет очень любезно с вашей стороны, — сказал я, оглядывая ярко освещенный зал.

Огромные хрустальные люстры отражали электрический свет и переливались как бриллианты. Люди ходили по просторному залу, останавливались, здоровались друг с другом, общались. Оркестр играл «Шестую симфонию Рапгара».

Под плащом моего друга оказался вполне приличный смокинг, так что, не удержавшись, я поднял бровь. Он заметил мое удивление и неловко улыбнулся:

— Взял напрокат на этот вечер.

— А попросить у меня не мог? — покачал я головой. — Купить его было не проблема.

— Он мне нужен лишь на один вечер. Зачем тратить деньги? Если тебе их некуда деть, то дай в долг. Я присмотрел у одного коллекционера отличный двухзарядный «Болтсс» прошлого века.

Я закатил глаза и покачал головой. Горбатого могила исправит.

— О! Кат! — Талер от избытка чувств помахал рукой. Мне иногда кажется, что он относится к ней совсем не по-братски, но успешно это скрывает.

Катарина шла к нам со стороны огромного банкетного зала. Со времени нашей учебы она немного располнела, а ее глаза перестали быть наивными и все чаще казались усталыми, но улыбалась она так же искренне и приветливо. Высокая статная шатенка в прекрасном дорогом вечернем платье и очаровательной шляпке со страусиным пером…

— Ни слова Катарине о случившемся, — прошептал я, отвечая на ее улыбку.

Талер обиженно хмыкнул, словно я посмел заподозрить его в предательстве.

— Тиль, Талер, как я рада, что вы пришли!

От нее восхитительно и едва ощутимо пахло иланг-илангом и жасмином. Катарина — консерватор и не изменила своим любимым духам за все прошедшие годы. Она протянула руку для поцелуя, я едва заметно коснулся ее губами. Талер сделал то же самое, немного покраснев.

— Ты, как всегда, обворожительна, Кат, — искренне сказал я.

Она тихо рассмеялась и покачала головой:

— Уже не так, как раньше. Прежде я могла остановить драку в Старом парке между нашими и Маркальштуком одним движением брови.

— Думаю, тебе подвластно это и сейчас, — улыбнулся Талер, немного нервно поглядывая по сторонам.

— В какую историю вы опять влипли? — Ее глаза вдруг прищурились.

— С чего ты так решила? — невинно поинтересовался я. Она взяла нас под руки и не спеша пошла вперед, к гостям, свету, музыке и льющемуся шампанскому.

— Как будто я не знаю вас, мальчики! К тому же это выглядит достаточно странно. — Она ткнула пальчиком в плечо Талера. — Ты не мог бы избавиться от этого, мой друг? Иначе госпожа Алинкат вновь хлопнется в обморок. Она до смерти боится насекомых.

Талер посмотрел на свое плечо, увидел там светлячка, последнего из тех, что вредили нам в роще, тихо выругался, смахнул его на пол и раздавил подошвой.

— Так что произошло?

— Ничего, стоящего твоего внимания в такой замечательный день! — рассмеялся я. — Позволь нам с Талером поздравить и тебя и Рисаха со столь знаменательной датой. Я протянул ей маленькую перламутровую коробочку:

— Это от нас с Талером.

Тому хватило ума скорчить соответствующую случаю вежливую мину.

— Вам, право, не стоило… — сказала хозяйка великолепного дома, распахивая крышку, и на мгновение задохнулась от восхищения, услышав рокот моря:

— Всеединый! — ахнула она, округлив глаза. — Поющая жемчужина Кунгуни! Рисах пытался достать ее целых два года! Это же величайшая редкость! Где вы ее умудрились найти?!

— М-м-м… — загадочно промычал Талер.

— Для нас это была пара пустяков, — скромно улыбнулся я. Разумеется, достать эту штуку для Катарины было совсем не пустяком, пришлось побегать, но теперь я наслаждался произведенным эффектом. Я помню, что она, обожающая море и воду, очень хотела получить подобную безделушку. Мало того что шумит приятно, так еще и для здоровья полезна. Такие штуки кидают в ванну, и они превращают обычную воду в целебную. Говорят, поющие жемчужины очень полезны для кожи. Богатые леди с ног сбиваются, чтобы добыть для себя всего одну и сохранить молодость.

— Знаю, какая это «пара пустяков». — Она вернула нам улыбку и захлопнула крышку. — Прошу меня простить, стоит уделить внимание другим гостям. Я скоро вернусь, а пока пришлю Рисаха. Он отдувается за нас двоих возле парадного входа. Очень рада, что вы в этот вечер со мной.

Еще раз лучезарно улыбнувшись, она, едва слышно шурша юбками, величественно уплыла, по пути тепло здороваясь с гостями и оставив с нами аромат своих духов.

— Мог бы и предупредить заранее насчет подарка, — пробурчал Талер, проводив ее взглядом. — Я выглядел идиотом.

— Вовсе нет.

— Не думал, что нужно дарить подарок, — обреченно вздохнул он.

— Ну обычно это прилично, особенно если юбилей свадьбы, — серьезно отозвался я.

Он кивнул, потоптался на месте и сказал:

— Слушай, я голоден, как тру-тру. Вроде в зимнем саду накрыты столы для фуршета. Ты не против, если я тебя на какое-то время оставлю?

— Конечно. Только учти, что еще будет ужин для самых близких гостей. Смотри не набивай живот.

— Боюсь, что ужина я не дождусь, — виновато произнес Талер, понизив голос- Скоро ночное заседание стрелкового клуба «Паровая пуля». Не хочу пропускать.

— Ну объясняться с Катариной тебе, а не мне. — Я едва заметно кивнул проходящему мимо знакомому.

Талер прочистил горло и осторожно сказал:

— На самом деле в этом вопросе я рассчитывал на тебя. Понимаю, что без прощания уходить невежливо, но ты же знаешь Кат…

Я вздохнул:

— Ладно, Стрелок. На что еще нужны друзья?

Он ухмыльнулся, хлопнул меня по плечу и, немного ссутулившись, поспешил заглушать урчащий желудок. Я медленно прошел вдоль стены, изучая картины, которые и так знал наизусть. Здесь меня и поймал стюард, но я лишь покачал головой. Ни аперитива, ни шампанского не хотелось. Алкоголь, даже в маленьких количествах, притупляет разум, а когда ныряешь в бассейн, в котором плавают акулы, надо держать ухо востро.

Все еще продолжая держаться особняком, я рассматривал входящих в зал гостей, негромко беседующие между собой группки людей и тех, кто, не задерживаясь, шел дальше — в банкетный зал, в зимний сад, на веранду или в комнаты для азартных игр.

Муж Катарины, как и она, человек, но его должность и влияние были таковыми, что к нему в дом не гнушались приезжать самые высокопоставленные, известные, успешные и популярные жители Рапгара, включая лучэров из древних и уважаемых семейств.

Некоторые из тех, что были здесь, ненавидели меня. Другие искренне боялись. А потому тоже ненавидели. Но большинство относилось ко мне со странной смесью любопытства, сожаления и… равнодушия. В этом все наше высшее общество — им плевать на тебя до тех пор, пока ты не появишься рядом. Только после этого тебя вспомнят и ты станешь для них интересной персоной на несколько жалких минут. А затем тебя снова забудут.

Наш свет закостенел в равнодушии, которое нельзя разбить никаким молотом. Все, что интересует почти каждого из находящихся здесь — это он сам. Все остальные могут гореть в Изначальном огне хоть до второго пришествия Всеединого.

Но мне грех жаловаться. Я бы вряд ли сдержался, если бы эти господа встречали меня с распростертыми объятиями. Меня, чего доброго, стошнило бы прямо на их дорогие смокинги.

Восемь слуг в нежно-голубых ливреях, украшенных золотой вышивкой и крупными аметистовыми пуговицами, ввезли в помещение огромный круглый аквариум. Тяжеленный поддон был заполнен какими-то цилиндрами, крутящимися шестеренками и мигающими огоньками. Рядом с колесами мирно гудел генератор.

В воде, в окружении многочисленных поднимающихся со дна пузырьков, наполовину высунувшись из емкости, восседал дьюгонь. Я тихо рассмеялся и подошел к нему:

— Привет, Арчибальд. Ты все-таки не утерпел и вылез из своего золотого бассейна?

Он близоруко посмотрел на меня заплывшими глазками, потянул носом воздух, встопорщил жесткие длинные сомьи усы и наконец узнал:

— А-а-а… эр'Картиа… Давно не виделись… Вот… Решил размяться… Не мог пропустить праздник у Гальвирров.

В горле у него, как всегда, клокотало, словно он говорил, погрузив рот в воду. Верхней частью тела дьюгони похожи на очень упитанных тюленей — лоснящаяся, вся в складках жира черная шкура. Нижняя часть больше всего напоминает туловище угря: сплюснутое с боков, с длинным плавником. Руки с перепонками, а голова вытянутая, с маленькими глазками, широким носом и двумя похожими на лопаты резцами. Эти ребята прекрасно чувствуют себя на суше, во всяком случае, достаточно проворны для того, чтобы спилить зубками пару деревьев и утащить их для своих построек. Бобры по сравнению с водной цивилизацией озера Мэллавэн — сущие дети.

— Как продвигается твое творчество? Закончил пьесу?

Он грустно булькнул, подозвал стюарда, взял с подноса сразу два бокала с мартини, одним движением влил их себе в глотку, задумчиво пожевал оливки и проглотил их вместе с косточками.

— У меня творческий кризис, мой… друг. Из-за бытовых проблем не могу писать… вот уже месяц. А публика ждет…

Арчибальд — белая ворона среди своего племени. Но очень богатая белая ворона. Он — лучший драматург в Рапгаре, и его творения пользуются бешеной популярностью. Так что и Национальный театр, и Княжеский театр, и Дворец искусства платят ему хорошие деньги за его сочинения.

В нашем кругу не принято жаловаться на жизнь, здоровье и неурядицы. Все всегда должно быть хорошо. Неприлично утомлять людей своими проблемами. Но у дьюгоня, взявшего человеческий псевдоним, было совершенно иное мнение на этот счет. Сколько мы знакомы — он всегда любил поныть, особенно если есть благодарный слушатель.

— Моя подруга вновь хочет мальков… и я не могу ее убедить, что это плохо… скажется на моей карьере. Опять придется перетаскивать… икринки туда-сюда. — Он схватил очередной бокал, на этот раз с шампанским. — Солнца побольше, соли поменьше… направь на них течение, дорогой… не сопи, не плавай быстро… прекрати пить алкоголь, это портит воду… Вы ведь знаете этих женщин, эр'Картиа! — Он обреченно махнул рукой. — Совсем с ума сходят… как только появляется потомство. Куда ей еще детей?! У нас их и так уже… четырнадцать. Или… пятнадцать?… И все… бездарности! Ни у одного нет интереса к… театру.

Я вежливо улыбнулся. Арчибальд влил в пасть шампанское, подержал его во рту, оценивая вкус, и всколыхнул волну в аквариуме:

— Я известная творческая личность, эр'Картиа… но мне суждено было родиться дьюгонем… что толку в популярности, славе… успехе и богатстве… если нет полноценного гражданства? С ограниченным я все равно что бесправен…

— Ну полно, — укорил его.

— Вам легко говорить. — Арчибальд зачерпнул бокалом воду из аквариума и меланхолично вылил ее обратно. — Только представьте… какое унижение испытывает такая грандиозная… творческая личность… как я. Лучэры, рожденные в Рапгаре люди, мяурры, пикли, тропаеллы и даже эти… ка-га с хаплопелмами и махорами! — Его белые усы гневно задрожали. — Получают такое право если не с рождения, то за заслуги! А здесь… несешь свет настоящего искусства… в этот город… А в ответ — дьюгони, ограниченные в правах. Вы знаете, какой налог приходится мне платить?! Фарты… придут и уйдут… и Всеединый с ними! Но… что я оставлю своим детям после себя, кроме памяти о… моем грандиозном таланте и гении?! У них даже не будет наследного права быть… полноправными гражданами в Рапгаре! Я сокрушенно цокнул языком:

— Ты не пробовал напрямую обратиться в Комитет по гражданству? Ты ведь не последняя личность среди деятелей искусства.

— А что толку? — уныло спросил он, проводив взглядом даму в платье с открытой спиной. — Комитет по гражданству… напрямую подчиняется мэру. А я, когда был молод и глуп… высмеял его, пока он еще служил в Городском совете… и никто не думал, что прежнего мэра убьют… теперь расплачиваюсь.

От огорчения дьюгонь погрузился с головой, выпустил пузыри, всплыл и влажной рукой вальяжно поманил к себе метрдотеля.

— Бутылку мартини, голубчик! Времена наступают… суровые, эр'Картиа. Просить что у мэра, что у… Комитета — бесполезное занятие. Дьюгони после… истории с дамбой… у городских властей на плохом счету. Но нельзя же всех мерить одной… одной паровой линейкой… целый народ! Такие таланты… как я… не должны страдать из-за темного… образования рабочего люда плотины! Это же парадокс! Спасибо, голубчик.

Он присосался к горлышку бутылки, громко похрюкивая и помахивая лапой какому-то своему знакомому. Ясно, что он здесь делает. Пришел к Рисаху. Тот способен поговорить и с мэром, и с представителями Комитета. И не только поговорить. Он может заставить себя услышать. Муж Катарины — ближайший советник Князя по финансам и ходит у главы государства в больших любимчиках.

— Кстати говоря, эр'Картиа! — прохлюпал губами дьюгонь. — Я слышал, вы… с Мьякой больше не вместе?

— Как быстро частная жизнь становится общественной, — холодно сказал я.

— Да перестаньте! — фыркнул он так, что тысячи мелких капелек вылетели из его носа, счастливым образом миновав мою одежду. — В творческой среде основная пища… это сплетни. Все друг про друга всё знают…

Он вновь погрузился в воду, утянув с собой на дно наполовину опустошенную бутылку мартини. Анхель посоветовала мне поискать иного собеседника. Почти тут же представилась такая возможность.

— Чэр эр'Картиа. Добрый вечер, — раздался позади меня голос.

Я обернулся, небрежно кивнул малознакомому молодому лучэру, которого я встретил на приеме у Зинтринов, пытаясь вспомнить его имя. Это удалось:

— Чэр эр'Рапи. Здравствуйте.

Его черные глаза обратились на аквариум:

— Мне, право, неловко вас об этом просить, но не могли бы вы меня представить Арчибальду? Я поклонник его пьес с самого детства.

— Думаю, это можно устроить.

Дьюгонь как раз вынырнул, оставив бутылку в пучинах своей пузырящейся ванны.

— Арчибальд, — сказал я. — Позволь представить тебе юного чэра эр'Рапи. Он большой любитель театра и твоего таланта. Чэр эр'Рапи, это — знаменитый Арчибальд.

— Правда?! — оживился водоплавающий боров, его усы встопорщились, а сам он перевалился через край аквариума, протянув лапу для рукопожатия и едва не перевернув всю конструкцию. — И какая же пьеса… у вас самая любимая?

— «Любовь розы в лунном свете», — завороженно сказал молодой человек. — Она так же прекрасна, как «Мяурр-торгаш.

— Ого! — воскликнул на весь зал Арчибальд. — А вы и вправду большой ценитель… настоящего искусства!

Я не стал слушать их беседу, откланялся и пошел прочь, любезно здороваясь с теми, кто не отводит глаза. Откровенно говоря, я скучал, но продолжал смотреть по сторонам, пытаясь поймать взгляд каждого и, быть может, прочесть в нем то, чего мне так хотелось.

Анхель сочла это бесполезной тратой времени. Если тот, кто все это сделал со мной, здесь, я никогда этого не узнаю.

— Порой ты хуже Стэфана, — сказал я ей. Она «вздохнула» и замолчала.

Три немолодые дамы, что стояли возле входа на балкон, обсуждали Ночного Мясника, обмахиваясь внушительными веерами. Одна из них, пожилая, похожая на обвешанную бриллиантами воблу, переживала, что это дикое чудовище может забраться к ней через окно. Вторая леди согласно закатывала глаза, тогда как третья, курившая трубку, грубо оборвала первую:

— Перестань нести чушь, Агата! Скажи на милость, на кой ты сдалась кровавому ублюдку?! Он найдет себе мясо посвежее твоего!

Агата довольно глупо хихикнула, прикрыв лошадиные зубы веером.

— Мне кажется, это заговор, — сказала вторая мадам, толстощекая, с неприличным вырезом и атласной лентой на шее.

Анхель с раздражением подумала, что, кажется, никто больше ни о чем и думать не может, кроме как о сумасшедшем убийце и призрачных заговорах.

— Ты так считаешь, Мадлен? — громким шепотом произнесла Агата.

— Конечно! Это сынок мэра, помяни мое слово! Он всегда был того… со странностями! Режет людей, а папаша его прикрывает. Скваген-жольц не на стороне горожан, а на стороне власти.

— Помолчите! Обе! — рассвирепела женщина с трубкой и, наклонившись к ним, прошипела:

— Хватит привлекать внимание пустыми разговорами!

Тут они заметили меня, и их спины стали такими прямыми, словно женщин заставили проглотить палки. Госпожа Мадлен опустила голову так, чтобы я не видел ее лица за широкими полями шляпки и перьями, госпожа Агата отвернулась, и лишь неизвестная мне по имени дама с трубкой ответила на мое приветствие холодным кивком.

Когда я минован их, за спиной раздалось едва слышное «шу-шу-шу». Жаль, у меня нет слуха Талера, но уверен, что теперь не только сынок мэра претендует на почетное звание «Лучший убийца года». Старым воронам, простите за столь невежливые слова в адрес почтенных дам, есть что обсудить. Чэр эр'Картиа явно не входит в их список благонадежных господ.

Я поздоровался с одним из братьев Рисаха, он пригласил меня в компанию мужчин, обсуждавших скорое начало игр на Арене. По всему выходило, что и в этом сезоне Крошка Ча разнесет машины соперников на винтики и шестеренки. Если только не появится какой-нибудь более талантливый боец или конструктор, но шансов на это мало. Так что букмекеры вряд ли потеряют денежки.

Кажется, все гости уже собрались, я увидел счастливую Катарину, дающую метрдотелю последние распоряжения. Оркестр заиграл что-то легкое и воздушное. Я огляделся в поисках Талера, не увидел его, обогнул игровую комнату, откуда доносился мужской смех и пахло сигарным дымом, и вышел на восточную веранду.

Окна были распахнуты, но холода я не почувствовал. Облокотившись на подоконник, я стал смотреть на море, на тонкий месяц, плывущий сквозь разрывы туч. Ночь прекрасна, а жизнь странная штука. Маленький сцелин то падает на ребро, и ты на многие годы зависаешь над бездной, летишь в нее, то внезапно показывает тебе «Князя» или «Пламя» [23], позволяя вернуться в обычную жизнь, где тебя ждут волны, желтые листья и теплый весенний дождь.

Иногда мне начинает казаться, что лишь стоит закрыть глаза, и все это исчезнет. Не будет ни дорогих костюмов, ни оркестра, играющего «Бирюзовую радугу», ни приглушенного смеха, ни запаха осени, ни друзей, ни… жизни. Не будет ничего, кроме пылающей печати, на которой изображены лотос и цапля, запаха тлена и тихих шорохов за стеной.

От мысли, что мне все снится, что это только сон, а я все еще там, меня пробирает озноб. Я боюсь этого даже сильнее, чем бездарно потраченных дней своей жизни, за время которых я так и не смогу найти ответ — кто, почему и зачем это со мной сделал. В такие моменты, когда волна ужаса, словно Белый шквал, накатывает на меня, следует побыть одному и подышать свежим воздухом. Надо поверить, что я все еще жив. Что я все еще существую.

Иногда сделать это не так уж и просто.

Я почувствовал движение, отвлекся от созерцания ночи и увидел женщину. Она стояла на противоположном конце веранды, стояла, как видно, уже давно, и я не заметил ее лишь потому, что она оказалась скрыта полумраком и не двигалась. Кажется, не только мне нравится быть в одиночестве.

Я выпрямился и вежливо поклонился. Она поколебалась, внимательно посмотрела на меня, затем едва заметно склонила голову, отвечая на приветствие, и крупный изумруд сверкнул на ее прекрасной шее. Женщина направилась в зал, едва слышно шелестя широкой юбкой. Я успел лишь заметить, что платье у нее черное, под стать волосам, а она сама, насколько это позволяло понять приглушенное освещение, молода, очень красива, но лицо у нее печально.

Я проводил ее взглядом, постоял еще немного и увидел, как на веранду входит другая женщина. Та, встретить которую я бы хотел лишь в гробу. Чэра Фиона эр' Бархен собственной персоной.

— Чэр эр'Картиа. — У нее была гнусная привычка растягивать гласные, а милая улыбка не вязалась с алыми глазами, глядящими на тебя из-за квадратных очков. Казалось, что этот взгляд может вынуть из тебя саму душу. — Я не рассчитывала застать здесь вас.

Возможно, она лгала и эта беседа не случайна. А быть может, в ее словах нет обмана. Анхель была напугана, а это состояние для нее достаточно редкое. И одновременно кипела от ярости. Перед нею был Бич Анисов, та, что раньше подчиняла себе таких, как Анхель.

«Вот уж где ненависть, — отстраненно подумал я. — Не чета моей».

Одна из Палаты Семи протянула мне руку для поцелуя, и на ее пальце матово блеснул черный оникс. Я проявил вежливость и даже сказал:

— Чэра эр'Бархен, вы оказываете мне честь.

Иногда я сам себя не узнаю, таким лицемером становлюсь. Ведь всего два года назад мне хотелось лишь одного — Всадить ей пулю в голову. А теперь «искренне» улыбаюсь и остаюсь вежливым.

Старушке Фионе чуть больше ста семидесяти, но выглядит она всего на сорок. Очень моложавая, очень ухоженная, прекрасно следящая за собой женщина в полном расцвете сил. Я не рискну назвать ее красавицей — слишком большие глаза, слишком худое лицо, слишком капризные губы. Ее волосы — соль и перец — аккуратно спрятаны под очаровательным бархатным беретом, и видна лишь одна прядь над левым ухом.

— Как поживает ваш замечательный дядюшка, чэр эр'Картиа?

— Прекрасно, — сказал я.

— Передайте ему привет. — Она улыбнулась. — С его уходом от нас жизнь стала более… тусклой.

— Я бы осмелился вас поправить, чэра. Скорее всего, с тех пор, как он оставил Палату, жизнь стала более спокойной и простой.

У нее оказался очень приятный и мелодичный смех. И ей было над чем посмеяться — когда у тебя есть враг, с которым сражаешься без малого век, а затем он проигрывает из-за глупости родственника-мальчишки, это хорошо.

— И все-таки, Тиль. Я ведь могу вас так называть? И все-таки, Тиль, она стала тусклой, пусть и более спокойной. Пропала острота соперничества. Полагаю, ваш дядя думает то же самое.

Возможно, так и есть, но мне это неизвестно.

— Неужели вы, любезная чэра, жалеете о прежних временах?

Ее глаза за стеклами очков прищурились, она явно услышала скрытый подтекст фразы:

— Я никогда и ни о чем не жалею, мой милый мальчик. И даже в вашей истории руководствовалась не враждой с вашим дядей, а буквой закона и интересом государства.

— Я ни на миг не сомневался в этом, чэра. — Я лгал, как дышал, и не чувствовал от этого никаких угрызений совести.

Анхель рычала. Она бы с радостью убила хитрую гадину, вместе со своими сторонниками обрекшую меня на «новую жизнь».

— Ваш амнис очень эмоционален. — Чэра Фиона, разумеется, не знала, чего хочет Анхель, но прекрасно чувствовала ее. — С учетом того, что у вас нет при себе трости, полагаю, это нож? Я прекрасно помню его. Несколько дюймов отличной стали и невыносимый характер.

Мне показалось, что ножны мелко завибрировали от ярости.

— Это вы создали его? — вопреки всему, я заинтересовался.

— Мой учитель. Он был куда лучшим магом, чем я. Амниса обуздали по заказу вашего предка. — Она вздохнула. — Раньше, когда закон Князя еще не запрещал этой области магии развиваться и создание амнисов не было взято под жесткий контроль государства, из рук волшебников выходили настоящие шедевры.

Анхель не желала быть шедевром. Она жаждала крови, и мне пришлось приказать ей взять себя в руки.

— Я знаю вашу позицию насчет создания новых амнисов, — кивнул я. — Газеты неоднократно об эгом писали.

— Вы не разделяете такой взгляд? — Она по-птичьи склонила голову, и в этом жесте читалась скрытая насмешка.

Я покачал головой:

— Мое отношение к магии нейтральное, чэра. Впрочем, как и к развивающимся технологиям. В том смысле, что я не считаю, будто одно обязательно должно довлеть над другим.

— Я удивлена. — В ее глазах появилось нечто похожее на проблеск интереса. — Ваш дядя был иного мнения и убедил Князя принять несколько не слишком популярных среди магов законов. В том числе и о запрете создания новых амнисов.

Она предложила мне сесть возле столика, где горели высокие пальмовые свечи. Я отодвинул стул, кляня почем свет эту госпожу, и, дождавшись, когда она усядется, сел напротив.

— Лучэры веками пользовались помощью амнисов и магов. Я не вижу в этом особого вреда. Мир не рухнул в Изначальное пламя, Двухвостая кошка не пришла за нами, и жизнь продолжилась как раньше. Но, к сожалению, в первую очередь к вашему сожалению, волшебство не способно дать то, что мы получаем от пара и электричества. Вы и сами это видите. Мы слишком сильно полагались на помощь потусторонних существ и заклинания, а то, что дал нам Всеединый, давно забылось. Остались лишь крохи, и наша цивилизация остановилась в развитии.

— И поэтому технологиям решили дать шанс, — горько сказала Фиона, ее глаза смотрели на меня, но не видели.

— И вы не будете отрицать, что за сто прошедших лет перемены с городом, страной и миром произошли разительные.

— Не буду, — согласно кивнула она. — Но вот к добру ли это — ответить не смогу.

Конечно, любезная чэра. Для вас — не к добру. Такие, как вы, природные маги из влиятельных семей потеряли слишком много власти и денег от вето, наложенного на «Закон о создании амнисов», и двенадцати поправок к законам, которые взяли магию под жесткий контроль государства.

— Некоторые артефакты были так сильны и находились в столь ненадежных и неразумных руках, что это могло привести к множеству бед, — нейтрально ответил я ей.

— К такому же количеству, как взрывчатка, эти чудовищные паровые машины и яд, что теперь портит наш воздух? — Ее тонкие бесцветные брови нахмурились. — Вечная беда всех цивилизаций, вставших на новый путь и считающих, что все, что было в прошлом, опасно, — гибель. А если и не гибель, то потеря жизненно важных знаний.

О да. С этим не поспоришь. Создатели амнисов — древние чудовища, от которых постепенно остаются лишь огни над могилами. Рано или поздно вы все окажетесь в Изначальном пламени, и часть искусства, над которым вы так дрожите, канет в прошлое. Хорошо это или плохо — не знаю.

— Скажите, чэр, могу ли я посмотреть вашего амниса?

— Боюсь, чэра, что это невозможно, — прохладно ответил я. — Она не желает, чтобы вы брали ее в руки.

— Она? — удивилась самая влиятельная волшебница Рап-гара. — Интересно. Амнисы женского рода очень редко попадаются нам. Они гораздо сильнее мужских сущностей и вселить их в такую стабильную и жесткую субстанцию, как металл, не так-то просто. Что же, я вполне понимаю вашу служанку. Но удивлена, что вы идете у нее на поводу, Тиль. Этим созданиям следует показывать, кто в доме хозяин, иначе они обязательно выйдут из-под контроля. Это вопрос времени.

Ни я, ни Анхель не были с этим согласны, причем последняя выражала свое мнение настолько ярко, что чэра эр'Бар-хен опасно прищурилась. Я помнил, что она на дух не переносила, когда кто-нибудь из амнисов переставал быть к ней уважительным.

— Спасибо за совет, чэра, — поблагодарил я ее. — Но у меня с моими подопечными несколько иные отношения, чем это обычно принято в Рапгаре.

— А вы интересный лучэр, — неожиданно сказала она мне, вставая с кресла и протягивая руку. — Не такой, как другие в нашем обществе.

— Каждой личности приходится сражаться для того, что-бы ее не поглотило собственное племя, — ответил я ей.

— Кто это сказал?

— Мой амнис.

Она рассмеялась, и я вновь удивился, насколько молодой смех у этой благородной старухи.

— Благодарю вас за беседу. Мне было очень приятно узнать вас поближе.

— Взаимно, чэра.

Она оставила меня, проскользнув в зал, где гремела музыка и слышался гул голосов, а я постоял у окна еще немного, думая, к чему был этот разговор и что действительно нужно благородной чэре.

Когда я вернулся с веранды, никаких особых изменений не произошло. Светский вечер был в самом разгаре. Мимо меня несколько стюардов провезли столики с новыми порциями холодных закусок. Я заметил икру на льду, кирусских омаров и свежие устрицы.

В дальнем конце зала, там, где собралась молодежь, рекой лилось шампанское и слышался смех. Вокруг аквариума Арчибальда собрались истинные ценители театра, и дьюгонь, уже основательно набравшись, декламировал отрывки из своей новой, пока еще не законченной пьесы.

Талер как сквозь землю провалился, вполне возможно, что дорвался до оружейной комнаты и теперь его оттуда сможет вытащить только Катарина. Я посмотрел по сторонам, желая отыскать незнакомку, которая так быстро покинула веранду, но не увидел ее среди гостей.

Две очаровательные девушки с легким вызывающим загаром на коже, явно только что вернувшиеся в город вместе с родителями из какой-то южной колонии, с интересом слушали лучэру средних лет с блондинистыми волосами, в которые были вплетены живые лилии. Все трое с интересом посмотрели на меня, вежливо присели в реверансе, когда я поклонился, и продолжили беседу. Я услышал краем уха:

— Этот всевидящий из района Иных вновь сказал свое черное слово. Ночной Мясник не успокоится, и следующая жертва будет известным человеком. Кто-то из тех, у кого есть власть или кто служит городу, — загадочно произнесла блондинка.

— Это может быть кто угодно, — ответила ей одна из девушек. — В Рапгаре много людей, занимающих должности.

— Я тоже склоняюсь к тому, что рано верить словам неизвестного пророка, — поддержала ее сестра. — Он может оказаться обычным шарлатаном.

— Пока все, что он говорил относительно убийцы, было правдой, — не согласилась их более старшая собеседница.

Ночной Мясник всколыхнул Рапгар. На него обратили внимание все, в том числе и власть имущие. И это при том, что ни Скваген-жольц, ни газеты не спешат сообщать кровавые подробности. Но, несмотря на это, известность неведомого сумасшедшего растет час от часа.

Я зашел в биллиардный зал, где вокруг шести покрытых зеленом сукном столов господа загоняли шары в лузы, беседуя о последних политических новостях, финансовых потоках, предстоящих играх на Арене, конном клубе и, разумеется, Ночном Мяснике.

В комнате, где шла серьезная игра в Княжеский покер, разговоры были точно такими же, как и в других частях дома. Я хотел уйти, но заметил своего старого знакомого — господина Чирре. Он, что следует из имени, был из народа кохеттов — черноволосый, немного склонный к полноте и очень болтливый. Раньше мы частенько сидели вместе за игральным столом, и я опустошал его кошелек.

— Чэр эр'Картиа. — Он энергично потряс мою руку, едва не раздавив кости своей лапищей. — Решили тряхнуть стариной?

— Я здесь случайный гость, — улыбнулся я, разглядывая тех, кто сидел за столом.

— Жаль, — искренне огорчился он. — Без вас эта игра потеряла большую долю своего азарта. Вам сопутствовала удача.

— Как обычно это в жизни бывает — везение рано или поздно заканчивается и ты перестаешь быть счастливчиком судьбы.

— Это вы о том, что с вами произошло? — тут же помрачнел Чирре. — М-да-а. Лучше каждый день проигрывать в карты, чем услышать подобное решение Палаты Семи.

Он понял, что допустил бестактность, извинился и перевел разговор на игру:

— Я выбыл. Остались только сильнейшие.

За столом сидели четверо игроков. Посол Жвилья, госпожа Валентина Баух — одна из главных членов попечительского совета университета Йозефа Кульштасса, старый полковник-мяурр с подранным левым ухом и мой «добрый друг» — старший инспектор Грей.

Зрители столпились за спинами играющих, наблюдая за партией и переговариваясь друг с другом тихим шепотом. Я оценил расклад фишек на столе:

— Мяурр — на коне.

— Последние две партии, — охотно подхватил Чирре. — Инспектору Грею сегодня весь вечер не везет. Две сотни фартов как не бывало.

— Это еще цветочки, — сказал я, наблюдая, как на миг стрельнули глаза госпожи Баух. — Эту партию он тоже проиграет, несмотря на свой самоуверенный вид.

— Вы так думаете? Почему?

— Госпоже Баух пришла карта. Если не «князья», то по крайней мере «леди». Я знаю ее манеру игры. Посмотрите. Видите, как она поменяла их местами?

— Выиграть можно и «десятками», не обязательно держать на руках картинки.

— Конечно, — не стал спорить я. — Выиграть можно и «четверками», но их только что сбросили, а судя по двум черным «стражам», что ушли два хода назад, «десяток» в игре тоже уже нет. Если у любезного полковника в подушечках от когтей не припрятаны «огни Всеединого», госпожа Баух возьмет банк.

— Ваш глаз — алмаз. Уверены, что не хотите сыграть? Это было бы интересное зрелище.

— Благодарю, но сегодня не мой вечер, — сказал я.

— Испэкто'. — Посол Жвилья положил на стол алую «колесницу». — Вы ведь ведете это дело? Можэтэ сказать нам что-нибудь обнадежьивающее по поиску жестокого убийцы? Даже в моем посольстве взволнованы пе'спективами.

— К сожалению, нет! — Голос у Грея всегда был резкий, а общение грубым. — Могу лишь заверить уважаемое сообщество, что жандармы Рапгара делают все возможное и невозможное для того, чтобы поймать преступника. Покупаю две.

— Но газеты гово'или о надписи, — продолжал держаться темы посол, сбрасывая одну из карт. — Вы в ку'се? Почему нельзя сообщить общественности п'авду?

— Газеты любят врать, — Лоб инспектора разгладился, и я смекнул, что здесь не обошлось без «огня Всеединого» — это единственное, что сейчас могло бы улучшить настроение Грея. — Заверяю вас, господа, что это совершеннейшая ерунда!

— Во времена, когда каждый лжет, сказать правду все равно что пойти против Князя, — сказал я в тишине.

Все тут же посмотрели на меня.

— Тиль, здравствуйте, — улыбнулась госпожа Баух. — хотите, я уступлю вам свое место, и вы покажете всем нам как следует играть в княжеский покер?

— Благодарю за столь щедрое предложение, госпожа Баух. Но я привык уступать женщинам, а не наоборот, — улыбнулся я, кланяясь ей и наслаждаясь перекошенным лицом старшего инспектора. — Уверен, что вы играете ничуть не хуже, чем я.

— Все свое вы уже проиграли! — резко сказал Грей. — Что вы имели в виду, чэр, когда говорили эту фразу и отвлекали меня от игры?!

Анхель спешно предупредила, что Катарина меня убьет, но я решил подергать «мяурра за усы»:

— Всего лишь то, что, полагаю, на этот раз газеты не соврали.

— То есть считаете, что лгу я? — вскинулся он.

— Разумеется, нет. Как можно обвинять столь уважаемого господина во лжи? — изумился я, услышав несколько одобрительных смешков — неприятного человека из Скваген-жольца любили далеко не все. — Просто вы, скорее всего, не в курсе ситуации и можете чего-то не знать, в отличие от источников журналистов.

Я увидел, как мяурр поднял ставку, а госпожа Баух ее поддержала, а затем, немного подумав, удвоила, к вяшему разочарованию всех сидевших за столом.

— Между прочим, чэр, если вам неизвестно, то именно я веду это дело! — едва сдерживаясь, сказал инспектор. — Готов поднять еще и открыться!

— Пас, — сказал посол, бросая свои карты на стол.

— Тогда и я, и все присутствующие господа удивлены, что вы играете здесь, в уютном доме госпожи Гальвирр, а не ловите страшного убийцу на темных улицах.

Госпожа Баух громко и совершенно неестественно хихикнула, но эффект это возымело, и красный от ярости инспектор, едва стерпевший эту шпильку, практически не думая, сдвинул все фишки в центр стола:

— На все!

— Пожалуй, не в мрряуем праве так рисковать, — покачал лохматой головой старый полковник. — На этот раз я пас. Посмотрим, какие карты у вас, господа.

— «Огонь Всеединого» и четыре «духа» — «Изначальное пламя». Если у госпожи Баух нет «князей», будьте добры подвинуть мой выигрыш, — холодно обратился Грей к крупье.

— Вы забываете, инспектор, что есть два более внушительных расклада, — сказал я, несмотря на одобрительные аплодисменты и возгласы восхищения в адрес удачной игры жандарма. — Давайте дождемся дамы.

Госпожа благодарно мне улыбнулась и в оглушающей тишине показала все шесть карт. Четыре «леди», черный «князь» и «ключ» — «Отцы-основатели». Сильнее только «Рука Всеединого». Зал взорвался возгласами и поздравлениями. Я, довольно улыбаясь, вышел, прежде чем они опять начали бы меня упрашивать сыграть партию.

Надеюсь, инспектор Грей получил от этой игры точно такое же удовольствие, как и я.

Глава 7. ЧЭР МЕРТВЕЦ.

Муж Катарины нашел меня, когда я, несколько утомленный музыкой и беседой с членом Комитета по гражданству о миграции Иных в городскую черту, поднимался на второй этаж.

Он заметил меня снизу, прошел через весь зал, где вальсировали пары, и вступил на лестницу. Я смотрел, как он поднимается, одновременно кивая и принимая поздравления от проходящих.

Рисах — из племени сынов Иенала. Того поколения, которое в городе называется Создателями Печати. Они были первыми из своего народа, кому Князь разрешил поселиться в черте Рапгара. Раньше сынам жить в столице запрещалось.

Рисах — человек современных правил и принципов. Он не так религиозен, как его братья по крови, не носит бирюзовые мантии, не жалеет о Лакмии — последней потерянной иенальцами крепости, после чего начался их великий исход из страны, захваченной Малозаном, не поклоняется цветущему посоху и ведет светский образ жизни. Для ортодоксов его веры муж Катарины является чем-то вроде отступника от заветов предков, тогда как обычные иенальцы считают его благодетелем общины.

Рисах богат, честолюбив, логичен до мозга костей, жесток с врагами, ему покровительствует Князь, и перед его силой и властью заискивают многие. Из больших достоинств этого человека могу назвать то, что он самозабвенно любит Катарину и своих детей.

— Тиль. Я рад, что ты пришел. — Он протянул мне руку, и на его пальце сверкнул огромный бриллиант. — Спасибо. Это честь для нашей семьи.

У него хищное лицо с тонким носом, широкими ноздрями и глубоко запавшими глазами. Тонкая ухоженная бородка и усы. Как и все иенальцы, Рисах носит в левом ухе серьгу в форме цветущего посоха. Правда, не все сыны могут себе позволить использовать для этого золото, бриллианты, рубины, изумруды и сапфиры.

— Спасибо, что пригласили меня, — сказал я в ответ, обмениваясь с ним рукопожатием.

Мы друг друга на дух не переносим. И он, и я дали это друг другу понять еще во время нашего знакомства. Рисах не любит таких, как я. Я не жалую таких, как он. Мы — люди разных взглядов и разного отношения к жизни.

Но, несмотря на это, наши взаимоотношения смело можно назвать ровными. Во-первых, потому что мы оба достаточно воспитанны для того, чтобы уметь контролировать свою неприязнь и вести себя прилично и в обществе, и в беседах с глазу на глаз. Впрочем, это не главная причина нашего спокойного общения друг с другом. Основная — это, конечно, Катарина.

Я знаю, что ей будет больно, если ее друг будет врагом для ее мужа. Он знает, что его любимой женщине будет очень неприятно, если он будет плохо относиться ко мне. Поэтому, ради Кат, мы ведем себя как воспитанные господа. Насколько я понимаю, она даже не догадывается о том, что мы с Рисахом, мягко говоря, недолюбливаем друг друга, но для счастья одной женщины забываем об этом.

— Катарина рассказала мне о твоем подарке. Я благодарю тебя и хочу сказать, что впечатлен. Поющая жемчужина — драгоценность, достойная Князя.

— Я никого не оскорблю здесь, если скажу, что Катарина достойна ее не меньше, — любезно ответил я ему.

Он вежливо улыбнулся, склонил голову, показывая, что принимает комплимент.

— Надеюсь, у тебя все в порядке? — Его темные глаза светились показной заботой.

— Разумеется. Вечер прекрасный. Все замечательно. Извини, что я веду себя слишком нелюдимо.

— Ты абсолютно свободен. — Он развел руками. — Еще раз хочу сказать, что для моего дома честь, что ты почтил нас своим визитом. Пойду к гостям. Если тебе что-нибудь потребуется — я в твоем полном распоряжении.

Мы раскланялись, и он стал спускаться вниз. Мажордом громогласно объявил приезд мэра.

Я вошел в галерею, заглянул в оружейную комнату, но Талера не было и здесь. Пожав плечами, я решил вернуться, поискать его внизу, чтобы все-таки попытаться убедить остаться, так как мне совершенно не хотелось огорчать Катарину, но тут дорогу мне преградил старший инспектор Грей.

— Какая встреча! — умилился я. — Вы решили оставить покер, чтобы побеседовать со мной?

— Я проиграл из-за вас! — Он говорил все так же резко, его глаза метали молнии, а левая половина рта кривилась от гнева. — Вы вывели меня из себя, публично оскорбили, и я требую публичных извинений!

Я с удивлением посмотрел на него и покачал головой:

— Не знаю, чего в вас больше — трусости или наглости, господин жандарм.

— Как вы смеете…

— Смею! — холодно перебил я его. — Смею, господин Грей. Если речь идет о публичных оскорблениях, то требовать извинений вы можете только публично, а не в пустом коридоре, где нас никто не слышит.

Он лишь вращал глазами и сжимал кулаки.

— Разговариваете вы со мной здесь потому, что, попроси вы извинений прилюдно, а я ответь вам отказом, у вас не осталось бы выбора и пришлось вызывать меня на дуэль.

— Я не собираюсь губить свою жизнь из-за пустых слов какого-то преступника! — прошипел он, разбрызгивая мелкие капельки слюны.

А вот это он уже зря. Анхель угрожающе вздохнула, и я почувствовал, как на ее клинке собирается сила.

Как я уже однажды говорил, мой голос достаточно тих для того, чтобы меня считали опасным, поэтому, когда я внезапно оказываюсь рядом, беру за грудки, приподнимаю над полом и впечатываю в стену, людей это… ошеломляет.

— Вы, старший инспектор, глупы и невежественны, что не раз и не два доказывали всем окружающим. Я с радостью бы выбил мозги из вашей пустой головы, если бы вы нашли в себе хоть капельку смелости подтолкнуть меня к этому. Позвольте освежить вашу память — преступником я был исключительно по вашей вине и вине господина Фарбо. Погоня за должностью, инспектор, сыграла с вами злую шутку. И спустя шесть лет вы стали посмешищем для всего города. Ума не приложу, почему чэр Гвидо эр'Хазеппа назначил на поиски опасного убийцы такое бездарное убожество, как вы.

Он что-то полузадушенно пискнул, и я понял, что переусердствовал. Оторвал его от стены, поставил на пол и, разжав пальцы, поправил лацканы помятого смокинга.

— Вы пожалеете! — Его вот-вот должен был хватить удар.

— Я уже жалею, — любезно ответил я ему, испытывая ощущение, что только что по собственной воле вляпался в кучу навоза. — Будьте так добры избавить меня от своего назойливого общества.

Он дернулся, хотел что-то сказать, передумал и, развернувшись на каблуках, пошел прочь.

— Опасную вы игру затеяли, чэр эр'Картиа, — сказал бы мне Стэфан, будь он здесь.

Я и сам был не рад, что не сдержался. Истинный чэр должен держать себя в руках, даже если разговаривает с личным врагом.

Я ощутил неодобрение Анхель. Она моих эмоций не разделяла и искренне считала, что один из тех, чей некролог я ежедневно ищу в «Времени Рапгара», должен был получить хорошую трепку.

— Извини, но лоск цивилизации еще не полностью с меня слетел. К тому же затевать столь вульгарную драку в доме Катарины мне не позволит совесть. Не хочется их дискредитировать. Господин Грей не стоит этого.

Амнис имела свое мнение на этот счет, но, понимая, что я все еще не в духе, оставила свои мысли при себе.

В коридоре появился взволнованный Вэйверли, дворецкий Гальвирров.

— Что-то случилось? — участливо спросил я его.

— Нет, чэр, просто я обратил внимание на старшего инспектора. Он спускался по лестнице и, как мне показалось, был чем-то недоволен. Я решил проверить, все ли в порядке.

Я уверил его, что все в порядке и, не спеша возвращаться в зал, попросил принести мне кофе в малую гостиную. Я частенько провожу там время, когда устаю от приемов. Ни Катарина, ни Рисах ничего не имеют против этого.

Один из стюардов принес мне поднос с кофейником, сахарницей и чашкой, поставил все на маленький шахматный столик, спросил, желаю ли я еще чего-нибудь, и, не получив утвердительного ответа, поклонившись, вышел.

Я, все еще злясь на свою горячность, которую, как мне казалось, давно из себя изжил, выпил чашку и налил еще одну. Если меня кто и хватится, то не раньше чем через полчаса.

Я совершенно не хотел подслушивать, но окно оказалось распахнуто, и до меня долетели обрывки громкого разговора.

— Иные совсем распоясались, Ацио! Того и гляди сядут нам на шею, — сказал надменный молодой голос.

— Это естественный процесс ассимиляции, Тревор, — не согласился его собеседник, мужчина с более низким голосом. — Комитет по гражданству положил доклад об этом на стол прошлому Князю еще четыре столетия назад. Иные сейчас такая же часть Рапгара, как и люди с лучэрами.

Они стояли внизу, прямо под окнами, кажется, на маленьком балконе, откуда открывался вид на море и часть парка.

— Не вижу в этом ничего замечательного.

— Я знаю твою националистическую позицию, мой юный друг. Но ты слишком долго был в западных колониях. Там относительно чисто — ни стоунов, ни фиосс, ни махоров. Понимаю, что за пятнадцать лет владения изумрудными копями ты привык к определенному укладу, но Рапгар город интернациональный, так что рекомендую тебе умерить пыл, пока кто-нибудь не оскорбился.

— Думаешь, я боюсь? — возмутился Тревор.

— Стоило бы. Мяурры и хаплопелмы не любят подобных взглядов. А пикли вообще не станут церемониться. К тому же многие лучэры и люди благоволят Иным. И это достаточно влиятельные господа, чтобы испортить жизнь даже такому богатому человеку, как ты. — Ацио, судя по акценту, из народа кохеттов, говорил несколько насмешливо, но в его словах чувствовалась не издевка, а участие. — Да и я как представитель Комитета по гражданству не на твоей стороне. Привыкай к законам и населению родного города. Не все Иные плохи, что бы об этом ни говорили секты Свидетелей крови и Носящих красные колпаки.

— В последнюю я бы с удовольствием всту… — Собеседник охнул и приглушенно заворчал.

— Это уже перебор, Тревор. Надеюсь, нас никто не слышит. За такие слова серые жандармы берут в оборот, не глядя на регалии. В Красных колпаков стреляют без предупреждения.

Это точно. Выродки из числа лучэров здорово разозлили Князя, когда убили бригадного генерала мяурра и совершили несколько покушений на влиятельных Иных. Они объявили войну власти, и та согнула преступников в бараний рог. Без жалости и церемоний. Последние полгода об этих чэрах ничего не было слышно, и самые большие оптимисты поспешили объявить, что организация вырезана под корень.

А вот Талер не так в этом уверен. Он считает, что основную ячейку Колпаков уничтожить не удалось, и теперь они сидят в какой-нибудь дыре, вроде Копоти, и строят очередной заговор. Впрочем, от моего друга тяжело было бы ожидать какого-то иного мнения.

— Я знаю, что вы друг чэры эр'Бархен, но и она не сможет спасти вас от надзора Скваген-жольца. Серые — не синие. Они подчиняются напрямую Князю, а тот дал приказ совершенно однозначный. Так что прошу вас — не надо запрещенных названий, особенно когда нас могут слышать.

— Хорошо, — вздохнул этот Тревор, кем бы он ни был. — Вы совершенно правы. Извините мою горячность.

Я встал, намереваясь закрыть окно, считая, что услышал и так достаточно того, что не предназначалось для моих ушей, но следующие слова господина Тревора заставили меня остановиться:

— Скажите, Ацио, кто был тот лучэр, что так замечательно испортил игру старшему инспектору Грею?

— А-а-а, — протянул мужчина, едва заметно усмехнувшись. — Его зовут чэр эр'Картиа. У него с господином старшим инспектором старые счеты. Вы разве не в курсе этой истории?

— Разумеется, нет. В колонию новости порой совсем не доходят, особенно если они светские и незначительные.

— Я бы не сказал, что история незначительная. Сигару?

— Извольте.

Чикнули ножницы, зашипела химическая спичка. После этого кохетт сказал:

— Громкое было дело. Газеты едва не захлебнулись от восторга. Знаете, что произошло на вилле «Черный журавль»? Неужели не слышали?! Ну дела! Ваши изумрудные поля совсем оторваны от мира! Если кратко, то эр'Картиа из тех людей, кому сопутствовала удача. Влиятельная фамилия, еще более влиятельные родственники, в том числе и в Палате Семи. Кстати говоря, они враждуют с чэрой эр'Бархен, которая вам покровительствует.

— Очень интересная информация, — поблагодарил Тревор. — Но продолжайте. Я вас внимательно слушаю.

— Эр'Картиа в то время был азартным игроком. Я бы сказал — лучшим из тех, кто садился за карточный стол. Он жил «Княжеским покером», но в конце концов удача от него отвернулась. Если честно — не возьмусь говорить со стопроцентной уверенностью, основные слухи поступали из газет и сплетен, но это было что-то связанное с карточным долгом. — Ацио на мгновение замолчал, наверное выдыхая сигарный дым. — Тогда к этому много чего приплели. Короче, между двумя игроками вспыхнула ссора, которая через несколько дней закончилась смертью должника.

— Чзр убил его?

— Так считали.

— С каких пор убийство в Рапгаре считается громким делом? — хохотнул Тревор. — В славном городе только и делают, что убивают друг друга. Ночной Мясник тому пример.

— Не скажите. Ночной Мясник и эр'Картиа — случай особый.

Ну спасибо, любезный господин из Комитета по гражданству, что сравнили меня с этим психопатом!

— Убийство убийству рознь. Лучэр убил другого лучэра. Да еще и зятя Князя.

Пораженный Тревор тихо выругался и сказал:

— Тогда что он делает на свободе?! Здесь?!

— Я говорю — темное дело. Свидетелями ссоры были очень многие. Все произошло на ежегодном осеннем балу. Убитый — чэр эр'Фавиа — отказался возвращать долг, аргументируя это тем, что эр'Картиа жульничал. Разразился громкий скандал. Молодой чэр дал должнику пощечину прилюдно. Затем он пошел на виллу, где тогда жил эр'Фавиа и самая младшая из дочерей Князя. Слуги видели его. Слышали новую ссору. А затем нашли тело хозяина и господина эр'Картиа, который был без сознания, весь в крови убитого и с ножом.

— Ясно.

— Князь был в бешенстве.

— Могу себе представить.

— Нет. Не можете, — сказал Ацио. — Свидетели были единодушны. Слуги и друзья убитого под присягой подтвердили, что эр'Картиа угрожал. Нож, кровь. Разбор дела не занял много времени. Следствие провели два младших инспектора — Грей и Фарбо. Они много чего раскопали. Не отмажешься. Палата Семи практически единогласно признала лучэра виновным в жестоком убийстве. Все остались довольны.

— Кроме эр'Картиа, — усмехнулся заинтересованный Тревор.

— И его друзей, — подхватил кохетт. — Гальвирры, кстати говоря, к ним относятся. Обвиненный до последнего отрицал свою вину, но так и не смог внятно объяснить, что там произошло. Впрочем, из-за того, что Князь требовал разобраться с делом как можно быстрее, к нему мало кто прислушивался.

— Удивляюсь лояльности Владыки. Я слышал, что у него крутой нрав. Убийцу мужа дочери он мог бы задушить голыми руками, без всякого суда. Никто бы ему и слова не сказал.

Ацио издал звук, который я расценил как согласное хрюканье.

— Верно. Но газеты пронюхали раньше, дело получило серьезный общественный резонанс, так что процесс получился публичным и показательным.

— Так что же случилось с эр'Картиа? Он не показался мне преступником.

— Мне тоже. В отличие от судьи, следователей, Палаты Семи, газетчиков и публики. Его признали виновным и казнили.

Я вздрогнул, а за окном повисла тишина.

— То есть… — Тревор прочистил горло. — Вы намекаете на то…

— Ну да. Палач Скваген-жольца исполнил приговор. Вы же знаете, как это происходит с лучэрами, если власть не хочет немедленной смерти. Перерубают поток той энергии, что тянется к каждому из Детей Звезд из Изначального пламени. И все. Остальное — вопрос времени. Не знаю, почему с эр'Картиа поступили столь гуманно. Возможно, не хотели лишней крови. Не знаю. Эр'Картиа отправили в тюрьму. Где он и просидел целых шесть лет.

— Так почему же чэр Мертвец оказался на свободе?

— Он не виновен.

— Что?!

— Дело еще более темное, чем прошлое, — неохотно сказал господин Ацио. — У Скваген-жольца нашлись неопровержимые улики на этот счет. Сам эр'Хазеппа, нынешний глава этой организации, докладывал Князю. И свидетели стали отказываться от показаний. Палате Семи пришлось пересмотреть дело и пойти на попятную. Случился очень большой конфуз.

— Представляю! — воскликнул Тревор. — Почему же Грей и тот… второй, которого вы назвали, до сих пор не разжалованы до регулировщиков движения?!

— За них, кажется, заступился мэр. Да и сам Князь понимает, что тогда торопил события и просил любых доказательств виновности. А вы знаете, что, когда Владыка просит, обычно исполняют. Так что верных собак бить за службу не было большого резона. Впрочем, мой друг, это всего лишь домыслы. В общем, эр'Картиа выпустили, и его репутация полностью восстановлена, хотя некоторые до сих пор считают его виновным.

— Выпустили… — проворчал Тревор с внезапной злостью. — Я ненавижу этот темный город всем сердцем! Какой толк в свободе, если твоя жизнь может оборваться в любую минуту, а на имени все равно останется пятно?

Я вышел из гостиной в коридор, направившись к лестнице. Старина Тревор, кем бы он ни был, — прав. Мы испытываем стыд не потому, что допустили ошибку, а потому, что наш позор видят другие.

Мое доброе имя окунули в грязь, моя жизнь сломана и недолговечна, но чэр Мертвец не успокоится до тех пор, пока не найдет настоящего убийцу чэра эр'Фавиа.

Внизу меня отыскал Талер и, сунув в руку бокал с кальвадосом, с тревогой заглянул в лицо:

— Кого ты встретил? Призрака?

— Мертвеца. — Должно быть, улыбка была у меня кривой и неприятной, потому что мой друг иронии не оценил и нахмурился еще сильнее. — Я думал, ты ушел.

— Решил пропустить клуб. — Он дернул плечом. — Все-таки праздники у Кат бывают не каждый день. Сегодня стрелки обойдутся и без меня.

— Разумно. Кто этот невежа?

Какой-то офицер в алом плотном мундире с золотыми погонами и несколькими наградами на груди, явно принявший лишнего, рассказывал при дамах пошлую историю. Двое его сослуживцев, гораздо более крепко стоящие на ногах, пытались сгладить возникшую неловкость.

— Ты сегодня явно не в ударе, приятель, — сказал один из них, нарочито весело хлопнув вояку по плечу. — Нам пора уходить.

От выпитого физиономия у вульгарного шутника была такой же алой, как его мундир, отчего ярко-голубые глаза под пшеничными бровями казались двумя драгоценными камешками.

— Совсем скоро я умчусь на фронт, отправлять в пламя проклятых малозанцев! Но вначале найду ее! И попрошу руку, сердце и…

Приятели подвыпившего военного, увидев направляющуюся в эту часть зала хозяйку дома, оставили церемонии, подхватили дружка и силой уволокли его в курительную комнату, от греха подальше. Когда надо, у крошки Кат проявлялся крайне крутой нрав, перед которым пасовал даже такой опытный в политике человек, как Рисах, и всякие оболтусы, не исключая тех, что понюхали пороху, старались с ней не связываться.

— Хочешь, я тебя от него избавлю? — спросил я у Катарины.

— Не стоит, — вздохнула она, провожая людей в мундирах взглядом. — Все-таки гость.

— Вечер просто замечательный, — сообщил я ей, и она расцвела.

— Скоро ужин, мальчики. Вы, разумеется, остаетесь?

— Конечно, — обрадовал ее Талер. — Я не прочь попробовать шедевры твоего повара.

— Он превзошел сам себя. — Катарина бегло осмотрела зал и сделала незаметный жест, привлекая внимание метрдотеля.

Тот приказал стюардам принести еще шампанского.

— Рисах нашел тебя, Тиль?

— О да. Твой муж, как всегда, был очень гостеприимен.

— Извините.

К ней подошел мажордом, склонившись, что-то прошептал на ухо, и лицо Катарин тут же застыло.

— Кто-то умер? — участливо поинтересовался Талер, давно научившийся угадывать ее настроение.

— Хуже. Кларисса явилась с одним из своих братьев, хотя их никто не приглашал!

Кат едва не метала молнии, превратившись из гостеприимной хозяйки в настоящую фурию.

— Послушай, Катарина, — как можно мягче сказал я. — Это не проблема для меня. Тебе вовсе незачем…

— Еще как есть зачем! Я выгоню ее!

— Это неприлично, — еще мягче сказал я, и Талер, соглашаясь со мной, сурово кивнул.

— Плевать на приличия! Этой женщины в моем доме не будет!

Я хотел привести весомые аргументы, но она не пожелала выслушать их и, привстав на цыпочки, как делала это во времена нашей учебы, ткнула меня в грудь пальцем, отчеканив:

— Чэр эр'Картиа! Спасибо за ваши доводы, но я пока еще хозяйка в своем доме и не собираюсь пускать на порог всякую гнусь! Что бы и кто бы по этому поводу потом ни думал! Сейчас я вернусь.

Сказав это, она, прихватив с собой мажордорма, направилась к лестнице.

— Не завидую я Клариссе, — пробормотал Талер.

Я ответил ему согласным кивком, все еще хмурясь, оглядывая зал и надеясь, что сцена выйдет не слишком уж безобразной. Впрочем, мысли об этом достаточно неприятном событии мгновенно вылетели у меня из головы, когда я увидел лучэру в черном платье. Она стояла прямо напротив меня, вполоборота, негромко разговаривая с самим чэром Патриком эр'Гиндо — нынешним главой Палаты Семи и еще одним господином, к которому я бы с радостью пришел на похороны.

О нет. Я не настолько злобное существо, как кажется. Просто не слишком люблю прощать тех, из-за кого оказался в одиночной камере тюрьмы с ироничным названием «Сел и Вышел». Как я успел убедиться, сделать первое, оказавшись там, гораздо проще, чем второе. Некоторые лучэры, попавшие туда за свои преступления, так и остались наедине с печатью Изначального пламени ждать прихода Двухвостой кошки.

Судя по спесивому лицу чэра эр'Гиндо, он был явно недоволен тем, что девушка отвлекла его, и отвечал ей надменно и раздраженно. Она что-то пыталась объяснить, но он бесцеремонно и совершенно невежливо прервал ее, отвесил небрежный поклон и грубо повернулся спиной, начав беседу с неизвестным мне господином. Молодая лучэра, казалось, сейчас расплачется.

У нее были прекрасные зеленые, очень растерянные глаза, высокие скулы, губы, вылепленные лучшим скульптором Всеединого, густые черные волосы, собранные в высокую, немного легкомысленную прическу, отлично подчеркивающую длинную шею, на которой висел изумрудный кулон.

Я не назвал бы ее черное, в тон волосам, платье откровенным, особенно по нынешней моде, когда вновь стали популярны глубокое декольте и открытые спины, но оно оказалось столь идеально подобрано к ее фигуре, что взгляд отвести было буквально физически невозможно.

В который раз я подтвердил для себя собственное же утверждение — чэр Патрик эр'Гиндо недалекий дурак, раз отворачивается от такой красавицы. Подобные болезни мозга современная медицина лечить еще не умеет.

— Ты знаешь ее? — Я указал на лучэру Талеру. Она пыталась улыбаться, общаясь с какой-то престарелой парой.

— Нет. Впервые вижу, — после недолгого молчания ответил он. — Мне кажется или ее талию действительно можно обхватить одной рукой?

— А того господина, что сейчас донимает эр'Гиндо, ты знаешь?

— Этот? — Талер на мгновение надул щеки. — Да. Припоминаю. Винчесио Ацио. Кохетт. Кажется, работает в мэрии. В Комитете по гражданству.

Я посмотрел на высокого седеющего мужчину с длинными руками и несколько желтоватым лицом курильщика новым взглядом. Так вот кто говорил обо мне под окнами!

— И что тебе о нем известно?

— Да в общем-то ничего особенного. Я встречал его на одном приеме у Катарины. Рисах, кажется, приглашал. А также помню, что господин Ацио состоял в клубе «Пистолет и нож». У него, как говорят, небольшая коллекция антикварного оружия.

— Почему его исключили?

— Что? — не понял он.

— Ты сказал, что он состоял. Это предполагает прошедшее время.

— А-а. Нет. Его никто не исключал. Он сам ушел, очень давно. Просто перестал приходить на заседания. Потерял интерес. Такой господин… несколько эксцентричный и со странностями. Любит Иных больше, чем людей. Везде с ними носится, словно они какие-то сокровища.

— Вот только еще среди друзей мне расистов не хватало, — проворчал я, но Талер не смутился.

— Я просто передаю то, что говорят. Сейчас он завел дружбу с Мишелем Тревором. Молодым богачом из Эльсурии. Тот недавно вернулся из этой колонии. Ацио взял над ним шефство по просьбе чэры эр'Бархен. Показывает Рапгар, знакомит с нужными людьми.

Я кивнул, украдкой продолжая наблюдать за незнакомкой.

— Ты смог меня удивить, мой друг.

— Это еще почему? — У Талера тут же сделался подозрительный вид.

— Знаешь все последние новости, в отличие от меня.

— Тебе просто чаще надо общаться с Катариной, — тихо рассмеялся он, ставя допитый бокал на поднос проходящего мимо слуги.

Между тем лучэра, завершив беседу, еще раз с надеждой посмотрела на главу Палаты Семи, но тот делал вид, что страшно занят разговором с окружившими его чиновниками, и, поняв, что больше ее слушать не будут, очень расстроенная девушка поспешила к выходу. Опечаленная, она не смотрела по сторонам, а потому не видела, как за ней последовал хмельной офицер. Я нахмурился, провожая их взглядом, и. предчувствуя, что все это добром не кончится, пошел следом. Талер, смекнувший, что к чему, присоединился ко мне.

Между тем военный на глазах у всего зала с хохотом подхватил юную леди на руки, закружил и, повысив голос, крикнул:

— Руку и сердце, чэра! От меня так просто не уйти! Звонкая пощечина эхом разлетелась по погрузившемуся в тишину особняку. Чэра, как бы молода она ни была, знала, как следует ставить наглецов на место. Женщины лучэров пусть ненамного, но сильнее женщин людей, так что удар открытой ладонью по красной физиономии возымел должный эффект.

Ошеломленный военный отпустил даму и отступил назад, ошарашенно тряхнув головой. Впрочем, почти мгновенно его удивление сменилось лютой яростью, лицо стало еще более красным, чем раньше, и он замахнулся в ответ.

Сразу несколько мужчин в зале бросились к нему, чтобы остановить. Мне повезло быть первым. Я перехватил его руку, успев отметить про себя, что девушка не только не сжалась, но даже взгляда не отвела, и вывернул ему запястье, заставив человека согнуться от боли.

Все нормы правил и воспитания нарушены. Бить женщину в ответ на пощечину способно только животное, и с такими ни к чему церемониться.

Он очень грубо выругался, попытался вырваться, его друзья бросились ему на помощь, но несколько господ преградили им дорогу, посоветовав умерить пыл.

— Бить дам непозволительно, господин, — сообщил Талер попавшему в тиски моих пальцев военному.

Я с радостью сломал бы ему руку, но лишь оттолкнул прочь, как раз к двум его сконфуженным дружкам. Кажется, урок впрок не пошел, потому что господин офицер, явно считавший, что попал на поле боевых действий, рванулся ко мне, но на этот раз товарищи впились ему в плечи и не пустили.

— Прекратить, капитан! — повысил голос полковник мяурр.

Удивительно, но команда старшего по чину возымела хоть какой-то эффект. Вояка перестал вырываться и прорычал:

— Я вызываю вас! Стреляться! Немедленно! — Господин понимал, что все внимание зала сконцентрировано на безобразной сцене, которую он устроил.

— Вы безнадежно пьяны, — вежливо ответил я ему. — Общество никогда не простит мне, если вы умрете сейчас. Протрезвейте, любезный.

— Вы трус! — Из-под пшеничных усов блеснули зубы. Анхель в раздражении фыркнула. Подобных выходок она на дух не выносила.

— Как вам угодно, — поклонился я. — Надеюсь, вы повторите мне это завтра. На трезвую голову. Тогда я готов счесть это оскорблением.

— Что здесь происходит? — Темные глаза Рисаха метали молнии ничуть не хуже, чем это получалось у пикли. — Капитан Витнерс! Вы все еще в моем доме! Извольте извиниться перед чэрой!

Он появился очень вовремя, потому что по виду идущей за ним Катарины можно было предположить, что она бы разорвала военного, как броненосец канонерскую лодку. Капитан, кажется, мгновенно протрезвел, во всяком случае, пришел в себя настолько, чтобы сообщить, что ничего дурного не хотел. У меня и многих окружающих было несколько иное мнение на этот счет.

— Но вызов брошен. — Спесивая рожа Патрика эр'Гиндо оказалась рядом.

У этого чэра такая досадная особенность — появляться там, где он совершенно не должен быть.

— Это ничего не значит, — возразил Рисах.

— Если только господин Витнерс заберет вызов, — мягко опроверг его глава Палаты Семи.

Янтарные глаза этого «достойного» чэра мне совершенно не понравились.

— Разумеется, мое желание прострелить голову этому чэру никуда не делось! — Капитан яростно сверкнул глазами — голубыми шальными пуговицами. — Это дело чести!

И вновь по лицам окружающих было видно, что они считают господина Витнерса в подобном деле совершеннейшим профаном. Девушка стояла с выпрямленной спиной — высокая, гордая и в то же время немного напуганная, что из-за нее происходит столь грандиозный скандал.

— Как вам угодно, — вновь повторил я, протягивая свою визитку одному из его друзей.

— Я улажу все вопросы, — вызвался Талер. Никто не возражал.

— Вам лучше уйти, офицер, — холодно произнесла Катарина.

— Мои друзья свяжутся с вами, — бросил тот мне и, слегка пошатываясь, направился прочь.

Гневно хмурящая брови Катарина сделала знак дирижеру, чтобы вновь звучала музыка. Разговоры в зале возобновились, все обсуждали случившееся. Чэр эр'Гиндо наконец-то нас оставил.

— Извини, Тиль, — сказал Рисах. — Очень неприятная ситуация. С военными, как только они видят шампанское, всегда возникают проблемы. Витнерс вечно ведет себя как петух. Нам не стоило его приглашать.

— Ерунда. Думаю, к завтрашнему дню он сто раз передумает.

— Он не передумает, чэр, — сказала незнакомка, грустно покачав головой. — Я знаю такую породу людей.

— Простите мне мои манеры, — всплеснула руками все еще расстроенная Катарина. — Чэра Алисия, позвольте вам представить ближайшего друга нашей семьи чэра Тиля эр'Картиа.

— Я рада познакомиться с вами, чэр. — Ее голос был очень красив. Раньше я подобных никогда не слышал. Чистейшее сопрано.

— Тиль, позволь представить тебе чэру Алисию эр'Рашэ. Я молча поцеловал ее руку, не обращая внимания на эмоции Анхель, после Клариссы подозрительно относящейся к любым женщинам, оказывающимся рядом со мной.

— Простите меня за все это, — сказала мне Алисия. — Я благодарна вам за помощь, чэр, но, право, не стоило. Теперь я чувствую себя виноватой в скандале. Вашей жизни угрожает опасность. Быть может, я смогу… убедить капитана не стреляться с вами.

— Вам совершенно нечего тревожиться по этому поводу, чэра, — успокоил я ее.

— Я тоже тревожусь, Тиль. — Катарина хмуро посмотрела на мужа: — Ты сможешь утрясти эту ситуацию?

— Нет, — тут же ответил он. — Витнерс очень упрям, это не первая его дуэль, и слушать он будет только эр'Гиндо. Тот покровительствует его отцу.

Услышав о главе Палаты Семи, Талер с большим сожалением покачал головой:

— Боюсь, что этого чэра убедить в чем-либо также не получится.

— Совершенно верно, — подтвердил Рисах. — Особенно у меня, даже несмотря на то, что он в моем доме. Я провел мимо него два невыгодных для его семьи закона о предоставлении больших финансовых свобод ка-га и выделении Адмиралтейству средств на постройку новою броненосца.

— Не стоит беспокоиться, Рисах, — дружелюбно улыбнулся я. — Вообще не стоит об этом думать. Особенно сегодня, когда у вас такой праздник.

Было видно, что Кат хочет возразить, но, поняв, что это бесполезно, она с какой-то беспомощностью посмотрела на эр'Гиндо, опять затеявшего беседу с Винченсио Ацио, тяжело и вздохнула и улыбнулась:

— Ты прав. Но я не оставлю этого, Тиль. Так и знай. Неприятность произошла в моем доме, и я чувствую свою ответственность за происходящее. После того как закончится вечер, я подумаю, что можно сделать. Чэра Алисия, вы уже нас покидаете?

— К сожалению, да, — сказала девушка. — Прошу простить меня за столь поспешный уход.

— Сейчас поздно. Я предоставлю вам коляску и слугу для сопровождения.

— Если вы позволите, я возьму на себя эту приятную обязанность, — предложил я.

Анхель вновь начала меня подозревать, но я не испытывал к девушке никакого особого интереса, кроме разве что любопытства. Просто вызваться помочь и проводить гостью твоих друзей — это прилично.

— Чэру эр'Картиа совершенно не стоит связывать себя такой обузой. — Алисия благодарно улыбнулась. — Я способна добраться до дома самостоятельно.

— Но он совершенно прав, дорогая чэра. Ночной Рапгар, даже если это касается Небес, сейчас небезопасен. По улицам бродит Ночной Мясник, а с чэром эр'Картиа вы будете как за каменной стеной, — возразила Катарина. — Раз Тиль считает, что это ему несложно, я буду только рада.

— Для меня станет истинным удовольствием довезти вас до дома, чэра, — сказал я, подавая зеленоглазой девушке руку.

— Благодарю, — просто ответила она.

Наша поездка сквозь ночь стала сама по себе интересной историей. Чэра эр'Рашэ для своих восемнадцати лет оказалась достаточно умна, чтобы не говорить глупости. К тому же она неплохо разбиралась в книгах и театре. Оценки, которые она давала некоторым произведениям, были ироничны и очень точны. Кроме того, девушка умела слушать других, а это в наше время несомненное достоинство.

Несколько раз она смеялась моим шуткам, но глаза у нее оставались грустными и встревоженными. Было видно, что хоть она и поддерживает беседу, но ее беспокоят какие-то проблемы.

Дом чэры располагался на северо-востоке Небес, в трех кварталах от набережной, с которой открывался вид на Скалу — маленький каменный островок в проливе, где у пиклей была одна из их лабораторий — закрученная спиралью башня, вокруг которой и днем и ночью летали шаровые молнии. Над островом постоянно случались сильные грозы, эдакое локальное стихийное бедствие, но никто особо не жаловался, разумеется исключая студенческие команды по академической и индивидуальной гребле, проводящие в канале Мечты отборочные туры.

Особняк Алисии на улице Желтых топазов оказался старым зданием начала прошлого века. Серая каменная глыба высилась среди серебристых, уже голых рябин. Светилось лишь маленькое окошко под самой крышей.

Она заметила мой взгляд, когда я помогал ей выйти из коляски и, запахнув накинутую на обнаженные плечи теплую шаль, пояснила:

— Мою старую экономку, как всегда, мучает бессонница.

— Большой дом. — Мы подошли к воротам.

— С тех пор, как отца не стало, здесь мало кто бывает. Слуг я почти не держу, и особняк приходит в запустение.

— Соболезную вашей утрате. Надеюсь, его огонь будет гореть вечно.

Она грустно улыбнулась и взялась рукой за один из прутьев калитки:

— Мой отец был человеком, чэр.

Со времен Всеединого среди лучэров все так перепуталось, что даже мы не всегда можем узнать полукровок. Таких, как Алисия или я. Алые и янтарные глаза — старая кровь, истинные лучэры, имеющие Облики и Атрибуты, но и те, у кого глаза серые и индиго, не обязательно имеют в своей родословной человеческих предков. О том, что лучэр был в связи с человеком, говорят лишь черные глаза, а с нами, средними, как называют тех, у кого глаза цвета пепла, синей сливы или изумрудной зелени, — вечная путаница.

Пойди разберись. Особенно с первого раза.

— Это неважно. Как говорили мои предки — огонь горит вне зависимости от того, кто ты — лучэр, человек или мяурр. Ведь пламя не над надгробной плитой, а в сердце.

— Спасибо, — сказала она.

— За что, любезная чэра?

— За ваши слова. Вы хороший чэр. Я бы не хотела, чтобы вас убили на глупой дуэли.

— Этого не случится, — уверил я ее, хотя сам такой уверенности не ощущал.

Возможно, иногда я становлюсь легкомысленным, но вполне осознаю угрозу. Если неизбежное все-таки произойдет, то капитан — не клерк и не кочегар с парохода. Он знает, с какой стороны следует заряжать пистолет.

Она заглянула мне в глаза и с удивлением сказала:

— Это правда — то, что о вас говорят.

— И что же?

— Вы не боитесь умереть. Я невесело рассмеялся:

— Все боятся умереть, чэра. Даже те, кто уже мертв. Любое разумное существо должно любить и ценить жизнь, иначе оно перестает быть разумным.

— Я буду волноваться за вас.

— Польщен. Обещаю вам, что сделаю все возможное, чтобы избежать неприятностей. Надеюсь, это не последняя наша встреча.

— И я надеюсь. — Она протянула руку для поцелуя. — Доброй ночи, чэр эр'Картиа.

— Доброй ночи чэра эр'Рашэ.

Я смотрел, как она идет по каменной дорожке к двери, отпирает ее ключом и, бросив на меня последний взгляд, скрывается в доме.

— Ну а теперь мог бы мне кто-нибудь объяснить, что за тьма здесь происходит и о какой дуэли вы говорили?! — раздался ядовитый голос Стэфана.

— Ты не бережешь свои ноги. Шататься пешком, когда коляска Катарины была в твоем распоряжении — глупость. Шататься пешком ночью — еще большая глупость. Шататься, когда все ловят этого убийцу, — просто идиотизм.

— Еще замечания будут? — с живым интересом спросил я, прикидывая про себя, сколько примерно осталось идти до улицы, с которой я могу повернуть в сторону кладбища Невинных душ.

С догадками были большие проблемы, видимость тоже была плохой, и приходилось лишь надеяться, что я не пропустил нужный поворот — эта часть Олла изменилась до неузнаваемости. Высокие дома, бесчисленное количество переулков и лестниц, ведущих то вверх, то вниз. Местность возле моря была почти такой же неровной, как в Каскадах и Холмах.

От воды быстро поднимался густой туман, выползал на улицы, затекал в переулки, обволакивал древние парки, укрывал старые кладбища и захватывал квартал за кварталом, с каждой минутой становясь выше и плотнее.

Электричества, несмотря на то что пикли производят его в неимоверных количествах, все же не хватает для того, чтобы осветить весь Рапгар, — основное уходит на заводы, фабрики, трамвайную ветку, университеты, правительственные учреждения, дорогие рестораны, банки и дома богатых граждан. Все оставшееся, а это жалкие крохи, раскидывают по центральным улицам самых важных районов Рапгара — Сердца, Небес, Кайлин-ката и Золотых полей. Остальным приходится довольствоваться газом, маслом или химической дрянью, что течет по подземным трубам из лабораторий тропаелл.

Впрочем, от уличных фонарей сейчас не было никакого проку — их слабый свет едва пробивался сквозь туман, совершенно не освещая улиц.

— Не будет больше никаких замечаний, — буркнул Стэфан. — Я уже все сказал вам обоим.

Это точно. Его брюзжание и нравоучения после того, как он узнал о том, что произошло у Катарины, оказались просто невыносимым испытанием. Меня он облил едкой желчью по самые поля шляпы, а Анхель сказал, что с ней меня нельзя отпускать даже на минуту, потому что подобным образом могут опростоволоситься лишь безответственные существа, а не опытные амнисы, которым поручено защищать хозяина.

Разумеется, они вновь поругались, даже прежде, чем я успел поинтересоваться у пребывающей в дурном настроении трости, как она представляет мою защиту на приеме? Что Анхель должна была сделать? Отрастить крылья, вылететь из ножен и отсечь головы половине присутствующих? Конечно, было бы неплохо, если бы так и случилось — разом избавиться от кучи врагов. Но все-таки в подобных ситуациях следует быть реалистом, а не мечтателем.

— Мы полчаса как прошли мост. Пора уходить с набережной.

— Спасибо за ценное замечание, но, пожалуй, я лучше останусь на свету, чем полезу во мрак.

— Наворотил, ты дел, Тиль. Я хмыкнул:

— Совсем молоденькая девчонка, Стэфан. Этот бугай едва не ударил ее в лицо. Я должен был вмешаться. К тому же, не успей я, это сделал бы кто-то другой. Слава Всеединому, в доме у Гальвирров, несмотря ни на что, было много достойных господ.

По пути я четырежды встретил патрули пеших жандармов и один раз конный разъезд. На мундиры у них были наброшены теплые шерстяные синие плащи с эмблемой Скваген-жольца — золотое око в кругу Изначального пламени, а на головах — крепкие шлемы. В руках служители закона несли квадратные стеклянные фонари, где с помощью магии плясали пульсирующие в такт биению их сердец волшебные огни.

На меня они смотрели настороженно, затем понимали, что перед ними лучэр, и теряли интерес. Последний из патрулей спросил, не нужно ли мне сопровождение до дома.

— Улицы сейчас безлюдны, чэр, — сказал усатый сержант, поигрывая шоковым жезлом.

По его виду было понятно, что он и сам бы не прочь остаться дома, если бы не проклятая служба.

— Олл — безопасный район. Но за предложение спасибо.

— Будьте осторожны, — сказал он напоследок, приложив два пальца к шлему, ремешок от которого плотно впился в его небритый подбородок. — Если что — кричите. Сейчас здесь много жандармов. Все ловят этого сожранного сгоревшими душами Ночного Мясника, будь он неладен!

Не знаю, на что надеются в Скваген-жольце. Наверное, исключительно на удачу. Жандармов, конечно, в столице предостаточно, но Рапгар слишком велик. Каждую улицу все равно не возьмешь под контроль. Дыр в городе, как в решете — велик шанс, что если убийство и произойдет, то синие его все равно пропустят…

Наконец-то я увидел нужный мне перекресток, дождался, когда мимо проедет повозка, груженная пустыми бидонами из-под молока, и, когда туман полностью поглотил стук копыт, свернул в переулок.

Здесь было еще темнее, чем на набережной. Один только раз я услышал стрекот выбравшихся из канализации скангеров, кажется, они дрались за отбросы, забравшись в мусорные ящики, но затем вновь наступила тишина, нарушаемая лишь глухим стуком моих каблуков.

Немного подумав и решив, что Всеединый бережет тех, кто сам о себе заботится, я вытащил Анхель из ножен и переложил ее в правый карман, продев указательный палец в кольцо на рукояти ножа.

Стэфан, перебравшийся в левую руку, посетовал:

— Следовало брать извозчика.

— Где я тебе его найду в такую ночь? — недовольно отозвался я, поглядывая в полумрак, сгустившийся возле спящих домов. — Все попрятались. Ручаюсь, что сейчас жизнь бурлит только на западе Рапгара, в районах, где смертью никого не испугать. Коляску и с Изначальным пламенем на ладони не сыскать. К тому же я обожаю гулять в тумане. Это так загадочно. В тюрьме мне не хватало прогулок. Ты же знаешь.

— О да. И поэтому ты за последние полтора года исходил пешком Рапгар вдоль и поперек! Давно пора устать.

Полумрак в углу зашевелился, и на более-менее освещенную улицу выступил завью. Гротескный скелет семи футов ростом, закутанный в сизые лохмотья, с движениями резкими и дергаными, словно у марионетки, которой управляет невидимый кукловод. Вытянутый, похожий на малозанскую дыню, покрытый легким пушком череп заканчивался зубастым птичьим клювом. Глаз в провалах видно не было, но я знал, что на них два бельма — завью видят совсем иначе, чем другие разумные существа. Как — не знает никто, кроме них.

Я остановился, ожидая продолжения.

Кровосос распахнул сизые лохмотья, превратившиеся в огромные дымчатые крылья, демонстрируя висящую на груди, горящую желтым металлическую бляху на медной цепочке — официальное разрешение городских властей на ночную охоту.

— Немного крови, добрый господин? — проскулил вампир.

— Нет, — безапелляционно заявил я ему.

Он опечаленно вздохнул и уполз обратно во мрак. Ждать того, кто захочет разделить с ним трапезу и удовольствие.

На мой взгляд — бесполезное занятие для нынешней ночи. Особенно в этом районе — извращенцы, готовые поделиться своей кровью с завью, для того, чтобы вступить с ним в ментальную связь и испытать то, что не дает никакой опиум, иодятся в Яме и в районах победнее. Те богачи, что любят отправиться в скоротечное путешествие по мирам и нырнуть в водопад своего сексуального воображения, обычно живут с завью в симбиозе, а не бродят возле дома в поисках кровососа с лицензией.

Данте как-то рассказывал мне, что в молодости он пару раз пробовал делиться с этими существами кровью и буквально «улетел» от их слюны, попавшей в рану, но ему не понравилось зависеть от этой привычки, и с подобными экспериментами, несмотря на то что все его чувства пребывали в полном восторге, он быстренько распрощался.

— Совсем это племя измельчало, — сказал Стэфан. — Помню, когда первая стая только прилетела в Рапгар и при мэрии еще не создали Комиссию по контролируемой охоте, они вели себя не так добродушно по отношению к одиноким прохожим.

— Если ты опять станешь мне рассказывать историю, как однажды мой прадед отбился от пятерых озверевших с голодухи завью, я выкину тебя в сточную канаву и забуду, где находится это место, — закатил я глаза. — К тому же бесконтрольные до сих пор еще попадаются. Из консерваторов первого гнезда. Они не признают власти, и встреча с ними вполне может закончиться плачевно.

— Угу. Раз в год. Как только такое случается, их отстреливают в первые часы после рассвета, потому что когда они переедят крови, то «улетят» точно так же далеко, как их уже умершие жертвы. Для завью кровь живых существ такой же наркотик, как для вас — их слюна. Так что не составляет особого труда найти подобных идиотов, мой мальчик.

Я был несколько иного мнения. В Городе-куда-не-войти-не-выйти орудуют несколько бесконтрольных завью, и туда не решаются заходить даже хаплопелмы, ненавидящие кровососов ничуть не меньше, чем фиосс.

Дорогу мне перебежала кошка. Обычная, серая, худая, с чистым блестящим мехом и ясными, чуть зеленоватыми глазами. Мы встретились с ней взглядами, она несколько раздраженно взмахнула хвостом и юркнула в подвальное окошко.

— Чэр эр'Картиа. Я рада с вами познакомиться, — задумчиво произнес я голосом Алисии, проводив зверька взглядом.

Анхель скептически хмыкнула. Стэфан казался обескураженным:

— Ты хорошо себя чувствуешь, Тиль?

— С разумом у меня все в порядке, если ты об этом. Мне просто понравился ее голос. Он очень красив. Не находишь?

— Да. Соглашусь.

Я хотел добавить кое что о своих впечатлениях, но раздавшийся из узкого проулка всхлип заставил меня умолкнуть и прислушаться.

— Вы слышали? — спросил я у амнисов.

— Ну и что? — тут же забеспокоился Стэфан. — Мало ли кто… Может, скангер или еще какая тварь. Иди себе мимо. Не хватило тебе неприятностей за один день?

Я поколебался, еще раз заглянул в узкий проулок между двумя домами. Оттуда на меня смотрела кромешная тьма. Ни звука, ни шороха. Вообще ничего. Лишь туман, казалось, стал еще гуще, и газовый фонарь дальше по улице походил на маяк для одинокого корабля. Он призывно манил меня к себе, и я уже почти поддался внутреннему голосу, твердившему мне поспешить домой, когда услышал новые звуки, словно мелкий дождь капал на камни.

— Даже если там кто-то есть — это не твое дело.

— Если бы я не знал, что ты сильно беспокоишься обо мне, то подумал бы, что трусишь.

— Ты с самого рождения был самым любопытным из лучэров, которых я знал.

— Это Олл, Стэфан. Олл — район, где ни с кем никогда не случается ничего плохого. Будь это Яма или Холмы, возможно, я бы прошел мимо. Но не тогда, когда до дома двадцать минут пешком. И да, я просто умираю от любопытства, — сказал я, доставая из кармана руку с керамбитом, и, повыше подняв Стэфана над головой, сделал шаг туда, где мне быть совсем не следовало.

— Свет, — тихо попросил я.

Моя трость мигнула один раз, другой, третий и засияла ровным, пускай и несколько тусклым рубиновым светом. Его было вполне достаточно, чтобы я почти сразу же разглядел картину. Мозгу потребовалось долгих пять мгновений, чтобы осознать увиденное и понять, что все это не шутка, не розыг-рыш и, что самое досадное — реальность.

Если честно, будь у меня свободными руки, я бы с радостью ущипнул себя, чтобы попытаться проснуться.

Однажды, еще будучи подростком, я видел тело несчастного, попавшего в лапы голодного тру-тру. Зрелище было столь отталкивающим, что я просыпался от кошмаров почти два месяца и потом еще полгода не мог смотреть на свежее мясо. Так вот по сравнению с увиденным сегодняшней ночью тот ужин людоеда казался не более чем милой шалостью.

Я не знаю, сколько в существе должно быть силы, жестокости и безумия, чтобы такое сотворить с человеческим телом. Плоть, органы и конечности были повсюду, но у меня бы язык не повернулся назвать это беспорядком. Во всем этом была какая-то своя система, хотя оценить ее не хватало разума. Тягучие капли стекали со стен, падали на мостовую и лужами собирались вокруг останков. Рубиновый свет из трости не добавлял ужасному зрелищу спокойствия. Запах, какой бывает у свежевыпотрошенной курицы, сводил с ума.

Есть такая пословица в Рапгаре: родители не говорят детям, что сгоревшие души существуют. Ведь дети и так уже знают это. Родители рассказывают детям, что сгоревшие души могут быть уничтожены.

Я бы очень хотел, чтобы душу этого сумасшедшего мясника уничтожили. И как можно скорее.

Удивительно, но мой желудок даже не запротестовал. Я остался хладнокровен. Лишь в ушах немного шумело, да сердце колотилось, как паровая машина в руках неумелого ка-га.

— Надо убираться! — вновь сказал Стэфан. — Он еще может быть рядом.

Теперь его голос был холоден и сосредоточен. Я чувствовал, как он пытается сплести вокруг меня кокон защиты. Анхель была согласна со своим партнером, и ее серповидный клинок изменил цвет на ослепительно-белый. Амнис стягивала силу.

— Еще минута, — сказал я, делая шаг вперед и стараясь не наступить в кровь. — Больше света. Сколько сможешь.

Я разглядел на стене дома корявую надпись огромными кровавыми буквами: Алья-сс шафуун иж чарвэ.

- Язык первых лучэров, — прошептал Стэфан. — Язык Всеединого. На таком писались канонические тексты.

— Что сказано?

— Домой.

— И только? Столько слов…

— Не о том думаешь! — резко оборвал он меня. — Этого несчастного убили только что. Ты уверен, что убийце не потребуется вторая жертва?

Он все верно сказал, так что я начал отступать и на беду свою увидел голову. Точнее, то, что от нее осталось.

Этот пророк из квартала Иных, утяни его в Изначальное пламя сгоревшие души, вновь оказался прав. У мертвеца была власть, он служил городу и был даже известен некоторым читателям «Времени Рапгара». Потому что убитым был не кто иной, как старший инспектор Грей.

В отдалении зазвучали тревожные свистки жандармов.

— Вляпались! — простонал Стэфан. — Мальчик, убирайся! Тебя пристрелят прежде, чем ты успеешь хоть что-то сказать!

— Опасность! — во весь голос звонко крикнула Анхель. Огромная тень мелькнула у меня перед глазами, и туша Ночного Мясника рухнула откуда-то сверху так, что от удара я выронил трость. Меня спасла защита амниса, отбросившая чудовище, но потерявшая свою силу. Я принял Облик, шарахнулся в сторону, но тварь, видно услышав звук, ринулась на меня вслепую, мелькнули страшные лапы, я, ведомый Анхель, уклонился, взмахнул клинком, и узкий проулок заполнил оглушительный визг-скрежет.

— «Попал!» — мелькнуло у меня в голове прежде, чем убийца навалился на меня.

Я почувствовал резкую боль в левом бедре, мир закружился, тело сделалось словно из воздуха, и последнее, о чем я успел подумать, — до чего досадно испачкать в крови инспектора Грея только что вычищенный смокинг.

Глава 8. НЕМНОГО СЕРОГО ЦВЕТА.

— К чэру эр'Фавиа, — сказал я, когда дворецкий распахнул дверь и уставился на меня, придерживающего шляпу от резких порывов весеннего ветра.

— Чэр сегодня никого не принимает. — Лицо у слуги было бледным, но решительным.

— Он не может прятаться от меня вечно. Это вопрос чести, так ему и передайте! И если мы не решим его сегодня, то завтра я его вызову и убью!

Дворецкий нахмурился, но в холл меня все же пустил.

— Ждите здесь, чэр эр'Картиа. Я доложу о вас господину. Неодобрительно посмотрев, он взял со стола канделябр со свечами и ушел по длинному холлу, оставив меня наедине со вставшим на дыбы чучелом белого медведя. Я, все еще кипя от ярости, нетерпеливо ждал, не обращая внимания на лужи, что натекли на пол с моих туфель и плаща.

Мальком эр'Фавиа, богатый и популярный романист Рапгара, чьи предки-лучэры восходили к одному из древнейших родов, очень удачно подцепил младшую из четырех дочерей Князя и обеспечил себе будущее. Как говорят, он талантлив, словно ему на ухо шепчут сгоревшие души, и книги его пользуются огромной популярностью.

А еще эр'Фавиа — азартный, но не слишком умелый игрок. Он плохо считает карты и еще хуже просчитывает тех, кто сидит с ним за одним столом. Но основная беда зятя Князя в том, что он слишком сильно предается эмоциям, а потому проигрывает достаточно крупные суммы.

Все изменилось с тех пор, как он вошел в высочайшую семью Рапгара. Старина эр'Фавиа продолжал играть, но теперь редко возвращал долги. Он весьма разумно полагал, что, находясь под защитой Князя, можно не заботиться о таких мелочах, как возвращение фартов тем, кто обыграл тебя в покер.

Уважаемые люди, теперь неспособные отказать влиятельному чэру в партии, понимали, что лучше потерять незначительные деньги, чем благорасположение тех, кто стоит у власти. Лично мне было интересно, знает ли Князь о том, как ведет себя его зять?

Для меня деньги никогда не имели большого значения, их всегда было вдосталь, и забыть о долге можно было бы, если бы я не пообещал Клариссе, что добуду для нее то прекрасное коралловое ожерелье, на которое однажды решил сыграть проигравшийся в пух и прах эр'Фавиа. Отчего-то он был уверен, что принадлежащая его жене безделушка останется при нем.

Я выиграл ожерелье в честном поединке, на глазах у всех, но он отказался его отдать, повел себя грубо, выставил меня мальчишкой и дураком перед всем обществом, а главное — перед Клариссой и ее семьей.

Эр'Фавиа обвинил меня в жульничестве, за что и получил причитающееся, хотя от большинства глупостей меня удержали Талер и Влад, но теперь я хочу потребовать возвращения долга. Это уже деле чести. Мне и так пришлось ждать, когда этот негодяй выберется из дворца и приедет в свое старое родовое гнездо — на виллу «Черный журавль». Он отдаст мне долг, иначе я перестану быть с ним вежливым.

Вернулся дворецкий, а вместе с ним еще один плечистый слуга.

— Простите, чэр, но господин не желает вас видеть и говорит, что занят, — сказал дворецкий.

Я мгновенно вспыхнул от гнева. Это уже слишком!

— С дороги! — прорычал я.

— Если вы продолжите настаивать, нам придется вышвырнуть вас из дома, чэр! — с угрозой в голосе сказал плечистый слуга.

Уже не помня себя от гнева, я ринулся на них и, оказавшись рядом, принял Облик. Они явно этого не ожидали. Кулак громилы, который должен был разбить мне лицо, пролетел мимо. Парень начал озираться, пытаясь обнаружить, куда я делся. Я ударил его ребром ладони по кадыку, он захрипел, рухнул на колени. Вновь став видимым, я вырвал из рук ошеломленного дворецкого канделябр.

Тот попытался бороться, но я не стал с ним церемониться, хотя он уже и был немолод. Просто постарался не покалечить. А затем вернулся ко второму, все еще находящемуся в сознании типу, и опустил канделябр ему на голову.

Выбросить меня?! Это уже верх неприличия!

Трясясь от бешенства, я пошел по коридору, заглядывая в каждую комнату, пока не нашел кабинет, из-под двери которого лился теплый желтый свет. Я взялся за ручку и резко распахнул ее, лишь для того, чтобы спустя секунду свет обволок меня, схватил и втащил внутрь…

Во рту была неприятная сухость. Я с трудом разлепил веки и тут же сморщился. В глаза словно песка насыпали. Рядом с кушеткой стоял полупустой жестяной кувшин с водой, так что я умылся и напился.

Стало гораздо легче, но голова все еще кружилась. Я снова брызнул в лицо водой и сел, прислонившись к стене. У меня не было никаких вопросов о том, где я нахожусь.

Небольшая комната с железной кроватью, прикрученной к полу, грязно-зеленые стены, кафель на полу, куполообразный покатый потолок с потрескавшейся штукатуркой, электрическая лампа накаливания за стальной сеткой, ржавый умывальник в углу и стальная дверь с решеткой.

Камеры в Скваген-жолыде за семь с половиной лет не претерпели никаких изменений. С одной стороны, это обнадеживало. Гораздо неприятнее было бы очнуться в «Сел и Вышел», увидев на двери печать Изначального пламени. С другой стороны — ничего хорошего от жандармов я не ждал.

Я вспомнил нападение Ночного Мясника, вспомнил о боли в бедре, но вместо ножевого удара увидел лишь красную кожу и маленькую ранку. Судя по тому, что я здесь, жандармам не удалось поймать убийцу. Они сочли, что меня им будет вполне достаточно, следовательно, мне предстоит не слишком приятный разговор со служителями правопорядка.

Моей старой одежды не было — ее заменил серый тюремный комбинезон. Голова стала кружиться сильнее, начался мелкий озноб, и я пожалел, что здесь нет одеяла.

Сейчас мне оставалось только ждать, и я подумал, что ситуация страшно напоминает то, что произошло со мной семь с половиной лет назад. Тогда я тоже потерял сознание, а очнулся за решеткой с целым возом обвинений в убийстве на шее. Очень несправедливо было бы получить от жизни вторую такую игральную карту.

Пока я здесь лежал, мне вновь снилась та ночь, которая изменила всю мою жизнь. Тогда я слишком много играл, был молод, глуп, вспыльчив и горяч. Влюбленный и оскорбленный идиот решил, что все сойдет ему с рук, полез туда, куда не следует, и получил по полной.

Мое сердце все еще бьется, но мое имя в таких пятнах, от которых нельзя отмыться и за тысячу лет. Я посмотрел на свои руки, сейчас лишенные перчаток, и вспомнил казнь в Скваген-жольце. От нее на ладонях и запястьях остались тонкие шрамы, говорящие о том, что я никогда не проживу, как другие лучэры, сто, а быть может, и двести лет.

Если мне повезет, я протяну еще лет пять, а потом сердце, лишенное энергии Изначального пламени, остановится, а мозг уснет. Если не повезет — умру в любое мгновение. Я живу в долг, и каждый день жду Двухвостую кошку, стараясь не думать о ней.

Вот будет забавно, если жандармы найдут чэра эр'Картиа бездыханным, объявят, что страшный убийца мертв, а спустя пару дней Ночной Мясник прибьет еще кого-нибудь, например, старшего инспектора Фарбо.

Жаль, что сейчас рядом нет Стэфана и Анхель. Они бы отвлекли меня от тяжелых мыслей, бесполезного самокопания и попыток представить, как бы сложилась моя жизнь, настоящая жизнь, которой я оказался лишен из-за собственной глупости и горячности.

Впрочем, вряд ли бы я тогда изменился так сильно. Так бы и остался недалеким ершистым дураком, отлично играющим в карты и не способным видеть дальше своего носа. Удивительно, как меняет некоторых лучэров смерть, стоящая за плечом. К примеру, Данте все еще не может привыкнуть ко мне. Однажды он даже пошутил, что большинство жителей Рапгара следует посадить в тюрьму, так как это должно повлиять на них в лучшую сторону. Тогда я рассмеялся вместе с ним, поддержав шутку и нисколько не чувствуя себя обиженным. Любая грубость в устах старины Данте перестает таковой казаться.

Шаги нескольких человек я услышал минут через десять, когда озноб стих и у меня начался жар.

В решетчатое окошко заглянула усатая рожа, загремел замок, и в камеру протиснулся старший инспектор Фарбо. Его бульдожья морда была мрачна, а голубые глаза лишь на мгновение задержались на мне и вновь уткнулись в тарелку с горячей лапшой, которую он держал в руке. За спиной начальника переминались двое тюремщиков.

— Оставьте нас на минутку, — сказал Фарбо, помешивая лапшу ложкой. — Как вы себя чувствуете, чэр эр'Картиа?

— Все зависит от того, в чем меня обвиняют и почему здесь держат. Если не случилось ничего страшного, мое здоровье резко пойдет на поправку.

Фарбо тяжело вздохнул и запихнул в пасть лапшу. Задумчиво прожевал, пошевелил широченными плечами, запакованными в полосатый пиджак, вот-вот готовый лопнуть по швам.

— Если вы о том, предъявили ли вам обвинения, то обрадую вас — нет, — наконец сказал он и зачерпнул еще лапши. — Но радоваться вам рано, чэр. У нас к вам множество вопросов.

— Если обвинений нет, я не понимаю, что здесь делаю. — В моем голосе появилась сталь.

Он вежливо поднял рыжеватые брови:

— А куда нам было вас девать, извольте полюбопытствовать? Отвезти домой? В таком заведении, как Скваген-жольц, существует определенный порядок и процедуры, которые мы не смеем нарушать даже ради столь уважаемого чэра, как вы.

В слове «уважаемый» слышалась явная издевка, но в данный момент я равнодушно пропустил ее мимо ушей.

— К тому же, — он вытянул губы трубочкой и втянул в себя длинную лапшину, — к тому же вас застали на месте преступления, рядом с телом слуги правопорядка. Обычно после этого везут не до дома. И вы все равно были без сознания. Так что у нас хватило времени проверить все хорошенько, прежде чем принимать решение.

— Из всего этого, как я понимаю, следует, что вам не удалось поймать убийцу.

— Если было, кого ловить. — Мне его улыбка не понравилась. — Но, как я говорил, вас пока ни в чем не обвиняют.

— Жандармам следует быть чуть порасторопнее, господин Фарбо. Тогда убийца оказался бы в ваших руках уже сегодняшней ночью.

— Да ну?! — Его ложка стукнула о дно миски. — Я хочу сказать, с чего вы так решили?

Было видно, что он не собирается быстро отказываться от теории, что преступник — я.

— Я ранил его.

— Вы ошибаетесь, чэр. Ваш амнис всего лишь отрубил лапу хаплопелме, которая патрулировала район. Но она была столь любезна, что не разорвала вас в клочки, а всего лишь ужалила.

Я выругался про себя. Сгоревшие души и Изначальное пламя! Вот уж действительно, у страха глаза велики! На меня напала хаплопелма!

— Так что от обвинения в нападении на офицера Скваген-жольца вы не отвертитесь. — Он мстительно улыбнулся.

— Перестаньте, — отмахнулся я. — Она упала на меня с крыши. Почти в кромешной темноте, и мне не оставалось ничего другого, как защищаться, потому что я был испуган увиденным. Это докажет любой адвокат. Ваши обвинения так же глупы, как те, что вы вместе с покойным Греем предъявили мне семь с половиной лет назад.

Его лицо тут же окаменело, но я плевать на это хотел:

— Так что давайте от угроз сразу перейдем к делу. Что вам нужно, инспектор?

Он пожевал челюстями, явно прикидывая, не сможет ли запереть меня здесь еще хотя бы на недельку, и с сожалением вздохнул:

— Нам нужно знать все, что вы видели. Сейчас вам принесут вашу одежду, и мы поговорим. — Он подал знак своим людям, собираясь уходить.

— Кстати, инспектор, — окликнул я его. — На этот раз в Скваген-жольце очень быстро разобрались в происходящем и не стали вешать убийство на невиновного чэра. Я удивлен. С чего к моей персоне такое доверие?

Он мрачно посмотрел на меня:

— Пока вы валялись на кушетке, он убил еще одного. В Старом парке. Одевайтесь.

Мой смокинг пришел в полную негодность — почти весь был в крови, так что я проигнорировал эту одежду, оставшись в комбинезоне, и обул лишь туфли. Мне вернули все личные вещи, включая бумажник, но амнисов среди них не было.

— Вы получите их позже. — Фарбо ждал меня в коридоре.

Он не был удивлен, что я оставил окровавленную одежду. Мы миновали темный квадратный коридор с камерами предварительного заключения, прошли две решетки, которые нам отперли охранники, и оказались в холле, где по рельсам вверх вниз ходил паровой подъемник. Не сказав друг другу ни слова, мы встали на платформу, инспектор четырежды прозвонил в бронзовый звонок, под ногами рассерженно зашипело, и поршень толкнул нас вверх. Мы начали подниматься, с каждой секундой все более ускоряясь.

Стеклянная кабина, похожая на большой желудь, проползла в каменной кишке, вырвалась из подземелья и оказалась в стеклянной трубе, идущей по восточной стороне колоссального здания Скваген-жольца. Отсюда открывался завораживающий вид на богатые районы Рапгара и море, из-за которого едва-едва показался тусклый краешек осеннего солнца.

Было раннее утро, над кварталами города, золотыми парками и густым Лесом благородных висела сизая дымка. Фарбо молча стоял, прислонившись к стенке, и по старой привычке пожевывал челюстями. Было видно, что он о чем-то усиленно размышляет и ему не до красот города. Я же смотрел на утренний Рапгар с высоты птичьего полета и щурился на тусклый солнечный свет.

Глаза продолжали болеть, а головная боль только усилилась. Парализующий яд хаплопелмы все еще циркулировал в моей крови.

Наконец лифт, выпустив из-под днища пар, с шипением замедлил ход и остановился. Фарбо плечом толкнул двухстворчатые двери и вышел, не пригласив меня присоединиться. Я последовал за ним.

У входа в лифтовую кабину на карауле стояли двое жандармов в парадных мундирах и с точно такими же ружьями, как были у тех неизвестных, что напали на нас с Талером в роще по дороге к Катарине. Я отметил этот факт про себя, стараясь не глазеть по сторонам уж слишком явно.

В этой части башни я никогда не был. Суд и место для казни находились в другом крыле, и это помещение кардинальным образом отличалось от того, каким я привык видеть Скваген-жольц. Просторные холлы, большие панорамные окна, деревянные панели, пушистые ковры на полу, хрусталь и золото.

Здесь было тихо и пустынно, хотя, казалось бы, с учетом того, что сегодня Мясник забрал двоих, все должны бы бегать по потолку и работать, несмотря на раннее утро. Или хотя бы делать вид, что бегают и работают.

— Вам повезло, что все на рабочем совещании, чэр, — сказал Фарбо, даже не обернувшись. — Здесь редко появляются люди в костюмах заключенных и туфлях за две сотни фартов.

Я хотел сказать, что в прошлое свое посещение гостеприимного Скваген-жольца уже просидел три дня в одежде, запачканной чужой кровью, и теперь не имею никакого желания повторить прежний опыт, особенно если это кровь старшего инспектора Грея. Но решил, что разумнее будет не нервировать и без того обозленного жандарма. Даже идиоту понятно, что убойному отделу бросили циничный вызов, убрав одного из тех, кто вел самое громкое дело. И теперь кому-то придется очень быстро шевелиться, если, конечно, он не желает стать посмешищем для всего Рапгара и газет, а также сохранить свою должность.

— Прежде чем займемся убийцей, нам следует разрешить еще некоторые вопросы, чэр.

— Удивительно, что у вас голова занята еще какими-то вопросами, кроме того больного потрошителя, что убил вашего коллегу.

— Просто оказываю любезность серому отделу Скваген-жольца, — нехорошо улыбнулся Фарбо и толкнул дверь, возле которой в большой кадке стояла пальма.

Слова о сером отделе мне не понравились. При чем тут тайная жандармерия? Дело этих ребят — заботиться о здоровье Князя, ловить заговорщиков и уничтожать опасные для населения секты. Против Князя я никогда не выступал и ни в каких организациях не состоял.

В комнате, куда привел меня старший инспектор, хорошо обставленной, но не слишком просторной, сидели трое. Один был мне не знаком — светловолосый, кудрявый, совсем еще молодой чэр с глазами цвета индиго. Двух других я сразу же узнал. Тот самый хорек-маг, что едва не пристрелил меня в поезде и ловко сбежал, и старина жвилья, которого я с таким удовольствием выкинул в окно.

Полет явно пошел ему на пользу: лицо — один сплошной синяк, а руки в гипсе.

— Какая встреча, — сказал я, разглядывая их, а они меня. — Примите мои поздравления, старший инспектор. Вам удалось меня удивить. Вы все-таки поймали этих… господ.

Фарбо осклабился, как акула, словно его мои слова позабавили, и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Белокурый чэр в ответ на мое высказывание иронично поднял брови и встал из-за стола:

— Позвольте представиться, чэр эр'Картиа. Я Владимир эр'Дви. Должно быть, вы обо мне слышали.

Он протянул руку, мы обменялись рукопожатием. Разумеется, я слышал о страшном начальнике серых жандармов, но никогда не предполагал, что он настолько молод. По его располагающему к себе внешнему виду, дружелюбной улыбке и золотым очкам в тончайшей оправе никак нельзя было сказать, что именно этот лучэр является тем, кто бережет покой королевства от всяких недружелюбных сил, будь то внешние враги или внутренние.

— Присаживайтесь. — Он указал мне на единственное свободное кресло. — Позвольте вам отрекомендовать моих сотрудников. Лейтенанта Жофру, командира седьмого подразделения, работающего под прикрытием, и изначального мага второй категории господина Чокача.

Мир кардинальным образом изменился и встал с ног на голову. Выходит, эти господа никакие не задержанные, и в «Девятом скором» я оказал сопротивление сотрудникам правопорядка.

— Хотите что-нибудь сказать? — любезно поинтересовался эр'Дви.

— В общем-то нет.

Он рассмеялся и протянул мне высокий стакан, стоявший рядом с ним. Жидкость была бледно-голубого цвета и внешне очень походила на коктейль «Голубой океан», который так любит Катарина.

— Пейте. Это избавит вас от яда. На вас лица нет.

Да. Избавит от яда, а быть может, развяжет язык. Впрочем, чувствовал я себя действительно очень неважно, а потому не колебался. В стакане и впрямь оказался «Голубой океан», во всяком случае, вкус у него был точно такой же — мята, гвоздика, миндаль и цедра апельсина. Головную боль как рукой сняло.

— Вы много чего натворили за последнее время, чэр. — Белокурый начальник выдвинул ящик стола и вытащил оттуда объемную желтую папку. — Два раза за неполную неделю напали на сотрудников Скваген-жольца при исполнении.

Жвилья, закованный в гипс, пронзил меня нехорошим взглядом.

— Один был грубо выброшен в окно и едва не погиб, другой умер, и еще неизвестно, по чьей вине. К тому же сегодня ночью вы покалечили офицера. Теперь месяца четыре хапле придется отращивать новую ногу.

— Попрошу учесть, что ваши сотрудники не сочли нужным мне представиться, — мягко напомнил я ему. — Я действовал по обстоятельствам, защищая свою жизнь.

Лучэр вздохнул, постучал пальцем по папке:

— За вами тянется длинный след, чэр эр'Картиа. Если вы считаете, что прошлое забыто, это не так.

— Поверьте, чэр эр'Дви, я буду последним, кто это забудет, — тем же тоном ответил я ему.

— Охотно верю. Я в курсе вашего дела, хоть и не вел его. Синий отдел и лично начальник Скваген-жольца дали мне его для ознакомления. Скажу сразу — у нас несколько иные задачи, чем у криминальных отделов, и они вам прекрасно известны. Но убийство чэра эр'Фавиа попало в сферу наших интересов, потому что это дело было связано с Князем. Тогда на вас было собрано досье. Хотите взглянуть?

Он вновь выдвинул ящик стола, вытащил новую папку, на этот раз серую, очень тонкую, и протянул через стол мне. Я с любопытством открыл и увидел чистый белый лист.

— Ничего, — прокомментировал начальник серого отдела жандармерии. — Вообще ничего. Идеальные характеристики, ровные социальные взгляды. Вы даже предпочитаете не обсуждать политику в разговорах. Она вам неинтересна. Не состояли ни в каких радикальных студенческих обществах, прошли мимо организаций, проповедующих чистоту крови лучэров, хотя вас и пытались туда заманить. Вы просто идеальный гражданин, чэр эр'Картиа, если, конечно, не считать того неприятного обвинения в убийстве и шести лет в застенках. Наши психологи говорят, что с тех пор ваш характер изменился, вы отказались от множества старых привычек и знакомств, ведете себя как затворник, практически ни с кем не дружите, кроме очень ограниченного количества преимущественно уважаемых в Рапгаре лиц.

— У вас отличные информаторы, — хмыкнул я.

— Благодарю.

— Если бы так работали в синем отделе, думаю, Ночной Мясник уже бы гнил в тюрьме.

— Не обольщайтесь, — отмахнулся блондин. — Этим делом заинтересовался Князь, так что все наши резервы отданы в помощь отделу убийств. И поверьте — тоже ничего. Кем бы ни был этот зверь, следы он заметать умеет. Даже скрываясь от таких опытных людей, как серые жандармы. Но мы отклонились от темы, дорогой чэр. Ваша выходка в поезде поставила под сомнение содержимое этой тонкой папки. Вас начали подозревать в связях с организациями, которые в Рапгаре вне закона.

— С удовольствием послушаю ваши разъяснения столь нелепых обвинений.

— По словам моих сотрудников, вы оказали препятствие в задержании опасной преступницы. Но прежде чем принимать какое-то решение по данному вопросу, я хотел бы услышать вашу версию.

— Я всего лишь защищал перепуганную женщину от трех головорезов, двое из которых без колебаний применили оружие.

— Мы сочли вас ее пособником! — гневно сказал жвилья.

— А я счел вас убийцами, — пожал плечами я. — Для этого и создан этикет, господа. Вначале следует представляться. Или хотя бы стучать в дверь, а не сносить ее с петель, иначе вас неправильно поймут и возникнут всякие неприятные… казусы.

Вид у обоих моих бывших противников был такой, словно они проглотили тухлую крысу.

— Могу я узнать, в чем обвиняют эту девушку?

— А что она вам сама сказала? — полюбопытствовал эр'Дви.

Я рассмеялся:

— Что она сбежала с собственной свадьбы и ее преследуют мстительные друзья жениха.

— И вы поверили? — В глазах чэра появилось сомнение в моих умственных способностях.

— Разумеется, нет! Но это не значит, что ее испуг был ложным.

— О чем вы с ней говорили?

— Ни о чем. Я заказал ей чая с пирожными, она только начала успокаиваться, когда в мое купе бесцеремонно ворвались эти господа. Один, едва достав пистолет, отправился в окно, другой бросился в соседний вагон, я погнался за ним. Когда вернулся назад, девушки не было, а тот человек, которого я ткнул тростью, лежал мертвее мертвого.

— Хороший был сотрудник, — вздохнул эр'Дви. — Это он нашел ее…

— Так в чем же обвиняют девушку? — вновь спросил я.

— Оставьте нас, — попросил начальник.

Маг помог жвилья подняться, и они покинули кабинет.

— Все сказанное не должно покидать этот кабинет, чэр. Надеюсь, вы понимаете?

Я молча склонил голову.

— Вы, разумеется, в курсе того, что несколько месяцев назад жандармы удачно расправились с боевой ячейкой Носящих красные колпаки?

— Да. Газеты об этом писали.

Ребята перешли границы дозволенного, в один день взорвали бомбы возле здания Комитета по гражданству, генератора пикли и в районе Иных. А затем подстрелили еще с десяток жандармов, прежде чем их перебили. С тех пор принято считать, что Колпаки Рапгар больше не побеспокоят.

— Эксперты в моем отделе считают, что нам удалось уничтожить лишь боевую группу, но верхушка, лидеры все еще на свободе.

Я пожалел, что здесь нет Талера. Он бы был рад, если бы это услышал. Наконец-то хоть одна из его нелепых теорий заговора сработала.

— Они легли на дно, но вряд ли отказались от своих идей. Вам ничуть не хуже меня известно, чэр эр'Картиа, что Рапгар многонациональный город. Мы все давно стали друг от друга зависеть, и розни, которую хотят посеять Носящие колпаки, никому бы не хотелось. Может пострадать спокойствие жителей, обостриться застарелая ненависть. Это прямое покушение на власть и порядок. У моего отдела и так полно дел, особенно если учитывать обострение отношений с малозанцами. Я вновь кивнул и вытянул ноги. Пока белокурый лучэр не сказал ничего такого, о чем бы я не догадывался.

— К нам поступила информация, что Колпаки готовят новый удар. На этот раз куда более серьезный, чем прежде. Поэтому нам важно найти и уничтожить их до этого момента.

— Очень похвальное и благородное дело, чэр. Но при чем та девушка?

— Эрин Виллоу, так она назвалась, хотя ни в одном списке граждан и в переписях населения такая не числится, до последнего времени являлась личным секретарем одного высокопоставленного чиновника.

По его серьезным глазам я понял, что имя он не назовет.

— Удивительно, — после недолгого молчания ответил я ему. — Каким образом на такую должность взяли не гражданку? Она что, не проходила стандартную в таких случаях проверку?

— Проходила, — неохотно сказал чэр эр'Дви. — Но не по нашей линии. А синие… синие остались удовлетворены предоставленными документами, которые конечно же оказались фальшивыми. Она проработала какое-то время, и один Всеединый знает, какие государственные тайны ей стали известны. Мы считаем, что Виллоу имеет связи с руководящей верхушкой Носящих колпаки и может вывести на них. Когда девушка поняла, что обман раскрылся, то бросилась в бега. Но наша группа организовала преследование, и она со страху, видимо, не придумала ничего более умного, чем сесть на поезд, направляющийся обратно в Рапгар.

— С чего вы взяли, что девушка — преступница? Он начал загибать холеные пальцы:

— Подделка документов при поступлении на государственную должность — преступление. Воровство у начальника — пропали его личные вещи. Бегство от сотрудников серого отдела. Оказание сопротивления и, наконец, убийство одного из моих людей. Согласитесь, все это говорит само за себя.

— Разумеется, — сказал я, вспоминая мертвеца в своем купе. — Но я спрашивал о причастности к организации, которую в газетах принято именовать не иначе как террористической. Если за все преступления, названные вами ранее, ее ждет пожизненный срок в тюрьме, то за причастность к Колпакам — смертная казнь, практически без всякого намека на суд.

— У нас есть свои источники. Во-первых, так говорит ее начальник, а его слову, поверьте, достаточно весомому в этом городе, нет причин не верить. Во-вторых, один из наших агентов, внедренных в боевую ячейку, ту самую, что мы с его помощью уничтожили, опознал эту девушку по рисунку. Она встречалась с главарями организации. Так что вы, как настоящий чэр и верный гражданин Рапгара, — он обезоруживающе улыбнулся, — очень поможете следствию, рассказав все, что помните об этой девушке.

— Нет ничего проще, чэр, — сказал я и поведал ему историю нашего знакомства с Эрин, благо она не заняла много времени.

— Она называла вам какие-нибудь имена? Быть может, названия улиц или домов?

— Нет.

— Передавала какие-нибудь вещи?

— Нет. — Я даже глазом не моргнул.

Он разочарованно кивнул, посмотрел на исчерканный листок:

— Не видели ли вы у нее при себе украденных вещей? Янтарных бус, золотого кольца с алмазом или желтого шелкового платка?

— Видел платок.

Я опять не врал, но и не собирался говорить о том, что теперь эта вещь у меня.

— Что же, — сказал эр'Дви, вставая и протягивая мне руку. — Не смею вас больше задерживать, чэр.

Только тут до моего затуманенного мозга дошло одно несоответствие, но я, разумеется, промолчал. Рассказывать Владимиру эр'Дви о том, что на нас с Талером напали в роще, не слишком дальновидно. Тогда я считал, что за всем этим стоят те же самые люди, что устроили мне приключение в поезде, но если в экспрессе были агенты серой жандармерии, то кто стрелял в нас по дороге к Гальвиррам?

Вполне возможно, что кто-то из серых хотел меня припугнуть. Старина Талер ухватился бы именно за эту теорию. Изначальный маг, дорогое оружие — вполне подходит под теорию заговора. Но я не могу отбросить вариант, что Эрин интересовался еще кто-то, кроме тайной жандармерии Рапгара. Например, те же самые Колпаки. Хотя что-то не припомню, чтобы у носящих дурацкие колпаки было в привычках пугать. Они обычно без колебаний сразу брали махора за рога.

В любом случае среди этих господ был кто-то из волшебников. Это малоприятно, особенно если они приступят к более решительным действиям.

Но, как я уже говорил, сообщить что-то тайному отделу я не желал. Чэр эр'Дви очень прыткий и деятельный господин. Если его люди не стоят за спектаклем в роще, он обязательно приставит ко мне пару десятков назойливых соглядатаев, и моя жизнь будет испорчена на веки вечные.

Глава 9. НАЧАЛЬНИК И ПАЛАЧ.

Фарбо скучал за дверью, дожидаясь меня. Когда я вышел, он придирчиво изучил чэра эр'Картиа и явно остался разочарован увиденным. Акула эр'Дви не оторвала мне ни руки, ни ноги, ни голову. Я был цел, невредим и в гораздо лучшем состоянии, чем когда входил в кабинет. Все-таки «Голубой океан» подействовал на меня благотворно, и парализующий яд хаплопелмы (будь она неладна за то, что перепугала меня почище чем сгоревшая душа!) перестал меня донимать.

— Идемте, чэр. Здесь недалеко.

Он толкнул тяжелую соседнюю дверь, окованную медью. Пройдя насквозь две богато украшенные комнаты и еще одни медные двустворчатые двери, мы оказались в большом зале со стенами, оплетенными толстыми медными проводами, по которым, словно белки в колесе, носились пурпурные, наполненные молниями шары. Под полом глухо гудели генераторы, и я чувствовал их тепло даже через подошвы туфель.

Мы попали в так называемую катушку пикли, только в тысячу раз увеличенную. Эта штука буквально высасывала из тех немногих, кто владел магией, их способности, лишая возможности использовать волшебство в течение нескольких часов. В «Сел и Вышел» есть специальное крыло, где держат преступников-магов. Генераторы там работают безостановочно.

Чтобы пересечь зал, следовало пройти почти двести шагов под прицелами двух стационарных метателей пуль, за которыми несли стражу несколько жандармов в парадной форме. Пока добежишь до противоположных дверей, получишь в грудь и голову несколько фунтов свинца. Караул тоже был серьезный, словно я шел на прием к Князю.

Под взглядами охраны мы подошли к дверям, Фарбо по-приятельски поздоровался с офицером, вытащил из кобуры пистолет, опустил в жестяной ящик. Туда же отправились запасная обойма и нож.

— У чэра ничего с собой нет.

Офицер кивнул, но все-таки предложил мне пройти через сияющую желтым магнитную рамку, подключенную гофрированными шлангами к каким-то пыхтящим от пара цилиндрам. Таких штук я раньше не видел и счел, что это новая разработка тропаелл.

Захлопнувшиеся за нами двери начистую отрезали гул генераторов.

— Пожалуйста, вашу левую руку, чэр, — попросил жандарм за маленьким столом.

Я заметил в его руках половинку браслета, на котором были лотос и цапля — переносная печать Изначального огня.

— И не подумаю! — нахмурился я и резко обратился к Фарбо: — Вы бы все-таки определились, старший инспектор, — подозреваемый я или нет!

— Успокойтесь, чэр эр'Картиа, дело совершенно не в этом, — миролюбиво развел он руками, хотя по глазам было видно, что он очень хочет, чтобы я оказался именно подозреваемым. - Стандартные правила законодательства, о которых вы просто не знаете. Из-за участившихся в последние годы покушений на высших чиновников Рапгара введены беспрецедентные меры безопасности. Это всего лишь браслет, способный заблокировать ваш Облик и Атрибут, мы знаем, что вы ими владеете. И, как можете заметить, это не наручники и уж тем более не кандалы, которые вы должны помнить.

Я начал жалеть, что старший инспектор не составил компанию своему коллеге Грею.

— О да. Я очень хорошо их помню, — холодно сказал я ему, протягивая руку жандарму.

Тот приказал мне положить ее на специальный постамент, в углублении которого лежала нижняя половина браслета, и наставил на запястье верхнюю половину:

— Не шевелитесь, пожалуйста.

Он повернул тумблер, сверху опустилось что-то вроде выпуклой наковальни, полностью скрыв мое запястье. Заработал паровой поршень, раздалось два щелчка, и наковальня уехала в потолок. Полный браслет, половинки которого были скреплены клепками, оказался у меня на руке.

Все-таки некоторые господа слишком много внимания уделяют своему здоровью. Тот же эр'Дви, глава серых, ненавидимый всеми недовольными властью господами, и то пренебрегает столь надежной защитой. А уж ему-то стоит поберечься, в отличие от множества других бездельников у власти.

В следующем холле был еще один лифт. Мы поднялись на три этажа, слушая, как скрипят поднимающие кабину вращающиеся шестеренки. Фарбо хранил мрачное молчание до того, как не распахнул двери и не ввел меня в огромнейший кабинет, казалось занимающий весь этот этаж.

Кабинет этот был слишком дорог для обычного, пускай и старшего, инспектора.

— Садитесь, — буркнул мой провожатый. — Диван у стола. Сейчас вас примут.

Окна здесь напоминали проемы в командной рубке броненосца, куда однажды мне довелось подниматься на экскурсию, когда я еще учился, — одно длинное, чуть выпуклое стекло тянулось вдоль стены. Отсюда открывался вид на Сердце, море, мост Разбитых надежд, противоположный высокий и скалистый берег Рапгара и расположенные там районы. Грузовой поезд, с такой высоты похожий на миниатюрную игрушку, оставляя за собой сизый шлейф дыма, пересекал мост.

Основную площадь помещения занимал неглубокий бассейн. Вместо воды на дне находился макет столицы, словно ты смотришь на нее с огромной высоты. Был виден каждый остров и каждый квартал. Сейчас в миниатюрном городе, точно так же, как и в настоящем, наступало утро и была осень. Если бы по улицам еще ползли миниатюрные точки — жители, то макет ничем бы не отличался от реального Рапгара.

Над столом, удивительно небольшим и невыразительным для такого огромного помещения, висел портрет Князя. Я сел на диван, и почти сразу же лифт звякнул. В кабинет вошел чэр Гвидо эр'Хазеппа, начальник Скваген-жольца.

Это был высокий, сильно лысеющий мужчина, с брюшком, заметным даже несмотря на плотный мундир. Густые баки и борода скрывали подбородок, но не мешали увидеть, сколь слабовольным и нерешительным казалось его лицо.

Эта вечная маска, которую эр'Хазеппа носил всю свою жизнь, не раз и не два служила ему отличной защитницей и помощницей в большой политике Рапгара. С самого начала его подъема по лестнице власти враги и конкуренты всегда отсеивали, на их взгляд, более сильных и опасных, оставляя «неопасного» старину Гвидо на закуску, и сами оказывались в пасти тру-тру. Гвидо был достаточно коварен, чтобы ударить в спину и не сдержать обещаний, если считал, что они идут во вред ему или его делу.

— Тиль, доброе утро. Хотя оно конечно же совсем не доброе. — Его лицо было таким же темным, как воздух в Дымке.

Он прошел мимо меня, едва заметно склонил голову на приветствие Фарбо и сел за стол, став мрачнее тучи.

— Два убийства за одну ночь, Тиль. Грей, располагавший сведениями больше всех нас и хоть сколько-то продвинувшийся вперед, мертв. Мы опять в самом начале пути.

Я знаю эр'Хазеппу с детства. Лучэр учился вместе с моим отцом и дядей, дружил с ними всю жизнь, и для меня не секрет, что эту должность он получил не без помощи моего дядюшки, к вящему недовольству чэры эр'Бархен и чэров эр'Гиндо и эр'Кассо — той самой коалиции в Палате Семи, с которой так любил сталкиваться лбами мой родственник.

Во главе жандармерии эр'Хазеппа встал за двадцать лет до того, как меня обвинили в убийстве. Всей его власти тогда не хватило, чтобы вытащить меня из болота, в которое я угодил. Правда, в этом не было ничего удивительного — Гвидо хоть и чиновник высшего ранга, но не указ Палате Семи, а уж тем более Князю.

Когда я угодил за решетку, в дело влезла большая политика и Гвидо на время просто отодвинули в сторону. Так что, забыв в некоторой степени о благодарности тому, кто поставил его на эту должность, он не стал связываться с более серьезными хищниками. Эр'Бархен и ее банде было невыгодно упускать такой случай, чтобы не поквитаться со старым врагом.

Держу ли я за это на эр'Хазеппу зло? В первые месяцы заключения оно во мне было. Двое его лучших инспекторов, которых он назначил по приказу Палаты, оказались теми, кто, по сути, сфабриковал мое дело. Разумеется, у начальника Скваген-жольца не было выбора, это стандартная фраза тех, кто закрывает глаза и не хочет, чтобы его расплющил паровой каток интриг высшего света, но ведь выбор у нас есть всегда, правда? Впрочем, я не ищу некролог этого лучэра в газетах, на том и покончим.

Гвидо поднял на меня янтарные глаза, прищурился:

— Как поживает Старый Лис?

— Должно быть, хорошо.

— Вы так и не поговорили? — Он осуждающе наморщился.

— Как и вы. Когда вы в последний раз общались с дядюшкой, Гвидо?

— За день до того, как тебя казнили. Он сказал, что снимает с себя полномочия главы Палаты Семи.

Я промолчал. Что, собственно говоря, на это скажешь? Дядюшка был сердит, что из-за моей глупости и увлечения азартными играми пост, который он занимал столько лет, он может потерять в одно мгновение. Я, как всякий молодой эгоист, был зол, что Старый Лис слишком много думает о своей власти, а не о ближайшем родственнике. Так что мы расстались не в самых лучших отношениях.

— Ладно, — вздохнул эр'Хазеппа. — Давай не будем об этом сейчас. Есть гораздо более серьезные и не терпящие проволочек дела. Рассказывай, что случилось на улице.

Я рассказал, и Фарбо, стоявший у окна, иногда сверялся со своим драным блокнотом, внося туда поправки.

— Жуть какая, — скривился Гвидо. — У тебя железный желудок, Тиль. Мне хватило одного посещения прозекторской, где лежали останки предыдущих жертв, чтобы я на три дня забыл об обедах.

Начальник Скваген-жольца, который, когда мне было пять лет, катал меня на закорках, оглушительно ржа, словно обезумевший мерин, скрипнул зубами.

— Мы не будем предъявлять тебе обвинения. Как бы это кощунственно ни звучало, но тебе очень повезло, что этот проклятый Всеединым ублюдок убил сегодня еще одного человека.

— Если только они не работают в паре, — тут же заметил Фарбо.

— Мы не можем исключать такой возможности.

— Ну спасибо, — ровным голосом сказал я.

— Я думаю, ты и сам понимаешь, что следует проверить все версии, Тиль, — примиряющее пророкотал эр'Хазеппа. — Я знаю тебя с пеленок и дружил с твоей семьей. Именно поэтому мы не стали держать тебя в камере положенное по закону время. Хватит. Ты и так за свою жизнь натерпелся достаточно. Но я не стану закрывать глаза. Поэтому дай мне слово, что не покинешь Рапгар до окончания расследования.

— Слово чэра.

— Мне этого достаточно, — обрадовался тот. — Я распорядился, чтобы тебе купили одежду. Уходить отсюда в таком виде, — Гвидо ткнул толстым пальцем в тюремный комбинезон, — слишком вызывающе.

У Фарбо был такой вид, словно он проглотил кислый лимон:

— Хочу напомнить вам, чэр, что Грей следил за чэром эр'-Картиа.

— Вот как? — оживился я. — Так вот почему я нашел его тело. Он шел за ложным Ночным Мясником, а наткнулся на настоящего.

— Из имения Гальвирров от него пришла записка, что он нащупал след. И умер через несколько часов, в десяти метрах от вас!

— Старший инспектор, вы подозреваете не того, — печально вздохнул я. — Жизнь вас так ничему и не научила, и вы второй раз загоняете себя в ту же ловушку. Вместо того чтобы заниматься поимкой настоящего убийцы, в совершенно оскорбительной форме обвиняете меня, только для того, чтобы доказать всему обществу, что и в деле «Черный журавль» вы не ошиблись.

Его лицо стало багровым:

— Вы…

— Я глубоко соболезную, что вы потеряли друга, господин Фарбо, — в моем голосе не было слышно ни капли этого самого соболезнования, — но не собираюсь терпеть необоснованных подозрений. То, что меня застали на месте преступления, не значит, что я убийца. Даже несмотря на наличие у меня амниса, способного вырезать из плоти воздушные замки. Думаю, вы и сами понимаете, что у вас недостаточно улик.

— Это пока.

— Что же, — еще сильнее опечалился я. — Можете и дальше терять время, тратить на меня бесконечные резервы Скваген-жольца, а настоящий убийца в этот момент отправит в Изначальное пламя еще десяток ни в чем не повинных жертв. От себя хочу сказать, что, как и в прошлый раз, я не виновен.

Не знаю, что пытался доказать Грей и зачем за мной шел. Возможно, хотел припугнуть после нашей ссоры в доме Катарины. Но об этом я жандармам рассказывать не собираюсь. Фарбо и так скоро все узнает.

— А у тебя самого есть какие-то соображения о том, что случилось? — мягко поинтересовался эр'Хазеппа.

Несмотря на миролюбивый дружеский тон, глаза у него были неприятно-пронзительными.

— Вы о том, что делал рядом со мной старший инспектор Грей? Не имею ни малейшего понятия.

— А о самом убийстве? Ведь ты внимательный, возможно, заметил что-то, ускользнувшее от нас.

По лицу Фарбо было видно, что от него уж точно ничто не могло ускользнуть, но спорить с начальником он не стал и, засунув блокнот в карман пиджака, вновь уставился в окно, заложив руки за спину.

— Убийца, кем бы он ни был, не довел задуманное до конца.

Эти двое переглянулись, словно я только что сказал, будто знаю слова, которые способны распахнуть двери Княжеских усыпальниц. Старший инспектор подобрался, словно охотничья собака, почуявшая дичь. Того и гляди бросится.

— Почему вы так решили? — резко бросил он.

— Потому что я его спугнул, — пожал я плечами. — Он услышал меня и дал деру. Обычно в такие моменты чего-то обязательно не успеваешь. С учетом того, что это… существо любит порядок, пускай и несколько… хаотический, мне кажется, что он не достиг на этот раз… совершенства в этом вопросе.

— Ты прав, — кивнул Гвидо. — Он не успел разобраться с головой. Раз ты его спугнул… Вы приказали оцепить и прочесать район, старший инспектор?

— Не было нужды, чэр, — хмуро ответил ему Фарбо. — Все считали, что хаплопелма поймала Ночного Мясника. Констебль, который присутствовал при задержании, уже принимал поздравления с присуждением звания и награды. Когда я прибыл на место, было уже поздно что-то предпринимать.

— Он опять от вас ушел! — внезапно рявкнул эр'Хазеппа и шарахнул кулаком по столу так, что подскочила чернильница. — Сгоревшие души, Александр! Вы понимаете, что и ваша, и моя карьера висят на волоске?! И мэр, и Князь требуют решительных действий! А этот господин ускользает от вас после каждого убийства! Просачивается сквозь пальцы, словно призрак! Весь Скваген-жольц станет посмешищем для города! Уж газеты этого не упустят, вам ли не знать! Если смерть Грея просочится в прессу, это будет форменным позором!

— Мы делаем все возможное…

— Значит, недостаточно делаете! С сегодняшнего дня я подключаю к расследованию серый отдел, раз криминальный не может справиться с этой задачей!

Фарбо, понимая, что спорить бесполезно, лишь кивнул. Он был не слишком рад, что я стал свидетелем того, как его ругает начальство.

— Вот, Тиль. — Главный чиновник Скваген-жольца подписал бумагу и протянул мне. — Это пропуск. Постарайся поменьше ходить ночами. Потому что, если тебя еще раз встретят поблизости от трупа, даже моей власти не хватит, чтобы тебя выпустили.

Фарбо, еще более молчаливый, чем обычно, проводил меня до самого первого этажа, где мне дали одежду — очень приличный костюм, сшитый словно по моим меркам. Судя по ткани и качеству работы, Гвидо выделил на него собственные деньги. Что же, такой жест доброй воли заслуживает моей благодарности.

— Когда переоденетесь, чэр, вам прямо по коридору. Покажете дежурному жандарму пропуск, — на прощание сказал старший инспектор.

— Благодарю. Где мне забрать моих амнисов?

— Их выдадут вам на проходной, чэр. Доброго дня. — Ему не терпелось покинуть мое отвратительное общество.

— Старший инспектор, — окликнул я его, когда он уже закрывал дверь. — Откройте секрет. Почему я оказался на свободе?

— У вас влиятельные друзья, чэр, — натянуто улыбнулся тот.

— Семь с половиной лет назад их влияния не хватило, чтобы сохранить мне жизнь и свободу.

— Но вы свободны и покамест живы.

— Мое оправдание до сих пор находится под покровом тайны. Что случилось? Почему Скваген-жольц изменил свое решение?

— Разве вам не хорошо от того, что последние годы жизни вы проведете не в тюрьме?! — резко спросил он, утратив всю вежливость. — Послушайте, чэр эр'Картиа. Буду с вами откровенен. Вы не любите меня, я не люблю вас, но даю вам совет — не влезайте в государственные тайны. Даже я не имею к ним доступа и удовлетворился теми же обтекаемыми и ничего не значащими формулировками, что и вы. Появились неопровержимые улики, и точка. Всего доброго, чэр.

Он ушел, оставив меня в одиночестве и задумчивости. Я переоделся в костюм, в котором не стыдно показаться на люди, и пошел к западной проходной, той, что сразу выводила на Церковную набережную, менее многолюдную, чем центральный выход.

Старенький жандарм провел меня в хранилище, проверив выписанную эр'Хазеппой бумагу, достал из-под стола специальный ящик, истыканный блокирующими печатями, выдернул из крышки медные гвозди.

Меня тут же затопило ощущение невероятного облегчения, что я жив. Анхель, ненавидящая замкнутые пространства, забыв о своем раздражении, радовалась, что со мной не случилось ничего страшного.

— Ну наконец-то! — ворчливо воскликнул Стэфан, когда я вытащил его из узилища. — Я уже начал предполагать самое худшее! Как ты смог их убедить?

— Потом, — односложно ответил я ему и попросил жандарма: — Снимите браслет.

— Кладите руку, чэр. — Старик кивнул на аппарат. Вновь зашипел пар, и я потер освободившееся запястье.

— Благодарю.

— Распишитесь в журнале.

Я взял гусиное перо, поставил автограф:

— Всего доброго.

— Всего доброго, чэр. Не забудьте пропуск. Отдадите его офицеру у выхода.

Теперь, немного отойдя от беспокойства за меня и понимая, что все гораздо лучше, чем она предполагала, Анхель затряслась от негодования. По ее мнению, у жандармов вообще не было причин задерживать меня и вести себя столь бесцеремонным образом. Стэфан как можно деликатнее напомнил соратнице, что она оттяпала лапу хапле и сотрудники Скваген-жольца поступили еще очень демократично. Но Анхель проигнорировала его слова, с ожесточением сказав, что жалеет лишь о том, что не оттяпала паучихе голову.

Уже возле самого выхода я нос к носу столкнулся с Владом.

— Пересмешник! — пробасил он, «сверкнув» щербатой улыбкой, которая показалась мне немного неловкой. — Я услышал, что ты здесь с визитом.

— Встретил Фарбо по дороге? — Я пожал его лапищу.

— Он мрачен и зол. Я слышал о Грее. Жаль его, хоть инспектор и был порядочным ершом. Всех мало-мальски важных персон вызвали на экстренное совещание подразделений. Судя по доставленному фиоссой сообщению, к нам присоединят серых.

— В данной ситуации это неплохо.

— Ты просто не знаком с Владимиром эр'Дви. Он пьет кровь, словно десяток завью.

Влад выше меня на полторы головы, шире в плечах и выглядит грузным, начинающим оплывать толстяком, мышцы которого постепенно превращаются в жир. Ходит он всегда осторожно, чтобы ненароком никого не задеть и не пришибить. Его руки, каждая толщиной с добрый жвильский окорок, без труда сгибают штуки пожестче подков, и о физической силе лучэра, который, как и мой славный дядюшка, избрал для своего жительства пустующую улицу в Темном уголке, ходят легенды. К тому же, несмотря на свои очень внушительные габариты, мой друг отличается удивительным проворством и реакцией. Однажды на спор он поймал за хвост мяурра, без труда прошедшего Круг Когтей. А это о чем-то да говорит!

Одет он, по обыкновению, неброско, а его коричневые ботинки, как всегда, не чищены.

— У тебя неприятности? — Его гладкое, слишком красное лицо, чем-то напоминающее лицо младенца, которого лишили бровей, выглядело обеспокоенным.

— Нет. Ну во всяком случае, я на это надеюсь, — сказал я, не спеша ничего рассказывать.

Он и сам обо всем узнает.

— Могу я чем-то помочь?

— Эр'Хазеппа уже взял эту почетную обязанность в свои руки, — улыбнулся я. — Как сам?

— Buvons, chantons et aimons [24], как говорят жвилья, мой друг. Все как всегда. Работы, на мое счастье, немного. Рогэ скучает.

Я бросил мимолетный взгляд на торчавшую из-за широкого плеча друга длинную, оплетенную черной кожей рукоять меча. Амнис Влада никогда мне не нравился. Эта надпись, протянувшаяся вдоль всего клинка, — Jus vitae et necis [25] внушала мне некоторую… неприязнь.

— Хотел у тебя спросить — ты не в курсе, сейчас Скваген-жольц ставит на учет всех изначальных магов?

— Мало того. Quod principi placuit, legis habet vigorem [26]. Князь давно прибрал всех к рукам. А в чем дело?

— То есть таких, кто не на учете или не служит государству, не существует? — продолжал любопытствовать я.

— Послушай, Пересмешник, — нахмурился Влад, и его пепельно-серые глаза стали очень подозрительными. — Мне не нравится твой интерес. Что задумал?

— Праздное любопытство.

Он пронзил меня еще одним недоверчивым взглядом и расстегнул верхнюю пуговицу грубой рубахи:

— Знаю я, куда приводит такое любопытство.

Он заворчал, словно раздраженный медведь, и неохотно ответил:

— Я не лезу в дела департамента по учету магии Рапгара. Академия Доблести не любит праздного любопытства. Но насколько слышал разговоры — незарегистрированных не существует. Конечно, не все работают на нас, или армейских, или мэрию. Есть те, кто вышел на пенсию. Рогэ вот уточняет, что если маг прошел регистрацию, то та же Фиона эр'Бархен без труда проверит, использовал ли тот волшебство. Ты же знаешь, в последние годы все эти чудеса не на очень хорошем счету.

Я кивнул. Анхель, невзлюбившая Рогэ за то, что этот амнис со мной сделал, хранила ледяное молчание, хотя в былые годы они были не разлей вода.

— Надеюсь, я смог ответить на твой вопрос.

— Вполне, — сказал я, не став продолжать «допрос».

— Тогда я с твоего позволения пойду. — Он промокнул вспотевшую лысину платком. — До встречи, Пересмешник.

— Доброго дня, Влад.

Он поспешил к лифту, а я пошел своей дорогой, на выходе показав пропуск дежурному и думая о том, что мы за те месяцы, что я обрел свободу, так толком и не встретились. Что, впрочем, и неудивительно при той смешной ситуации, что нам приготовила жизнь.

Мы не могли называться друзьями, скорее, очень хорошими товарищами, несмотря на то что Влад был старше меня на пятнадцать лет. Мы многое делали по жизни вместе, часто встречались в одних шумных компаниях, играли в карты и в общем-то относились друг к другу с должным уважением. Пару раз я выручал Влада из неприятностей, однажды он не дал одному кохетту в Яме проломить мне голову железным прутом.

Затем случилось та неприятность в «Черном журавле», суд и казнь. Единственный палач лучэров Влад эр'Лио и его амнис — меч Рогэ, созданный для того, чтобы лишать таких, как я, благословения Изначального огня, выполнили вердикт суда и предписание Палаты Семи.

Я до сих пор помню глаза Влада — единственное, что не было скрыто черной маской. Он очень не хотел это делать, но не мог отказаться. Вся ситуация была достаточно жестокой по отношению к чэрам, которые хорошо знали друг друга.

После Влад несколько раз приходил ко мне в тюрьму, но беседы у нас так и не получилось. Он чувствовал свою вину в том, что убил меня, пускай и отсроченной смертью. Я пытался уверить его, что уж на кого не держу зла, так это на палача Скваген-жольца, но ему от этого не было легче.

В сложившейся ситуации мы стараемся избегать друг друга и не тревожить старые воспоминания. С учетом того, что Влад живет достаточно закрытой жизнью и почти не выходит в свет, это несложно.

Я вышел на улицу, посмотрел на небо. Оно было таким же пасмурным, как мое настроение.

Глава 10. ДАНТЕ.

— «Лугг и Хаувер» производит хорошие модели, но не уверен, что имеет смысл использовать их в предстоящей дуэли. Точность на большом расстоянии тебе не понадобится. Здесь лучше хорошая убойная сила. Возможно, подойдет что-то из короткостволов. Но точно не «И-грех». Кохетты не умеют делать нормальные пистолеты. Та дрянь, что они продают малозанцам, опасна для самих владельцев, а не для их противников. Возможно, тебе стоит остановить свой выбор на «На-рэхе» и…

— Талер, заткнись, пожалуйста! — попросил я его. — У меня от тебя сейчас голова взорвется. Ты совсем помешался на оружии.

Он нервно облизал губы и осторожно сказал:

— Я понимаю, что тебе тяжело, но хочу всего лишь помочь.

— Мне не тяжело. Мне невыносимо. Ты уже больше часа без остановки перечисляешь модели и особенности каждого из существующих в мире пистолетов. Умоляю тебя — оставь это. Я целиком и полностью доверюсь твоему выбору в этом вопросе, мой друг. Для этого совершенно не обязательно рассказывать мне родословную каждого оружейника.

На самом деле настроение мое нельзя было назвать отличным. Как это говорится в Рапгаре — Талер подстрелил парочку подкинутых ему ворон. Разумеется, я не рассчитывал, что капитан Витнерс откажется от дуэли, и нисколько не боялся того, что должно было произойти. Истинному чэру не стоит бояться таких мелочей, как выяснение вопросов чести. Но я хотя бы рассчитывал на то, что вокруг нас не соберется толпа из богатых зевак. А именно это и случится по тому соглашению, что заключил старина Талер.

Дуэль назначена на завтра, сразу после боев на Арене, и будет проходить в Доме Чести, а худшего места просто не найти. Все, что творится внутри, станет достоянием всех любопытных Рапгара. Витнерс решил устроить показательный спектакль, и наивный Талер, в отличие от меня, счел эту идею превосходной.

— Думаю, это неплохая идея — свидетели. Никто не посмеет тебя потом обвинить, что ты ведешь нечестную игру.

— Я не рад, что с помощью магии картинку происходящего увидят все желающие!

— В этом есть свои плюсы. Когда ты победишь…

— То есть ты уже априори считаешь меня победителем? — удивился я.

— Ну… — Он помялся. — Я на это надеюсь.

— Осторожнее с надеждами, они приводят к разочарованиям, — сказал я, наматывая себе на ладонь желтый платок Эрин.

Я часто думал об этой девушке. Не знаю, насколько был прав Владимир эр'Дви насчет нее и Колпаков, но мне вся эта история казалась полным бредом. Что-то здесь не сходилось. Я нюхом чуял какую-то фальшь.

— Меня несколько беспокоят твои навыки, Пересмешник. Когда ты последний раз практиковался в стрельбе?

— Вчера, — тут же, не думая, ответил я ему и глазом не моргнув.

Скажи я что-нибудь иное, и он точно испереживается за мою дальнейшую судьбу.

— Ладно врать-то, — проворчал Талер и с тоской посмотрел на опустевшую тарелку, где совсем недавно лежала целая гора еды. — Слушай, можно еще кофе и сэндвич?

Несмотря на свою худобу, мой приятель лопает так, словно у него вместо желудка бездонная дыра.

— Конечно, — сказал я и позвал Шафью.

Она пришла, как всегда босиком, облаченная в ярко-желтое сари, с серебряными браслетами на запястьях и щиколотках, пахнущая ароматическими маслами своей далекой страны. Талер тут же плотоядно на нее уставился.

— Попроси, пожалуйста, Полли накормить страждущего.

— Конечно, саил. — Она стрельнула в Талера темными, густо подведенными сурьмой глазами и вышла.

— Как ты думаешь, полковник все-таки был прав?

— У тебя просто мания какая-то, — усмехнулся я. — Будь она ревари, мне пришлось бы повысить ей жалованье. Я в жизни не видел, чтобы она держала в руке нож.

Он разочарованно вздохнул и потер виски. Иногда мне кажется, что Талер вовсе не спит. Вот и сегодня он пришел в гости ни свет ни заря, подняв меня с постели. Кстати говоря — это еще одна причина, почему мое настроение нельзя назвать превосходным. Погода была не ах, и я собирался хорошенько выспаться.

— Я навел справки: капитан семь раз входил туда, один раз вернулся ни с чем, пять раз дело закончилось трупами, один раз — его ранением. Так что, в отличие от тебя, Витнерс будет там чувствовать себя как дьюгонь в озере.

— Прекрасно понимаю.

— Два пистолета у каждого. По шесть зарядов в барабане и еще шесть патронов дополнительно. Пули на твой выбор. Никаких Обликов, никаких Атрибутов, никакой магии.

Вернулась Шафья с подносом, на котором стояла тарелка с яичницей, приготовленной с зелеными мидиями и лорски-ми травами, тосты с джемом, сыром «Парвэ» и яйцом и полный кофейник. Талер степенно поблагодарил и не начинал есть, пока девушка не ушла. Все это время он пожирал ее восхищенным взглядом.

Мы проговорили еще минут сорок, когда мой друг вспомнил об очередном важном деле и вскочил с места:

— Увидимся завтра. На Арене. Катарина, кстати говоря, тоже будет. Спасибо за завтрак.

— Постой, — попросил я его, сходил в кабинет и вернулся с подарком:

— Твоя новая шляпа.

— О! — обрадовался он. — В точности как моя прошлая! Даже еще лучше! Спасибо.

Довольный и сытый, он ушел, а я посидел в задумчивости еще с минуту, затем пошел в кабинет, обсудил со Стэфаном последние новости, убрал платок Эрин в стол и решил нанести визит в берлогу к старине Данте. Мы не виделись уже две недели, и я рассчитывал, что его пытливый ум хоть сколько-то поможет мне решить загадки. Обычно беседы с ним наводят меня на новые мысли.

В Дубовом зале я встретился с Эстер. Стафия завороженно смотрела на то, как с ветвей падают листья. Она у нас еще та созерцательница. Падающие листья, пламя на кончике свечи или капли воды заставляли ее предаваться размышлениям. Я бы дорого дал за то, чтобы узнать, о чем думает и что вспоминает фамильный призрак, но тактично ни о чем не спрашивал. Вот и сейчас неслышно прошел мимо, не потревожив ее.

Бласетт восседал в холле, перед дверью, сторожа неуловимых преступников и раскладывая на шахматном столике карты.

— Смотрю, твои руки не забыли прежних навыков, — сказал я ему.

Он подскочил, поправил пенсне, стараясь скрыть смущение. Уши у него стали такими же бордовыми, как парадные мантии сынов Иенала.

— Старые привычки тяжело забыть, чэр. Порой до сих пор еще тянет сыграть. Я гораздо более слаб духом, чем вы.

Я ничего не сказал старому шулеру. Не было нужды, да он и сам все понимал. Прежние страсти требуют обуздания, и не всегда возможно набросить на них крепкий поводок.

— Когда вы вернетесь, чэр?

— Не могу сказать, Бласетт. Не раньше обеда. Он взглянул на часы:

— Хорошо, чэр. Я передам Полли насчет обеда. Доброго дня.

— Доброго дня, Бласетт.

Он распахнул дверь, секунду ошеломленно молчал, разглядывая гербарий из осенних листьев, нескольких кусочков отбитого кирпича и лопнувшего рыбьего пузыря, а затем со страданием в голосе произнес:

— Это крысы, чэр. Несомненно, гадские крысы.

— Ты так считаешь? — Я поднял бровь и перешагнул через мусор на крыльце. — Меня начинает интересовать, кому я так мелочно насолил, если он так мелочно пачкает мою окружающую действительность.

Бласетт кликнул Эстер, возмущаясь, отчего она, хранящая дом, никак не может поймать гнусного хулигана, но стафия так и не появилась. Ее работа — ловить тех, кто забрался в особняк, а не тех, кто шныряет по улице.

Выйдя из ворот, я посмотрел на пряничный домик чэры эр'Тавиа и конечно же обнаружил, что почтенная дама наблюдает за мной в окно. Я снял шляпу, приветствуя старую леди, и, как всегда, не дождался никакого ответа.

— Старая вешалка, — проворчал Стэфан. — Совсем выжила из ума. А в молодости она была писаной красавицей.

— Охотно верю. — Я подождал, когда мимо проедет повозка, груженная строительным мусором.

Рабочие продолжали безжалостно разламывать старый дом в конце улицы.

Миновав несколько парков, где почти не было людей, я вышел на широкий проспект, ведущий в сторону Академии Точных Наук, и добрался до трамвайной остановки, хотя у меня была возможность несколько раз взять свободные повозки.

Стал накрапывать мелкий дождь, несколько незначительных капель упало мне на шерстяной пиджак. На остановке, под навесом, скопился целый выводок лохматых детишек ка-га. Они отчаянно пищали и играли в игру «выпихни соседа под дождик». Один из них, с тяжелым школьным ранцем за плечами, вылетел из толпы, точно пуля, плюхнулся на рельсы. Тут же вскочил и с разгона, словно снаряд, влетел в кучу товарищей. Некоторые из них, не удержавшись на ногах, с визгливым хохотом шмякнулись на мостовую. Возня продолжилась, но дождь, так и не успев начаться, прекратился.

— Свежие ужасающие новости! Ночной Мясник снова вышел на охоту! Кошмарное предсказание таинственного пророка исполнилось! Скваген-жольцу нанесли звонкую пощечину!

— Купи газету! — попросил Стэфан.

— Зачем? Мы и так знаем, о чем там пишут, — возразил я ему, но все-таки подозвал продавца и приобрел «Время Рапгара».

— В Скваген-жольце утечка, — сказал я, изучив первую полосу, — эр'Хазеппе следует проверить своих сотрудников. Кто-то продает информацию журналистам.

— Не удалось утаить убийства? — рассмеялся Стэфан.

— Вот именно. Теперь весь город знает, что Мясник не успокоился и зарезал следователя, который вел его дело. Думаю, Гвидо ждут большие неприятности.

— О тебе что-нибудь пишут?

— Нет, — сказал я, пробежав глазами по строчкам. — Ничего. Мнения авторитетных экспертов о происходящем в городе, карикатура на жандарма, под носом у которого орудует убийца, выступление пресс-секретаря криминального отдела и… пожалуй, все. Ну разумеется, поднимается вопрос о том, что Скваген-жольц не может защитить мирных граждан от преступника.

В этот момент со стороны Каскадов подошел трамвай — желто-алое двухэтажное чудовище, грохочущее на узких рельсах ничуть не хуже паровоза. Дребезжа и трезвоня в звонок, он подкатил к остановке, опустив «рога», которыми держался за электрический провод, висящий над дорогой.

— Уи-и-и-и! — восторженно завопили восседавшие на крыше ребята из маленького народца. — Трясущий рельсоход! Звонящий громкозвон! Искрящий рогомолний!

Во время резкой остановки один из них не удержался и свалился с крыши, но друзья вовремя схватили его за тунику и, пища, словно цыплята в коробке, втянули обратно. Никто на это буйное безумство не обращал внимания.

Но лобовом стекле трамвая был номер «1». Я вошел в него следом за семенящими и похрюкивающими на своем языке детенышами ка-га. Вагоновожатым был седовласый старик в чистом светло-зеленом мундире с золотыми пуговицами. Я купил у него билет первого класса, получил корешок зеленого цвета, пробил его на входе, поднялся по стальной лестнице и сел возле окна. В салоне кроме меня был еще один пассажир — иеналец в бирюзовой мантии. Он читал книгу и даже не поднял глаз, когда я вошел.

Трамвай дал длинный дребезжащий звонок (на крыше его шумно приветствовали маленькие безбилетники), где-то внизу загудели механизмы, и сложная машина двинулась по улице.

В Рапгаре три трамвайные ветки. Одна начинается в Старом месте, идет через Каскады и Олл в Небеса. Вторая проходит через Кайлин-кат, Золотые поля, Небеса и заканчивается возле порта и старого вокзала. А третья, самая короткая, проходит порт, Старый парк, Проходной остров и завершается в Сердце, возле Центрального вокзала.

Еще пять лет назад фургоны на рельсах таскали лошади, но конкам пришел конец, когда тропаеллы совместно с пикли придумали новый вид транспорта, а предприимчивые ка-га, как это уже бывало раньше, вложили деньги в рискованный проект и теперь получают неплохие дивиденды. Пока по веткам ходит по две электрические машины, но уже к следующему году их количество обещают довести до четырех и протянуть рельсы в Маленькую страну и через мост Разбитых надежд на ту сторону города в Прыг-скок, к университету Маркальштука и к Холмам.

Впрочем, эти грандиозные планы, на мой взгляд, осуществятся очень не скоро. Пикли стараются вовсю, но производимого ими электричества не хватает и на то, что есть, не говоря уже о чем-то большем.

Разумеется, такое расширение новой техники не всем нравится. Особенно извозчикам. Трамвай, конечно, дороже, чем их услуги, но теперь самые экономные предпочитают ездить, вскочив на подножку.

Я перевернул газету, внимательно изучил некрологи. Инспектор Грей был среди тех, кто отправился в гораздо лучшие места, чем Рапгар. Анхель ощутила мое настроение и попросила не унывать.

— Теперь, когда один из них умер, что ты чувствуешь, мальчик? — вкрадчиво поинтересовался Стэфан.

— Ничего. Представляешь? Никакой радости нет и в помине.

— Ее и не должно быть. Только пустота.

— Ты знал, что так будет? — уныло спросил я, глядя в окно.

— Предполагал, — ответил амнис — Твой прадед положил половину жизни, чтобы закопать своего кровного врага. И когда это случилось, он не был рад. Пустота никогда не может заменить цели, Тиль.

Я кивнул, соглашаясь, и тут же сказал жестким, стальным голосом судьи, озвучившим мой приговор:

— Но я не отступлюсь до тех пор, пока не узнаю имя настоящего убийцы. Сейчас это то, что заставляет меня жить.

И он, и Анхель деликатно промолчали, не желая больше ворошить эту тему.

До того как мы достигли моста Небесных врат, трамвай останавливался на четырех остановках, высаживая немногочисленных пассажиров. Маленький народец каждый звонок приветствовал радостными воплями. Кажется, эти личности могли кататься до посинения или до тех пор, пока у пикли не кончится электричество в их подземных банках.

Трамвай миновал мост через Канал мечты. Над островом Скала вновь бушевала гроза, и шаровые молнии носились вокруг спиралевидной башни пикли, словно карусель в парке аттракционов Прыг-скока.

Я подумал об Алисии, красивой девушке с изумрудными глазами, которая живет недалеко отсюда. Я впервые вспомнил о ней с тех пор, как мы расстались. Это было удивительно, особенно если учесть, что Алисия — это все то, что только может быть нужно мужчине. Но мои мысли занимала Эрин. И вот это было странно. Голубоглазая человеческая девчонка ни по красоте, ни по характеру, ни по своему отношению ко мне ничуть не была похожа на благородную лучэру и проигрывала ей по всем критериям. И вместе с тем я страстно желал увидеться с девушкой из поезда вновь.

Анхель, правильно расценив мои эмоции, холодно отметила, что это всего лишь банальное любопытство, и ничего более. Мой амнис после общения с Клариссой искренне считала, что от большинства женщин ничего хорошего ожидать не приходится.

Когда мы проехали всю северо-западную часть Небес, светлую, ухоженную, дремлющую в червонных объятиях осени, я вышел, и ало-желтый трамвай с маленькими безбилетниками на крыше, прощально звякнув, укатил прочь.

Дом Данте — ослепительно-белый четырехэтажный особняк с мраморными колоннами, высокой лестницей и обширным дубовым парком, пристроился между морем, с которого открывался вид на Сердце, и казармами гвардии Князя.

Большие кованые ворота были, как всегда, открыты. Старина Данте редко запирает двери, считая это совершенно излишней тратой времени. Он искренне верит, что никто без приглашения к нему в гости не заберется и ничего не украдет.

Что же. Его вера основывается на серьезных причинах, и одна из них — Облик лучэра, а другая — два старых каменных господина, что встречают любого приходящего в эту обитель разврата, неги и великосветских бесед.

Прямо перед крыльцом, на квадратных постаментах, восседают две каменные горгульи. Каждая семи футов ростом, тощая, с хищной зубастой мордой-черепом и распахнутыми за спиной огромными крыльями. Они зеркально отражают друг друга, лишь с той разницей, что у одной отбит мизинец на левой руке.

— Явился! — усмехнулась правая и немного изменила свое положение на постаменте, наклонившись ко мне. — Привет, Не Имеющий Облика.

— Здравствуй, Ио, — поздоровался я с амнисом.

Данте, хитрый парень, еще во времена своей молодости разыскал тело мертвого стоуна [27], вырубил из него две приличные глыбины и отдал на растерзание Фионе эр'Бархен. В итоге он стал владельцем двух амнисов крайне скверного характера, но, благодаря уникальному материалу, способных самостоятельно передвигаться.

— Гляжу, твоя свита с тобой. Привет, Стэфан. Все еще не в Изначальном пламени? А? — Горгулья расхохоталась.

Стэфан высказался достаточно обидно, и Ио, все еще смеясь, показал ему неприличный жест. Анхель, защищая партнера, послала амнису угрожающее предупреждение, и тот сразу же перестал валять дурака. И Ио, и Зефир ее побаиваются.

— Хозяин дома?

— Вчера был дома. Сегодня вроде не выходил, — пожал плечами Ио. — Слушай, Не Имеющий Облика, оставь газету. Страшно охота знать, чего пишут про убийцу.

— Не слышу слова «пожалуйста».

— Пожалуйста, — сказал он, оскалившись во все восемьдесят с лишним острых зубов, и протянул когтистую лапу.

Я отдал ему «Время Рапгара», и тот, разом забыв о гостях, погрузился в чтение. Горгулья, изучающая свежую прессу, — несколько комичное зрелище. Впрочем, тот, кто видит это впервые, вполне может решить, что он сошел с ума или, по крайней мере, что ему мерещится. Иногда Ио, шутки ради, нацепляет на нос очки и застывает в задумчивой позе с какой-нибудь книгой из многочисленной библиотеки Данте. Неподготовленные гости остаются с открытыми ртами.

Впрочем, невинные шутки Ио не идут ни в какое сравнение с забавами Зефира. Этот частенько любит покинуть постамент, подкрасться ночью к забору и сквозь прутья примитивно крикнуть «Бу!» несчастному прохожему.

— Эй! Зеф! — сказал Ио, когда я уже преодолел половину лестницы. — Гляди, чего писаки напридумывали!

— Пшел ты, — сказал второй амнис, не меняя своего положения. — Я сплю.

— Да ладно тебе! Хватит дуться! Здесь интересно!

— Говорю же — пшел! Я с тобой сегодня не разговариваю!

— Научись считать, тупоумный! Вчера была твоя очередь патрулировать территорию! Я не обязан слезать с постамента из-за твоей лени.

— Сам ты недалекий упырок.

Дальнейшие обзывания отрезала захлопнувшаяся у меня за спиной толстая дубовая дверь. Я осмотрел огромный светлый холл с античными статуями и втянул носом воздух. Едва ощутимо пахло опиумом и… кровью.

Нахмурившись, я миновал одно помещение, вошел в следующее, осторожно толкнув тростью дверь. На бирюзово-белом полу в луже крови лежал человеческий труп.

— Крайне рекомендую уйти, — мрачно сказал Стэфан.

— Угу, — сказал я, впрочем не собираясь этого делать. Во всяком случае немедленно. — Он не похож на слугу.

— Я заметил. Но это не повод здесь оставаться. Если Данте опять забыл о лекарстве…

Дальше он решил не продолжать. Я хмыкнул. Анхель с тревогой начала проверять окружающее пространство на предмет опасности. Мертвецу кто-то разорвал горло, причем сделал это без всякой утонченности.

— Он двигается быстрее тебя, — напомнил мне Стэфан. У старины Данте есть одна небольшая проблема. Когда он принимает Облик, то становится немного… опасным для окружающих. Поэтому он пьет лекарство, которое дает ему возможность контролировать себя даже после трансформации. Но частенько, особенно после бутылки абсента и кальяна с опиумом, чэр эр'Налия забывает о предписаниях врача, и тогда желательно находиться от него как можно дальше. Поэтому перед очередным загулом Данте отпускает слуг по домам, так как однажды из-за собственной небрежности лишился отличного шеф-повара жвилья.

Я видел своего друга в Облике лишь однажды и могу сказать, что спасся от этой машины убийства только потому, что стал невидимым и сиганул в окно со второго этажа.

Я начал пятиться назад, к входной двери, выбрался на крыльцо. Ио и Зефир все еще переругивались.

— Эй, ребята! — окликнул я их. — Хозяин опять забыл о лекарстве?

— Ты о мертвяке? — словно сова, повернул ко мне голову Зеф. — Это ворюга какой-то. Сам нарвался.

— Почему вы его не задержали?

— Было гораздо веселее наблюдать, какой сюрприз его ждал внутри, — нехорошо рассмеялся Ио. — Только это не хозяин. После хозяина обычно ошметки приходится с потолка оттирать. Зефир очень любит этим заниматься.

За это он заработал злобный взгляд от своего приятеля.

— Кончайте корчить из себя придурков! — рассвирепел я.

— Да мы и не корчим! Говорим же — не хозяин это. Кто-то из гостей развлекся, — смиренно пояснил Зефир. — Ио. Иди. Выброси тело.

— Сам выброси. Я читаю.

— Хрена ты читаешь, обезьяна!

— Иди вначале яму выкопай, истеричка малолетняя, а потом уже распоряжения давай. — Ио не поднял глаз от газеты.

Я покачал головой и вернулся в дом.

— Глупо, — сказал Стэфан. — Мало ли что они сказали. Вполне шутка в их стиле. Если Данте в Облике и без лекарства, нам лучше прийти в другой раз.

Анхель в кои-то веки была с ним согласна. А вот я — нет.

— Не думаю, что они шутят. Понимают, что хозяин их тогда в мелкие крошки разотрет.

— Тебе уже будет все равно. Твое неуемное любопытство… — начал было амнис, но вздохнул, решив, что убедить меня не получится.

Я вернулся в комнату с мертвецом. Судя по всему, убили его еще ночью. Тем ворам, что рискуют ограбить лучэра, не позавидуешь.

В гостиной был накрыт большой стол, большинство бутылок из-под вина, виски и абсента стояли пустыми. Вчера здесь проходила шумная гулянка. Я заметил легкое шевеление под столом, и с удивлением увидел двух малышей из маленького народца. Они забрались в зал через распахнутое окно и теперь таскали остатки ужина, объедаясь пирожными.

Меня они проигнорировали. Решив, что Данте не обеднеет, если уличные воришки немного подкрепятся, я, продолжая сохранять осторожность, направился в спальню.

Прислушался к глухой тишине за дверью, на всякий случай, соблюдая приличия, несколько раз стукнул тростью и, в общем-то не ожидая ответа, вошел.

Здесь, несмотря на день за окном, из-за тяжелых портьер царил мягкий полумрак, и глазам потребовалось несколько секунд, чтобы различить большую кровать с балдахином.

— Если тебя не затруднит, впусти свет в мою обитель, Пересмешник, — обратился ко мне Данте вялым голосом.

— Охотно, — сказал я, открывая окна.

— Который час?

— Достаточно поздно, чтобы покинуть постель, — усмехнулся я.

— Ну значит, так я и поступлю, — раздалось из-под вороха тяжелых одеял, и появилась золотоволосая голова моего друга.

Кудрявые волосы Данте находились в полнейшем беспорядке, а сам он походил на сонного филина.

— Пересмешник, благослови тебя Всеединый. Я едва не проспал день.

— На что еще нужны друзья? — в тон ему ответил я.

Он ухмыльнулся, зевнул, вылез из кровати, совершенно обнаженный добрался до стула и, взяв с него бархатный халат, оделся. На вид Данте не дашь больше пятнадцати — златокудрый подросток с атлетической фигурой, нежным аристократичным лицом и алыми глазами. Он вполне неплохо сохранился для своих ста с лишним лет.

Теперь, когда он вылез из постели, переворошив все одеяла, я увидел в кровати одну существенную деталь, ранее от меня скрытую. Прекрасное бедро, изумительно длинную ногу и великолепную спину, по которой рассыпались огненно-рыжие, длинные, немного вьющиеся волосы.

Рыжая. Что может быть прекраснее рыжей? Я, ошеломленный красотой этого совершенства, покачал головой.

— Познакомься. — Данте небрежно махнул рукой на девушку. — Это Бэсс. Бэсс, это Тиль.

Красотка с живота перевернулась на спину, ничуть не стесняясь, гибко потянулась и, улыбнувшись, распахнула глаза. Я тут же забыл о ее привлекательности, и мое лицо окаменело.

Глаза у девушки были черные, а зрачки вертикальные, как у змеи, и красные. Полукровка. Плод связи лучэра и низшей. То, что обычно живет в Городе-куда-не-войти-не-выйти.

Я не слишком жаловал этих немногочисленных созданий. Они порочны, жестоки, безжалостны и очень опасны, особенно если считают тебя своим врагом, добычей или жертвой. Сущность, спрятанная за прекрасной оболочкой, не всегда очаровательна и мила, хотя я слышал, что бывают и исключения из правил. Но с такими я никогда не встречался.

Присутствие в постели у Данте низшей объясняло мертвеца на первом этаже. Понятно, кто разорвал горло грабителю.

Девушка улыбнулась полными губами, и я увидел сверкнувшие клыки:

— Я не нравлюсь чэру. — У нее было завораживающее контральто.

Бэсс села, набросила на грудь простыню, с вызовом и насмешкой посмотрела на меня странными глазами. Прекрасное создание, окутанное огненной медью волос, способное в один миг превратиться в безжалостное чудовище.

— Тиль не слишком жалует ваше племя, это правда. Он считает, что вы слишком любите пускать кровь.

— Ко мне это не относится. Уверяю вас, чэр, — искренне сказала она.

Но у меня перед глазами все еще лежал труп с разорванным горлом.

— Идем, Пересмешник. — Данте протяжно зевнул и поманил меня за собой. — Спальня не самое лучшее место для светских бесед. Бэсс, ты не будешь скучать?

— Нет, — ответила низшая. — Я, с вашего позволения, еще поваляюсь.

Не дожидаясь ответа, она зарылась в одеяла.

— Низшая и с рыжими волосами, — пробормотал Стэфан.

— Привет, Стэфан. Привет, Анхель. — Атрибут Данте — способность слышать чужие амнисы. — Ты, как всегда, совершенно прав, мой старый друг. Бэсс состоит в родстве с Крадущей детей. Если быть более точным, она ее дочь.

Крадущая детей — страшная сказка на ночь для всех, кто не слушается маму и папу. Демоническое отродье, иногда приходящая в этот мир из Изначального огня и столь же быстро исчезающая вместе со своими трофеями — маленькими детьми.

— А кто ее отец? — Стэфан было попытался высказать свои размышления на этот счет, но Данте бесцеремонно его перебил:

— Какая, собственно говоря, разница? Главное, что леди хоть куда. Она настоящий товарищ, Пересмешник. Если ты только преодолеешь привычную неприязнь высшего к низшему, сразу это поймешь.

— Извини, но это не так просто.

— Ха! — Полы его халата волочились следом за ним по полу. — После того, что с тобой случилось, ты все еще связан социальными рамками. Не спорю, многие из них вполне хороши, но некоторые очень мешают заглянуть за горизонт. Ты же знаешь эти не слишком умные варианты — «но если я это сделаю, что обо мне подумают окружающие?» А не плевать ли на них, Пересмешник? Какая разница, что думает стадо разумных обезьян, если оно, это самое стадо, хочет испортить тебе жизнь и лишить того, в чем ты так сильно нуждаешься? Лично я бы ни за какие деньги не стал отказываться от того, что мне нравится, лишь для того, чтобы потешить наше гнилое общество. Чтобы они надули щеки и важно сказали: да, ты все делаешь правильно и тебя одобряет большинство.

— От тебя-то он и набрался революционных идей, — проворчал Стэфан.

— Видно, недостаточно набрался. — Данте привел нас в комнату для гостей и небрежно махнул мне в сторону мягкого дивана. — Он всегда старается судить человека не по его внутреннему состоянию, а по внешности и крови.

— Глупости! — возмутился я, садясь на подушки и кладя трость рядом с собой. — Я сужу по поступкам, а твоя Бэсс убила парня. Мертвец до сих пор валяется внизу и портит твой ковер.

— Что с того? — Данте развалился напротив, лениво пригладил непослушные золотистые кудри. — Ковер всегда можно заменить. Шучу-шучу. Несчастный подонок сам виноват. Влез в чужой дом, попытался спереть фамильное серебро, мешок с его добычей лежит на кухне, можешь убедиться, если хочешь. Было очень забавно наблюдать, как он силится поднять такой вес. Признаюсь честно, я бы даже отпустил его, но он заметил Бэсс и бросился на нее с ножом, решив избавиться от свидетельницы. Что ей было делать? Дать себя зарезать? На это ответить мне было нечего.

— Налить тебе вина? — поинтересовался Данте, вскакивая с места. — Мне вчера доставили пару ящиков великолепного десертного напитка. С Кируса.

— Благодарю, лучше кальвадос, — отказался я.

— Ну как желаешь. — Он налил рюмку кальвадоса мне и бокал сладкого светло-коричневого вина себе. — Кстати, я говорил тебе, что купил виллу на Кирусе? Рядом с Пофисом, прямо на берегу моря.

— Не слишком удачное вложение капитала, — покачал я головой, принимая рюмку. — С учетом внешнеполитических обострений с Малозаном война может начаться в любой день.

— Война — это не повод не покупать недвижимость. Даже если та находится в эпицентре событий. Всегда можно получить хорошую страховку от ка-га.

— От них порой выплат по акциям получить нельзя, а ты о таких вещах, как страховка, рассуждаешь! — рассмеялся я.

Он рассмеялся в ответ, но его алые глаза, вопреки обычаю, были серьезны:

— Если честно, все это начинает мне надоедать. — Он провел рукой в воздухе, словно обводя весь мир. — Эклектизм царит в умонастроениях. Люди забывают прошлое, отказываются от него без всякой жалости, без всякого ума и ждут прихода нового, золотого века. Эры открытий. Ждут триумфа науки, не видя, что становится только хуже. Воздух и вода грязнее, войны жестче, цены выше, жизнь хуже. Возьми тот же маленький народец — с началом эпохи прогресса они вымирают тысячами. Им тяжело приспособиться к таким быстрым изменениям мира. Как и многим другим, кстати говоря. Считаешь, что это ворчание старика?

— Нет, — сказал я ему. — Я думаю точно так же. Прогресс, который захватил мир, может вывести нас совсем не такой прямой дорогой, как об этом рассказывают оптимисты и секта Божественных шестеренок. Данте фыркнул, отхлебнул вина:

— Мне не все нравится в магах, видит Всеединый, в них много такого, за что следует сразу отправлять на свидание с амнисом Влада, но мир при них был проще. Здесь я соглашусь с сектой Детей Чистоты, пусть эти безумцы и хотят загнать нас в пещеры и дикие леса. Вот уж где лоно первозданной природы. — Он желчно рассмеялся. — Князья сделали ставку на прогресс и тропаелл и не проиграли. Мы получили десятки удобств, включая то же самое электричество. Но поколение за поколением становится более изнеженным. У меня сохранились воспоминания о прошлых деньках, было множество крови и грязи, но я был уверен, что через сто лет мир не взорвется от очередного изобретения тропаелл. — Он с некоторым ошеломлением покачал головой. — У меня все еще остались знакомые «наверху». Половине из них грядущая война выгодна — заводы и фабрики будут работать на полную мощность. Другой половине это и даром не нужно. Одни рады, что есть кому пустить кровь, другие ропщут. Первые хотят нажиться на найденном в недрах Кируса веществе и дать пинок под зад прогрессу, чтобы тот уже не несся, а летел над землей, уподобившись дирижаблю. Вторые пытаются вставить палки в колеса паровой машине и убедить Князя: что бы ни хранил в себе Кирус — это не причина влезать в крупномасштабный конфликт. Страсти раздирают политиков на части, но почти никто не знает об этом. Газеты заняты примитивным убийцей, Ночным Мясником. Скваген-жольц ловит его, пытается выстроить систему, понять сумасшедшего, не догадываясь, что зло хаотично. А отвлеченные на бытовые убийства люди даже не видят, что под их носом решается история и судьба мира.

— А ты-то сам на чьей стороне и чего хочешь? Каковы ваши политические взгляды на будущий год, чэр?

— Политика? — Он скривился. — Вот уж уволь! Разумеется, мне иногда доставляет удовольствие посмотреть, как скорпионы дерутся в стеклянной банке, но это быстро приедается. Меня не устраивает ни один из возможных вариантов. Война — это зло. Проигрыш и укрепление сильного и враждебного соседа — не меньшее зло. Технологии рванут вперед — получим вместо дымящих фабрик еще какую-нибудь серьезную дрянь. Магия сможет укрепить пошатнувшиеся позиции — конфликт разгорится с еще большей силой, а я, разумеется, как и все остальные, потеряю трамвай или горячую воду в трубах. Так что в данном случае Данте эр'Налия решил стать фаталистом, положиться на решение Всеединого и посмотреть, что будет дальше. Вообще я подумываю сбежать из Рапгара на месяц. Рвануть в горы Жвилья. Снег, лыжи, горячее вино и сыр. Минеральные источники. Говорят, они полезны для здоровья и дарят долголетие.

— Вот уж о чем тебе не стоит беспокоиться, так это о долголетии, — рассмеялся я, отставляя пустую рюмку из-под кальвадоса и жестом отказываясь от новой порции. — Но идея сменить обстановку не лишена привлекательности.

— Составишь мне компанию? — оживился он.

— Не могу, — покачал я головой. — Ты же знаешь.

— Считаешь, что все-таки найдешь убийцу, — понимающе кивнул он. — Тиль, давай я скажу тебе то, что уже не раз говорил вместе со Стэфаном. Этот, вне всякого сомнения, гнусный негодяй очень ловок. Пока ты сидел в тюрьме, я потратил целое состояние, чтобы узнать для тебя хоть что-то. Я не смог выведать даже обстоятельств преступления. Дело сразу получило красную метку, ушло в серый отдел и навеки легло в стол Князя. Не вытащишь. Не под что копнуть. Не за что зацепиться. Нет ни одной ниточки, кроме твоих обрывочных воспоминаний, а этого недостаточно. Упаси Всеединый, я не говорю, что надежды нет, надежду кует тот, кто стремится к цели, разрезая волны лжи и обыденности, но за семь с половиной лет ни я, ни ты, ни Скваген-жольц не продвинулись ни на дюйм.

Он задумчиво покрутил серебряное кольцо на среднем пальце левой руки, изображавшее голову Двухвостой кошки с сапфировыми глазами и сапфировой гривой в виде пламени. Данте всегда предпочитает помнить о смерти и о том, что соратница Всеединого ходит где-то рядом.

— Убийца, кем бы он ни был, хорошо спрятался, Пересмешник. Единственный вариант — прийти к Князю и потребовать рассказать все, что ему известно по этому делу. Но вряд ли это разумный поступок. Все настолько секретно, что даже ты не знаешь причин, по которым тебе вернули свободу. Хотя я считаю, что ты-то обязан знать правду. Впрочем, тебе сейчас надо заботиться о завтрашнем дне. Я вопросительно поднял бровь:

— Тебе уже известно?

— Пфф! Всему городу известно! Это такой же факт, как и катакомбы под Рапгаром. Только о тебе и говорят. Даже до моей берлоги дошли слухи. Ты не рыцарь в белых доспехах, Тиль, а жизнь — это не сказка. Здесь могут и убить.

— Я, конечно, намного младше тебя, Данте, но не надо учить меня прописным истинам. Я вполне осознаю риск.

— Совсем не осознаешь, — не согласился он. — Иначе бы убил этого грубого господина еще до начала дуэли. Я навел о нем справки — он оставил за собой множество трупов, к тому же является хорошим знакомым так нелюбимого тобой главы Палаты Семи. Впрочем, ты и подлое убийство — это из области тех самых сказок о рыцарях в белых доспехах. Я, когда был молодым, тоже считал себя не таким циничным ублюдком, каковым являюсь сейчас. Буду надеяться, что ты все-таки помнишь, как следует держать пистолет, и, в отличие от того лейтенанта…

— Капитана, — поправил я его.

— Неважно. Буду надеяться, что, в отличие от него, ты все-таки несколько умнее. Потому что тебя обвели вокруг пальца, словно упитанную утку, которую заставили летать над поляной с охотниками. Осталось лишь подняться в небеса, и тебя подстрелят. Возможно, я очень подозрителен и еще более циничен, чем думаю, но, на мой взгляд, эр'Гвидо еще та злобная скотина. Он до сих пор помнит, чей ты родственник, и не прочь отомстить бывшему сопернику, несмотря на прошедшие годы. Фиона эр'Бархен, невзирая на все свои недостатки, не столь мелочна, и порой даже я начинаю жалеть, что она не заняла место эр'Гвидо. Так что держи ухо востро завтра.

Он прервался, так как в комнату вошла Бэсс. На этот раз девушка была полностью одета, а ее прекрасные волосы собраны в два толстенных хвоста и перекинуты на плечи. Длинная вельветовая черная юбка, алая блузка, черный женский жилет, черные перчатки, черная плоская шляпка и алый зонтик. Крупные круглые бусы из черного оникса украшали ее шею. Она была не лишена изящества и обладала прекрасным вкусом.

— Мне пора идти, — обратилась рыжая к Данте. — Увидимся завтра.

— Ты поставила на нашего друга пару лишних фартов? — поинтересовался Данте.

Она таинственно улыбнулась и весело посмотрела на меня:

— Разумеется. Если быть точной, то три сотни.

— Удивлен оказанной честью, — пробормотал я. Сумма действительно была очень приличной.

— Считаю, что у вас есть все шансы помочь моему бедственному финансовому положению.

— О, Тиль не подведет! — Данте все это жутко забавляло.

Ему было очень интересно, когда мои нормы приличий дадут трещину и я поставлю низшую на место, как это сделал бы любой из лучэров. Племя Бэсс в Рапгаре котируется на уровне скангеров и чуть-чуть недотягивает до дна, где живут лишь тру-тру. Многие чэры считают, что низшие полукровки, рожденные от связи с прекрасными порочными тварями, приходящими в наш мир из самого сердца пламени, хуже тараканов и крыс, забравшихся в твою тарелку. В большинстве своем я считал точно так же, мне приходилось сталкиваться с этим племенем несколько раз и не сказать, чтобы я был в восторге от общения с ними. Низшие как дикие звери — никогда не поймешь, какой фокус они выкинут. Любезность может в любой миг закончиться клыками, впивающимися в твое горло.

Но если Данте считает, что я не могу быть вежливым, то он не прав. К тому же лично мне эта привлекательная острозубая девушка ничего не сделала. А свои предрассудки по поводу рас и народов я уже давно научился смирять. Так что я сказал:

— Мне бы вашу уверенность.

Бэсс звонко рассмеялась, надела очки в красной оправе с темными стеклами, чтобы скрыть глаза, и неожиданно наклонилась ко мне, обдав утонченным ароматом духов, в котором смешивались запахи миндаля, фрезии, жасмина и цитрусовых, чмокнув в щеку:

— Я верю в чемпионов и героев. Удачи, чэр Пересмешник. Рыжая бестия оставила нас, прежде чем я успел вымолвить хоть слово. Стэфан возмущенно фыркнул, Анхель хранила удивительное и несвойственное ей молчание, а Данте звонко и восторженно расхохотался:

— Правда, она прелесть?!

— Где ты ее нашел?

— Мы с отцом Бэсс были добрыми друзьями, — сказал он, перестав смеяться.

Я больше не стал поднимать тему Стэфана о лучэре, которого привлекла красота Крадущей детей. Мне ровным счетом неинтересны подобные сплетни. Видно одно — Данте доверяет девушке, а для меня это лучшая рекомендация.

Я заметил на его столе стопку книг, верхняя из них привлекла мое внимание золотым переплетом. Я жестом спросил наливающего себе уже третий бокал вина Данте, могу ли ее посмотреть.

— И ни в чем себе не отказывай. — Сегодня у него было отменное настроение.

На обложке я разглядел тщательно выписанный многоугольник, точную копию с герба Князя и надпись на языке первых лучэров. Буквы я знал и прочесть их мог, но вот понять — увольте.

— Стэфан, ты как известный полиглот… Что означает рименендус аф-хашигир?

Я почувствовал, как Анхель выражает свое сомнение в правильности моего произношения.

— Наверное, там написано рименендас аф-хашидин, — поправил меня амнис.

— Возможно.

— Тебе все-таки стоило бы пройти лингвистический практикум в университете вместо той финансовой ерунды, что ты изучал в перерывах между гулянками, — укорила меня моя трость. — Книга называется «Возвращение».

— Если быть более точным к нюансам, то «Дорога на возвращение». Тиль упустил два артикля, — негромко добавил Данте. — Между прочим, запрещенная книга, и таковой является уже несколько веков. Связана с магией, нашей династией, Всеединым и сгоревшие души еще знает с чем. Случайно обнаружил ее в одном из шкафов вместе с остальными раритетами.

— Решил изучить на досуге?

— Я?! Вот уж чего я не собираюсь делать, так это листать запрещенную литературу, которую к тому же давно прочитал! Просто на меня вышел один любитель подобного барахла. Я решил его осчастливить, благо мне в доме и так хватает пыли. Ты голоден? — оживился лучэр, — Слуг я распустил, но мы можем сходить в «Водоворот». До него всего двадцать шагов. Мне обещали, что сегодня будут отличные морепродукты. Идем?

— С удовольствием.

— Вот и славно! — обрадовался он.

Я ждал, пока Данте переоденется и вернется, и думал о том, в чем разница между чтением запрещенной литературы и вручением ее другим людям. В любом случае внимание серого отдела обеспечено. Я задал этот мучивший меня вопрос, когда мой друг вернулся, облаченный в дорогой бежевый костюм в полоску.

— Разница в том, что в голове не остается ничего запрещенного, — усмехнулся он. — Так что никакой волшебник и никакая лампа чтения тропаелл не выудит из моей памяти ничего ценного. Это огромный и несравнимый плюс по сравнению с банальным штрафом.

— Кстати говоря, всего пару дней назад я уже имел счастье читать на старом языке моих предков, — произнес я и рассказал ему историю о Ночном Мяснике.

Данте слушал, забыв о завтраке, задумчиво щуря алые глаза и то и дело кивая. Наконец он сказал:

— Выходит, этот несчастный ублюдок не только любит кровь, но и старые языки. Интересно. В Скваген-жольце об этом, разумеется, уже знают, а значит, его ищут.

— Что-то не вижу, чтобы они хоть немного продвинулись, — сказал я, спускаясь вместе с ним по широкой, украшенной мифическими грифонами лестнице. — Кто, кстати говоря, сейчас владеет каноническим языком Всеединого?

— Их гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Я и Стэфан — тому примером. Как тебе старина Данте на роль Ночного Мясника? — рассмеялся он.

— Пока ты принимаешь лекарство, я за тебя спокоен. К тому же почти все лучэры старой крови умеют на нем читать. Вряд ли жандармы начнут беспокоить высочайших чиновников, уважаемых граждан и благороднейших из благородных Рапгара, — не согласился я.

Труп мертвеца лежал там же, где и раньше. Ни Зефир, ни Ио и пальцем не пошевелили, чтобы от него избавиться.

— До поры до времени так и будет. — На тело Данте не обратил никакого внимания. — Точнее я бы сказал, что жандармы начнут рыть и копать под всех, но с уважаемыми чэрами постараются проделать все так, чтобы они даже не заметили внимания к своим персонам. К тому же следует проверить и другие категории граждан, знающих такой язык: историков, герольдов, архивариусов, коллекционеров, антикваров, священников, профессоров и преподавателей университетов, лингвистов, возможно, студентов, ну и, наконец, просто странных людей, которые не нашли себе более интересного занятия. Как видишь, мой друг, список очень велик. Есть над чем подумать.

На крыльце тоже ничего не изменилось — амнисы без устали продолжали переругиваться, но стоило появиться Данте, как они оба заткнулись.

— Тело убрать, — негромко произнес мой друг.

— Да, хозяин, — подобострастно сказал Ио и наперегонки с Зефиром поспешил в дом.

— Совсем обленились, — проворчал Данте. — Надо переселить их в кольцо или курительную трубку. Тогда оценят, что такое сидеть без движения. Сегодня я угощаю.

— В честь чего? — недоуменно нахмурился я.

— В честь твоей завтрашней дуэли. Я желаю накормить свою скаковую лошадь.

— Ты тоже поставил на меня?

— Верно, Пересмешник. Верно. Букмекеры словно с цепи сорвались. Витнерс фаворит, на кону большой куш, так что я не преминул принять участие.

— И сколько?

— Сорок тысяч.

Мне хватило выдержки не споткнуться:

— Ты мне льстишь.

— Я просто умею зарабатывать деньги, мой друг.

Глава 11. АРЕНА.

— Не надо так волноваться, — укорил меня Стэфан, когда я доставал запонки для свежей рубашки.

— Я не волнуюсь, — огрызнулся я, посмотрев на свинцовое небо.

Осень в этом году была донельзя хмурой. Право, жаль.

— Можешь обманывать кого угодно, но только не нас, — сказал амнис. - Мы знаем тебя с момента твоего первого крика в этом мире. Не волнуйся. Все будет хорошо.

Анхель постаралась успокоить меня на эмоциональном уровне, но получалось у нее из рук вон плохо. Я редко становлюсь восприимчив к ее попыткам отрегулировать мое настроение.

С бабочкой пришлось повозиться чуть дольше, чем обычно. Я опаздывал и знал это, ругался про себя и на себя, что вожусь так долго, хотя встал еще до рассвета, но внешне старался оставаться спокойным. Во всяком случае, для всех, кроме двух моих самых верных слуг. Когда Стэфан вновь начал говорить мне, что все будет хорошо, я вежливо предложил ему найти себе иное занятие, заметив напоследок:

— Ты вечно забываешь, что я уже не мальчик.

— Это твоя первая дуэль. Да еще в таком месте, как Дом Чести. Совершенно естественно, что тебе немного не по себе.

— Ну у меня не было возможности пострелять в соотечественников из-за того, что на двери моей камеры была печать Изначального огня. Она держит лучэра лучше всяких кандалов.

Я чувствовал себя как перед выпускными экзаменами в университете. Сосет под ложечкой и бросает то в жар, то в холод. Такого со мной не было ни во время объявления приговора, ни во время казни.

Я знал, что это довольно быстро кончится, и старался не обращать внимания. В доме повисла тревожная тишина ожидания, хотя я ничего не говорил никому из тех, кто здесь живет. Слухи хуже скангеров. Распространяются со скоростью кровавой чумы.

Наконец, закончив с приготовлениями, надев перчатки и убрав Анхель за пояс, я поспешил на улицу. Там меня ждал фаэтон, любезно предоставленный Данте, и мне не надо было ломать голову над тем, как добраться до воды.

Бласетт протянул мне тонкий шарф из магарской пашмины, который я намотал на шею, помог облачиться в короткое легкое полупальто и, блеснув пенсне, с достоинством произнес:

— Ужин будет накрыт к вашему возвращению, чэр.

— Спасибо, Бласетт.

— Всего доброго и удачи. Полли просила сказать, что помолится за вас Всеединому.

— Передай ей мою благодарность.

Я вышел на улицу, вопреки своим ожиданиям не увидев привычной кучки мусора на крыльце. То ли неизвестному хулигану надоело заниматься одним и тем же, то ли он решил перенести это на более позднее время.

Чэра эр'Тавиа вновь несла вахту возле окна, высматривая тех, кто обижает ее любимых кошек. Меня она проводила тяжелым взглядом, проигнорировав приветствие, словно я был в своем Облике и меня не было видно даже в упор.

Стэфан хранил молчание, Анхель старалась не показывать, как она за меня боится, и ее эмоции сменялись быстрее, чем стрекоза машет крылышками.

Фаэтон достаточно быстро доставил меня до набережной на западе от моста Небесных врат. Здесь было полно частных лодок. Мне следовало всего лишь пересечь залив — это гораздо быстрее и легче, чем ехать через четыре моста, центр города и половину юга Рапгара. Я нанял чернобокую шлюпку на паровом ходу, с двумя «беличьими» колесами по бортам. Суетливый капитан встал к штурвалу, его помощник, молодой махор, на головах которого едва-едва оформились рога, спустился в трюм и начал кидать уголь в топку. Длинная черная труба задымила, колеса неохотно зашлепали по воде.

Задним ходом мы отошли от берега, развернулись и, ускоряясь, поплыли вдоль острова Туманов. Я стоял на носу быстроходной посудины, вдыхая свежий ветер и наблюдая, как туда-сюда по морю, словно водомерки, связывая между собой две части Рапгара — северную и южную, — скользят проворные лодчонки с пассажирами и грузами.

Из гавани порта с помощью раскрашенных в оранжевые полоски буксиров величаво выходил шеститрубный многоэтажный ослепительно-белый лайнер постройки ка-га. Ему предстоял долгий извилистый путь по морскому фьорду, в оконечности которого находился наш город, в открытое море. А затем дальше. В Жвилья, Кохетт, а быть может, одну из наших колоний.

Тяжелые тупоносые баржи, неуклюжие и медлительные, груженные рудой, железом, углем и древесиной, плыли на запад, к Тухлой бухте и Складскому берегу — воротам в Дымок и Пепелок. Обратно ползли баржи с грузом и товарами фабрик и заводов. Мы прошли рядом с одной из них, покрытой копотью и сажей, едко и неприятно пахнущей. На краю ее борта толпились ребята из маленького народца.

— Великий плых-пых-пых! Везучий шлеп-шлеп-шлеп! — Заметив меня, они замахали руками, началась сутолока, и одна малышка едва не упала за борт.

Я рассмеялся и помахал им в ответ. Все-таки эти создания Всеединого — одни из самых чистых душою существ среди тех, кто населяет мой город. Во всяком случае, от них не стоит ожидать подлостей.

Капитан моего суденышка начал заворачивать вправо, по широкой дуге обходя остров Нелюбимый, на котором расположился Темный уголок — самый непопулярный и страшный район Рапгара. Острые черные шпили большей частью пустых и заброшенных зданий были похожи на зубы сгоревших душ или на кладбищенский частокол. Места, где по легенде Всеединый вышел в мир и ушел из него, простой люд боится как огня. Я не буду умалять опасность этого района, она, конечно, есть, но гораздо меньшая, чем в западных регионах столицы, где мразь живая намного опаснее мрази потусторонней. Но слухи и легенды создают Темному уголку отличную репутацию, и большинство граждан старается держаться от него подальше.

Справа показался высоченный мост Разбитых надежд. Проплывающие под ним кораблики выглядели сущими крошками. Южный берег приблизился, вырос в размерах. Мы пошли вдоль него, к востоку Прыг-скока, в Гавань. Там скал не было, и мне совершенно не нужно будет утруждать себя хождением по бесконечным лестницам или садиться в гондолу веревочного подъемника, ворот которого крутят махоры.

Сильно пахло морскими водорослями. Несколько дьюгоней, наполовину высунувшись из воды, чистили решетку трубы водозабора. Нашу лодку они проводили раздраженными взглядами. Это племя искренне считало, что только они имеют право плавать.

Чашеобразная Гавань — естественная стоянка для больших кораблей в этой части города — была забита до отказа. Во-первых, потому что сегодня открылся новый сезон игр. Во-вторых, из-за того, что здесь пришвартовался «Холм Света» — новейший броненосец Рапгара, недавно спущенный со стапелей и теперь проходивший ходовые испытания. Новый флагман нашего флота, закованный в толстенную броню и грозящий всему миру огромными орудийными башнями, даже в хмурый день сверкал позолотой и выглядел величественным. Его постройка стоила правительству кучу денег, продолжалась почти пять лет и именно из-за этого корабля Рисах был не в ладах с главой Палаты Семи Патриком эр'Гиндо. Последний считал, что деньги можно было потратить с гораздо большим смыслом, но Князь на этот раз прислушался не к лучэру, а к своему советнику.

Лодка замедлила ход, пристала к берегу, я расплатился с владельцем и поспешил туда, где стояли свободные экипажи. Над водой и берегом летали воронки [28]. Еще несколько дней — и они, покинув Рапгар, полетят в более теплые края, чем наши.

Возле входа в большой парк, тянущийся вдоль берега через весь Прыг-скок, проповедовал очередной безумец. Их в нашем городе пруд пруди. Этот, судя по черной рясе, красному жесткому воротничку и золотому поясу, относился к новому религиозному течению, появившемуся меньше года назад. Ребята отрицали Всеединого и поклонялись какому-то огненному богу, живущему в пучине моря. Вели они себя неагрессивно, и поэтому никто особо не обращал на них внимания — ни зеваки, ни жандармы. Церковь, разумеется, осуждала еретиков, но как-то вяло. Ее больше беспокоили «Свидетели Курса Праведности» и «Общество Реформации», чем жалкая кучка сбежавших из сгоревшей два года назад клиники Святого Лира, получившей в народе прозвище Безумный Уголек.

— …Произойдет раскол старой религии, и, не сдерживаемые больше молитвами, вырвутся из узилищ сгоревшие души… — вещал высоченный изможденный пятидесятилетний мужчина с рыжеватой бородкой.

— Почему у всех проповедников одна и та же песня? — пробормотал я, проходя мимо. — Обязательно следует сказать что-нибудь ужасное и пригрозить всеми возможными карами. Это уже начинает надоедать.

— Страх более действенное средство, чем что-то другое, — ответил Стэфан. — Всегда так было и будет. Религия — не исключение. И всегда будут появляться такие вот новоявленные пророки и мессии. Как говорит древняя мудрость — тот, кто объявит себя пророком, будет сбит с ног хохотом Всеединого. На мой взгляд, это судьба всех еретиков, особенно тех, кто отрицает существование вечной души и существа, которому все мы обязаны жизнью.

Мой старый амнис достаточно религиозен, особенно если учитывать тот факт, что, по его словам, он лично знаком с Всеединым, а точнее, той сущностью, что создала этот мир.

Арену построили больше восьмидесяти лет назад на месте бывшего пустыря, отделяющего Прыг-скок — район среднего трудового класса — от Ничейной земли, где селились малые народности, выходцы из колоний и теперь располагалась большая община малозанцев. Огромное сооружение, способное вместить несколько тысяч зрителей, высилось над двухэтажными домами и приглушенно ревело, гудело и грохотало.

Игры были в самом разгаре, но многочисленные букмекерские конторы до сих пор принимали ставки.

— Поставь на Крошку Ча, — попросил меня Стэфан, впрочем не особо надеясь, что я снизойду до азартных игр.

— И не подумаю. Я здесь по делу.

Он проворчал что-то неодобрительное, но ныть не стал. Особенно с учетом того, что Анхель, как и я, теперь относится к подобным играм с удачей резко отрицательно.

Людей и нелюдей здесь было превеликое множество, все они шумели, визжали, рычали, пищали и кричали, создавая ни с чем не сравнимый рокот разумного моря. По небу туда-сюда носились многочисленные фиоссы. Им, в отличие от ходящих по земле, билеты не требовались, и они наслаждались зрелищем задарма, рядами усевшись на крышах верхних трибун.

Анхель предупредила, что за мной от самой воды идет какой-то человек. Я, обернувшись, встретился глазами с каким-то черноволосым мужчиной. Он, не дрогнув, прошел мимо и скрылся в толпе. Его лицо мне показалось смутно знакомым, и я понял, что это тот самый иеналец, которого я встретил в трамвае. Только теперь человек был без бирюзовой мантии, в обычном неприметном костюмчике, и на сына Иенала совсем не походил.

Я сказал об этом Стэфану, и тот сразу же забеспокоился:

— Не случайное совпадение. Кто это мог быть, Тиль?

— У меня два варианта. Или шпик, приставленный ко мне Владимиром эр'Дви. Или кто-то из тех, кто стрелял по нам с Талером и искал Эрин. Выбирай любую понравившуюся версию.

Анхель сообщила, что ни одна из них ей не нравится, так же как и назойливое внимание посторонних к моей персоне.

Талер ждал возле входа в дорогие ложи. Он заметно нервничал и, увидев меня, несказанно обрадовался:

— Я уже думал, что-то случилось! Я посмотрел на часы:

— До встречи с капитаном больше двух часов. А бои меня не интересуют.

— Все уже здесь. В том числе и Витнерс.

— Данте приехал?

— Да. Он в своей ложе вместе с какой-то рыжеволосой девицей в черных очках. — Он пожал плечами, явно удивляясь такой странности. — Катарина с Рисахом тоже прибыли.

Я кивнул, мы показали добытые Данте билеты контролеру и начали подниматься по мраморным лестницам на самый верх, в ложи для богатых зрителей. Там все сверкало от бриллиантов, дорогих платьев и строгих костюмов.

— Идем к Данте, — позвал я Талера.

— Не стоит, — поморщился он. — Катарина и Рисах оставили мне одно место у себя, я останусь с ними. Давай встретимся в перерыве. Он будет через несколько минут.

— Хорошо, — сказал я.

Талер не слишком уютно чувствует себя в обществе Данте. Он не всегда понимает юмор и иронию лучэра, да и то, что тот выглядит неменяющимся пятнадцатилетним мальчишкой, хотя со времени их знакомства прошло двенадцать лет, моего приятеля ставит в тупик. Как-то раз Данте сказал, что не собирается стареть до самой смерти. Зная его упрямство и способность держать слово, я нисколько не удивлюсь, если так и будет.

Я без труда нашел ложу Данте, отодвинул лиловую драпировку и вошел в эту уютную обитель пороков. Никаких лавок, как на трибунах для черни, только мягкие бордовые диваны. Открытая бутылка шампанского в ведерке со льдом, фрукты, канапе, бутылкакрасного.

Мой друг с интересом наблюдал за тем, что творится на большой арене, и поздоровался, не отрывая взгляда от действа:

— Привет, Тиль. Садись. Выпить, с учетом твоего мероприятия, я тебе не предлагаю.

Бэсс, на этот раз одетая как девушка из высшего света, приветливо улыбнулась и протянула мне руку:

— Рада видеть вас в бодром здравии, чэр.

Не знаю, была ли в ее словах ирония, которую я мог бы увидеть в глазах, но они были скрыты за темными стеклами очков.

— Надеюсь, это здравие никуда не денется к вечеру, Бэсс. - Я решил вести себя вежливо с этой странной низшей.

— Хватит болтать! Вы все интересное пропустите! — одернул нас Данте.

— Конечно, папочка. — рассмеялась рыжая.

— Папочка?! — ужаснулся я.

— Это образное выражение, — тут же поспешила исправиться дочь Крадущей детей, а Данте даже внимания не обратил. — Когда он становится излишне заботливым, я его так называю. В шутку, разумеется. Можно попросить вас налить мне шампанского?

Я исполнил просьбу, затем попросил у нее лежащую на столике газету, не отказываясь от привычки, просмотрел некрологи. Арена меня совершенно не интересовала.

— Сам не смотришь, так других не мучай! — возмутился Стэфан снизу.

— Давай его сюда, затворник, — откликнулся Данте. — Стэфан, в отличие от тебя, понимает толк в зрелищах.

Я с улыбкой протянул лучэру трость, и тот пристроил ее на перилах, чтобы амнис ничего не пропустил.

— Крошка Ча уже выступал?

— Нет, — ответил Данте. — Пока только претенденты. Расколошматили машины друг друга на запчасти.

— Я уверен, что Ча сегодня выиграет.

— А вот я — нет, — таинственно сказал Данте.

— Есть что-то, чего я не знаю? — тут же заинтересовался Стэфан.

— Ну я решил стать спонсором одного игрока. Вон того, на зеленой машине.

Я наконец заинтересовался и глянул поверх газеты на побоище, разворачивающееся на сцене. Шесть шипящих паром, едва двигающихся из-за веса механических гигантов колошматили друг друга стальными кулаками, пытаясь опрокинуть на землю или толкнуть на стену, усаженную пятнадцатифутовыми шипами. Грохот и скрежет стоял невероятный, одна из паровых машин уже лежала на земле, воя из-за оторванного клапана котла, и ее боец, выбравшись через люк, поспешно бежал с поля сражения, опасаясь быть затоптанным неуклюжими колоссами.

— Внушительное зрелище, — оценил я. — В последний раз, когда я сюда приходил, все было совсем иначе.

— Ну мы вчера с тобой именно об этом говорили, — сказал Данте, удовлетворенно улыбаясь, когда его боец ударом шарнирной руки впечатал ребристый кулак в грудь зазевавшегося противника.

Во все стороны полетели клепки, скрепляющие броневые листы, и машина, не удержавшись на ногах, начала заваливаться на спину, а затем с грохотом зацепила еще одного бойца, и они вместе рухнули на землю. Каждый из великанов был не ниже живого стоуна, то есть все тридцать-сорок футов от пятки до кончика стальной желудеобразной головы, в которой сидели пилоты. Весили гиганты очень много, так что грохот от их падения, наверное, разнесся по всей Ничейной земле. Трибуны взревели, Бэсс захлопала в ладоши.

— Тебе нравится это? — поинтересовался я у нее. Рыжая немного подумала и сказала:

— Сущность, доставшаяся мне от матери, которую все так презирают, чэр, любит более кровавые развлечения, такие, как происходят в моем районе. Игры, творящиеся на Арене, чисты и невинны. Я бы назвала их развлечением младенцев и для младенцев. Но я с детства стараюсь смирять свою кровожадность и находить прекрасное в самых простых вещах. Например, таких, как эта возня гигантских железяк, чэр.

Я не понаслышке знал, что происходит на улицах в Горо-де-куда-не-войти-не-выйти, где царит вечная ночь, и оценил ее ответ.

— Называй его Тиль. Здесь все свои, — бросил Дате.

— С удовольствием, если только чэр эр'Картиа не возражает.

Я пристально посмотрел в темные стекла очков, за которыми прятались глаза с алыми вертикальными зрачками. Разрешить низшей называть себя по имени — верх демократичности. Данте отвлекся от сражения железных черепах и смотрел на меня немного насмешливо и в то же время проницательно. По его юному лицу блуждала выжидающая улыбка. Он явно был не уверен, что я позволю ей такую вольность, и теперь с интересом ожидал, каким вежливым способом, не переходя на грубость, я откажу. Я всегда удивлялся, отчего мой старый друг считает меня настолько тактичным и вечно придерживающимся этикета. Это далеко не так. Я не всегда бываю вежлив, добродушен, благосклонен и обходителен.

Я еще раз посмотрел на рыжую, напряженную, словно Двухвостая кошка перед прыжком, ожидающую отказа и унижения, которое в обращении лучэра с низшим вполне естественно для Рапгара, и мягко сказал:

— Мне будет приятно, если такая прекрасная женщина, как ты, Бэсс, забудет об условностях, не нужных между хорошими друзьями.

Я был удивлен, увидев, что она смущена, удивлена и даже поражена. Такого не ожидала ни она, ни Данте, ни мои амнисы, ни, если уж признаться честно, я сам.

— Спасибо… Тиль, — тихо произнесла она. — Для меня это честь.

Я кивнул, благосклонно улыбнулся демону в прекрасном женском обличье и начал листать газету. Стэфан между тем, отойдя от изумления из-за моего поступка, негромко обсуждал с Данте перспективы победы его игрока.

Основной новостью во «Времени Рапгара» был конечно же Ночной Мясник. Этой ночью какой-то молочник с утра нашел тело очередной жертвы. На этот раз в Холмах. Я сообщил об этом Стэфану.

— Волна недовольства растет с каждым днем, — ответствовал амнис. - Скоро в жандармов будут кидать камни.

— Если насилие хаотично, то остановить его невозможно, — сказала Бэсс, знающая в этом толк и словно бы повторяющая слова Данте.

— Это точно, — поддержал он ее. — Больной ублюдок носится по городу с ножом и режет отнюдь не бедных граждан. Попробуй его поймать. Но давайте обсудим кровавые подробности чуть позже. Мой чемпион рвется к победе.

Чемпион тем временем вцепился руками-клешнями в дымовую трубу того, кто только что едва не сбил его с ног, и пихнул в сторону шипов, торчащих из стен. На Арене осталось только трое бойцов.

Я в который раз подумал, что означает та надпись на первом языке лучэров, что оставил Мясник.

Домой!

Что он имел в виду? Зачем написал? Я не удивлен, что Скваген-жольц постарался избавиться от этих слов и заткнугь газеты. Городом уже и так овладевает страх, ночью улицы пусты, соседи косо поглядывают друг на друга, и никому совершенно не нужно, чтобы ко всему этому прикопали нас, лучэров. Возможно, Ночной Мясник из тех недоумков, что, как и Свидетели крови, ратует за то, чтобы такие, как я, отправились прямиком туда, откуда вышли, — к Всеединому. В Изначальный огонь. Если больного потрошителя не поймают, многие решат, что, дабы все прекратить, следует выбросить нас из Рапгара. А чего Князю не надо, так это народного бунта.

В перерыве, перед началом последнего боя, я извинился перед Данте и Бэсс и вышел в широкую галерею, где собиралось все общество, чтобы обсудить новости и битву. Следовало поздороваться с Гальвиррами.

— Почему ты разрешил ей? Мне просто интересно, — сухо поинтересовался Стэфан.

Я понял, что он говорит о Бэсс.

— Не знаю. Наверное, почувствовал родство наших кровожадных душ, — попытался пошутить я. — Правда, не знаю. Почему бы, собственно говоря, и нет?

— Ты просто разрушитель привычных устоев, — вздохнул он. — Впрочем, тебе это ничем не повредит, а друга ты приобретаешь надежного.

— Ты так думаешь? Надежность и низшая — вещи несколько несовместимые.

— Ты не прав, мальчик. У низших свои правила и своя честь. Но они могут быть верными. При… некоторых обстоятельствах. Поверь, я знаю, о чем говорю, — мне много приходилось с ними общаться в моей настоящей жизни. К тому же девушка — полукровка. Она низшая всего лишь наполовину. Вторая половина досталась ей от лучэра.

— Думаю, кровь Крадущей детей всяко сильнее, — не согласился я и тут увидел Гальвирров.

Они стояли возле колоннады вместе с Талером. Рисах выглядел, как всегда, спокойным и сосредоточенным и возился с двумя своими сыновьями. Одному было девять, другому одиннадцать.

Заметив меня, дети приветственно завопили.

— Дядя Тиль! А правда, что у вас сегодня дуэль?! — спросил Вадлен, старший из сыновей Гальвирров.

— Правда.

— Вот бы посмотреть, как вы всадите пулю в лоб этому мерзавцу! — воскликнул Гедеон, младший, черноволосый мальчик с глазами, так похожими на глаза Катарины.

— Молодой человек! Что это за слова в приличном обществе?! — строго одернула его мать. — Никто никого не собирается убивать! Дяди пошутят и разойдутся по домам. Правда, Тиль?

Катарина была необычайно бледна и встревоженна, но старалась вести себя как ни в чем не бывало.

— Правда, — сказал я.

— Жалко, — насупился Вадлен. — А тогда зачем дядя Талер заряжал в ложе пистолеты?

Катарина наградила Талера испепеляющим взглядом.

— Это, мой дорогой, потому что дядя Талер сегодня едет на охоту.

— Пойдемте, я куплю вам мороженого. — засуетился мой друг и увел восторженных детей в сторону.

Рисах улыбнулся:

— Ему нравится с ними возиться.

Еще бы. Они же дети Катарины. Я не произнес этого вслух.

Кат немного недовольно сказала:

— И я никогда не возражала против этого, но детям рано интересоваться оружием. Талер Грэндалл дождется, что я устрою ему головомойку!

— Ты готов? — спросил меня Рисах. Я пожал плечами:

— Не уверен, что к подобному можно быть абсолютно готовым.

— Я пытался поговорить с эрТвидо. Бесполезно. Он сказал, что это не его дело.

Кат тихо, но четко назвала главу Палаты Семи расчетливым ублюдком.

— Не страшно, — сказал я ее мужу. — Но за участие спасибо.

— Мы волнуемся. Тиль. — Губы Кат дрожали. — Я всю ночь не спала. Если этот Витнерс хоть что-то тебе сделает, я этого так не оставлю.

— Отрадно слышать. Не волнуйся за меня, пожалуйста. Все худшее, что со мной было, уже случилось.

Она неуверенно кивнула и постаралась вернуть на лицо улыбку, так как возвращался Талер с уплетающими мороженое мальчишками.

— А вон и чэр эр'Налия. Что это с ним за девушка? — спросила Кат.

— Его знакомая, — уклончиво ответил я, не собираясь шокировать ее тем, что совсем рядом с ее детьми находится низшая, да к тому же дочь самой Крадущей.

Мы поговорили еще несколько минут, стараясь не касаться темы предстоящей дуэли. Затем я решил прогуляться по галерее, прежде чем вернусь в ложу к Данте. Мне хотелось побыть одному и хоть немного сосредоточиться на предстоящем. Хотя, конечно, несколько поздно я спохватился об этом.

Впрочем, сосредоточиться мне не дали.

Старина Арчибальд помахал мне лапой из своего перевозного аквариума, заверил в дружбе и поддержке, обещал написать пьесу о предстоящем событии. Я кисло поблагодарил его, а он, воодушевленный пришедшей в его голову идеей, требовал от окружающих бумагу И перо, чтобы записать мысли. Дьюгонь, как всегда, был навеселе, но на дно пока не шел и намеревался присутствовать перед Домом Чести.

Витнерса я нигде не видел, зато чэр эр'Гвидо, надменный, точно индюк, стоял, держа в руках армейский бинокль, и негромко разговаривал о чем-то с чэрой эр'Бархен. Они увидели меня одновременно, но глава Палаты Семи тут же отвернулся в другую сторону, туда, где команды грузчиков-махоров сваливали на телеги с помощью передвижных кранов обломки проигравших паровых машин, расчищая место для нового побоища. Чэра эр'Бархен, напротив, подчеркнуто вежливо склонила голову, приветствуя меня, и мне не оставалось ничего иного, как приподнять над головой шляпу.

За следующие несколько минут я оказался атакован благородными господами и чэрами. Каждый подходил ко мне, шепотом говоря, как правильно я поступил на балу у Катарины, защищая честь девушки, и что они на моей стороне и верят, что судьба будет ко мне благосклонна. Фелпсы, Поулсы, эр'-Кары, эр'Фьюгги, Штайнеры и еще два десятка благородных фамилий из тех, кто был не в ладах с эр’Гвидо, внезапно стали моими большими поклонниками.

Приходилось всех благодарить и заверять, как я тронут оказанной честью, хотя на душе скребли кошки. Ни один из них не пришел ко мне, когда я действительно нуждался в поддержке и меня освистывал весь зал суда.

Возле комнаты для сигар я увидел господина Винчесио Ацио из Комитета по гражданству, разговаривающего с высокой блондинкой в темно-вишневом бархатном платье. Я узнал Клариссу. Удивительно, что рядом с ней не было ее братцев.

Не желая, чтобы она меня видела, я пошел в обратном направлении, но меня окликнули. Это был высокий господин в дорогом смокинге и еще более дорогом пальто. Ухоженный, подтянутый, элегантный, с располагающим к себе открытым лицом. Лишь в его карих глазах был какой-то изъян, как это бывает у людей, пресыщенных жизнью и богатством.

— Чэр эр'Картиа. Извините, что без надлежащего представления, но я искал с вами встречи. Меня зовут Мишель Тревор.

Я узнал его голос. Именно он говорил с господином Ацио обо мне под окном особняка Катарины. Молодой человек из колонии, к которому благоволила чэра эр'Бархен.

— Я всего лишь хотел сказать, что восхищаюсь вашим мужеством и поступком. И всецело на вашей стороне.

От него едва ощутимо пахло лауданумом [29], и я понял, откуда этот неестественный блеск в глазах.

— Благодарю. Сколько вы на меня поставили? Секунду он выглядел ошеломленным, а затем рассмеялся:

— Как вы узнали?

— Все ставят. Азарт в крови граждан Рапгара. Уверен, вы не являетесь исключением.

— Разумеется, хотя жизнь в колонии несколько притупила мой задор. Я поставил достаточно, чтобы быть уверенным в вашей удаче.

— Ну что же. Я постараюсь оправдать доверие.

В этот момент я заметил в толпе девушку с каштановыми волосами. Она стояла ко мне вполоборота, совсем недалеко. Я увидел карминовые губы, а потом посмотрел прямо в голубые глаза Эрин. Мы оба были ошеломлены встречей и замерли. Затем она резко развернулась и направилась к выходу.

Я извинился перед Мишелем Тревором и поспешил за таинственной незнакомкой из «Девятого скорого». Людей было слишком много, бежать я не мог, так как это сразу бы привлекло внимание. То и дело в толпе мелькал каштановый завиток, но я нисколько не приблизился к Эрин.

Затем я и вовсе потерял ее, выскочил на лестницу, поспешил вниз, не слушая встревоженных вопросов Стэфана, не понимающего, что происходит. Внизу стоял контролер.

— Вы видели девушку? Каштановые волосы, голубые глаза, невысокая, в жакете и юбке серого цвета? Только что прошла здесь.

— Нет, чэр, — удивился тот. — Мимо меня никто не проходил уже минут двадцать. Все ждут финального боя.

Я выругался про себя и поспешил наверх, на ходу объясняя амнисам, что случилось. Был еще один коридор, от лестницы уводящий вправо. Я прошел его весь, но и здесь никого не обнаружил. Крошке Эрин, кем бы она ни была, вновь удалось скрыться.

— У нее просто какая-то способность растворяться в воздухе! — порядком раздосадованный, произнес я, возвращаясь обратно.

Я до сих пор видел изумленное и немного испуганное лицо и большие голубые глазищи беглянки.

— Ты уверен, что тебе не почудилось? — на всякий случай уточнил Стэфан.

— Разумеется. Иначе почему моя галлюцинация бросилась бежать сломя голову?

Я сожалел, что не догнал Эрин и не поговорил с ней.

— Если она здесь была, то искала только тебя, — сказал амнис.

Я отмел это «если» и заметил:

— Тогда очень странно, что, найдя меня, она бросилась прочь, словно я болен кровавой чумой или, и того хуже, Ночной Мясник.

Анхель напомнила мне, что у меня находится вещь Эрин.

— Вот только знает ли она об этом и так ли нужен ей платок? — хмыкнула моя трость.

— Раз она его украла у своего начальника и бросилась в бега, значит, он достаточно ценен, — произнес я.

В этот момент прогудела сирена, означающая начало последнего боя на Арене, где претендент должен встретиться с нынешним чемпионом. Галерея начала быстро пустеть. Я уже подошел к ложе Данте, когда меня окликнули, и я увидел чэру Алисию эр'Рашэ. Она шла ко мне, держа в руках большую деревянную шкатулку.

В последний год меня окружают привлекательные женщины — Шафья, Эрин, Бэсс, Алисия. Глядя на нее, я не мог не восхититься красотой юной лучэры. Сегодня на ней была амазонка для пеших прогулок — приталенный корсаж, блузка, длинная юбка, высокие сапоги, мужской галстук, перчатки и маленький цилиндр с вуалью. На шее девушки висел уже знакомый мне большой изумруд.

— Чэр эр'Картиа, здравствуйте, — приветливо сказала она. — Катарина верно подсказала мне, где вас можно найти.

— Здравствуйте, чэра. Удивлен встретить вас на играх.

— Я пришла только ради вас. Вот. Это вам. — Она, немного смущаясь, протянула мне шкатулку.

Та оказалась очень тяжелой. Чтобы открыть ее, пришлось прислонить трость к стене. Под пытливым взглядом зеленых глаз я поднял крышку.

— Это пистолеты моего отца, — поспешно сказала девушка, словно опасаясь, что я откажусь от ее дара. — Я хотела бы, чтобы они сегодня и… всегда были у вас.

Два черных матовых револьвера с пузатыми барабанами, стволами длиной в два с половиной дюйма и перламутровыми рукоятями покоились на темно-синем бархате. Судя по внешнему виду, оружие было в идеальном состоянии и к тому же сделано мастером. Даже мне, лучэру, малосведущему в оружейном мире, было видно, сколь точно пригнаны друг к другу детали. Здесь не было медной проволочной обмотки, компенсаторов и новомодных барабанов на электрические заряды, но пистолеты мне понравились сразу. Рядом с ними было выложено около тридцати патронов.

— Спасибо, чэра эр'Рашэ, я… тронут, — не зная, что еще сказать, произнес я.

— Это меньшее, чем я могла отплатить вам за то, что вы сделали для меня. И называйте меня, пожалуйста, Алисией.

Я улыбнулся, не обращая внимания на поднявшийся рев трибун, ознаменовавший начало боя.

— Тогда прошу вас о той же любезности. Называйте меня Тиль.

Она согласно кивнула.

— Где ваше место, Алисия?

— Катарина пригласила меня к себе в ложу. Она очень любезна.

— Позвольте вас проводить. — Я подал ей руку, и мы неспешно покинули галерею.

— Вы выглядите очень спокойным, — неожиданно произнесла девушка.

Я рассмеялся. Спокойным я себя совершенно не чувствовал, но переубеждать чэру не стал.

— Скажите, Тиль. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Как вы примирились с этим?

— Простите? — не понял я.

— Со смертью, — уточнила она.

Я был удивлен, что это интересует ее, но все же ответил:

— Я не примирился с ней. Примирение это невероятно, особенно для того, кто хочет жить вечно. О ней всегда помнишь, хоть и стараешься не вспоминать. Во всяком случае, большую часть дня. — Думаю, моя усмешка не понравилась бы даже мне.

— Я понимаю вас, — неожиданно серьезно ответила она. Я хотел поинтересоваться, что может понимать девушка, которой не исполнилось еще и двадцати и которая может прожить до двухсот, в таком зыбком понятии, как смерть, но не стал и на этом законил разговор. Проводил ее до ложи Катарины, а затем вернулся к Данте и с удивлением увидел здесь Талера.

Я поднял брови, и он тихо объяснил мне:

— Данте пригласил, было неудобно отказывать. Что это у тебя?

Талер заметил деревянную шкатулку. Я, зная, что это его порадует, протянул ему подарок Алисии. Он повернул брон-ювые защелки и зачарованно уставился на пистолеты:

— Всеединый! Это же «Лоттсы» семьдесят восьмого года выпуска! Откуда у тебя такие уникальные раритеты?!

— Только что подарила чэра эр'Рашэ.

Он присвистнул, с благоговением погладил перламутр.

— Какая работа! Их во всем мире не больше двухсот штук. И в прекрасном состоянии! Отличная убойная сила и точность. Жаль, конечно, что они не смогут работать с новомодными пулями, но это и не требуется. «Лотте» — гарантия качества. К тому же здесь усиленный патрон. Хочешь взять их?

— Если они действительно в хорошем состоянии.

Он взял один из пистолетов, откинул барабан, крутанул, быстро проверил спусковой крючок, курок, дуло. Поставил барабан на место, взвел курок, нажал на крючок.

— Отличный ход. Очень мягкий. Думаю, с ними все в порядке. Рекомендую взять их. Пули должны пробивать доски средней толщины навылет. Я посмотрю их еще?

Я кивнул и присоединился к Бэсс и Данте, занятым зрелищем.

— Ты пропустил все интересное, — укорил меня золотоволосый лучэр.

— Кто побеждает? — засуетился Стэфан.

— Крошка Ча. — Данте не испытывал никакого разочарования от потерянных денег. — Его машина оказалась совершенной.

Паровой гигант Крошки больше всего напоминал перекошенного горбуна высотой с приличное жилое здание. Одна рука у него оказалась оторвана, но зато вторая — тяжеленная, точно молот, долбила бойца Данте так, что гот, весь покрытый вмятинами, теряя листы обшивки, заклепки и детали, отступал. Трибуны бесновались, Бэсс наблюдала за всем этим с улыбкой. Я — со скукой.

Громыхающие груды металла топтались вокруг друг друга, исходя паром, плюясь кипятком и мутузя едва шевелящимися конечностями. Наконец Крошка Ча изловчился и дал своему противнику такого тумака, что у того из всех пробоин с воем повалил пар, а затем грудная клетка неуклюжего гиганта с грохотом лопнула, и пораженная машина упала на землю.

— Взорвался паровой котел, — прокомментировал Стэфан. — Вы в проигрыше, чэр.

— Ну и что с того, — рассмеялся Данте. — В следующий раз мне повезет гораздо больше.

Он посмотрел на часы и уже совсем другим тоном сказал мне:

— Пора.

Я потянулся, встал с кресла и первым вышел из ложи. Предстояло решить дело чести.

Глава 12. ДУЭЛЬ.

Дом Чести — неуютное четырехугольное трехэтажное сооружение с квадратом внутреннего двора — располагался в четверти мили от Арены, среди складских построек Гавани. Раньше он относился к предприятию ка-га, но затем его выкупили чэры и стали использовать для проведения дуэлей среди благородных. Прежде подобное выяснение отношений было гораздо более популярным, чем в нынешнее время, когда электрическая пуля гарантированно оставляла в тебе дыру величиной с кулак.

Дом Чести заменил приевшиеся «десять шагов». При современном оружии промазать с такого расстояния было достаточно трудно, и весь интерес сходил на нет. Все происходило слишком быстро, а гарантированный покойник появлялся прежде, чем кто-то из зрителей успевал налить себе шампанского. Поэтому Дом Чести подходил обществу много лучше.

— Сегодня аншлаг, — с иронией произнес Данте, разглядывая толпу благородных.

— Просто удивительно, какое замечательное скопление господ собралось здесь для того, чтобы посмотреть, кто сегодня умрет. — Я был более язвителен, чем он.

— Все любят запах крови, — сказала Бэсс, и ее слова сильно удивили молчавшего всю дорогу Талера.

Катарины не было. В последний момент мы на пару с Талером смогли уговорить ее отправиться домой. Рисах клятвенно обещал прислать ей фиоссу с сообщением, когда все завершится. Теперь муж Кат стоял рядом с бледной и встревоженной Алисией, что-то негромко говоря девушке.

Я увидел Витнерса на другом конце пустого пространства, недалеко от входа в Дом. Рядом с ним стояли его друзья и поклонники. На этот раз капитан был трезв, предельно сосредоточен и собран. Он явно готовился драться всерьез.

Возле чэра эр'Гвидо находилась Кларисса. Увидев нас, она приподняла юбку, чтобы та не касалась мокрой травы, и направилась ко мне. Я скрипнул зубами. Анхель вспыхнула от ярости. Вот уж кого она ненавидела сильнее всех. Поняв, что встречи не избежать, я попросил Талера:

— Оставь нас на пару минут. Я недолго.

— Ну твое дело, — сказал он, недружелюбно посмотрев на блондинку. — Поторопись. Пора начинать.

— Угу.

Он отошел в сторону, к Данте и Бэсс, а ко мне подошла Кларисса. Удивительно, но она почти не изменилась за все те годы, что мы не виделись. Разве что линия губ стала жестче, а в глазах появилось немного усталое выражение.

— Здравствуй, Тиль.

— Доброго дня, госпожа Манкинз.

Я знал, что через год после того, как меня упекли в одиночную камеру «Сел и Вышел», она вышла замуж за какого-то пожилого богатея, который умер через четыре года, оставив ей приличное состояние. С тех пор Кларисса играла роль светской львицы, не спеша второй раз связывать себя узами брака.

Ей явно было неприятно, что я обратился к ней не по имени.

— Я рада, что вся та история закончена, — неловко произнесла она.

— Благодарю, — сухо ответил я. — Я рад не меньше вас.

— Когда я узнала о дуэли… Хочу пожелать тебе удачи.

— Спасибо.

Она заглянула мне в глаза, не увидела там того, что ожидала, нахмурила тонкие выщипанные брови, но все же сказала:

— Возможно, потом, если все будет хорошо, мы найдем время, чтобы поговорить друг с другом.

— Не думаю, что это требуется, — возразил я.

— Что же, — вздохнула она, сцепив побелевшие пальцы. — Наверное, это справедливо. Но я хочу сказать, что мне жаль, что все так получилось. У меня не было выбора. Удачи тебе, Пересмешник.

Она ушла с удивительно ровной спиной, а я подумал, сколь жалкое это оправдание — не иметь выбора. Кларисса публично отказалась от меня и разорвала помолвку, а ее братья были среди тех свидетелей, что выступали на суде против меня. Они подтвердили, что я несколько раз ссорился с покойным Малькомом эр'Фавиа и вообще — тип, не заслуживающий доверия приличного общества.

Я поймал долгий, пристальный взгляд Алисии. Интересно, она в курсе нашей истории с Клар и что обо всем этом думает? Я вернулся к Данте, Талеру и Бэсс.

— Откуда здесь столько студентов? — поинтересовался я.

В толпе ожидающих было около пятидесяти молодых людей и девушек, по форменной одежде которых можно без труда было определить выходцев из университетов Маркальшту-ка и Кульштасса.

— Витнерс учился в Маркальштуке, — охотно пояснил мне Талер, еще ниже, чем обычно, нахлобучив на глаза вельветовую шляпу. — А господа из Кульштасса болеют за тебя, раз уж ты выпускник нашего славного учебного заведения. Они скинули в общий котел целую кучу фартов и поставили на твою победу. Насколько я слышал, старшему курсу нужны деньги, чтобы принять участие в международных спортивных соревнованиях по игре в мяч.

— Однако сегодня многие желают озолотиться за чей-нибудь счет, — усмехнулся я.

Мне было приятно, что пришел кто-то из моей альма-матер.

— Пора.

— Убей его, — внезапно очень жестко сказала Бэсс, сверкнув клыками, и Талер, наконец понявший, кто перед ним, с изумлением отшатнулся. — Убей прежде, чем он это сделает с тобой, Тиль.

Стэфан часто с иронией говорит, что в нашей жизни только три важные вещи. Первое — это доброта. Второе — это доброта. И третье — это тоже доброта. Но ни одна из этих важных вещей не ценится в Рапгаре.

Я направился к Витнерсу, следом шел Талер, несший пистолеты, и Данте, решивший составить мне компанию. Он мурлыкал под нос какую-то старинную песенку и улыбался загадочной улыбкой самого Всеединого.

— Она и вправду низшая? — спросил Талер, не удержавшись и оглянувшись на рыжеволосую девушку.

— Да. И орать об этом совершенно незачем, — промурлыкал Данте.

Когда мы поравнялись с Витнерсом, то обменялись холодными кивками. Его друзья быстро проверили мои пистолеты, то же самое сделал Талер с пистолетами капитана.

— Все в порядке, — сказал он, возвращая оружие владельцу и забирая наше. Затем тихо прошептал мне: — У него, в отличие от тебя, барабаны на семь зарядов. И часть пуль — электрические. Помни об этом.

— Все знают правила? — спросил друг Витнерса. — Вы входите в разные двери по сигналу и сближаетесь. Запрещено пользоваться Обликом и Атрибутом. Никаких амнисов. Восемнадцать зарядов у каждого. Если у вас кончатся патроны, остаетесь ждать на месте, пока вас не найдет противник. Он будет решать вашу судьбу. Хочу еще раз обратить внимание, что убивать друг друга совершенно не обязательно.

— Это уже решать мне и чэру эр'Картиа, — сказал Витнерс, зловеще улыбнувшись из-под пшеничных усов.

— Я бы предложил вам примириться и решить все вопросы здесь, без помощи пистолетов, — глухо, словно из могилы, сказал Талер.

— Охотно. — Мой противник взял в руку один пистолет, а второй засунул за пояс- Публичных извинений от чэра эр'Картиа мне будет вполне достаточно. На таких условиях я готов забрать вызов обратно.

— К сожалению, это невозможно, — равнодушно ответил я. — Я продолжаю считать, что поступил верно, не позволив вам ударить девушку. Здесь не за что извиняться.

— Тогда я вас убью.

— В отличие от вас, капитан, я уже мертв. Мне нечего терять. А вам?

Он не нашелся что ответить и обратился к секундантам:

— Давайте поскорее начнем.

Я снял плащ и пиджак, решив, что в сорочке и жилете мне будет удобнее. Подумал избавиться от бабочки, но после недолгого колебания оставил ее и шляпу на голове. Убрал шесть патронов в карман брюк, отдал Стэфана и Анхель Данте и взял в руки по пистолету, еще раз проверив заряды в барабанах.

— Готовы? — спросил Талер у нас. Мы кивнули.

Витнерс направился к дальней двери, находящейся на противоположном конце здания. Один из его друзей остался в поле общей видимости, встав на углу, чтобы подать сигнал.

— Очень жаль, что я не могу пойти вместо тебя, — сказал Талер и шмыгнул носом. Думаю, тогда Витнерс умер бы довольно быстро.

— Не волнуйся за меня, старина.

— Пожалуйста, будь осторожен! — попросила меня великая молчунья Анхель.

— У меня нет в планах сегодня получить свободу, — поддержал ее Стэфан.

Данте весело подмигнул. Он явно считал меня бессмертным.

Подали сигнал, я оглянулся последний раз на толпу зрителей, увидел, что бледная Алисия подняла руку, желая мне удачи, улыбнулся ей и, толкнув плечом рассохшуюся дверь, вошел в Дом Чести.

Пальцы, ладони, запястья лизнуло холодом. Я зашипел от неожиданности, но быстро понял, что происходит, даже не снимая перчаток. Тонкие черные линии, бегущие по моим ладоням, налились красным огнем. Магия, заключенная в стенах здания, блокировала мою возможность использовать Облик и Атрибут.

Покалывание быстро покидало пальцы, через несколько секунд я уже мог спокойно владеть обеими руками, поэтому, не колеблясь, двинулся направо, понимая, что находиться возле входа — это значит обнаружить себя раньше времени. Стены здесь были обклеены неряшливыми обоями в широкую вертикальную полоску темно-зеленого цвета. Кое-где висели небольшие картины в темных грубых рамах, сильно выцветшие и поврежденные временем.

Пустые дверные проемы справа и слева вели в комнаты с грязными окнами. В некоторых помещениях была скудная мебель, в других — лишь пыль и паутина.

Я, в отличие от Витнерса, много раз здесь бывавшего, не был знаком с планом дома и понимал, насколько быстро может передвигаться капитан, чтобы застать меня врасплох. Поэтому спешил, не желая, чтобы тот оббежал дом по кругу и зашел мне за спину, Я уже понял, что центральный коридор первого этажа тянется через все здание и является главной дорогой.

Как только я увидел лестницу, старую, рассохшуюся, с отсутствующими перилами, ведущую на следующий этаж, сразу решил, что заберусь выше. Я начал подниматься, внутренне морщась от того, как сильно подо мной скрипят ступени. Здесь был точно такой же коридор, но гораздо темнее, только на стенах горели газовые рожки. Я проигнорировал это направление и двинулся через сквозные комнаты, все дальше и дальше углубляясь в сердце здания.

Кроме своего дыхания и редкого стона половиц под ногами, я не слышал больше ничего. Очень надеюсь, что Витнерс не затаился в ожидании меня, иначе я буду блуждать по дому до бесконечности.

Дважды я видел в стенах следы от пуль и один раз темное пятно на полу. Кто-то проиграл свою дуэль.

Вдали послышался приглушенный ровный гул. Я остановился, прислушался, пытаясь понять, что это такое, двинулся в том направлении, удивляясь, как уцелела на столе ваза из красной керамики, но быстро понял, что допускаю ошибку. Звук явно издавала какая-то машина, и делать возле нее мне было совершенно нечего. Рядом с этим местом я не услышу, даже если ко мне подойдет гремящее чудовище Крошки Ча, не говоря уже об обычном человеке.

Я свернул, проигнорировав лестницы, уводящие на другие этажи, и прошел это крыло насквозь, остановившись перед окном, выходящим во внутренний двор. Здесь властвовал густой туман — явно очередная шутка магии, сквозь который едва проглядывало противоположное крыло здания.

Сам двор был квадратным, с двумя росшими здесь, усеянными темно-бордовыми ягодами рябинами и неработающим фонтаном, засыпанным листьями и мусором. Было бы здорово, если бы Витнерс оказался на улице, но чуда не произошло.

Мне следовало решить, как поступать дальше — искать капитана или ждать, когда он сам меня найдет. В принципе мы не были ограничены временем и могли блуждать среди этих коридоров и комнат хоть до бесконечности. Последнего мне совершенно не хотелось. Все-таки в старых дуэлях был один неоспоримый плюс — ровно за минуту судьба решает, жить тебе или умереть. Здесь же «приговор» может быть оттянут на несколько часов.

Через десять минут я услышал, как наверху тихо скрипнули дверные петли, и остановился, задрав голову, держа оба пистолета наготове. Пол между этажами был тонкий — доски, положенные на балки и кое-как прибитые гвоздями. Надо мной раздались шаги, и я выстрелил в потолок из каждого пистолета.

Отдача у этих «Лоттс» была совсем небольшой, а вот гремели они, как створки, упавшие с Княжеских усыпальниц. В потолке появились две дырки, и в то же мгновение пришел ответ.

Он здорово стрелял, этот Витнерс, ориентируясь на звук и не боясь, что я его задену. Первая пуля едва не попала мне в голову, я отпрыгнул в сторону, и еще три прошли, отставая от меня всего лишь на мгновение. Я вновь нажал на спусковой крючок, впрочем не надеясь его задеть, просто чтобы на миг отвлечь, бросился прочь, прижался к стене. Он удивленно ругнулся, и наступила тишина. Сизый дым медленно расползался по комнате, щекотал мне ноздри едкой вонью. Моя спина была влажной от пота. Я, направив дула пистолетов вверх, ждал хоть какого-то знака. Так прошла минута.

— А ты далеко не прост, эр'Картиа! — наконец крикнул мой противник.

Я не стал больше стрелять. Раз говорит, значит, уверен, что я его не достану, и просто вынуждает себя обнаружить. У меня возникла мысль снять туфли, чтобы быть более бесшумным на столь скрипучем полу, но я от нее тут же отказался: при таком количестве заноз, что находятся в необструганных досках, я начну хромать уже через две комнаты.

Стараясь вести себя как можно тише и помня, что Витнерс выше меня на один уровень, я отправился на поиски лестницы. Найдя ее в дальнем конце коридора, каждую секунду останавливаясь и вслушиваясь в тишину старого дома, я начал медленно подниматься по ступеням. Когда моя голова показалась над лестничным пролетом, грохнул выстрел, и голубой росчерк электрической пули едва меня не достал. Спасло лишь то, что противник поторопился.

Я нырнул вниз, кубарем скатился по ступеням, всадил в потолок две пули, и мы сравняли счет по количеству потраченных патронов. Я с раздражением начал понимать, что, судя по всему, эта игра все-таки затянется на неопределенный срок.

Мы кружили по особняку больше часа, не сделав ни единого выстрела. Я перезарядил пистолеты, размышляя, где теперь искать Витнерса. Наша игра в прятки зашла слишком далеко, и в итоге мы потеряли друг друга. Я исследовал все крыло, но капитана не нашел. Кажется, после стрельбы на лестнице мы пошли в разные стороны.

Я выглянул во двор, все такой же туманный, как прежде. Он оставался тихим, угрюмым и пустынным. Я не рискнул его пересекать, опасаясь, что стану легкой добычей, если мой противник прячется где-то возле окна. Коридор здесь был прост до невозможности — набитая на стены фанера, в одном месте украшенная отпечатком окровавленной ладони.

Оказавшись в следующем крыле, где в небольшом зале до сих пор еще висела покрытая вековым слоем пыли, наполовину разбитая свечная люстра прошлого века, я услышал шорох справа, вскинул пистолеты, но это была всего лишь кошка, заглянувшая сюда в поиске крыс. Худющая и серая, она настороженно посмотрела на меня желтыми, словно настольная лампа, глазами, стегнула по воздуху хвостом и неохотно уступила мне дорогу, скрывшись в полутемном коридоре, ведущем вниз, в подвал, — сегодня она явно пришла за чьей-то другой душой.

По сути дела, в своем нынешнем положении лучэра, живущего в долг, я должен панически бояться кошек и всего, что с ними связано. Но ничего такого нет у меня и в помине. Разве что великое любопытство да большое уважение к этим мелким изящным созданиям.

Она ушла вниз, я поднялся на самый высокий, третий этаж, где в комнатах не было не только мебели, но даже мусора, зато почти каждая дверь была изрешечена пулевыми отверстиями. Выглянув в окно, я увидел метнувшегося через двор Витнерса, но прежде чем успел выстрелить, он уже скрылся в том крыле, где я находился. Осталось лишь спуститься и решить, кого из нас вынесут вперед ногами.

Проклятые дуэли Рапгара! В этом городе все и всегда вверх тормашками. Я удивлен, почему никто не придумал дать нам в руки с капитаном рогатки, посадить его на крышу дома где-нибудь в Кошачьем уголке, а меня в Янтаре и заставить пулять друг в друга камешками величиной с горох. Выиграет тот, кто быстрее умрет от скуки.

Перекрестив вытянутые руки, я начал спуск, стараясь держать в поле видимости коридор и заглядывая в каждую комнату по дороге, рискуя в любое мгновение схлопотать пулю. Я подавил бурлящее во мне раздражение, стараясь оставаться сосредоточенным и спокойным. Кажется, моя одежда насквозь пропиталась потом.

Мы встретились, войдя через разные двери в большой бальный зал, заваленный старой мебелью, и тут же открыли пальбу. В отличие от него, я стрелял сразу с двух рук, но поспешил, не успев нормально прицелиться, и одна пуля прошла возле его правого уха, а другая возле левого, благополучно избежав встречи с головой.

Капитан резко присел, стреляя в движении, и моя шляпа слетела с головы. Я метнулся в сторону, вторая пуля голубым росчерком прошла далеко мимо меня, третья едва не попала мне в колено. Два моих следующих выстрела также ушли в молоко.

При том, что мы мазали, словно слепые, стоило отметить, что Витнерс стрелял все-таки лучше меня. Мой бок обожгло, я метнулся за шкаф, пуля с глухим стуком ударила в плотную деревянную стенку, расщепив доску, покрытую старым облезающим лаком.

Я убрал один из пистолетов за пояс, быстро приложил освободившуюся руку к левому боку, посмотрел на кровь, оставшуюся на перчатке. Повезло. Глубокая царапина. Прошло по касательной, оставив после себя борозду в коже и испортив мою одежду. Ерунда. С моей регенерацией уже к ночи от этого недоразумения не останется и следа.

Бах!

Электрический росчерк пробил шкаф насквозь, по счастью не задев меня. Решив не рисковать, я выскочил из-за укрытия, выстрелив наугад, просто для того, чтобы он отвлекся. «Нырнул» на пол, вновь избежав смерти. Проехав на животе три фута, я перевернул стол, скрывшись за крышкой. Все так же лежа высунулся с другой стороны и сосредоточенно избавился от трех оставшихся в барабане патронов, метя по ящику, за которым скрывался Витнерс.

Поменяв пистолет, обдирая колени и ладони, я вновь переместился, и от двух голубых росчерков электричества над моей головой волосы встали дыбом. Зал заполнил пороховой дым, он щекотал ноздри, раздражал глаза и ухудшал видимость.

Находясь под надежной защитой груды досок, я сунул руку в карман и застонал. С этой беготней и акробатическими трюками я потерял оставшийся патрон, и у меня осталось лишь всего четыре выстрела. Впрочем, если я не ошибаюсь, у Витнерса их было три.

Я услышал, как по полу зазвенели гильзы — он перезаряжал барабан, и пошел вперед, на звук, прицелившись в перевернутый комод, за которым скрывался противник.

Бах! Бах! Бах! Бах! Бах!

Все произошло настолько быстро, что проверить, сколько осталось во мне дырок, я догадался лишь через несколько секунд. К моему удивлению — ни одной, хотя стреляли мы друг в друга с расстояния не более семидесяти футов.

В ушах все еще звенело от грохота выстрелов, сердце колотилось. Я обошел укрытие-ящик по кругу, не спеша опускать оружие. Капитан сидел на полу, прислонившись к стене, и на его груди, слева, чуть ниже плеча, быстро расплывалось красное пятно. Я все-таки попал в него.

Темное око пистолета смотрело мне прямо в лицо. Витнерс нажал на спусковой крючок, барабан крутанулся, курок сухо щелкнул.

— Ваши патроны кончились, господин капитан, — тихо произнес я.

Мой противник рассмеялся сухим злым смехом и отбросил бесполезный пистолет в сторону.

— Не тяните, чэр. — Лицо у него из-за боли и осознания того, что случится, было бледно-салатового цвета. — Возмездие в вашем лице меня настигло.

Я прицелился ему в лоб, думая, что возмездие в некоторых случаях совершенно неважно. Так же, как важнее не жизнь и не смерть, а то новое, что мы создаем. А что создал я? Ничего. За мной всегда одна лишь пустота.

Глава 13. НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ.

— Это было ошибкой, — негромко сказал мне Талер, глядя из окна закрытой повозки.

Над Рапгаром кружился, поливая улицу за улицей, мелкий, холодный, осенний дождь. Были ранние сумерки, и солнце уже скатывалось на запад под слоем туч, даже не окрасив напоследок бледными лучами дымы фабричных районов. Сегодня над городом не было привычного для всех жителей безумного «северного сияния» прогресса. Ночь обещала быть темной, неуютной, промозглой и очень влажной. Самое время для того, чтобы Ночной Мясник подхватил хорошую простуду.

— Лучшие уроки мы получаем, совершая ошибки, — наконец произнес я. — Вместо того чтобы критиковать, мог бы порадоваться, что я жив.

Он, как всегда нескладный и тощий, посмотрел на меня из-под надвинутой на глаза шляпы:

— Я радуюсь, Пересмешник. Можешь мне поверить. Но как отзовется в будущем твой поступок — предсказать не могу.

Царапина под пиджаком все еще саднила, но я старался забыть о ней:

— Вот уж это точно, предсказания — не твоя работа. Для них есть безумный пророк из района Иных.

Стэфан неодобрительно вздохнул, но в нашу беседу вмешиваться не стал, за что я был ему благодарен.

— Все-таки почему ты оставил его в живых? — Талера раздирало любопытство.

— Ну это еще неизвестно, — ответил я. — Пуля пробила верхушку легкого, если в больнице Трех Звезд его не залатают, он еще может умереть.

— Ты же прекрасно понимаешь, что ничего с ним не будет. Кровопотеря небольшая, его вовремя доставят к врачу. Можешь быть уверен. Что там между вами произошло?

— Ничего, кроме того, что мы с переменным успехом пытались продырявить друг друга. Просто я не считаю, что человек должен умирать из-за своих глупых и опрометчивых поступков.

— Ты настоящий святой, — пробормотал Стэфан. Анхель попросила его заткнуться. Она, в отличие от моей кровожадной трости, сегодня была более гуманна и просто радовалась, что я вышел из Дома Чести самостоятельно, а не был вынесен ногами вперед.

Талер держал на коленях коробку с моими новыми пистолетами, а я вспомнил облегчение на лице Алисии, когда вышел на улицу. Девушка до сих пор считала себя виноватой из-за того, что произошла дуэль.

— Послушай! — Я привлек внимание Талера, который вновь прижался носом к стеклу. — Ты что-нибудь знаешь о чэре эр'Рашэ?

Он тонко улыбнулся:

— Только то, что говорила Катарина однажды за чаем. Девушка из вполне состоятельной семьи, но не так богата, как, к примеру, ты или Гальвирры. Положение в обществе, но не слишком серьезные связи. Ее отец был человеком, мать из старого рода Рашэ. Про нее я вообще ничего не слышал. А отец ее погиб около полутора или двух лет назад.

— Погиб? — нахмурился я. — Я думал, что он просто умер.

— Нет. Погиб. Подробностей почти нет, ты же знаешь Скваген-жольц. Если у них получается, то газеты остаются без еды. Просто мне известно, что он убит во время ограбления. Он был преподавателем в Маркальштуке. Что-то связанное с историей Рапгара, старыми верованиями и религиями. Кто-то покусился на его коллекцию книг. Жандармы так и не нашли преступников.

— Я не знал.

— Еще бы! Ты тогда проводил последние месяцы в «Сел и Вышел».

Я хмыкнул, дав понять, что и сам все прекрасно помню, с удовлетворением осознал, что мы почти добрались до моего логова. Коляска ехала по Оллу, и до дома оставалось меньше квартала. Очень хотелось спать, но я счел вежливым накормить вечно голодного Талера, прежде чем он отправится в свою тесную нору. Разумеется, он не стал отказываться.

Расплатившись с извозчиком, мы, под зорким взглядом чэры эр'Тавиа, подошли к двери моего дома. На этот раз на крыльце не было ничего, кроме вырванной с корнем фиалки и стеклышка от пенсне. Большой прогресс, учитывая то, что раньше мне поставляли дохлых крыс и обглоданные цыплячьи ножки.

— Добрый вечер, чэр, — сказал Бласетт, впуская нас в холл. — Добрый вечер, господин Талер.

По лицу дворецкого было видно, что он совсем не удивлен, что я вернулся целым и невредимым. Это означало только одно — какая-то разговорчивая фиосса принесла ему новость на хвосте. Уверен, что Бласетт, как и многие другие, решил поиграть на ставках.

— Полли просит вам передать, что ужин уже готов. — Он принял от меня пиджак, невозмутимо посмотрев на темное пятно крови на моем жилете.

— Замечательно! — Талер лучился энтузиазмом. — Я голоден как волк.

— Накрывай в обеденной зале, — сказал я слуге и обратился к Талеру: — Налей себе что-нибудь. Я скоро.

Он отказался отдать набитый оружием плащ дворецкому и радостно осклабился. Разумеется, не потому что ему позволили выпить. Талер с алкоголем дружит не слишком крепко. При его телосложении пара стаканов виски доставляет ему больше хлопот, чем удовольствия. Сейчас мой друг радуется тому, что останется без присмотра и может наведаться в Охотничью комнату. Я не стал ему портить удовольствие и просить, чтобы он не трогал старые кремневые ружья. Все равно это не принесет никакой пользы, и поднялся к себе в спальню, встретив по дороге Шафью.

Магарка лучезарно мне улыбнулась, опустила глаза и, ничего не сказав, прошла мимо, но я знал, что она рада моему возвращению. За то время, что она живет в моем доме, мы здорово научились понимать друг друга, не произнося ни слова.

— Я намереваюсь выспаться, — безапелляционно заявил мне Стэфан. — Сегодня был просто ужасный день. Хорошо, что мы все смогли его пережить.

Анхель тоже устала, так что я оставил их наедине друг с другом, переоделся и направился в обеденную залу. Талер, бесцеремонно бросив плащ на стол, возился с мушкетоном, на который он поглядывает все эти годы и клянчит в качестве подарка на День Пришествия Всеединого.

— Пока ты ходил, приехал посыльный от Данте, — сказал он, склонив голову над спусковым механизмом. — Привез пять бутылок кальвадоса.

— Это меньшее, что он мог сделать, выиграв сегодня кучу денег, — улыбнулся я.

Большая корзина с бутылками, каждая из которых была спрятана в цилиндрическую коробку из северного дуба, стояла в углу. Со своего места я прекрасно видел вбитые в дерево буквы из чистого золота. «Яблоневый сад». Дороже в этом мире кальвадоса просто нет. Тысяча фартов за бутылку — даже больше, чем состояние. Некоторые чиновники не получают столько и за два года, а старина Данте без проблем тратит на алкоголь и большие суммы.

— Читал сегодня газеты? — Талер все еще возился с мушкетоном.

— Да.

— «Срочные новости»?

— Нет. Ты же знаешь, что я крайне редко ее покупаю. Они взяли моду пережаривать факты. К тому же здесь еще и личная неприязнь.

Когда надо мной был суд, именно «Срочные новости» не оставили от моей репутации камня на камне.

— Пишут, что война все-таки будет. Шейх Малозана вы вел в Срединное море несколько казематных броненосцев.

— Все-таки решился?

— Ну у него нет выбора, иначе какой он шейх? Потеряет хватку и покажет себя слабым, так его прирежет собственный брат или сын, чтобы занять павлиний трон и хрустальный гарем. У них, на Востоке, с этим все быстро. К тому же терять Кирус Малозан не желает.

— Значит, в скором времени жди стрельбы.

— Угу. — Он облизал губы. — Я вот подумал… Только не смейся. Наверное, запишусь в армию.

Я нахмурился, внимательно посмотрел на него:

— Хотелось бы узнать причину этого решения. Он задумался, вздохнул, отложил ружье в сторону:

— Почему бы и нет? Мне до смерти надоел Рапгар.

— Угу. В увеселительной поездке на фронт ключевое слово — смерть. Можешь поверить, Двухвостая кошка рыскает там повсюду. Не то чтобы я боялся умереть сам, но хоть это и звучит несколько эгоистично, мне не нравится, когда умирают мои друзья.

— Ну Двухвостая — это у вас, лучэров. У людей гораздо менее приятный образ — старуха с косой. — Он невесело улыбнулся. — Меня действительно ничего здесь не держит, Пересмешник. Ни семьи, ни дома как такового. Даже любимая работа давно не в радость. Хочу перемен в этой жизни. Мне тридцать. Пора хоть что-то менять.

— Ты считаешь, что война — это лучшая возможность для перемен?

Он задумался, прикусил губу и в сомнении взъерошил свои длинные непослушные каштановые волосы:

— Кажется, в моем случае это так. Уверен, что армии нужны хорошие стрелки. Да и инструкторы по стрельбе им тоже не помешают.

— Думаю, они как-нибудь справились бы без тебя. Впрочем, я не имею права тебя отговаривать. Ты взрослый человек, решаешь сам. Единственное, что хочу тебе сказать, — подумай о том, что скажет Кат. Она ведь с ума сойдет, когда узнает.

Его уши стали красными, и он пробормотал:

— Катарина всегда принимала всякие пустяки близко к сердцу.

— Вот только я не уверен, что она относит тебя к категории пустяков. Просто я хочу тебя предупредить, что на этот раз тебе придется с ней объясняться без моей помощи. Не желаю видеть ее слез.

— Я не собирался перекладывать на тебя такую ответственность. Разумеется, когда придет время, я с ней поговорю.

— Надеюсь, это время не придет и все ограничится грозными заявлениями. Никакая черная жижа не стоит гибели тысяч живых существ.

Вошла Шафья с подносом, и мы временно закрыли эту тему. Когда девушка поставила перед Талером тарелку с бараньими ребрышками в меду, шафране и базилике, внизу сухо грохнуло, в серванте задребезжал хрусталь, а я от неожиданности пролил себе на рубашку соус.

— Что за…?! — воскликнул я, вскакивая с места.

В холле раздраженно завыла стафия, кто-то завопил от ужаса, раздались тихие хлопки, а затем настолько низкий звук, что у меня заныли все кости.

— Не высовывайся! — приказным тоном сказал мне Талер. — Там стреляют.

— Что?!

— У них на пистолетах глушители звука. Мы их разработали только два месяца назад. Я такой выстрел узнаю с закрытыми глазами.

— Шафья! Иди в ту комнату. Спрячься. Закрой за собой дверь и не открывай, пока я тебе не скажу.

Девушка заколебалась:

— Внизу Полли. Я должна ей помочь, саил.

— У Полли, в отличие от тебя, два сердца, сковородка и скалка. На кухню к ней никто не сунется. С ней Эстер. Спрячься!

Она яростно сверкнула глазами, несогласная с моим приказом, но послушалась и, подхватив со стола десертный нож, убежала. Талер вытащил из карманов болоньевого плаща оружие, кинул мне короткоствольный револьвер и коробку патронов.

Опять раздались приглушенные хлопки, загрохотало на лестнице, я высунулся в коридор, заметил Бласетта, крикнул, привлекая его внимание. Увидел, что за ним бежит человек в капюшоне и с пистолетом в руке, выстрелил без всяких колебаний, попал, и тот покатился по ступеням вниз, скрывшись с моих глаз.

— Эстер разорвала одного, но затем что-то произошло, и ее заковало в клетку, чэр, — скороговоркой сказал запыхавшийся дворецкий.

— Ненавижу магов! — прорычал Талер. — Вот и вся польза от стафии! Сколько их там?

— Восемь. Или девять, господин.

Он кивнул и с мрачным видом засыпал в дуло мушкетона сияющие голубым бусины электрической картечи. Я не препятствовал.

— Хотел бы я знать, кто они такие и что им надо, — процедил мой друг.

— У них красные колпаки, господин, — тут же отозвался Бласетт, которого мы отправили под стол. — Боюсь, что это именно те, кто их обычно носит.

Я тут же вспомнил Эрин, ее желтый платок и мага, создавшего светлячков. Кажется, господа, также, как и я, разыскивающие девушку, решили вернуться, и на этот раз их намерения были гораздо серьезнее, чем банальное запугивание.

— Держи коридор! — сказал я Талеру. — Мне надо добраться до кабинета.

Он кивнул, хищно осклабившись. Я выскочил из залы и тут же рухнул на пол, потому что по лестнице поднялись трое и раздалось хаотичное «Хлоп! Хлоп!». Выстрелы из их пистолетов больше напоминали детские хлопки в ладоши.

— Не поднимай головы! — рявкнул где-то за моей спиной Талер, а затем громыхнула маленькая пушка.

Около двадцати голубых росчерков рассекли коридор, словно рассерженные пчелы, врезались в стрелков, превратив их в кровавые ошметки плоти, и продырявили стену, разворотив декоративные деревянные панели и портрет моего далекого предка. Помещение стало быстро заволакивать дымом. Мушкетон в руках Талера исходил им, словно фабричная труба Пепелка. Решив, что все разговоры о порче имущества можно отложить на более позднее время, я бросился к кабинету.

Он находился в противоположном конце здания, и мне следовало преодолеть П-образный коридор из конца в конец, а также еще одну лестницу. По пути я заскочил в спальню.

— Что, забери тебя Всеединый, творится в твоем доме?! — сразу же заорал Стэфан.

— Позже! — буркнул я ему, хватая со стола подобравшуюся Анхель.

— Эй! Возьми меня! — возмутился амнис.

Но я предпочел трости пистолет и выскочил обратно в коридор, не слушая его проклятий. Позади меня, заглушенные расстоянием, раздались четыре выстрела. Талер продолжал оборонять лестницу. Мой особняк каким-то немыслимым образом превратился в тир, где бегали живые мишени.

— Впереди! — предупредила меня Анхель, которая всегда в случае опасности предпочитала общаться напрямую, с помощью слов, а не посредством эмоций.

Хлоп! Хлоп!

Пули разбили вазу из белого фарфора, на которой синими узорами была изображена старая история о том, как Всеединый раздавал своим потомкам Атрибуты. Я нырнул в комнату для слуг и разрядил в спрятавшегося за углом противника все патроны. Зубами разорвал коробку, просыпав часть содержимого на пол, откинул барабан, крутанул его, заставляя пустые латунные гильзы беззвучно упасть на ковер. Перезарядил, взвел курок, принял Облик и вышел из-за укрытия.

Этот умник, решив, что, раз я больше не стреляю, значит, у меня кончились патроны, крался вдоль стены, вытягивая шею и зыркая сквозь прорези алого колпака. Я еще успел подумать, как он хоть что-то видит, а затем поднес пистолет к его виску и нажал на спусковой крючок. Все, что было в этой пустой голове, решившей забраться в дом чэра, оказалось на моих любимых обоях.

Время моего Облика подошло к концу, я забрал из руки мертвеца револьвер — обмотанное медной проволокой чудовище с толстым круглым стволом, на котором был прикручен чудовищный агрегат, больше всего похожий на механическую пиявку, здорово насосавшуюся крови.

Выстрелы Талера в этой части особняка были едва слышны. Зато я услышал раздраженный разговор в библиотеке, примыкающей к моему кабинету. Не знаю, на что рассчитывали эти умники. Комнат в доме много, и, чтобы обыскать их все сверху донизу, требуется несколько часов.

Я подошел к застекленной двери, заглянул в помещение. Двое мужчин, которым хватило ума избавиться от колпаков, сбрасывали с полки книги.

— Иди к двери и стой там! Кому я сказал! — бросил один. Второй, пререкаясь, двинулся ко мне, заглянул в коридор через стекло, и последнее, что он увидел, было дуло моего пистолета.

Хлоп! Хлоп! Трофейное оружие чихнуло и плюнуло свинцом ему в лицо.

Анхель испытала от случившегося большое моральное удовлетворение.

Хлоп! Хлоп! Хлоп! Я тем временем стрелял сквозь проем, лишенный стекла, во второго противника.

Он свалился со стремянки, но все еще пытался дотянуться до выроненного револьвера. Я не стал говорить ему, что он нарушил пределы частной собственности, это было слишком картинно и банально. Выстрелив человеку в лоб, я отбросил свой разряженный пистолет и поднял его оружие.

Возможно, кому-то покажется, что я слишком жесток и безжалостен, но не вижу причин церемониться с теми, кто ворвался в мою обитель и пытается убить меня, моих друзей и тех, кто живет в моем доме. В такие моменты я предпочитаю забыть о цивилизованности и гуманности до той поры, пока не исчезнет опасность.

Там, откуда я пришел, все еще стреляли. Од-ин раз грохнул мушкетон, и я даже думать не хотел, во что электрическая картечь превратила стены моего дома. Оставалось радоваться, что Талер все еще жив и не сдает позиции, а эти олухи не спешат обойти его по другой лестнице и зайти с тыла. Бласетт явно ошибся, и чужаков в доме гораздо больше девяти человек.

Влетев в кабинет, я подскочил к письменному столу, выдвинул верхний ящик и взял платок Эрин.

— Опасность! — предупредила меня Анхель, но было уже поздно.

Я услышал, как взвели курок, и хриплый голос сказал мне:

— Брось пистолет.

Красный колпак стоял в дверях, направив на меня оружие.

— Брось! Ну?!

Я с неохотой исполнил приказ.

— А теперь положи на стол эту желтую тряпку и отойди в сторону.

Я как раз подумывал принять Облик, когда у меня над плечом пролетела серебристая молния, за ней другая. Первая оторвала человеку руку, вторая разворотила ему грудь и отбросила в коридор. В ушах стоял мелодичный звон, в воздухе, медленно растворяясь, расплывались следы от пролетевших пуль. Стекло в окне не разлетелось вдребезги, но в местах попадания в него остались две большие дыры с оплавленными, вывернутыми «розочкой» краями.

Я бросил мимолетный взгляд на своего спасителя, проследив за траекторией выстрелов. Полковник МакДрагдал стоял на балконе своего особняка. Его грузная фигура была ос вешена светом, льющимся изокон. Он махнул мне рукой, я махнул в ответ, радуясь, что старикан вернулся домой на неделю раньше, чем планировалось.

Отвлекшись, он прилип к здоровенному ружью на чудовищной треноге, направил его дуло куда-то вниз, и ночь пронзил еще один серебристый росчерк. Я между тем убрат платок, поднял брошенный пистолет, взяв Анхель в левую руку. Следовало вернуться и помочь Талеру.

Я решил, что недурно было бы зайти к гостям с тыла, и осторожно спустился по лестнице в полутемный зал предков. Здесь один бандит рылся в комоде, не обращая внимания на пальбу, доносящуюся из холла. Он почувствовал мое присутствие, резко развернулся, я принял Облик, но не тут-то было.

Человек взмахнул рукой, окутав меня какой-то пыльютак, что я тут же засиял, словно фонарь, став видимым. Он отпрыгнул в сторону, разрывая расстояние между нами, а затем сделал еще один шаг и прошел сквозь стену, оказавшись на улице. Если для него эта преграда была сделанной словно из воздуха, то для меня она оказалась непреодолимой.

Стряхивая с одежды и волос фосфоресцирующую дрянь, я желал проклятому магу застрять где-нибудь между кирпичами. Послышались свистки жандармов.

— Давно пора, — пробурчал я.

В холле больше не было слышно выстрелов, я заглянул туда и увидел лишь мертвецов да Эстер, запертую в сияющую паутину невидимой клетки. Вид у стафии был такой, словно ее облили водой, а затем мгновенно заморозили. Я обошел ее по кругу, решив пока оставить все как есть, добрался до лестницы и крикнул:

— Талер! Вы живы?! Они, кажется, убрались!

— Да! Все в порядке! Я ранил и скрутил одного! — донесся сверху его голос.

Я в три счета оказался наверху, перепрыгнул через нескольких покойников и увидел связанного скатертью, раненного в живот человека в красном колпаке. Всклокоченный Талер стоял над ним, держа его на прицеле.

Я внимательно посмотрел на пленника, переглянулся с приятелем. Мы поняли друг друга без слов — с такой раной, даже несмотря на то, что крови почти не было, человек не протянет и получаса. Решение у меня созрело мгновенно.

— Бласетт! — крикнул я. — Пожалуйста, вылези из-под стола и встреть господ жандармов внизу. Скажи им, что уцелевшие сбежали. Скорее всего, через ограду кладбища Невинных душ. Будь добр настоять, чтобы они продолжили преследование. А затем проверь, как дела у Полли.

— Хорошо, чэр, — сказал бледный дворецкий, выбираясь из укрытия.

Я, не особо церемонясь, взял умирающего за шиворот и, не обращая внимания на его стоны, поволок подальше от свидетелей, затащил в ближайшую гостевую спальню и сорвал с его головы колпак, закрывающий лицо.

— А, старый знакомый, — протянул я, узнав иенальца из трамвая. — Наша третья встреча сложилась неудачно для тебя. Я задам несколько вопросов, и ты мне на них ответишь.

Он в ответ, несмотря на ранение и крайне отвратительное самочувствие, предложил мне заняться развратными действиями с каким-нибудь скангером, а еще лучше — вызвать врача и принести виски.

Вел он себя нагло, невоспитанно и совсем не так, как полагается человеку, чувствующему свою вину за то, что он влез в чужой дом и собирался убить жильцов. Лично я не испытывал к нему никакой жалости.

Мой дядюшка неоднократно повторял, что боль — самая динамичная и эффективная форма допроса. В этом Старый Лис знал толк, уж можете мне поверить. Время поджимало, так что я вытащил Анхель и воткнул кривой стальной коготь ему в бедро. Он охнул, застонал и тут же, взяв себя в руки, сказал:

— Насмешил, чэр! Комариный уку…

— Боль! — произнес я, не слушая его.

Его тело свело судорогой, и он выгнулся дугой, едва не прикусив язык. Когда его суставы начали трещать, а мышцы вот-вот должны были сломать кости, я отменил приказ. Пленник тут же обмяк и потерял сознание.

— Приведи его в чувство! — приказал я ножу.

Бандит тихо вздохнул, распахнул глаза и воззрился на меня с ужасом, словно я был одной из сгоревших душ.

— Если ты не скажешь то, что я хочу услышать, мой амнис вывернет тебя наизнанку, приятель. Она обожает причинять боль таким, как ты, — зловеще прошипел я, склонившись над ним…

Когда Фарбо прекратил орать и остановился, чтобы перевести дух, я молча налил себе в стакан сока, предложил второй Владимиру эр'Дви, а затем произнес:

— Я понимаю, что вы чем-то расстроены, старший инспектор, но все-таки старайтесь держать себя в руках. Человеку, занимающему ваше положение, следует научиться оставаться спокойным при любых обстоятельствах.

— Я расстроен не чем-то, чэр. — Бульдожье лицо Фарбо все еще могло поспорить цветом со свеклой. — А тем, что вы совершенно бесцеремонным образом вмешиваетесь в работу Скваген-жольца и допрашиваете пленников, тогда как этим должны заниматься следователи! И мало того, — поспешил добавить он, когда увидел, что я собираюсь что-то сказать, — ведете допрос столь безграмотным и возмутительным образом, что единственный человек, способный прояснить ситуацию, оказывается мертвым!

— Что поделать, — ответил я, не испытывая никаких угрызений совести из-за случившегося, — мой амнис перестарался.

Фарбо подавился словами, пронзил меня злобным взглядом и прошипел:

— То есть вы не осознаете, что совершили?! Это убийство, чэр! И я имею право привлечь вас к суду по всей строгости закона Рапгара.

— Не выйдет, старший инспектор, — с деланым сожалением ответил я ему.

— Это почему же, скажите на милость?!

— По все тем же законам. В частности, в одном из них, от тысяча трехсот двадцать восьмого года со времени ухода Всеединого, значащемся под номером тридцать точка семнадцать поправка восьмая, черным по белому говорится, что любой чэр имеет право убить человека или другое иное разумное существо, входящее в антиправительственную организацию или группу. Подобная личность, вторгшаяся в дом чэра без его официального приглашения и желающая причинить ущерб здоровью или жизни чэра, а также его собственности, может быть убита. В случае конфликтных ситуаций закон находится на стороне лучэра.

Услышав это, Владимир эр'Дви поднял брови, но промолчал, а Фарбо буркнул:

— Эта поправка устарела шестьсот лет назад. Ни один крючкотвор…

— Не станет выставлять себя на посмешище и влезать в безнадежное дело. Поправка устарела, но до сих пор не отменена. Даже Палата Семи будет на моей стороне.

— Убийство, возможно, и сойдет вам с рук, чэр эр'Картиа, но препятствие следствию…

— Закон от тысяча трехсот тридцать пятого года. Восемнадцать точка двадцать восемь, поправка один, старший инспектор. Вам напомнить его формулировку?

— Не стоит. Благодарю покорно. — Фарбо поерзал на кожаном диване. — Я знаю остатки «Кодексов чэров» [30] ничуть не хуже вашего.

Стэфан довольно рассмеялся, принимая комплимент. Законы знал он, а не я, и его консультация пошла мне на пользу, отбросив такую приставучую пиявку, как старший инспектор.

Фарбо что-то записал в блокноте, вопросительно посмотрел на молчавшего все это время Владимира эр'Дви, тяжело вздохнул и сказал:

— Давайте подведем итог. Люди, которые, без сомнения, относятся к боевой ячейке секты Носящих красные колпаки, врываются в ваш дом и пытаются вас убить?

— Так мне показалось, когда они начали стрелять в меня и в моих домочадцев, — любезно ответил я ему, всем своим видом показывая, что готов оказать полное содействие властям.

— Красные колпаки, о которых мы с вами совсем недавно говорили и которые последние полгода вели себя тише воды ниже травы, вдруг устраивают столь дерзкое нападение. И не на кого-нибудь, а на лучэра. Вы не находите это странным, чэр? — тихо сказал белокурый начальник серого отдела Скваген-жольца. — Я не припомню случая, когда эта секта связывалась с кем-нибудь из нас. Они ненавидят исключительно Иных и ратуют за их выдворение из Рапгара. Лучэры к таковым никогда не относились.

— Я понимаю, о чем вы, чэр, — сказал я. — И не буду говорить, что не знаю, что происходит, и почему они напали на мой дом. Тот человек, прежде чем умер, все-таки успел сказать пару слов.

— Мы уже слышали ваш рассказ. Есть еще что-то? — Он сузил глаза.

— Они искали госпожу Эрин.

— Оставьте нас на минутку, старший инспектор, — попросил Владимир.

— Пойду посмотрю, как дела у криминалистов, — недовольно отозвался тот, поднимаясь с дивана.

Эр'Дви выждал какое-то время и, сев напротив, кивком показал, что я могу продолжать.

— Они искали девушку или ее вещи.

— Здесь? В вашем доме?

— Совершенно верно. — Меня не смутило это наигранное удивление. — Им известна история, произошедшая в «Девятом скором». Кто-то счел, что, раз я заступился за нее, значит, мы с ней добрые друзья и я являюсь единственной ниточкой к девушке.

— Об этом знали немногие.

— Ну о том, что погиб старший инспектор Грей, тоже немногие знали, — усмехнулся я. — А вместе с тем утром новость уже была во всех газетах. Болтливые языки встречаются и среди жандармов.

— К сожалению, это так, — не стал спорить начальник серого отдела. — Но кроме жандармов в вашем вагоне было много других свидетелей. Начиная от проводника и заканчивая пассажирами. Впрочем, проводник исключается. Носящие красные колпаки не будут иметь дел с мяурром. Однако давайте вернемся не к тому, кто мог сообщить такие сведения секте, им я займусь позже, а к Эрин и ее вещам. Они что-нибудь здесь нашли?

Я счел возможным рассмеяться:

— Разумеется, нет.

Почти мгновенно мне пришла в голову одна мысль, я нахмурился, и это не укрылось от лучэра:

— Что вы подумали?

— Тот человек, который не смог пережить допрос… Я видел его несколько раз. Вчера, а затем сегодня. Вначале я подумал, что это кто-то из ваших людей, и не придал наблюдению особого значения. Но если этот человек следил за мной, я понимаю, почему они совершили нападение сегодня. Возможно, он увидел, что я встретился с Эрин.

— Что?! — Он едва не подскочил. — Вы видели ее?!

— О да. Сегодня. Мельком. На Арене. Она заметила меня и убежала, прежде чем я смог поговорить с ней. Возможно, Красные колпаки сочли, что мы знакомы гораздо ближе, чем они думают.

— А это не так? — Нет.

— Девушка искала с вами встречи, чэр эр'Картиа?

— Нет, иначе она бы никогда не скрылась с такой поспешностью.

Стэфан предупредил меня, что я занимаюсь глупостями, но я считал, что информация о встрече не повредит ни мне, ни Эрин, в отличие от моего молчания. Владимир эр'Дви все-таки не идиот, раз занимает свою должность, и, если я не кину ему кость, поймет, что я вожу его за нос, гораздо быстрее, чем мне это нужно. Несмотря на все неприятности, которые на меня свалились из-за девушки с карминовыми губами, я все еще желал ее увидеть.

— Почему вы не сообщили о встрече сразу? Ведь я говорил вам, что это очень важно! — Как я и думал, он не испытывал счастья, услышав новость.

— К сожалению, у меня не было времени, чэр. Я был занят на дуэли.

— Я слышал о ней, — кивнул он, все еще недовольно хмурясь. — Эта Эрин уже во второй раз появляется рядом с вами. И Красные колпаки крутятся вокруг вас. Хотите вы или нет, но я установлю за домом наблюдение.

— Ради Всеединого, — пожал я плечами. — Могу предоставить вашим агентам комнату, завтрак, обед и ужин. Если они будут вести себя тихо, я не возражаю против их присутствия.

По мне, так лучше отделаться малой кровью. Вариант шпика в моем доме гораздо предпочтительнее, чем шпик, постоянно дышащий в затылок.

— Не думаю, что это оправданно, — помедлив несколько мгновений, сказал он. — Мои люди поселятся в доме чэры эр'Тавиа. Это достаточно близко, чтобы прийти к вам на помощь, если Красные колпаки вновь решат заглянуть в гости.

— Не уверен, что старая чэра согласится с вашим решением.

— Отчего же? Она моя двоюродная бабка. Думаю, я смогу ее уговорить.

— Я не знал, — сказал я, немало удивленный этим родством. — Это она вызвала жандармов?

— Да. Отправила посыльного к постовому. Тот привел подмогу. Как только преступники заслышали свистки, так сразу бросились наутек. Следует запретить этим остолопам свистеть. Они то и дело пугают крупную рыбу. — Он вздохнул, потер тонкие пальцы, внимательно изучил линии на своих ладонях. — Наш агент среди Колпаков убит. Эрин — последняя зацепка, чтобы выйти на них до того, как что-то случится и этим заинтересуется Князь. Порой начинает казаться, что и мне, да что там говорить… и вам Эрин приснилась. Серый отдел перерыл все архивы, и я могу заключить, что девушка, скрывающаяся под этим именем, — призрак. Ее не существует. В природе такой нет. Ни одного документа, подтверждающего ее существование, кроме свидетельств очевидцев.

— Вам не кажется, что она может быть невиновна, чэр? — осторожно спросил я.

— С интересом узнаю, почему вы так считаете.

— Эти люди, — я кивнул в сторону коридора, — явно были настроены воинственно. Они искали ее не для того, чтобы подарить цветы.

— Ну она важный свидетель, знающий членов шайки в лицо. Я бы тоже беспокоился и искал ее. От них не могло укрыться, что ею заинтересовался Скваген-жольц. Теперь весь вопрос — кто найдет ее раньше: они или мы.

«Мы» мне не понравилось, эр'Дви прекрасно это увидел, улыбнулся и сказал:

— Колпаки, если она им не нужна, просто убьют девчонку. Как опасного свидетеля. Могу поручиться, что прежде чем принимать хоть какое-то решение, я выслушаю ее. И, если она поможет нам, обеспечу ей не только защиту, но и гражданство, которого, судя по отсутствию документов, у нее нет. Если вы… вдруг вновь… случайно с ней столкнетесь, попробуйте передать мои слова девушке. Серый отдел не так страшен, как порой считают обыватели. Мы всего лишь служим гарантом политического спокойствия в Рапгаре. А Красные колпаки, напротив, желают разжечь старые распри и устроить этнические чистки. Раньше это могло пройти. Но теперь Иные не те, что прежде. Они будут защищаться, и пострадают не только террористы, но и другие, честные лучэры. Князь не хочет огня рядом со своим дворцом.

— Все это я знаю и так, чэр эр'Дви, — ровно ответил я ему, понимая, что не слишком сильно заслужил его доверие.

— Ну вот и славно! — сказал он, вставая. — Старший инспектор!

Через минуту появился еще более угрюмый Фарбо:

— Ваш дом похож на кладбище, чэр. Столько Колпаков за раз не уничтожали даже наши карательные отряды.

— Рад служить городу, — ответил я. — Что касается кладбища, то вы ошибаетесь. Кладбище за оградой.

— Кстати, насчет Невинных душ, — оживился чэр эр'-Дви. — Смогли кого-нибудь поймать?

— Нет, — прогудел Фарбо, снимая шляпу и приглаживая и без того прилизанные волосы. — Ушли. Дело-то нехитрое. Стянул с рожи колпак — и вот уже ты приличный гражданин. Мы устроили облаву, похватали подозрительных прохожих, но вряд ли хоть что-то сможем доказать. Скоро придется всех отпустить, иначе газеты поднимут вой. Кстати, их давно уже пора заткнуть.

— С газетами следует сотрудничать, а не воевать, — наставительно произнес глава серого отдела. — Чэр эр'Картиа, прежде чем я уйду, могу попросить вас об услуге?

— Разумеется.

— Пообщайтесь с нашим художником. Возможно, мы сможем составить хотя бы приблизительные приметы этого изначального мага. Алому ведомству будет над чем поработать.

Их очень заинтересовал человек, выломавший мою входную дверь и обезвредивший стафию. Известие о том, что в запрещенной организации каким-то образом оказался преступник, знающий магию, Скваген-жольц совершенно не обрадовало.

— Какой в этом смысл? — Я поворошил уголья в камине. — На нем был такой же колпак, как и на всех остальных. Могу лишь сказать, что одет он небрежно, роста среднего и худощавый.

Фарбо записал эту информацию в свой старый блокнот. И вновь начал расспрашивать меня о произошедшем. Ему доставляло большое удовольствие убивать мое бесценное время, так что, вне всякого сомнения, мой сегодняшний вечер был полностью и окончательно испорчен.

Глава 14. ЯМА.

Как чувствует себя рыба, повстречавшаяся с рыбаком? Это странные ощущения. Ты не думаешь ни о чем плохом, собираешься съесть что-то вкусненькое, и вдруг это что-то хватает тебя, обжигает болью, а затем тащит, несмотря на твое отчаянное сопротивление и попытки освободиться. И вот уже рыбка лежит на земле, задыхающаяся и ослепленная солнечным светом.

В ночь неудачной встречи с чэром эр'Фавиа, когда я по своей глупости пришел на виллу «Черный журавль», мне «повезло» стать такой рыбой. В моей памяти мало что сохранилось после того, как я распахнул дверь кабинета.

Свет. Солнечный свет. Ослепительный до потери сознания. Он выжег мне глаза теплой оранжевой вспышкой, схватил горячими руками, рванул на себя, а затем что есть силы ударил об пол и оставил там, оглушенного, потерявшего зрение и корчащегося от боли.

Свет был вокруг меня, и от его присутствия, казалось, дымилась моя плоть. Я лежал, хватая ртом воздух, ощущая, как вокруг смердит кровью и смертью, слышал звон железа и чьи-то раздраженные и злые голоса. Я силился рассмотреть говоривших, но это было так же бесполезно, как убедить тру-тру стать вегетарианцем.

Я лишь смог разобрать слова, сказанные не мужчиной и не женщиной:

— Слишком рано все началось!

А затем свет начал быстро меркнуть и в конце концов погас, погрузив меня во мрак забвения.

После мне частенько снилось это обжигающее солнце, неясные тени и их бормотание. Вначале кошмар приходил каждую ночь, и я просыпался в холодной одиночной камере «Сел и Вышел», а затем часами смотрел на темно-серые кирпичи, грязный, заросший, не чувствующий ничего, кроме пожирающей меня ненависти.

Затем, спустя дни, недели, месяцы и годы, кошмарный сон стал посещать меня все реже и реже. Возможно, потому, что я понял: он не даст мне ответов на мучающие вопросы. Последние четыре месяца его не было вовсе, и вот я вновь ощутил на своей коже безжалостный свет.

— «Слишком рано все началось», — задумчиво произнес я и пространство.

— Прости? — откликнулся Стэфан.

— Ничего. Мысли вслух, — неохотно ответил я.

Я так и не узнал, что тогда происходило в кабинете, где позже меня нашли лежащим без сознания рядом с телом эр'Фавиа. Вид, как говорят, у меня был неприглядный — весь в чужой крови и с ножом в руке. Грею и Фарбо этого обстоятельства, а также показаний свидетелей было вполне достаточно, чтобы я был первым и единственным в списке подозреваемых.

— Кого ты хочешь обмануть, мой мальчик? — вздохнул амнис — Думаешь, я не понимаю. Не пора ли отступиться и жить полноценной жизнью?

— Я хочу знать, «кто и почему», Стэфан. Я не смогу забыть случившееся. Освобождение от этого придет, только когда я решу загадку. Иначе не будет мне покоя до самого Изначального пламени.

— Ты внушил себе это, — мягко возразил мой собеседник.

Анхель тут же «сообщила», что тот говорит чушь. Она понимала меня чуть лучше, и у них сразу же завязался очередной спор.

Я вышел из комнаты и направился на кухню под грохот строительных молотков. Мастера пытались привести мой дом в порядок. Не знаю, где их нашел Бласетт, но стройка началась с пяти утра — работники устанавливали новую входную дверь и стекла, пытались убрать следы пуль и крови.

Полли сегодня была в очень дурном настроении, гремя кастрюлями и сковородками сильнее обычного. Вчера, на свою беду, к ней на кухню заглянул один из бандитов. Моя четы-рехрукая кухарка сделала из него прекрасную отбивную, разве что специями не посыпала, но приготовленное ею коньячное безе оказалось безнадежно испорчено.

— Даже не думай меня утешать, — сказала одна из двух голов махорши. — Только Всеединый ведает, как я зла. Покуситься на дом чэра! Такого я не припомню. Что происходит в Рапгаре и куда смотрят власти, если какие-то мерзавцы осмеливаются на такое?!

— Ты не видела Эстер? — спросил я вместо ответа. Обычно стафия все свободное время проводила на кухне, возле большой печи. Но сейчас ее не было.

— Опомнился! — буркнула повариха, неодобрительно на меня покосившись, и швырнула на сковородку отбивную чуть сильнее, чем требовалось. — Давно пора с ней поговорить. Наверху она. В кладовке.

Громко ворча, Полли принялась за готовку, дав понять, что сегодня она никому не рада. Я убрался с ее кухни, на ходу стянув с тарелки одну из тыквенных оладий, и поднялся на последний этаж, где находились нежилые комнаты, вход на чердак и большая кладовка, заваленная пыльным и покрытым паутиной барахлом, доставшимся мне в наследство от предков.

Эстер облюбовала кладовку в качестве своей комнаты, хотя, по словам Стэфана, еще сто лет назад она предпочитала чердак, который был не таким пыльным и гораздо более просторным.

Из-за рассохшейся, застекленной мутным стеклом двери раздавались тихие стоны и подвывания.

— Эстер, — сказал я, постучав. — С тобой можно поговорить?

В кладовке тут же стало тихо. Я подождал несколько секунд, но она не спешила мне отвечать. Зная, что дверь не заперта, я, как вежливый чэр, не собирался входить без приглашения несмотря на то, что являлся владельцем этого дома от подвала до чердака.

— Послушай, тебе не в чем себя обвинять. С той стороны раздался громкий всхлип.

— И тебе совершенно нечего расстраиваться, а уж тем более переживать. Никто ни в чем тебя не винит.

— Я не справилась! — Голос у фамильного призрака был глухим от рыданий. — Подвела вас, господин!

— Ну полно! Если бы не ты, они добрались бы до нас гораздо быстрее, чем мы смогли опомниться. И уж Бласетт бы точно не пережил вчерашний вечер. Так что ты просто молодец.

Дверь медленно распахнулась и я, сочтя это за приглашение, вошел в кладовку. Последний раз я приходил сюда в возрасте тринадцати лет, когда Грегори, наш прежний дворецкий, спрятал среди запыленных ящиков мою рогатку. С тех пор кладовка не сильно изменилась, разве что стала еще более пыльной, чем прежде. Единственное окошко, небольшое и заросшее старой паутиной, едва-едва пропускало свет. Так что мне стоило большого труда разглядеть стафию.

— Вся моя жизнь после смерти посвящена этому дому и тем, кто в нем живет, чэр. — Голос у призрака был необычайно тих. — Ваш предок был добр ко мне. Даже несмотря на темный ритуал и то, что в первое мгновение кажется кощунственным. Он дал мне шанс жить дальше и видеть, как снова и снова приходит осень, как меняется город и те, кто живет в нем. Мои кости, моя душа, вся я, целиком, без остатка, принадлежу этому дому. Я — это он.

Два огненно-красных глаза-уголька мигнули в полутьме.

— Видит Всеединый, с которым мне никогда не встретиться, я стараюсь верно служить и выполнять свои обязанности, господин.

— Я знаю это, Эстер, — осторожно ответил я.

Она впервые была столь откровенна со мной, и я затаил дыхание, опасаясь, что стафия вновь закроется, словно устрица в раковине.

— И я подвела вас, что бы вы ни говорили мне, чэр. — Призрак вновь всхлипнул. — Вы едва не погибли. Мне нет оправдания.

— Никто не ожидал, что сюда когда-нибудь заглянет изначальный маг. Тебе не по силам справиться с ним.

— По силам. Но я оказалась нерасторопна, и он застал меня врасплох.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы убедить ее в том, что существо, созданное с помощью волшебства, может пострадать только от этого самого волшебства.

Выступать целителем совести фамильного призрака — такое я и представить не мог!

— Так что хватит терять время и сидеть взаперти, — напоследок сказал я Эстер. — Полли рвет и мечет после вчерашнего. Ты же знаешь, как она реагирует, когда чужаки заходят на ее кухню и портят еду. Я был бы тебе очень благодарен, если бы ты ее утихомирила. Она сама на себя не похожа.

Под стук молотков я вернулся обратно в свой кабинет, по ходу взглянув на стрелки старых часов. Стекло, вчера продырявленное полковником, уже успели заменить, а кровь убитых убрали вместе с испорченным ковром. Талер, увидев оплавленные дыры и услышав от меня о серебристых росчерках в воздухе, пришел в сильное возбуждение и едва не забегал по потолку.

— Ты видел⁷! Видел?! У МакДрагдала рельсовая винтовка! Откуда?!

— Ты так прыгаешь, словно случилась сенсация и какой-то скангер с помойки внезапно стал мэром Рапгара.

— Я же тебе говорил об этих штуках. Они на вес золота и пока имеются только у гвардии.

— Ну и что с того. — Меня занимал лишь прошедший разговор с жандармами. — Полковник — старый вояка, у него полно связей в военном ведомстве. Он как-то похвалился, что может по знакомству достать все что угодно, даже бронепоезд. Если тебя так уж интересует это орудие убийства, сходи к нему и узнай, что к чему. Постой! Не так быстро. Возьми одну из бутылок, что прислал Данте. Отнеси старику с моими глубочайшими благодарностями.

Талер смылся, только его и видели. Даже плащ забыл. Наверное, до сих пор возится с той смертоубийственной штукой, что плавит стекла, вместо того, чтобы их разбивать.

До темноты оставалось еще очень и очень долго, и я слонялся по дому от безделья, наблюдая, как руководимые Бласеттом люди восстанавливают чистоту и порядок.

Затем я вернулся к амнисам, надеясь, что они закончили споры и можно почитать оставленную книгу в тишине и покое.

— И когда ты собирался мне рассказать? — Голос Стэфана был язвительным.

— О какой из тысяч моих тайн идет речь?

— Если бы мы знали секреты друг друга, они бы стали лучшим утешением для наших сердец, — пробормотал он и ответил: — О том, что на самом деле рассказал тебе тот пленник. О том, что из него выудила Анхель.

— Те девять слов? — небрежно бросил я. — Совершенно вылетело из головы, если честно.

Будь у него зубы, он обязательно бы ими заскрежетал.

— Это важные девять слов, мой мальчик. И ты не спешил поделиться ими со Скваген-жольцем.

— Моя память в последнее время оставляет желать лучшего, — притворно вздохнул я. — Столько событий.

— Нельзя шутить с жандармами, Тиль! Это до добра не доведет.

— Ты говоришь сущие банальности.

— Я говорю истину! Мало тебе неприятностей в прошлом? Я издал неопределенный звук, который можно было с большой натяжкой попытаться трактовать как согласие.

— Эта девица и так принесла тебе кучу проблем. И впутает в еще большие, если не оставишь ее в покое! Я говорил тебе, что не следовало брать тот платок. Брось ты его в поезде, и ничего бы не случилось.

— Вот этого бы я не хотел.

Эмоции Анхель показали мне, что она не одобряет моего интереса к Эрин. Ей резко не нравилась подобная ситуация.

— Успокойся, Анхель, — попросил я амниса. — Призрак Клариссы давно уже должен был перестать мучить тебя.

Она деликатно промолчала, решив, в отличие от своего товарища, не учить меня жизни. Во всяком случае сегодня.

— Что ты намерен делать? — Стэфана не смутило, что я уткнулся носом в книгу.

— А как ты думаешь? Разумеется, прогуляться, как только стемнеет.

— То есть собираешься отправиться в Яму только потому, что тот умирающий умник сказал: «Мы узнали в «Тщедушной иве», что она у тебя»?

Он явно не верил, что я совершу такую глупость, поеду на другой конец города, сунусь в обитель порока и буду вести расспросы.

— Верно.

— Это безумие! Он мог врать!

— После того как за дело взялась Анхель? — Я дернул бровью и перевернул страницу. — Никакой лжи. Одна исключительная правда. Право, жаль, что этот негодяй умер, мало что объяснив.

— Ну хорошо, — стараясь не раздражаться, произнес Стэфан. — Хорошо. Положим, ты придешь в «Иву». И что ты там скажешь? Кому?

— Я что-нибудь придумаю. Или ты считаешь, что я должен все так и оставить? Лично мне любопытно найти того, кто натравил на мой дом Носящих красные колпаки.

— Полно водить меня за нос, мальчик! — фыркнула трость. — Уверен, что все это ты делаешь только для того, чтобы попытаться отыскать Эрин.

— Тем более мне следует сегодня прогуляться. Я сто лет не был в Яме. Будет любопытно посмотреть, насколько сильно изменился район за прошедшие годы.

— На улице сегодня замечательная погода, чэр, — сказал Бласетт, подавая мне шляпу. — В котором часу вас ждать?

— Право, не знаю, — на мгновение задумался я. — Скорее всего, буду поздно.

Я толкнул плечом новую, еще пахнущую лаком дверь, вышел на крыльцо. Несмотря на ранний вечер и то, что уже наступили сумерки (с каждым днем темнело все раньше и раньше), было относительно тепло, и небо оказалось чистым — ни облачка. Я направился через парк, мимо статуи бронзового пса, на параллельную, более оживленную улицу.

В правом кармане моего плаща лежал один из пистолетов, подаренных Алисией. Яма — такое место, где огнестрельное оружие никогда не бывает лишним, потому что не знаешь, на кого тебя может вынести. Большинство улиц Квартала исполнения желаний, занимаюшего весь север Ямы, относительно безопасны, но и туда заплывают акулы из более темных местечек. Некоторые вместо ожидаемого веселья получают билет в Изначальное пламя, без всякого шанса вернуться обратно.

Я остановил извозчика, доехал до Старого парка и решил перекусить в кафе, прежде чем отправляться дальше. Увеселительные заведения квартала начинают работать на полную катушку, когда наступает темнота. Днем большая их часть закрыта, и те, кто работает в сфере разнообразных услуг, видят десятый сон. Клиенты появляются под вечер, а ночью жизнь бьет ключом вместе с дорогим шампанским, дешевым ромом, смехом шлюх, стуком игральных костей, шуршанием шарика в рулетке и потоком фартов, меняющих владельцев.

Старый парк, пожалуй, один из самых зеленых и степенных районов северной части Рапгара. Здесь почти такие же престижные магазины, как и в Сердце, с той лишь разницей, что цены несколько ниже, а обслуживание чуть хуже. Ресторанов немного, а вот кафе сколько угодно — студенты из моего родного университета Кульштасса любят провести время за кофе, пирожными и вишневым пивом. Правда, во время студенческих бунтов, частенько происходящих после того, как Городской совет вводит очередной декрет об образовании, притесняющий права этой категории граждан, от кафешек остаются рожки да ножки, но они неизменно возрождаются из пепла, точно мифические фениксы малозанцев.

Я зашел в одно такое, сел возле большого панорамного окна, заказав чашку апельсинового кофе с корицей и сэндвич с лососем, и развернул «Время Рапгара», купленную по дороге. Бласетт, весь день занятый руководством рабочими, восстанавливающими мой дом, не успел купить мне газету.

— Что-нибудь слышно о Ночном Мяснике? — вопросил Стэфан.

— Нет, — ответил я, помешивая ложечкой сахар, брошенный в кофе с душистой пенкой. — Сегодня даже некрологов маленький народец наплакал. Все здоровы, как махоры. Никто не спешит умирать. Из новостей тебя, возможно, заинтересует повышение цен на дирижабельное сообщение между Рапгаром и Сильеррой? Или то, что проведенная жандармами облава на скангеров в Благословенной земле не дала никаких результатов?

— Все это чушь. Переходи к первой странице.

— Люди Багряной леди начали активные действия. Сегодня в акватории Рапгара, недалеко от острова Доблести, пытались протаранить на угнанном сухогрузе новенькую паровую яхту, цитирую: «одного высокопоставленного лучэра из Палаты Семи». Они бы еще написали «одного неизвестного, живущего по адресу Золотые поля, улица Триумфа, дом восемнадцать»! Последнему скангеру известно, что новую яхту купил себе Мишель эр'Кассо.

— Однако они совсем распоясались! И что, им удалось?

— Держи карман шире. Из Гавани в это время на ходовые испытания вышел «Холм Света». Капитан чэр эр'Мальта вовремя заметил неладное и всадил сухогрузу снаряд ниже ватерлинии. Выживших среди преступников не оказалось.

— Они что, все поголовно не умели плавать? — Скепсиса в голосе амниса было на целый Мировой океан.

— Здесь пишут, что трюмы корабля были набиты порохом, словно арсенал гвардии. Все взлетело на воздух. Яхта чэра незначительно пострадала. Капитана броненосца представят к правительственной награде.

— Куда катится этот мир! — трагично вздохнул Стэфан. — Багряная леди взялась за старое, Колпаки бесцеремонно врываются в дом к чэру, Ночной Мясник охотится на граждан.

— Кстати, насчет Багряной леди. Мэр предложил за ее голову десять тысяч фартов. Секта Свидетелей крови сильно разозлила власть имущих. Скоро за них примутся так же, как за Колпаков. Эти ненормальные перешли все разумные границы!

Я заказал еще одну чашку кофе, размышляя о том, что от неприятностей последних дней я так и не избавился, лишь отсрочил их. Колпаки, ищущие Эрин, все еще думают, что я знаю, где она, а следовательно, могут нагрянуть в гости в любой день. К тому же Фарбо не отказался от безумной идеи, что я знаю что-то о Ночном Мяснике или вовсе именно он и есть.

— Новость с покушением на собственность эр'Кассо даже затмила сообщение о первом столкновении нашего флота с малозанским. Его перенесли на вторую страницу, — сказал я амнису, пробежав глазами следующий разворот. — Произошла мелкая стычка у северных границ Кируса, когда флот шейха хотел войти в его территориальные воды, но наткнулся на патруль Второго флота. Завязалась перестрелка, и прежде чем малозанцы отступили, «Пламя» потопил одну канонерскую лодку, повредил пароход обеспечения и легкий броненосный крейсер «Джейран» и «слаженными залпами отогнал корабли десанта обратно в море». Сам броненосец повреждений не получил.

— Это только начало. Шейх прощупывает врага. Будь с ними несколько тяжелых кораблей, и «Пламя» так легко бы не отделался.

— Ну посмотрим, что будет дальше, — философски заметил я, сворачивая газету. — Одно могу сказать точно: судя по биржевым сводкам, акции оружейных компаний стремительно поползли вверх.

— Что ты намерен делать с хвостом? — Стэфан переменил тему.

Я посмотрел на темную улицу, где уже зажгли электрические фонари, и ухмыльнулся:

— Тоже заметил? Думаю, избавиться от него будет несложно.

Эр'Дви, разумеется, не удержался и приставил ко мне двух провожатых. Они были настолько опытны, что даже Анхель почувствовала их отнюдь не сразу. Два унылых шпика казались незаметными тенями до той поры, пока я не зашел в кафе. Один остался на улице, а другому пришлось сесть в трех столиках от меня и заказать черного чаю.

Я посидел еще минут десять, вяло переругиваясь со Стэфаном, который вновь завел речь о том, что надо забыть об Эрин, перестать заниматься глупостями и принять предложение Данте — уехать вместе с ним на курорт жвилья, пока страсти в Рапгаре не поутихнут.

— В Рапгаре всегда кипят страсти. Это обычное его состояние. Иного ему просто не дано. Убежать от этого не получится.

Я расплатился, вышел на ярко освещенную улицу, прошел вперед, убедился, что шпики не передумали гулять вместе со мной, зашел к цирюльнику и побрился. Затем посетил два магазина, в одном купил новые перчатки, в другом поглазел на витрины с колониальными товарами и, выйдя на улицу, помог старому волшебнику из Академии Доблести с его саквояжем, когда он забирался в коляску.

Старый парк — мой дом родной. Будучи студентами, мы излазили его с Талером вдоль и поперек, узнав все улочки, переулки и магазинчики. Вражда с выходцами из университета Маркальштука делала территорию парка нашими боевыми угодьями, так что скрыться здесь ничего не стоило. Особенно когда у тебя есть столь удобный Облик.

Я оставил подчиненных Владимира эр'Дви с носом, посмеиваясь, поймал повозку. По набережной Маленькой страны доехал до Сладкого моста, ведущего в Соленые сады — район, в основном населенный заводскими работниками, и здесь пришлось остановиться и ждать, когда мимо пропал за тропаелла.

Огромное разумное дерево, внешне похожее на пятиэтажную бочку, обросшую толстенными искривленными ветвями, каждая из которых покрыта сияющими, пульсирующим голубоватым светом листьями величиной с лопух, едва-едва переставляло узловатые, похожие на ноги краба корни. Тро-паелла ползла со скоростью перегруженной дрезины, явно никуда не торопясь и не обращая ровным счетом никакого внимания на горожан. Даже странно, что этот куст-переросток был представителем самого умного народа Рапгара. Мозгов у дерева хватило бы на весь научный совет университета Маркальштука. Одно слово — изобретатели.

— Ходячая капуста, — пробубнил Стэфан, раздраженный внезапной задержкой.

Выбравшуюся из Больших голов тропаеллу сопровождал усиленный патруль жандармов и одна хаплопелма. Скваген-жольц предпринимал все меры, чтобы никто не покушался на разумные растения, благодаря открытиям которых страна с каждым годом усиливает свои позиции на мировой политической арене.

Когда дорога освободилась, мы пересекли мост через реку Пиявок, проскочили самые приличные кварталы Садов и оказались в Яме, границы которой символизировали старые, испорченные недалекими идиотами гранитные львы с обби-тыми головами. Я расплатился, прошел узкую улицу, где дома, казалось, заросли разнообразными балконами, и попал в восточную часть Квартала исполнения желаний.

По сути дела Квартал — это три узкие, идущие параллельно друг другу улицы, длиной почти в милю, соединенные между собой безумным лабиринтом из переулков, проулков и тупичков, все пространство которых занято заведениями разнообразной направленности, сомнительного качества и риска. Если уйти с главных улиц, в основном предлагающих не-винные забавы вроде игры в вист, рулетку и ночи с девочкой, можно попасть в настоящее царство порока и тайных страстей, в некоторых из которых люди боятся признаться даже самим себе.

В Квартале исполнения желаний можно найти что угодно, если ты, конечно, знаешь, что искать, и готов заплатить за это достойную цену. В часть из таких проулков, расположенных в большинстве своем в южной части района, я не рискнул бы сунуться даже днем, что уж говорить о ночи.

Квартал застроен двух-трехэтажными домами и украшен яркими огнями, словно вот-вот должен наступить Новый год. Уличные фонари — старинные, исключительно масляные, с красными, голубыми, желтыми и зелеными стеклами — говорящие знающим людям, что готовы продать здесь, а что — по соседству. Страждущие развлечений снуют от огонька к огоньку, словно мотыльки, привлеченные запретным светом, и в большинстве своем не думают, что могут обжечь себе крылышки так, что будет нельзя не только летать, но и ползать.

Я совсем не пугаю. О нет. Жизнь — штука забавная, и никогда не знаешь, где тебе на голову упадет кирпич, но процент разбивающих макушку камнем в Яме все-таки гораздо выше, чем во многих других частях Рапгара. Если вас ограбили или просто обжулили, считайте, что вы легко отделались. Публика, обитающая южнее главных улиц, вполне может оставить вас и с проткнутым легким в какой-нибудь куче навоза. Раньше, до тех пор, пока Городской совет и мэр смотрели на район сквозь пальцы, это случалось чуть ли не каждую ночь, но после того, как Скваген-жольц отправил пять десятков умников на каторгу и еще примерно столько же вздернул в Тёмном уголке, остальные акулы теневого бизнеса решили вести себя чуть скромнее и ежедневно поставлять в городские морги чуть меньше покойников, чем в старые добрые времена.

Прецеденты, разумеется, случались и сейчас, но отнюдь не в таких количествах, как двадцать-тридцать лет назад.

— Что-то изменилось, — протянул Стэфан, когда я шел по улице, отыскивая нужную мне вывеску.

— Людей стало меньше, — ответил я ему, мельком взглянул на зазывалу, скучающего в дверях «Кошечки и коты Луизы». — И появились жандармы.

Я встретил патруль из пятерки в синих мундирах, настроенных решительно и воинственно. Они то и дело зарабатывали косые и немного испуганные взгляды от тех, кто пришел за развлечениями, и злобные, полные ненависти от тех, кто торговал удовольствиями. Служаки из Скваген-жольца распугивали клиентов, местным это совершенно не нравилось, но в прямые конфронтации вступать они пока не спешили.

Скваген-жольц не жалует тех, кто хочет столкнуться с ним лбами. Как только это случится, синих мундиров станет еще больше, и весь бизнес заглохнет месяца на два-три. Не говоря уже о тех умопомрачительных ззятках, которые придется заплатить разнообразным чиновникам якобы за лицензию, а на деле за то, чтобы они закрыли глаза на нелегальные делишки, которые здесь благоухают, словно тропаелла в зимний период цветения.

— Ищут Ночного Мясника. — Амнис откашлялся. — Подозреваю, теперь подчиненные эр'Хазеппы работают без отпусков и выходных.

— Тогда понятно, почему у них такие злобные рожи.

Из открытых окон гремела музыка, слышался приглушенный женский смех, пьяные вопли, чей-то скулеж. Несмотря на небывалую пустоту на улицах, внутри было полно клиентов. Возле магазина «Экзотические животные», где в витрине стояли клетки с райскими золотисто-бирюзовыми птицами, зубастым чудовищем с ядовито-зеленой шерстью и полуобнаженной смуглокожей девицей в наручниках, ко мне подскочил невнятный тип в сюртуке с надорванным воротником и шепотом-скороговоркой предложил «приятную траву для наслаждения».

Увидев, что в моих глазах не возникло никакого интереса, он исчез так же бесшумно, как и появился. Торговцы дурью всегда найдут тебя сами и предложат почти все что угодно, исключая только дрянь, за продажу которой можно лишиться головы. Подобные радости продают лишь проверенным клиентам, а не праздным прохожим, вполне способным оказаться сотрудниками отдела по борьбе с запрещенными веществами.

Несколько раз очень вежливые господа поинтересовались у меня, не хочется ли мне пообщаться с девочками, поняв, что в этом я не заинтересован, предложили замечательных юношей. Когда это тоже не заставило меня стать внимательным, стали предлагать встречи с более экзотическими существами. Услышав о дьюгоне, я вспомнил Арчибальда в аквариуме и едва не рассмеялся.

Маленькая лавочка, зажатая между игорным домом «Пять королей» и питейным заведением «Зеленый глаз», не привле-кала к себе особого внимания. Кованое крыльцо с черными перилами, сплошная деревянная дверь, не слишком притязательная колотушка. С тех пор как я здесь был в последний раз, ровным счетом ничего не изменилось.

Я поднялся на крыльцо, стукнул колотушкой и принялся ждать. Вначале меня долго рассматривали в глазок, потом вполне разумно решили, что чэр с такой упрямой физиономией вряд ли уйдет сам, поэтому загремели замки и, пригнувшись, чтобы не снести притолоку, сквозь дверной проем протиснулась девица, своей комплекцией и кулаками способная поспорить с махором. Ее маленькие черные глазки, казалось живущие собственной жизнью на покрытом красными прыщиками лице, раздраженно изучили меня с ног до головы.

— Чем я могу помочь вам, чэр? — Она держалась в рамках приличий.

Раньше у Ракель была другая, знавшая меня охранница, но время не стоит на месте.

— Я хотел бы поговорить с госпожой Ракель. Она сделала кислую мину:

— Извините. Ее сейчас нет. К тому же она не принимает мужчин.

Я протянул ей визитку:

— Передай. Я подожду ответа.

Девица скептически изучила карточку, явно не поняла ни одной буквы, буркнула: — Подождите… пожалуйста. — И скрылась внутри здания, захлопнув дверь и скрипнув засовом.

Анхель предложила поучить ее вежливости, но я лишь хмыкнул. Спустя долгих пять минут, когда я с интересом наблюдал за тем, как двое сопливых студентов пытаются с помощью смекалки прорваться в дорогой публичный дом, что находился через дорогу, вновь загрохотали запоры, дверь распахнулась.

— Проходите, чэр. Вас примут. — В голосе девицы сквозило несказанное удивление, что до меня решили снизойти. — Пожалуйста. В приемную. Госпожа сейчас будет.

Я пошел вперед, показывая ей, что прекрасно знаю дорогу, она, сопя, топала за мной.

Приемная — залитая светом свечей круглая комната без окон — пахла благовониями и тропическими цветами. В центре находился круглый стол и два стула. На столе была постелена сплетенная из тонкой соломы скатерть, на ней стоял хрустальный шар, внутри которого безостановочно поднимались снежные вихри. В углу комнаты я увидел большой тамтам, сделанный в том числе и из человеческой кожи. На пустом книжном шкафу, нахохлив перья, сидел старый сыч.

Он взглянул на меня золотистыми глазами, моргнул и отвернулся.

— Простите, чэр. Но я попросила бы вас отдать пистолет, — сказала охранница, когда я сел на стул.

Я посмотрел на нее, улыбнулся и протянул револьвер:

— У тебя отличный глаз.

Она засопела сильнее, стараясь не показывать, что довольна комплиментом:

— Желаете что-нибудь выпить? — Нет.

Девица ушла, даже не посчитав нужным меня обыскивать. Минуты три я наслаждался одиночеством, пристально следя, как снег безумствует в хрустальном шаре в тщетной попытке вырваться на свободу. Затем в комнату неслышно вошли два матерых леопарда в ошейниках. Один лег в углу, рядом с тамтамом, другой сел в пяти шагах от меня и потянул носом воздух.

— Здравствуй, Ласка. Привет, Нежность, — сказал я им. Они ничем не показали, что узнали меня. Затем раздались.

Шаги, и голос у меня за спиной произнес:

— Так-так-так. Пересмешник. Вот уж кого я никак не ожидала увидеть.

Я встал, снял шляпу и произнес голосом Бэсс:

— Здравствуй, Ракель. Приятно тебя видеть.

— О-о-о, — восхищенно прошептала она, услышав завораживающее контральто, и, остановившись, зажмурилась от удовольствия. — Бесподобный голос, Пересмешник. Хочу еще. Кто она?

— Забудь о ней. Она вырвет тебе горло и съест твои глаза. Лучше вам никогда не встречаться.

— Поверю тебе на слово, — искренне огорчилась Ракель, садясь напротив. — Раньше ты разговаривал со мной, используя другую женщину. Та была более холодна. Почему такая перемена?

Раньше я общался с Ракель голосом Клариссы.

— Жизнь требует перемен, — уклончиво ответил я ей, и она рассмеялась.

— Семь с половиной лет, эр'Картиа. Я уже не надеялась встретиться с тобой в этой жизни. Оттуда, куда ты ушел, не возвращаются. Дай-ка я на тебя посмотрю. Хм… несмотря на казнь, ты вполне бодр и здоров.

— Не обольщайся. Я одной ногой в могиле. Ракель вновь рассмеялась:

— Мы в ней с той поры, как родились. Весь вопрос лишь в том, когда тебя толкнут в спину, и ты туда ляжешь. Судя по тому, что я вижу, ты в нее не спешишь. Лицо стало жестче. Глаза умнее. Ты осторожничаешь, Пересмешник. Мне это нравится. Нет старого бездумного движения напролом. Будь я более цинична, сказала бы, что случившиеся с тобой печальные события пошли тебе на пользу.

Она откинулась на спинке стула, продолжая меня рассматривать. Я не торопил ее. Знал, что проще дать то, что она хочет, а после спросить с нее сторицей. Так будет быстрее.

Ракель — из племени оганов. Антрацитовая, немного лоснящаяся кожа, жесткие, курчавые волосы, собранные во множество косичек, в которые вплетены костяные бусины, вишневые глаза, полные губы, немного приплюснутый нос. Все это разобранные кусочки мозаики, сложить которую я не в силах. Бархатная полумаска, закрывающая верхнюю часть ее лица, никогда не давала сформироваться полной картине. Я не знал, как на самом деле выглядит моя собеседница, и, встреть ее случайно на улице, никогда бы не узнал.

Ракель предпочитает вызывающие наряды, исключительно из змеиной кожи. Спустя годы она ничуть не изменила своему вкусу и сегодня облачилась в серебристо-зеленое трико из какого-то чешуйчатого гада.

Вишневые глаза, теплые, насмешливые, казалось, изучают каждый дюйм на моем лице. Медленно, основательно, практично. Несколько раз она белозубо улыбнулась своим мыслям, а затем сплела пальцы, украшенные множеством перстней, и сказала:

— Я удовлетворена. Спасибо. За чем пришел, мои старый друг? Неужели тебе понадобилось слово гадалки?

Мы одновременно улыбнулись ее шутке. Гадалка из нее неважная. Та пара реальных предсказаний, что она выпустила в мир, произошла в ее далеком детстве, и с тех пор оганка лишь морочила головы доверчивым клиенткам.

— Оставь эти слова для леди, которые в них нуждаются. — Я сам с удовольствием слушал голос Бэсс. - Мне давно не доводилось бывать в Яме, и прежде, чем здесь гулять, хотелось бы узнать, как обстоят дела в Квартале желаний.

Ракель — продавец информации. Если вам нужны какие-то новости или важные слухи, если вы хотите узнать, что происходит в Яме и что должно случиться в Квартале исполнения желаний в самое ближайшее время, эта женщина — та, кто сможет вам помочь.

Информация — ценный источник. Порой даже смертельный. Сболтнешь что-нибудь не то — и обязательно найдется какой-нибудь злобный враг, который захочет выбить из тебя душу. Именно для этого Ракель и нужна охранница и дрессированные леопарды. Впрочем, они — тоже прикрытие. Оганка вряд ли нуждается в подобной защите, так как является очень сильным природным изначальным магом.

Разумеется, она зарегистрирована, имеет лицензию, раз в квартал отмечается в алом отделе Скваген-жольца, но не слишком афиширует свои способности перед местными. Я сам-то узнал о том, кто она, совершенно случайно. Ракель не желает работать на правительство и откупается от своего куратора из Академии Доблести новостями. Власть такой обмен вполне устраивает, женщину тоже, особенно пока об этом не догадываются жители Ямы.

— Какого рода информация тебе нужна, эр'Картиа?

— Исключительно ознакомительная. Давай начнем с нее. А дальше я разберусь, о чем спросить.

— Хорошо. Но, надеюсь, что говорить буду не только я.

У Ракель есть маленькая слабость: она обожает слушать женские голоса. И ненавидит мужские. Поэтому предпочитает общаться лишь с женщинами. Я благодаря своему Атрибуту являюсь исключением из правил.

В следующие десять минут я узнал всю подноготную кварталов, расстановку сил среди группировок и места, куда лучше не соваться даже чэру.

— Все обозлены, хоть и пытаются это скрывать. Жандармы — как игла, воткнутая в глаз. Им здесь не рады.

— У тебя есть сведения о Ночном Мяснике?

— Нет, — тут же ответила она. — Скваген-жольц меня вывернул наизнанку, но я могу лишь руками развести. На улицах много говорят об ублюдке, но никто, можешь себе представить, никто ничего не видел и не слышал. Он куда более ловок, чем ребята, что промышляют здесь с рождения. Поверь, если им удастся поймать убийцу, тот пожалеет о дне, когда он родился. Больше всего на свете в Яме не любят, когда им не дают спокойно зарабатывать деньги.

Она предугадала мой следующий вопрос:

— И насчет тебя, к сожалению, все тоже глухо. Тот, кто это сделал, явно не из Ямы. Я пыталась хоть что-то узнать для тебя. К тому же твой друг Данте предлагал серьезные деньги хотя бы за крупицу новостей, но ни один шептун не сказал ни слова. Никто ничего не знает. Концы надежно спрятаны в воду. Или же это просто не наш уровень, и искать надо где-то в других областях. Сожалею.

Нежность потянулась, зевнула и упала на бок.

— Хочу сообщить тебе новость, Ракель. Совершенно бесплатно.

Глаза в полумаске прищурились, но она решила ничего не говорить, а подождать продолжения.

— В ответ я хотел бы услышать твои соображения.

— Равноценный обмен, — рассмеялась она. — Мне это нравится. Но не могу обещать, что это будет бесплатно, Пересмешник. Возможно, мои соображения стоят дороже твоих новостей.

— Не обижай меня, Ракель. Я всегда оплачиваю услуги. Оганка лучезарно улыбнулась, и я сжато рассказал ей о том, что произошло вчера в моем доме. Скрывать не имело смысла. Уже сегодня маленькая заметка появилась во «Времени Рапгара». Слава Всеединому, там не стали упоминать мое имя, уделив внимание лишь Скваген-жольцу, который не смог сдержать обещание и придушить всех сектантов. Но Ракель, насколько я помню, газет не читает, так что я буду той птичкой, что пропоет ей на ушко последние новости.

— Носящие колпаки воскресли из мертвых? — удивилась она. — Очень странно. Не буду спрашивать тебя, чего они хотели, но я удивлена. Сильно. Скваген-жольц уничтожил всех почти полгода назад. Никто не выжил.

— Значит, не всех. Она пожала плечами:

— Очевидно, хотя и невероятно. Секта была воинственная, сильно шумела, о ней многие знали и даже помогали, пока они не перешли дорогу власти. Если бы кто-то уцелел, я бы обязательно услышала. Не в Королевстве мертвых же они прятались!

— Кто-то из них посещал «Тщедушную иву».

— Значит, это был кто-то из тех, кто раньше никогда не появлялся в Яме. Слушай, я знаю, что говорю. Самолично видела документы, которые мне показывали серые — там изображения всех, кто состоял в боевых ячейках. Их прекрасно знали в лицо, прежде чем начать уничтожать. Одни лучэры.

— Ты хочешь меня убедить, что какие-то неумные люди натянули себе на морды колпаки, рискуя привлечь внимание жандармов, чтобы ограбить меня?

Я не стал говорить о том, что мимоходом сообщил мне эр'-Дви об уцелевшей верхушке секты.

— Ну в Рапгаре идиотов хватает, знаешь ли. Нет. Я не хочу сказать, что кто-то выдает себя за Носящих колпаки. Но ведь нельзя исключать этой возможности, правда?

Я согласно кивнул:

— Что ты знаешь о «Тщедушной иве»? Многое изменилось?

— Заведение осталось таким же. В меру пафосное, в меру безопасное. Пользуется популярностью, деньги крутятся серьезные. Игроки приходят со всего города. Настоящие, а не какая-нибудь шваль. Но есть и изменения. Раньше туда не пускали отребье, а теперь в нижних залах вертятся разные люди и нелюди. Обтяпывают темные делишки, очень далекие от азарта и карт.

— Сменился владелец? — тут же понял я.

— В точку. Все-таки скажи, как зовут девушку, чьим голосом ты говоришь?

— Ракель, я понимаю, что ты торгуешь информацией и наделена должной степенью любознательности, но, когда я говорил про вырванное горло, это не было образной фигурой речи. Лучше поведай, куда делся Сантьяго?

— Умер четыре года назад, да смилостивятся над его душой добрые духи. За семьдесят ему было, возраст уже не тот, чтобы по лестницам прыгать. Упал в один из вечеров на глазах у всего зала и свернул себе шею.

— Очень печально, — проронил я. — Кто теперь хозяин?

— Фальк. Помнишь его?

— Еще бы! Он все такой же неразговорчивый, как и прежде?

— Верно. А еще стал страшным параноиком. Окружил себя целой стаей громил.

— Есть чего опасаться?

— Было дело, год назад у него пытались отобрать заведение. Сломали ноги. Теперь никуда не выходит без охраны. К тому же он на ножах с Квиппсом из южных районов. Фальк не поделил с ка-га долю в публичном доме, что в проулке Золотых лодыжек.

— Кажется, это все, что я хотел сегодня узнать.

Я достал бумажник, положил на стол перед хрустальным шаром несколько крупных купюр.

— Этого достаточно?

— Вполне, — сказала чернокожая, даже не взглянув на деньги. — Спасибо, что навестил. Мне понравился твой новый голос.

— Я уже понял, — сказал я, вставая. — Кстати говоря, открой секрет — ты умеешь проходить сквозь стены?

Она с подозрением посмотрела на меня и неохотно ответила: — Нет.

— А смогла бы обездвижить стафию?

— Ты издеваешься, Пересмешник? — возмутилась она. — Я могу и обидеться!

— Извини. Я совершенно не хотел тебя обижать. Ракель хмуро бросила:

— Я отвечу тебе только после того, как ты мне скажешь, с чего задаешь такие странные вопросы?

— Забудь, — сказал я, сочтя, что рассказывать об изначальном маге среди Носящих колпаки слишком преждевременно. — Извини, что мое любопытство оскорбило тебя. Доброй ночи, Ракель.

— Доброй ночи, Пересмешник.

Почти сразу же в дверях появилась девица-охранница. Удивленно посмотрела на меня, услышав женский голос, проронила с осторожностью, словно я собирался ее укусить:

— Я провожу вас до двери, чэр.

— Эй, Пересмешник, — окликнула меня оганка, когда я убрал в карман пистолет и уже собрался выйти на улицу. — Я природный изначальный маг. Самоучка. Академия Доблести была не для меня, а значит, хорошую школу своенравная девчонка не могла себе позволить. Правительство не считает нужным учить тех, кто не хочет работать на благо Рапгара. Нас, природных, терпят, но не жалуют и держат под контролем. Проходить сквозь стены, а уж тем более блокировать существо, созданное с помощью темных ритуалов, — это высокая ступень, недоступная мне.

— Насколько высокая? — быстро спросил я.

— Не такая, как обуздание амниса и вселение его в предмет, вроде твоей трости, но достаточно серьезная, чтобы говорить о мастере.

— И много таких в Рапгаре?

— Спроси чего полегче. Об этом знает лишь Академия Доблести да алые.

Не попрощавшись, она ушла, оставив меня в глубоких раздумьях.

— Он может быть кем угодно, — бубнил Стэфан, когда мы шли по ярко освещенной улице. — Я считаю, что оганка не права. Чтобы иметь способности, не обязательно протирать задницу в Академии Доблести. Талантливые самоучки встречаются. Это всем известный факт. К тому же ничто не мешает людям найти учителя из той же самой Академии, готового нарушить закон по тем или иным причинам. Разумные существа только и занимаются тем, что нарушают правила. Они для этого и созданы Всеединым.

— Все может быть гораздо проще, — после некоторого раздумья сказал я. — Среди верхушки вполне могут оказаться те, кто разделяет идеологию Носящих колпаки. Не все обожают Иных, многие с радостью выжили бы их из города или, того лучше, закопали в Королевстве мертвых. Почему бы не найтись среди волшебников такому человеку?

— Утром он ходит на службу, а ночью натягивает колпак, — хмыкнул амнис- А что? Тоже вариант. Уверен, чэр эр'Дви уже думал об этом.

— Ему будет сложно опросить волшебников. Те не любят, когда суют нос в их жизнь и подозревают в смертных грехах.

Я свернул в проулок, узкий, полутемный, наполненный гротескными тенями клиентов, продавцов и покупателей, и оказался возле «Тщедушной ивы». Вывеску сменили на более новую и безвкусную, но привлекающую к себе внимание, постелили красную ковровую дорожку, как ни странно, абсолютно чистую, а возле двери стояли два мордоворота с помытыми головами, да еще и в ливреях.

Один из них предупредительно распахнул передо мной дверь, другой застыл в неловком поклоне. Фальк, что бы о нем ни говорили, решил навести лоск, по крайней мере, внешний. Большой холл, весь залитый электрическим светом, что само по себе удивительно, так какв Яме электричество редкость. Не удивлюсь, что какой-то умник забрался в проходящие над районом провода, ведущие в индустриальную часть города, и подсоединил заведение к новому источнику энергии без разрешения пикли.

Здесь были удобные диваны вдоль стен, множество зеркал и касса в дальнем углу, где меняли деньги на фишки и фишки на деньги. Ее стерегли мяурры — коты с золотистой шерстью и бандитскими рожами. Оружием Иные были увешаны от ушей до кончика хвоста, и по их свирепому виду даже тупица бы понял, что проще ограбить инкассаторский дилижанс, чем влезть в кассу «Тщедушной ивы». Я помню слухи о том, что долю в заведении купил кто-то из мэрии, так что у Фалька есть неплохое подспорье на тот случай, если возникнут проблемы с властями.

В «Иве» несколько больших игральных залов, ресторан, бар, отдельные кабинеты. На нижний, полуподвальный ярус, где от витающего табачного дыма и света газовых ламп все казалось призрачным и обманным, вход был отдельный. Специально для всякого отребья, которое оставляло свои денежки внизу и не лезло на более приличные уровни.

На первом этаже располагались столы с рулетками и бильярдом. Большой ресторан, концертная площадка. Второй был полностью отдан под игру в карты, кроме популярного княжеского покера, виста, двадцати одного, там можно было сразиться и в более экзотические карточные игры, пришедшие в Рапгар вместе с многочисленными эмигрантами.

Те, кто выиграл или проиграл, могли пойти напиться в баре (первый стакан за счет заведения). Еще выше находились кабинеты и закрытый зал для тех, кого называли «китами» — серьезные игры по серьезным ставкам. Туда тяжело попасть и очень легко вылететь. За ночь реально сделать состояние или остаться в одних носках, заложив собственную жену и место на кладбище. Я не шучу. Такие вещи здесь встречаются сплошь и рядом. Основная беда множества тех, кто считает себя профессиональными игроками — отсутствие тормозов для аварийной остановки. Такие люди способны взять банк, обложиться ворохом фартов и стопками фишек, но продуть их в течение следующего получаса лишь потому, что не чувствуют момента и считают себя равными Всеединому.

Над залом «китов» есть лишь одни апартаменты, и принадлежат они владельцу заведения. Я был там несколько раз по приглашению старика Сантьяго, после того как обчищал «Тщедушную иву» на пару сотен тысяч и он пытался смягчить мой упрямый нрав и получить рассрочку.

Казино работало на всю катушку, под завязку набитое людьми и нелюдями, что и неудивительно, все-таки одно из самых крупных азартных заведений в городе. Крупье принимали ставки, рулетки крутились, шарики глухо стучали, попадая и ячейки. Кто-то ставил радугой, кто-то по игре, кто-то случайно.

Лично я не жалую рулетку. Все, кто ищет или тем паче уверяет, что нашел верную систему, — или дураки, или жулики. Ни одна математика, ни один расчет не в состоянии побороть случайность. А там, где шарик бегает по колесу между алым и черным, этой случайности слишком много для того, чтобы быть уверенным в победе.

Я ненавижу случайности и привык полагаться на опыт и способности. Именно поэтому предпочитаю княжеский покер, достаточно сложный для того, чтобы отсеять всех, кто не умеет думать.

Разумеется, здесь тоже есть доля случайности, но она гораздо меньше, чем в рулетке, потому что процент внимательности, памяти и логики при должном навыке кладет ее на лопатки.

Какая-то певичка из жвилья, черноволосая, в излишне откровенном корсаже и короткой юбке, открывающей колени, пела под аккомпанемент оркестра модную этой осенью пикантную песенку. Я сразу же поднялся на второй этаж, едва не столкнувшись на лестнице с хорошо выпившим господином в смокинге.

Наверху, за ближайшим столом, верещала четверка ка-га, играя в вист пара на пару. В баре я заметил знакомую фигуру, удивленно хмыкнул и направился к уставленной бутылками с алкоголем стенке. Официантка с подносом, на котором стояли полные бокалы с водкой и виски, приветливо мне улыбнулась, я вернул ей улыбку и подошел к Владу.

— Только не говори, что ты пришел играть.

Он озадаченно поднял взгляд от полупустого стакана, посмотрел на меня, и его красное лицо расплылось в щербатой улыбке:

— Меа culpa, mea maxima culpa [31]. Но даже палачам следует расслабляться. Qui sine peccato es [32] пусть швырнет в меня чем-нибудь тяжелым. А ты здесь какими судьбами?

— Встреча, — коротко сказал я.

— С Виктором? Видел его мельком. Он наверху.

Я даже не удивился, услышав, что мой брат за игровым столом. Можно было быть уверенным, что он где-то здесь.

— Сколько ты проиграл?

— Est quaedurn flere voluptas [33]. Совсем немного, если честно. — Он был все еще трезв, но уже впал в меланхолию. — Мы с Рогэ пришли просто развеяться. Обстановка здесь куда легче и приятнее, чем в дорогих заведениях Сердца.

Рогэ лежал на столе в черных невзрачных ножнах, такой же грозный и неприятный, как и раньше.

Мы поговорили несколько минут в общем-то совершенно ни о чем, затем он извиняющимся тоном сказал:

— Прости. У меня тут свидание… ну… ты понимаешь…

— Конечно. Еще увидимся.

Он не слишком энергично отсалютовал мне стаканом с водкой. Я направился прочь. У Влада проблемы с женщинами, ему тяжело с ними сходиться, и он чертовски стеснителен, особенно когда это никому не нужно. Хотя, конечно, странное место он выбрал для общения с девушкой.

На следующем этаже дорогу мне преградили два вежливых, хорошо одетых, но суровых охранника:

— Извините, чэр, но сюда приходят только по приглашению. Попытайте шанс внизу.

— Старина Ильхах все еще присматривает за залом «китов»?

— Совершенно верно, чэр.

— Будьте любезны его позвать.

Больше не задавая никаких вопросов, один из охранников ушел, свернув за угол. Через минуту он вернулся с седовласым осанистым господином. Тот, узнав меня, нахмурился:

— Чэр эр'Картиа. Я очень рад вас видеть, но…

— …за стол не пустите, — рассмеялся я. — Не волнуйтесь. Ильхах. Я пришел сюда не для того, чтобы в восьмой раз ограбить «Тщедушную иву». Игры остались в прошлом.

На лице иенальца проявилось явное облегчение. Он думал, я начну упорствовать, как в прошлые годы.

— Мне достаточно вашего слова, чэр. — Менеджер заведения показал охране, что я могу пройти. — Что тогда вас привело сюда? Я слышал, вы перестали интересоваться картами.

— Перестал интересоваться настолько, что даже избавился от жаргона, присущего всем азартным игрокам, — улыбнулся я. — Даже мысленно не употребляю запрещенных слов.

— Очень похвально с вашей стороны. У вас железная воля.

Это был явный намек на моего родственника, что не укрылось, от меня. Мой братец со своими собственными обещаниями не слишком-то дружит и все время срывается, несмотря на то, что завязывает ежемесячно.

— Игра продолжается? У меня здесь несколько дел. Во-первых, я хотел бы перекинуться парой слов с Виктором.

— Он уже завершил кон, но, как вы знаете, в зал «китов» посторонним вход во время игры запрещен. Если желаете, я позову его. Присаживайтесь вот сюда. — Он указал на удобный кожаный диван, окруженный горшками с фикусами.

Ильхах щелкнул пальцами, тут же появилась девушка в еше более фривольном и открытом наряде, чем ходят официантки в многолюдных залах внизу. Она поставила на столик передо мной широкий фужер с розовым шампанским.

— За счет заведения, чэр эр'Картия. В память о ваших прошлых победах.

Он отошел, я стукнул по стенке бокала, растревожив пузырьки. Даже странно — не чувствую ровным счетом никако-го сожаления от того, что где-то тасуется колода, а я не в игре. Раньше моей целью было победить и стать первым. Всегда им быть. Наверное, это присуще юности — рваться вперед, доказывая всем и каждому, что ты лучший. Теперь у меня несколько иная цель в жизни, на мой взгляд, гораздо более важная, чем собрать удачный расклад.

Анхель передала мне, что ей даже нравится, что я сюда пришел.

— Почему? — удивился я.

«Ты сам должен был понять, что прошлые увлечения — это пустое», — говорили мне ее эмоции.

— Вот бы еще это Виктор понял, — сказал я вслух.

— Понял что? — Мой брат упал на диван, стоящий напротив. — Привет.

— Здравствуй. Понял, что азартные игры до добра не доводят.

Он хмыкнул:

— Младшему брату не стоит читать нотации старшему. По правде сказать, мы с Виктором единоутробные братья.

У нас одна мать, он старше меня на восемь лет, но его отцом, в отличие от моего, был человек. Внешне мы совершенно не похожи друг на друга. Я шатен, он черноволосый. Мои глаза пепельные, его — голубые. И так далее. Я могу перечислять долго.

— Старший может и потерпеть, особенно если учесть, что это он впервые посадил младшего за карточный стол.

— И тот сразу же стал мастером. Как поживаешь? Я слышал, у тебя была дуэль. Извини, не смог прийти.

Никто не удивлен. Или просиживал за игорным столом, или был мертвецки пьян. Виктора всю жизнь больше всего интересует только сам Виктор. Я не в обиде. Давно привык.

— Ничего.

— Надеюсь, ты не из-за меня сюда пришел? — подозрительно спросил мой брат. — Я в состоянии справиться с неприятностями.

— А у тебя неприятности?

Он ругнулся, поняв, что сказал лишнее.

— Мелочи. Черная полоса.

Это означало, что он проигрался в пух и прах.

— Сколько ты должен?

— Неважно. Я профессиональный игрок. Разберусь.

— Твое право, — не стал спорить я, сейчас все равно от него не добьешься никакого толка, так как внезапная гордость сделала его упрямым. — Но если кто-то соберется ломать тебе пальцы, вспомни, где я живу.

— Всенепременно. — Он встал, хлопнул меня по плечу. — Бывай, братишка. Сейчас начнется новая партия, не желаю ее пропускать. Ты все еще в поиске?

— О чем ты?

— Прекрасно знаешь, что я имею в виду, — нахмурился он. — Ты одержим желанием найти того, кто подставил тебя.

— А… ты об этом… Да. Я, представь себе, одержим жаждой справедливости. Не вижу в этом ничего плохого.

Виктор в раздражении взъерошил волосы на голове — первый признак того, что он начинает злиться.

— Это глупо, Тиль!

— Не узнаю тебя. Тебе всегда было плевать на мои авантюры.

— Мне и сейчас плевать, — буркнул он. — Но мама бы этого не одобрила. Потому что между справедливостью и местью нельзя поставить знак равенства. Помнишь, что она говорила о мести?

Теперь закипать начал я, но, понимая, что это вряд ли хоть чем-то мне поможет, сдержался:

— Ты знаешь, что нет. Она умерла, едва мне исполнилась неделя.

— Я ненавидел твоего отца за то, как он поступал с ней. А мать всегда внушала мне, что месть ничем не лучше яда. Месть нужна лишь дуракам и безумцам, которые не понимают ее последствий, потому что она никогда не бывает бесплатной.

— Даже ее слова не заставят меня отступить, — тихо ответил я. Он вздохнул, покачал головой:

— В тебе слишком много от твоего отца, чэр. Не лги хотя бы себе. Ты все тот же самый азартный игрок, что и раньше. Просто ставки в той игре, в которую ты вступил, гораздо выше, чем в княжеском покере.

Виктор ушел, а я вздохнул:

— Вот и поговорили.

— Он с детства был трудным ребенком, — произнес Стэфан. — Никак не мог простить твоего отца и считал его виновником смерти вашей матери.

Я машинально кивнул, думая о том, что знаю цену мести. И да, она того стоит.

Иногда я начинаю размышлять, что я сделаю с тем, кто так поступил со мной, когда найду его? Разрежу на две половинки? Вырву сердце? Запру на шесть долгих лет в подвале собственного дома, чтобы он почувствовал такое же бессилие и отчаяние, что испытал я?

Не знаю. Видит Всеединый, я действительно не знаю.

Так и не притронувшись к бокалу с шампанским, я встал с дивана, и почти сразу же появился предупредительный Ильхах. Предвосхищая его вопрос, я сказал ему:

— Мне хотелось бы поговорить с Фальком. Тот на мгновение смутился, но ответил:

— Я узнаю, сможет ли он вас принять.

— Передай ему, что это в его интересах.

— Конечно, чэр.

Меня не заставили долго ждать и пригласили наверх. Узкая лесенка на дополнительный этаж, с которого открывался вид на зал с карточными столами, находящийся далеко внизу, привела меня к толстой металлической двери и охранникам-мяуррам.

— У вас есть оружие, чэр? — спросил меня один из четырех котов.

Я молча положил в стальной ящик револьвер.

— Мряожет, еще что-нибудь? — вежливо уточнил охранник, не спеша уступить мне дорогу.

— Фальк, ты стал настоящим параноиком, — громко сказал я, зная, что он слышит меня из-за распахнутой в комнату двери. — Я не отдам амнис лишь из-за твоего опасения порезаться. Можешь поверить, когда мой нож остается в одиночестве, он гораздо опаснее, чем со мной.

— Заходите, эр'Картиа. Заходите, — раздачся из комнаты усталый и не слишком радостный голос.

Меня больше не задерживали, и я ока зался в большом помещении с куполообразным ребристым потолком, большим аквариумом с тропическими рыбками на всю южную стену, несколькими полотнами начинающего становился модным нового художественного течения — импрессиони зма — и целой горой неиспользованных фишек (каждая из которых была равноценна сотне фартов), что высилась на заваленном бумагами столе.

Фальк, пожилой мужчина с помятым, давно не бритым лицом, глазами немного навыкате и редкими волосами у висков, встал, приветствуя меня:

— Чэр эр'Картиа. Признаться, я был сильно удивлен, услышав, что вы здесь. Желаете что-нибудь выпить?

— Нет. Благодарю.

Одежда у нынешнею владельца «Тщедушной ивы" была изрядно помята, а нелепые коричневые ботинки не чищены, наверное, целую неделю.

— Ну и чудесно. — Голос у него был глухим, с хрипотцой. — Я знаю, что ваше время очень дорого. Да и мое, признаться, тоже. Так что, если вы не возражаете, давайте приступим к делам.

— Я ищу одного человека и думаю, что ты сможешь мне помочь.

Я достал из кармана часы, что вытащил из жилета мертвеца лежавшего в моем доме, и протянул Фальку.

Тот взял их за цепочку двумя пальцами, поднес к глазам:

— «Мьядо-хуэр». Для среднего класса. Но работа ка-га, что повышает их ценность. Если что — это не мои часы, чэр.

— Я в курсе. Но ты, вне всякого сомнения, знаешь, кому они принадлежали.

Он поджал губы, понимая, что отрицать глупо, но все-таки сказал:

— На корпусе три едва заметные пробы, поставленные оценщиками моего заведения. Они уже почти сошли, но у вас зоркий глаз, чэр эр'Картиа. Однако что заставляет вас думать, будто я знаю владельца?

Фальк протянул мне часы.

— Пробы говорят, что он несколько раз оставлял их под залог, но каждый раз неизменно выкупал. Я помню правила «Тщедушной ивы» и не думаю, что за прошедшие годы здесь что-то изменилось. Вещи под залог берутся только у тех, в чьем слове можно быть уверенным. То есть исключительно у постоянных клиентов. Добро кассе выдать деньги за залог дает или владелец, или старший менеджер. Ты, насколько я помню, и тот и другой в одном лице, и вряд ли доверяешь подобные вопросы Ильхаху. Поэтому я и пришел.

— В «Тщедушной иве» много постоянных клиентов, — проворчал он. — Мы, как видите, пользуемся популярностью. В игры играют внизу, чэр эр'Картиа. Не наверху. Здесь зарабатываются деньги и ведутся дела. Откровенно говоря, я не вижу особых причин, почему должен вспоминать имя одного из наших посетителей.

Он вопросительно посмотрел на меня, ожидая ответа. Я улыбнулся и задумчиво протянул:

— Ну, возможно, оттого, что этот господин умер в моем доме, перед смертью назвав «Тщедушную иву». А еще потому, что он состоял в одной из организаций, запрещенных законодательством Рапгара. И им очень, просто очень интересуется серый отдел Скваген-жольца. Людей Владимира эр'Дви нет в этом кабинете только исключительно из-за моего доброго отношения и доброй памяти к этим стенам. Мне показалось, что лучше поговорю с тобой я, чем несколько жандармов в серых мундирах. Но если ты так и не вспомнишь, возможно, им повезет больше, чем мне.

— Это меняет дело, — тут же сказал Фальк. — Мне нечего скрывать и совершенно ни к чему покрывать этого… преступника. Здесь его знали как Элберта. Настоящее это имя или вымышленное — не знаю. Он приходил раз, иногда два раза в неделю, играл исключительно в бильярд. Всегда по-крупному. Порой ему везло, порой не очень. Кто он, чем занимается и где живет, я не в курсе. Элберт никогда не доставлял нам никаких проблем.

— Если честно, Фальк, мертвецы меня мало интересуют. Мне гораздо важнее узнать того, кто натравил старину Элберта и его поделыциков на мой дом. Я, видишь ли, несколько обижен данным обстоятельством. Мне надо узнать, с кем последний раз этот человек здесь разговаривал.

— Спросите чего полегче, чэр, — буркнул владелец «Ивы». — Здесь сотни посетителей. Разве можно за всеми уследить?

— Уверен, что ты знаешь все, что происходит в твоем заведении. У тебя на каждый фут с десяток ушей и глаз, иначе в «Тщедушной иве» проходу не было бы от шулеров. Я помню, как здесь работает система слухов. Не ошибусь, если скажу, что ты не отказался от того, что создал Сантьяго. Если не помнишь ты, возможно, кто-то из наблюдателей за столами может знать, с кем разговаривал Элберт в свой последний приход сюда.

Помятое лицо Фалька выражало только одно — огромное желание избавиться от меня как можно быстрее.

— Хорошо, чэр, — сдался он, не желая иметь никаких дел с серыми жандармами. — Элберт приходил несколько дней назад. Как раз чтобы выкупить часы, так что я видел его. Потом он играл. С переменным успехом. С ним было еще трое или четверо. Никогда их раньше не видел. Затем они поговорили с каким-то человеком и ушли.

— Этого человека ты тоже никогда раньше не видел?

— Вот именно, чэр, — впервые Фальк ухмыльнулся. — Он был здесь в первый и последний раз. Не терплю, когда играть приходят обдолбаши.

— Наркоман? — вскинулся я.

— Да.

— Описать сможешь?

— Старик. Худосочный и слабый, — пожал плечами глава «Тщедушной ивы», показывая, что не собирается держать в памяти такие незначительные подробности. — Охрана отобрала у него дурь и вышвырнула на улицу, как только он перестал интересовать наших клиентов. Слишком непрезентабельный вид.

— Какой наркотик?

— Порошок из корней лунного дерева. Он не искал сложных путей достигнуть блаженства, если вы понимаете, о чем я.

Решение у меня созрело практически мгновенно:

— Было бы просто чудесно получить отобранное у него.

— Ничем не могу помочь, чэр. Я не держу при себе запрещенные средства, которые могут отправить за решетку на целое десятилетие. Дурь выбросили сразу же.

— Он не врет, — шепнул Стэфан.

Да я и сам по глазам Фалька видел, что тот говорит правду. Такой осторожный человек, как он, не станет рисковать и держать у себя в письменном столе или сейфе наркотик, запрещенный в Рапгаре к использованию для всех, кроме мяурров.

— Кто сейчас торгует таким удовольствием?

— Есть несколько поставщиков из тех, кого еще не поймали синие мундиры. Но ни один из них не связывается с лунным корнем. Поговорите с Ракель, я слышал, вы приятели. Возможно, она сумеет пролить свет.

Мы сухо попрощались, я вышел, стал спускаться по лестнице и увидел, как далеко внизу, между столов, идет невысокая девушка с каштановыми волосами.

— Эрин! — выдохнул я. — Забери меня Всеединый, если это не она!

Я понесся вниз, совершенно неприлично перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Ее ни в коем случае нельзя было упускать!

Оказавшись на улице, я оглянулся, но не заметил никого, хотя бы близко похожего на девушку. Справа был тупик, так что у нее была лишь одна дорога для бегства — налево, туда, где находилась центральная улица. Я довольно быстро достиг ее, но и здесь Эрин не было. Какая-то высокая женщина в черном платье и в вуали, полностью скрывающей ее лицо, садилась в ожидающий ее экипаж. Я хотел спросить у нее, возможно, она видела беглянку, но, зная, что неприлично подходить на улице к незнакомым благородным чэрам без представления, подавил это желание. Чуть дальше стояли две проститутки и какой-то парень свирепой наружности, смотревший на меня с плохо скрываемой алчностью. Я не стал беспокоить их вопросами.

— Видимо, тебе показалось, — предположил Стэфан.

— Второй раз подряд показалось? Не думаю. — Я испытывал страшное разочарование от полной бесполезности поездки в Яму и оттого, что упустил Эрин.

Анхель ворчала, что опять у меня на пути оказалась эта девчонка, от которой я совершенно теряю голову.

— Чэр! Чэр! — Кто-то окликнул меня едва слышным, писклявым голоском.

Рядом с мусорной корзиной прыгали и махали руками трое из маленького народца. Я с любопытством подошел к ним, не понимая, чего хочет эта мелюзга. Двое мелких, у них были крылышки, подхватили за шкирку своего нелетающего приятеля и, взлетев, подняли его на уровень моего лица.

— Мы копались в помойке, чэр… — пискнул малыш.

— Очень интересное заявление.

— Да. Очень, — важно кивнул он, опасно раскачиваясь в руках у красных от натуги друзей. — И нашли то, что вы искали.

— А я разве что-то искал? — удивился я.

— Порошок из корня лунного дерева, — понизил тот голос.

— Откуда вы знаете об этом?

— Мы живем под окном господина Фалька. На подоконнике, со стороны улицы. Оно было открыто. Мы слышали ваш разговор, чэр.

Один из летающих чихнул, и главный переговорщик опасно закачался, испуганно пискнув, а затем пронзив виновника недовольным взглядом.

— Положим, это так, — сказал я, желая узнать, что будет дальше.

— Мы копались в помойке, чэр.

— Вы это уже говорили, ребята. Переходите к сути.

— Нашли выброшенный порошок. Его остатки. Совсем чуть-чуть. Собрали его в бумажку. Продадим, если дадите хорошую цену, — на одном дыхании хором сказали они.

— Сколько?

Они назвали совершенно смешную сумму.

— И деньги вперед, — шмыгнул носом малыш.

Я отдал ему бумажную купюру, в которую при желании он мог завернуться, словно в одеяло. Его спустили на землю, и один из летунов, подхватив денежку, упорхнул, только его и видели.

Вернулся он меньше чем через минуту, кинув мне в ладони свернутый конфетный фантик. Я поднес к нему нос, почувствовал характерный для наркотика, ни с чем не сравнимый запах влажных пряностей.

— Мы деловые люди, — обиделся один из маленького народца.

— Доверяй, но проверяй, — сказал я ему и протянул еще двадцать фартов. — Это вам за хороший слух и сообразительность.

Оставшись довольны друг другом, мы разошлись в разные стороны.

— И что ты будешь делать теперь? — с сомнением поинтересовался у меня Стэфан. — Снова пойдешь к Ракель?

— Нет. Есть способ гораздо лучше.

Глава 15. КОШАЧИЙ ПРИЮТ.

— Ты какой-то смурной, — сказал Талер.

Узнав, куда я направляюсь, он напросился ко мне в попутчики. Я не возражал.

— Сны дурацкие. Ерунда, — ответил я, глядя с высокого южного берега Рапгара на то, как возле моста, едва ворочая колесами, точно призрак, проплывает пароход.

Сны и правда были дурацкие. Бэсс и Алисия пели во дворе моего дома. Контральто и сопрано. Эрин играла на арфе, а старуха эр'Тавиа клюкой стучала по тамтаму Ракель, обтянутому человеческой кожей. На лужайке вальсировали Фарбо и покойный Грей. Последний — в крайне непрезентабельном и окровавленном виде.

После этой нелепости в голове царил сущий кавардак, и Стэфан, не удержавшись, сказал, что, вне всякого сомнения, подобные глупости мне снятся только потому, что я связался с лунным порошком. Галлюциноген никого до добра не доводил.

Я пропустил его укол мимо ушей, но настроение оставалось почти таким же хмурым, как и сегодняшний город.

Всю вторую половину ночи лил сильный дождь, к утру, когда он перестал, внезапно потеплело, и над прибрежными районами поднялся такой туман, что оставалось лишь диву даваться. Паровозные и пароходные гудки звучали сегодня особенно жалобно и тоскливо, застревая в белой пелене, словно мухи, попавшие в паучью сеть. Фиоссам пришлось снизиться едва ли не к самой земле, иначе бы они рисковали врезаться в крыши домов, деревья и столбы, на которых натянуты электрические провода пикли.

Фиоссы — упитанные, черно-желтые полосатые создания с достаточно веселым и легким нравом (особенно молодые представители ульев) — сейчас были раздражены тем, что приходится уворачиваться от прохожих, экипажей и трамваев, «лезущих им под крылья». Они проносились мимо, точно снаряды — маленькие, толстенькие, стремительные и вопящие: «Осади назад!», «Срочная депеша!», «С дороги, громила!», а также «Тупой осел!», «Закрой рот, а то залечу!» и вовсе уж неприличные вещи.

Но фиоссы, в отличие от дирижаблей, еще могли худо-бедно исполнять свою работу. Цеппелины не летали до тех пор, пока с моря не подул ветер и хоть как-то не разогнал туман над северным берегом. Над южным же белая хмарь висела почти до обеда и лишь полчаса назад начала постепенно редеть.

Талер шел чуть впереди меня, свернув от берега в большой парк. Старые клены с черными, словно кирусский грифель, стволами и желтыми, совсем недавно начавшими опадать ли-стьями, казалось, попали сюда из какой-то печальной сказки. Их окутывала белая дымка. Кроме нас, здесь не было ни души, и это только усиливало мое впечатление о затерянном и опустевшем городе. Я сошел с тропы, проигнорировав немного удивленный взгляд друга, и пошел по еще влажным после ночного дождя опавшим листьям, тревожа их и не боясь испачкать ботинки.

Талер хранил молчание, решив никак на это не реагировать. Он искренне считал, что после того, как мою жизнь оборвали, я имею право на некоторую долю чудачеств. Это не мои домыслы — мой однокашник именно так и говорил, хотя порой добавлял, что тюрьма достаточно сильно меня изменила.

Все так говорят, поэтому я даже не отнекиваюсь от очевидного.

Кошачий приют, куда мы направлялись, номинально являлся частью района Иных, но давно уже от него обособился и существовал на отдельной строке бюджетного финансирования мэрии. Если равнять по гражданским правам, по льготам мяурры находятся на одном уровне с хаплопелмами и людьми, уступая лишь в жалких мелочах лучэрам да пикли. Так что здесь, в Приюте, все более-менее прилично, хотя и нет электричества. Последнее мяуррам совершенно не нужно, они предпочитают прежние источники света и больше полагаются на ночное зрение, слух и чутье, чем на новомодные штучки.

Мы миновали тихий парк и оказались у Северной развилки, как называлось это место. Оно располагалось на пригорке, и если бы не неохотно рассасывающаяся туманная дымка, отсюда были бы прекрасно различимы расположенные на юге Холмы — один из самых больших районов Рапгара. Сейчас открывался лишь вид на северо-запад, небольшое окно, пробитое в пелене играющим у воды ветром. Через узкий пролив виднелись острые крыши Гетто Два Окна, а за ними высились почерневшие цеха и склады Пепелка, за которыми дымили едва различимые фабричные трубы из красного кирпича.

— Мы когда-нибудь сдохнем от чадящей дряни, — с остервенением сказал Талер, грея руки в карманах плаща. — Недавно мне пришлось избавиться от квартиры, чтобы поменять вид из окна. Когда я смотрю на дым, мне кажется, что мои легкие полны сажи.

— Я тебя вполне понимаю. Но твой дом далеко от индустриальных районов, к тому же ветер все сносит на запад.

— Ну да! — Он мрачно сплюнул. — Мэр всегда может сказать, что город должен развиваться, и фабрики подстегивают производство. Дьюгони с радостью бы утопили градоначальника у себя в озере. Говорят, за последние пять лет там передохла половина рыбы и вода стала опасной для питья.

— По мне, так пусть лучше утопят мэра, чем весь Рапгар. Дьюгони контролируют плотину, но умники из Городского совета до сих пор считают, что водные жители и дальше станут терпеливо сносить всю ту дрянь, что сливают им на голову.

Талер пнул ногой подвернувшуюся на дороге консервную банку. Она загрохотала по мостовой, и несколько прохожих обернулись на шум, а во дворе одного из домов отчаянно затявкала собака.

— Ну, в администрации есть умные люди. — Он снял шляпу, почесал в затылке. — На последнем пятичасовом чае у Гальвирров Рисах рассказывал, что при совете создали экологический комитет, хотя владельцы предприятий и пытались вставлять палки в колеса. Только протекция Князя помогла. Как говорят, в совет попало даже несколько представителей из секты Детей Чистоты.

Я присвистнул:

— Если уж фанатики природы попали во власть, то ситуация действительно непростая.

— Угу, — подтвердил Талер и посмотрел в сторону фабричных труб, но «окно» в тумане уже затянулось, и даже крыши гетто были едва видны. — Если плотину прорвет, не сегодня, гак в следующем году, как раз во время весенних паводков, я буду во всеоружии. Подумываю купить себе лодку.

Я рассмеялся, но затем понял, что его идея не лишена смысла.

— Возможно, ты и прав, мой друг. Хотя плотина — рискованный шаг для самих дьюгоней. Они не отсидятся на глубине. Князь их вытащит на берег и освежует, точно лососей.

— Верно говоришь. Как я понял из газет, Городской совет пытается замаслить это дело тем, что передал в Комитет по гражданству новую резолюцию, посвященную дьюгоням. Возможно, наши водоплавающие соседи будут хотя бы удовлетворены тем, что процесс движется.

— Он движется гораздо медленнее, чем весной поднимается вода в озере. Подобное обстоятельство следует учитывать, — встрял в разговор Стэфан.

Я передал его слова Талеру, тот еще более мрачно кивнул и оглушительно чихнул в носовой платок.

Мы шли по району мяурров, застроенному достаточно высокими домами со скошенными крышами и перекинутыми между ними мостками. Представители кошачьего народа не гнушались ходить не только по земле, но в буквальном смысле по воздуху.

Чтобы рассказать об истории Кошачьего приюта, следует упомянуть о том, что раньше южный берег Рапгара был тих и пустынен. Холмы, поля, множество ручьев и леса, где Князья любили охотиться до тех пор, пока не организовали заказник в Лесу благородных, где теперь иногда проходит отстрел дичи. Редкие поселения эмигрантов вдоль берега были не в счет. Мяурры — уроженцы большого острова Спинотис, лесистого и горного, попали на берега рапгарского фьорда очень давно. Сюда приехал достаточно большой прайд, семей в восемьдесят — сто, сразу приглянувшийся тогдашнему Князю, создававшему первую гвардию и искавшему тех, кто будет служить ему верой и правдой и не зависеть от влиятельных семей лучэров, которые в то время еще иногда пытались оспорить его власть.

За преданность мяурры обрели гражданские права и получили разрешение поселиться на территории Рапгара. Но тогда представители хвостатого народа были еще достаточно нелюдимыми и необузданными. Они предпочитали жить поближе к природе, поэтому попросили отдать им кусок земли на диком южном берегу. К тому же они дали обязательство приглядывать за островом, где находился старый портал для низших, сохранившийся еще со времен ухода Всеединого. Население на острове обитало неистовое и кровожадное, то и дело сующее нос в пределы Рапгара, так что Князь счел, что дополнительные силы на этом участке будут не лишними.

И дал мяуррам все, что они просили. Кошачий прайд хапнул себе столько земли, сколько смог удержать, оставшись довольным сделкой. Котов никогда не пугало соседство с островом, позднее получившим название Города-куда-не-войти-не-выйти. Серьезные стычки с немногочисленными низшими, которым пришлось объединиться друг с другом, чтобы противостоять новой угрозе, закончились гибелью примерно половины мяурров, но коты дрались столь отчаянно, что больше демоны без нужды с ними не связывались, решив, что себе дороже драться из-за пустяков.

Разумеется, те времена прошли, и соседи живут бок о бок гораздо более мирно, чем те же малозанцы и иенальцы, но мяурры до сих пор стерегут Черный мост и Огненные ворота. Больше по традиции, в память о старом обещании прежнему Князю, чем по серьезной нужде, потому что жители темного города редко покидают пределы его стен, а те из них, что наведываются в большой мир, имеют при себе пропуска, одобренные в трех десятках правительственных организаций. Эти бумажки гарантируют, что жители запретного места в состоянии держать себя в руках и бороться со своими кровожадными инстинктами, когда вокруг находятся цивилизованные существа.

С тех пор как первый прайд получил землю и права, утекло много воды. Рапгар разросся, занял южный берег фьорда, заполз на прилегающие острова, разжился городами-спутниками, и Кошачий приют давно перестал быть изолированным местом, хотя до сих пор считается, что он находится на юго-западных окраинах города. А вместо одного прайда здесь живут уже шесть.

Талер вновь оглушительно чихнул и шмыгнул носом.

— Шел бы ты домой, — укорил я его. — У тебя ведь аллергия на кошачью шерсть.

— Ерунда, — отмахнулся он. — По сравнению с тем, что было раньше, сущая ерунда. Я нашел отличное средство в одной из аптек ка-га.

— Что-то не заметно, что оно отличное, — с сомнением сказал я, видя его слезящиеся глаза и быстро краснеющий нос.

— Это ботому, что я забыл его сегодня бринять.

— Здорово. И долго ты будешь тянуть?

Он вытащил из кармана баночку с пилюлями, заглотил сразу две и, передернувшись, скривился:

— Горькие! Я лишь руками развел.

— Далеко еще? — мрачно спросил он. — Вроде Мряшал раньше жил в конце Шептунов.

— Ты когда его последний раз видел?

— Лет восемь назад, наверное.

— То-то и оно. Он сейчас помощник одного из старейшин прайда. Так что забудь об окраинах. Нам направо.

Несмотря на то что это был район мяурров, здесь жили представители и других народов, исключая лишь скангеров. Последних коты не переносили, и те не решались проверять местные помойки, держась подальше от Приюта.

— Тебе не кажется, что котов сегодня удивительно мало?

Я проводил взглядом двух кошек в дорогих атласных платьях с выводком игривых котят, облаченных в морские костюмчики и вооруженных деревянными саблями, и пожал плечами:

— Погода плохая. К тому же они больше ночные жители. Нет. Не кажется.

Мы пошли вдоль ограды старого кошачьего кладбища, затем свернули на улицу, ведущую в глубину района и упирающуюся в Холмы, и я почти нос к носу столкнулся с высоким мужчиной в дешевеньком костюме-тройке. Он отступил на шаг, гневно сверкнул глазами, собираясь сказать какую-то гадость, но захлопнул рот, так как узнал меня, и его рыхлое лицо стало бледно-творожным.

— Привет, Шольц, — сказал я, а затем, отбросив трость, схватил его за грудки и толкнул в узкий проулок между домами.

Разумеется, он пытался сопротивляться, но я мигом прекратил эти попытки, ударив его головой в нос, а затем впечатал в стену, приподняв над землей.

— Тиль! Тиль! Хватит! Ты убьешь его! — Я слышал крик Талера, пробивающийся ко мне из-за кровавой пелены гнева, но видел перед собой лишь ненавистное окровавленное лицо, выпученные от ужаса глаза и продолжал пробивать Шольцем стену.

Ты совсем с ума сошел. Зачем было меня так швырять. — Надо сказать, что Стэфан находился в мрачнейшем из своих настроений.

— Извини, — помолчав, ответил я ему.

— Ты его едва не прикончил, мальчик. Следует держать себя в руках.

Я кивнул, соглашаясь с ним и помешивая брошенный в кофе сахар. Талер сидел напротив меня, несколько удивленный произошедшим, и благоразумно молчат все те десять минут, что мы торчали в кафе и я приходил в норму.

Чувствовал я себя довольно мерзко. Не потому, что устроил такую безобразную сцену, а потому, что не смог перебороть бешенство и сдержаться. Мой старый амнис прав, я вспыхнул точно так же, как в прошлые годы. То же самое со мной случилось ночью на вилле «Черный журавль». С тех пор прошло так много времени, что я был уверен, будто в любой ситуации могу оставаться с холодной головой. А оказалось, что это не так.

— Ты в курсе, что сломал ему руку? — наконец поинтересовался Талер.

В его голосе совсем не было осуждения, лишь попытка разобраться, что произошло и отчего я так яростно набросился на какого-то прохожего.

— Если бы ты меня не оттащил, я бы сломал ему шею, — мрачно ответил я.

Впрочем, «оттащил» — это мягко сказано. Понимая, что физически со мной не справится, приятель вооружился Стэфаном и ударил меня тростью по спине. Амнис в одно мгновение привел меня в чувство, одновременно наорав на более кровожадную Анхель за то, что та даже не сделала попытки меня остановить. Последнее обвинение было совершенно несправедливым — пока нож находится в ножнах, он никак не может повлиять на меня.

— Если он обратится к жандармам…

— Не думаю, — возразил я. — Будет расследование. Ему это не слишком выгодно.

— Все знают, что ты оправдан по всем статьям, но если только старший инспектор Фарбо узнает об инциденте… — Талер был необычайно хмур. — Ты просто озверел. Судя по твоей ярости — вы старые знакомые?

Я посмотрел в его серо-зеленые глаза, положил ложечку на блюдце и неохотно сказал:

— Это Шольц. Старина Шольц. Надзиратель и мой личный тюремщик из «Сел и Вышел».

— О! Тогда я тебя понимаю.

— Думаю, не слишком, — криво улыбнувшись, сказал я и отхлебнул из чашки, не планируя продолжать объяснения.

Старина Шольц — больной ублюдок с садистскими наклонностями. «Я знаю, чего ты боишься», — говорил он мне со своей вечной сальной улыбочкой. У него была замечательная привычка будить меня ведром ледяной воды, неделями не давать спать и морить голодом. Ему доставляло удовольствие вместе с еще одним, теперь уже покойным мерзавцем заковывать меня в цепи и бросать на печать Изначального огня. То количество развлечений, что для меня придумал дружище Шольц, не поддается перечислению.

Однажды он потерял бдительность, и я едва его не прикончил. Тогда он стал более осторожным и еще более изощренным. Ему нечего было бояться. Официально меня считали мертвым, и я не мог подать жалобу. Это продолжалось почти год, до того, как тюремщика не вышибли пинком под зад за то, что воровал у своих же товарищей. Когда он уходил, я пообещал ему, что, если мне только представится возможность, я выбью из него душу. Он рассмеялся мне в лицо, предложив встретиться в Изначальном пламени, куда я, несомненно, в самом скором времени попаду из маленькой одиночной камеры.

Сегодня он не смеялся, только визжал как свинья, когда сломя голову бежал прочь. Я не чувствовал никакого злорадства, лишь глубокое сожаление, что не прибил гадину. Впрочем, мои амнисы правы — это неразумный поступок. Поэтому стоило как можно быстрее выкинуть случившееся из головы и заняться неотложным делом. Я одним глотком допил кофе, поставил чашку на блюдце. Талер сделал то же самое и, прежде чем встать, очень серьезным тоном произнес:

— Я не хотел бы вновь бить тебя твоей же тростью, если мы вдруг встретим по дороге судью или начальника тюрьмы.

Пришлось его заверить, что больше такое не повторится.

— Все эти поиски исключительно из-за женщины, да? — спросил Талер, когда мы уже вышли на улицу.

Стэфан тут же хихикнул.

— Когда ты научился разговаривать со Стэфаном?

— Для этого не надо понимать амнисов. Достаточно только вспомнить, какое порой у тебя было выражение лица, когда ты увлекся Клариссой, да не будет эта ведьма упомянута к ночи.

Стэфан хихикнул еще более ехидно и мерзко.

— И какое же оно было?

— Дурацкое, — без обиняков сказал он.

— С Эрин все не так, как с Клариссой. Я ее совсем не знаю, просто хочу разгадать загадку.

— Эрин? Это та крошка, с которой ты познакомился в поезде и из-за которой нас обстреляли, когда мы ехали к Гальвиррам? — вскинулся Талер.

— Тебе и половина истории неизвестна. — Смех у трости был дребезжащим, словно несмазанные шестеренки в трамвае.

Я попросил Стэфана помолчать и начал рассказывать другу все то, чего он не знал о красотке Эрин, Красных колпаках и странном любителе лунного порошка.

— То есть ты думаешь, если найдешь наркомана, то разыщешь и девчонку? На мой взгляд, это слишком оптимистичное утверждение, — сказал он, выслушав историю и уступая место проходящему мимо низкорослому ка-га.

— Ну я, по крайней мере, попытаюсь.

Он, не желая меня разочаровывать, промолчал, за что я ему был очень благодарен.

Мряшала мы застали, когда он выходил из своего дома. Высокий кот с рыжеватой шерстью, лиловыми глазами, пышными усами и пушистым хвостом был облачен в черную мантию с вышитой на ней серебряными нитями луной.

Увидев нас, он фыркнул, что у мяурров означало высшую степень удивления.

— Тиль, Талер, приветствую вас.

У этого народа не было в обычаях пожимать руки, они предпочитали тереться друг о друга головами, что было не слишком удобно для всех остальных, так что мы поздоровались, обменявшись поклонами.

— Что вы здесь делаете?

— Разве тебе не приходила моя записка? — с недоумением спросил я у него.

— Пришла. Сегодня утром. Я сразу послал гебе ответ, что не смряугу с тобой встретиться, и попросил перенести встречу.

— Я ничего не получал, — огорчился я.

— Фиоссы — бездельники! — прошипел он. — Тумряуан, вот они и не торопятся! Извини, старый брат по крови, но нам придется отложить встречу. Сын Луны собирает сегодня представителей всех прайдов. Назначен Круг Когтей.

— Осенью? — изумился Талер, шмыгнув покрасневшим носом. — Но ведь он всегда проводится весной, в первую полную луну.

— Бывают и исключения, мррой старый брат по крови. — Было видно, что Мряшал спешит, но, оставаясь вежливым, продолжает беседу. — Мряуогие мрролодые юноши хотят уйти добровольцамрри. Кирусу нужны резервисты, чтобы защищать деревни и города от мряузанских провокаций. Сражаться имрреют право лишь мряужчины. В такой ситуации никто, даже главы прайдов, не смряуют им отказать. Ведь речь идет не о создании семряуи и браке, а о будущем Рапгара.

— Мое дело тоже достаточно важное для меня, чтобы его откладывать. В этом есть и интерес мяурров.

Я уверен, что любому другому Мряшал бы отказал. Но не нам, так как для него мы братья по крови. Мяурр учился в нашем университете, но на два курса младше. В то время он был достаточно слаб, неразвит и робок, не то что сейчас, так что ему частенько доставалось от более сильных соперников. Однажды вся наша замечательная троица — я, Талер и Катарина — обнаружила, что студенты из Маркальштука, вооруженные не только кулаками, но и палками, решили оттаскать молодого кота из враждебного учебного заведения за хвост, что было само по себе очень унизительно.

Мы не дали Мряшала в обиду и устроили такую грандиозную драку, что попали в участок жандармерии (исключая Кат, которая потом нас оттуда вытаскивала). С тех пор как мы, по словам Мряшала, смешали свою кровь с его, да еще и в бою, что для мяурров особенно ценно, я, Талер и Катарина стали ему чем-то вроде родственников, во всяком случае, это самое близкое значение в человеческих понятиях. Мяурры все воспринимают гораздо сложнее и с множеством недоступных для нашего понимания нюансов.

— Поговорим по дороге. — Мряшал кивнул в сторону ожидающей его коляски.

Талер оглушительно чихнул и принял еще две пилюли.

— Что тебя заботит, Тиль? — спросил кот, когда экипаж тронулся.

Я достал из внутреннего кармана пробирку, в которую вчера ночью пересыпал добытый у маленького народца порошок. Пробка была плотной, именно поэтому Мряшал не почувствовал запаха раньше.

— Я знаю, что вы не одобряете, когда священные благовония для ваших служений Лунной кошке используют в корыстных целях, — сказал я, протягивая ему наркотик.

— Никому не нравится, когда извращают их религию, — прищурился кот, разглядывая пробирку. — Использовать часть священного древа как наркотик — это верх цинизма, мррой брат. Откуда он у тебя?

— Добыл в Яме. Не у продавца. Но мне нужно найти того, у кого эту порцию отобрали.

— Наркомряун… это сложнее, чем научить скангера быть чистоплотным. Невозмряужно обнаружить крысу.

— А торговца?

— Проще, — подумав, ответил Мряшал. — Есть вероятность удачи.

— Возможно, через продавца я выйду на покупателя.

— Это твой личный интерес? Будь здоров. Талер.

— Басибо, — прогундел тот, вытирая нос- Избини. Тбоя шерсть… Чха!

Кот понимающе кивнул. Он знал о проблеме моего друга. Эта аллергия Талера доконает. Я предупреждал его еще утром, когда он пришел на завтрак и решил ехать вместе со мной. Пусть теперь расплачивается за свою безрассудность.

— Да, это мой личный интерес. - Я покосился на пилюли в руках приятеля. — Талер, перестань глотать таблетки. Толку от них никакого, а здоровью они в таких количествах лишь повредят.

Он проворчал что-то нелестное в адрес аптекаря ка-га и убрал порошки обратно.

— Чем я смряуогу помочь? — Мяурр с некоторым колебанием вернул мне пробирку.

— Я надеялся, что ты наведешь меня или на продавцов, или на покупателей.

— Только не я. — Он покачал лохматой головой. — Извини, кровный брат, но эта информряуация не лежит в сфере мряуих интересов. Я занимаюсь политикой и обеспечением согласия мряужду семьями в мряуем прайде. Ну и помогаю его главе, конечно. Тебе следует говорить с кем-нибудь из мряушурров.

— Мышурров? — оживился Талер.

— О да. Они следуют велениям Сына Луны. Когда у старика плохое настроение или болят зубы, он зовет свои когти. И тогда…

Мряшал поднял лапу и показательно выпустил когти, каждый из которых по размеру и форме казался братом-близнецом клинка Анхель. А затем сжал пальцы. Очень красноречивый и понятный жест.

— Никто из моего народа не любит, когда глумятся над нашей верой и наживаются на религии. Мряушурры редко щадят тех, кто смеет продавать священное дерево в качестве наркотика. Поэтому торговцев не так мряуного, как могло бы быть.

— Но они есть.

— Разумряуется, Талер. Всех крыс никто никогда не переловит.

— Ты сможешь устроить мне встречу с одним из мышурров?

— Они живут более обособленно, чем прайды. В Вольном городе. Это отдельная семряу… Сегодня они тоже будут присутствовать на Круге. Но позволение говорить с кем-нибудь из них ты можешь получить исключительно от старейшины прайда. Мряушурры стараются как можно меньше общаться с инородцами.

— Реально это устроить?

Кот задумался, дернул левым ухом, спрятал лапы в рукавах парадной мантии, тихо вздохнул. Кончик его пушистого хвоста дернулся.

— Попытаюсь, мррой старый кровный брат. Но ничего не буду обещать. А вот ты, Талер, с намряуи пойти не сможешь.

— Это бочем-пчха! Бочему?! — возмутился тот.

— Хотя бы поэтому. Ты выглядишь больным. И это когда я один. В помещении будет несколько сотен мряуих братьев. Что с тобой там случится, ведает лишь Лунная кошка. Ктом-ряу же на Круг Когтей допускаются лишь мряурры.

— Эй, постой-ка! Что-то я не вижу у него усов, когтей и хвоста! — Талер ткнул пальцем в меня.

— Тиль — особый случай, — сказал кот. — Он ожидает прихода Лунной кошки и гораздо ближе к мряуррам, чем сам считает. Тебя мряугут допустить на религиозный ритуал.

— Надеюсь, старейшины не ожидают, что благодаря ему на испытании боявится ваша богиня? — скептически бросил Талер, прежде чем высморкался.

— Послушай, — примиряющее сказал я несколько обиженному другу- Тебе вовсе незачем страдать от аллергии. Дождись меня в моем доме. Полли накормит тебя до отвала. Разрешаю брать в Оружейной комнате все, что хочешь.

— Незачем?! — обиделся он. — Бо-твоему, мне не хочетс… хоче… апчха! Мне не хочется увидеть настоящий Круг?!

Он поворчал еще немного, скорее для вида, потому что, наверное, уже представлял, как залезет в мой оружейный шкаф.

Глава 16. КРУГ КОГТЕЙ.

Центральный храм Лунной кошки располагался среди мяуррских вишневых садов, окруженных со всех сторон жилыми кварталами. Весной, когда вишня начинала цвести, вход в сады открывали для всех желающих полюбоваться белопенными деревьями Спинотиса. Во все остальное время вход иноверцам на территорию, прилегающую к храму, был запрещен.

Разумеется, некоторым нашим религиозным гражданам, в том числе и представителям духовенства, такая изоляция не нравилась, ее считали подозрительной и направленной исключительно против догматов Вееединого, но Князь приказал оставить мяурров в покое и дать им жить по своим законам. Религия котов, в отличие от того же солнца малозанцев или духов оганов, куда как мягче, спокойнее и терпимее. Она направлена внутрь себя, а не наружу, поэтому не стегает кнутами веры тех, кто не желает поклоняться Лунной кошке. Мя-уррам, если ты не мяурр, все равно, в кого ты веришь и как молишься своим богам.

Сады окружал высокий забор, ворота были кованые, с множеством изображенных на них фигур танцующих котов и кошек. Вход охраняли. Один из стражников, черный кот с белой подпалиной вокруг левого глаза, с удивлением посмотрел на меня и сказал Мряшалу:

— Что здесь делает чэр?

— Он со мряуной. И ему позволено пройти. Чэр — проводник Лунной кошки.

Охранники с сомнением посмотрели на меня.

— Просто покажи им. Так будет быстрее, — попросил меня Мряшал.

Я с неохотой снял перчатки, продемонстрировав черные узоры на коже. Коты жадно уставились на них, и черный с некоторым колебанием сказал:

— Я чту древние законы, где говорится об ожидающих Лунную кошку. Чэр мряожет войти в сад. Но разрешение на посещение храмруа и присутствие на ритуалах нашего народа придется просить у Сына Луны.

— Я помню об этом, — с некоторым холодком в голосе ответил мой спутник и, сделав мне знак, чтобы я следовал за ним, прошел в ворота.

Я двинулся вслед, на ходу натягивая на руку перчатку.

— Не делай этого, — попросил меня Мряшал. — Сразу же возникнут вопросы. Пусть видят, кто ты.

Мне совершенно не хотелось, чтобы все знали, что среди них казненный лучэр, жизнь которого катится к закату, словно летящий под откос паровоз. Но я счел его предложение достаточно разумным и оставил руки неприкрытыми, чувствуя себя так, словно разгуливаю нагишом на званом обеде и на меня пялятся все приглашенные.

Вишни стояли голые, серые и словно облитые ледяной водой. Над ними возвышался пирамидальный храм Лунной кошки. Он был самым крупным, но не единственным в Рап-гаре. Еще два храма, куда более скромных размеров, располагались на северном берегу, но не шли ни в какое сравнение со зданием, к которому я направлялся. Сложенная из глыб розового гранита, с арочными пролетами окон, с колоннами в форме кошачьих лап, пирамида довлела над всем Кошачьим приютом, и ее острый трехгранный профиль был отлично виден даже с северного берега.

Я задрал голову, наблюдая, как с вершины здания взлетела голубиная стая, испуганная звуками тяжелого гонга.

— Подожди мряуня, пожалуйста, здесь. Чтобы провести тебя внутрь, понадобится разрешение. Это мряуожет занять какое-то время.

Он взметнул мантией лежащие на дорожке листья, поднялся по ступеням и скрылся в здании.

— Если нас пропустят, я наконец-то удовлетворю свое любопытство, — произнес Стэфан. — Помню, я еще твоего деда подначивал хотя бы одним глазком взглянуть на Круг Когтей…

— Зачем тебе это? — с некоторым недоумением спросил я, разглядывая барельефы, изображавшие множество кошек.

— Из практического любопытства, мой мальчик. Несмотря на преклонный возраст, я все еще стараюсь узнавать что-то новое.

Я недоверчиво хмыкнул. На мой взгляд, амнис и так знает все на свете.

Мяурры в дверях храма, вооруженные ритуальными резными посохами, увенчанными стальными шипами и когтями, с интересом поглядывали на меня. Анхель нетерпеливо излучала эмоцию за эмоцией, в основном говорящие о крайней степени нетерпения и некоторой доле неодобрения, что я затеял весь этот сыр-бор ради Эрин.

Маленькую площадь перед храмом то и дело неспешно пересекали прогуливающиеся кошки. Зверьки ничего не боялись и чувствовали себя как дома. Одна из них, черепахового окраса, проскользнула мимо меня, таща в пасти упитанную крысу, хвост которой волочился по земле.

— Представляю, как разочарован шпик эр'Дви, — со злорадством произнес Стэфан. — Его, в отличие от тебя, задержали на входе.

— Знаю, — вяло ответил я.

Те же самые господа, от которых я смылся вчера, сегодня с утра хвостом сопровождали меня от самого моего дома. Я счел их неопасными и совершенно не досаждающими мне и выкинул из головы. Когда меня покинул Талер, один из соглядатаев увязался за ним, а второй остался со мной, лишь для того, чтобы отстать возле храма Лунной кошки.

Вновь ударил гонг, его звон растекся по осеннему саду, всколыхнул голые ветви вишен и затих на очень высокой ноте, дрожа, словно потревоженная струна малозанского музыкального инструмента. Очень печальный звук, если подумать. Словно внезапно оборвалась чья-то жизнь.

Мряшал вернулся минут через десять в сопровождении серо-полосатого мяуррас плоской мордой и зелеными глазами. Тот не счел нужным представляться, по встопорщенным усам и прижатым ушам было видно, что кот не слишком доволен сложившейся ситуацией.

— Позвольте взглянуть на ваши руки, чэр, — сипло попросил он меня.

Тон у него было невежливый и раздраженный. Я вопросительно взглянул на Мряшала, но тот сделал мне знак не обострять ситуацию.

— Да. Хорошо. Вы мряужете пройти, чэр. Воля Лунной кошки выше законов мряурров.

Он развернулся, поднялся по ступеням, что-то сказал охранникам и скрылся в храме.

— Кто наступил ему на хвост?

Мряшал закашлял, что у его племени означало смех:

— Лучшая шутка за неделю, Тиль. Не обращай внимряу-ния. Он всегда такой.

— А что за разговоры о воле Лунной кошки? — с подозрением произнес я. — Надеюсь, внутри меня не отправят на ритуальное заклание?

— У мряурров есть закон, по которому ни один инородец не мряуожет быть на Круге Когтей. Он соблюдается. Но в то же времряу уже был нарушен больше пяти раз, пока прайды живут в Рапгаре. В книге мряолитв, которая досталась нам от первых, встретивших Лунную кошку, есть строки, где она молит своих неразумряуных детей быть чуткими к тем, кто стоит на пороге встречи с ней.

Он сделал жест, приглашая меня подняться в храм.

— Мы не вправе отказать, если только это не влечет опасность нашемру народу. К тому же наши священники считают, что такие, как ты, мряуогут привести богиню, а для нас это бесценно.

— Чтобы ее привести, следует умереть. Этого я делать не собираюсь. Во всяком случае, сегодня.

— Вне зависимости от твоей смерти ее благословение снизойдет на это святое мряуесто.

Я перестал вникать в теологические представления мяурров, сочтя их сейчас не слишком важными для меня. Сразу после входа мы попали в огромный зал, купол которого уходил высоко вверх, здесь пахло лунным корнем и слышалось приглушенное пение. Прежде чем я успел рассмотреть в полумраке хоть что-то, Мряшал толкнул дверцу в стене и по извилистой лестнице привел меня в небольшую ложу, где с балкона открывался вид на зал.

— Жди здесь. С тобой поговорят, когда найдут времряу. Я приду за тобой.

Шурша мантией, он скрылся.

В помещении, куда меня привели, была лишь маленькая деревянная скамеечка. Я сел, положил руки на перила балкона и стал смотреть вниз.

Зал в форме эллипса, как я уже говорил, был огромным и, казалось, впитывающим в себя свет. Окна, находящиеся на дальней от меня стороне, по чьему-то приказу закрыли непроницаемыми для солнечных лучей щитами, и густой полумрак в помещении не могло разогнать пламя двух жаровен, что стояли по бокам от высокого, похожего на трон резного кресла.

Впрочем, все быстро изменилось, когда четыре десятка мяурров внесли в зал большие факелы на длинных бронзовых шестах. В полу оказались специальные пазы, куда воткнули шесты, и свет огня разогнал тьму в центре помещения. Стала видна площадка, приблизительно тридцати футов в диаметре, ограниченная белым меловым контуром. Ее, словно крылья, охватывали трибуны. Лишь первые ряды были прекрасно различимы, все остальные, уходящие к потолку, скрывались в полумраке. Судя по шорохам и шепотку, все места оказались заняты мяуррами, и я не сомневался, что сегодня здесь собралось все взрослое мужское население Кошачьего приюта.

Среди тех, кого я мог увидеть на достаточно хорошо освещенных трибунах, была совершенно разношерстная публика в буквальном и переносном смысле слова. Каждый прайд, каждая семья этого племени отличается друг от друга по множеству внешних признаков. Разные морды: узкие и широкие, плоские и вытянутые, похожие на тигриные или львиные или еще на два десятка других представителей дикого кошачьего племени, населяющего наш мир. Разная шерсть: пушистые, короткошерстные, черные, белые, рыжие, полосатые, пятнистые. Разная длина и форма хвостов, лап и ушей. Все эти признаки говорили знающему человеку о родословной мяурра и его принадлежности к определенной семье и прайду.

Я худо-бедно мог понять, с представителем какого прайда общаюсь, но что касается семей — был полным профаном. В каждом прайде их не меньше пятидесяти, и запомнить такое многообразие признаков… Нет. Не скажу, что невозможно, но просто это не самое важное в моей жизни.

Двое котов в золотых мантиях щедро сыпанули в жаровни лунного порошка, который тут же превратился в охряный дым и начал расползаться по помещению. Острый запах восточных пряностей, и без того сильный, показался мне едким и даже невыносимым. На мое счастье, дым не являлся наркотиком, во всяком случае, для лучэров. А вот если вколоть растворенный в воде порошок прямиком себе в вену, то «улететь» от этой дряни способен даже такой невосприимчивый к запрещенным веществам народ, как Дети Мух, как нас привыкли называть ненавистники из человеческой среды.

Судя потому, как много кидали порошка в огонь для ритуальных воскурений в честь Двухвостой кошки, у мяурров его было в достатке. Отсюда следовало, что всегда найдется ворюга, готовый рискнуть собственной шкурой, подставиться под острые когти и стянуть унцию бесценной для наркоторговцев дряни.

Ударили в гонг. Его звук достиг наивысшей точки, отражаясь от потолка и стен певучим «ом-м-м-м», и, когда он стих, шепотки и шевеление на трибунах прекратились. Двое все тех же мяурров в золотых мантиях под руки подвели к креслу третьего. Он был очень старый, сгорбленный, еле волочащий лапы, с седой, словно выгоревшей на солнце шерстью, большими ушами с кисточками, как у рыси, и облезлым, похожим на осеннюю безлистную ветку, хвостом.

Старик с трудом уселся, положив лапы на подлокотники, выпустил грозные когти, впившиеся в мягкую древесину, и, медленно подняв голову, оглядел трибуны.

Сын Луны, самый старый, самый мудрый кот, которого выбирают из шести старейшин прайдов и который определяет политику и поведение своего народа.

Почти три минуты он рассматривал тех, кто пришел, а затем заговорил.

Голос его, вопреки моим ожиданиям, оказался сильным и глубоким. Он с легкостью разносился по всему залу, и мяурры, подавшись вперед, внимали каждому слову. Я, в отличие от них, ничего не понимал. Язык мяурров — набор хриплых, мурлыкающих, шипящих грудных звуков. Родной язык уроженцев Спинотиса считается одним из самых сложных среди тех, кто населяет Рапгар. Знают его немногие, а учить почти никто не стремится — коты прекрасно изъясняются на всеобщем.

Минуты четыре я терпел, затем не выдержал и прорычал задумавшемуся Стэфану:

— Ты долго собираешься маяться от безделья?!

— Прости! Отвлекся на разговор с Анхель, — оживился он и начал переводить с половины фразы, опуская стандартное «мряу» то и дело попадающее на букве «м»:

— …они запятнали себя, запятнали свою семью, запятнали свой прайд и тех достойных мяурров, что несли ответственность за них, поручились честью за их доблесть, воспитывали и вкладывали знания. Это позор для нашего народа, когда вместо детей рождаются презренные мыши, которым не место среди гордых воинов!

По рядам пробежал первый одобрительный шепоток, впрочем мгновенно стихший.

— Как завешали нам великие предки, истинные потомки благородной Двухвостой кошки, лазающие по горячим скалам и охотящиеся на вепрей, — гнилое яблоко следует без жалости выбрасывать. Ни я, ни старейшины, никто из моего народа — племени отважных воинов — не потерпит, чтобы преступивших хоть что-то связывало с настоящими мяуррами!

Эти слова был встречены согласным ревом. Я уже подозревал, что случится дальше, и, неприятно скривив губы, снял шляпу, бросив ее на скамью рядом с собой.

Вновь наступила оглушающая тишина, и через минуту мяурры в черном, с острыми посохами наперевес, ввели невысокого кота. На нем, к моему удивлению, не было никаких цепей. Он шел сам, без принуждения, с ровной спиной и высоко поднятой головой, с презрением покосился на тяжелую деревянную колоду, поставленную в центре круга.

— Тебя обвиняют в том, что ты запятнал свою честь недозволенной работой, — прогудел Сын Луны.

— Я не считаю ее таковой, — надменно ответил кот.

Его ответ не понравился сидящим, и зловещий шепот был тому лучшим подтверждением.

— Цирюльник! — выкрикнул толстый белый мяурр из первого ряда. — Это, по-твоему, достойно мяурра?! Мы воины, стражи, защитники, охотники, оружейники! Но не пекари, официанты, цирюльники и слуги! Это позор на твой прайд, Рмяул!

Невысокий обвиняемый спокойно встретился взглядом с белым котом и негромко сказал:

— Я не вижу позора в достойных профессиях, старейшина. Надеюсь, хоть кто-нибудь готов это понять.

— Одумайся! — вскричал мяурр с верхних рядов. — Еще не поздно все исправить! Отступись, Рмяул!

— Но мне нравится быть цирюльником, — сказал тот с каким-то удивлением, словно его никак не могут понять.

— Я прошу дать ему время, — обратился белый старейшина к Сыну Луны. — Молодость склонна к горячности и неразумным поступкам.

— Хорошо, — после недолгого молчания ответил старик. — До юного месяца. Но если его еще раз заметят за непозволительной для мяурров работой, ты сам знаешь, как следует поступить.

Кота, не проявившего никакой радости из-за того, что его освободили из-под стражи, сменил следующий обвиняемый. Я заметил у него в лапах томик со святой книгой откровений Всеединого, в который он вцепился, словно в свою последнюю надежду.

— Ты предал веру предков, отвернулся от Лунной кошки и заполнил разум ложным учением…

— Вера во Всеединого столь же истинна, как вера в Лунную кошку! — горячо перебил его обвиняемый.

Судя по всему, он допустил очень большую бестактность, перебив главу, потому как несколько мяурров вскочили со своих мест, в гневе потрясая лапами с выпушенными когтями, и лишь резкий окрик Сына Луны остановил их от расправы.

— Я не собираюсь спорить с отступником. Это ни к чему не приведет и лишь потратит наше время в пустой погоне за несуществующей мышью. Ты предал веру предков, сменив ее на чужую, какой бы истиной она ни считалась в Рапгаре. Этого достаточно, и ситуация не требует дальнейших разбирательств. Что скажет семья отступника?

— Виновен, — раздался слабый голос из самого последнего ряда, находящегося как раз под моим балконом.

— Что скажет прайд отступника?

— Виновен! — раздалось несколько голосов из разных концов зала.

— Что скажет старейшина прайда?

— Виновен! — сверкнув глазами, сказал высоченный мяурр, рядом с которым я увидел сидевшего Мряшала.

— Кто-нибудь из достойнейших, находящихся сейчас здесь, желает выступить в защиту обвиняемого?

Тяжелая тишина была ему ответом.

— Ты признан отступником, — сказал Сын Луны. — Ты потерял защиту семьи, прайда, своего народа и богини.

Все произошло довольно быстро, и, что меня удивило больше всего, обвиняемый совершенно не сопротивлялся, приняв решение большинства как нечто само собой разумеющееся. Широкий тесак сверкнул в свете факелов и ударился в деревянную колоду, отрубая хвост мяурру у самого основания.

— Ты лишился благословения Луны и Ночи. Отныне ты мертв для своего народа. Живи днем.

Нарушившим закон отрубали хвосты, изгоняли из Кошачьего приюта и при встречах не замечали, считая, что изгнанники просто не существуют, так как Лунная кошка больше не присматривает за ними. Таких котов, запятнавших себя чужой верой, презренной работой или постыдным поступком, которому нет оправдания, называли Полуденными. Их жизнь не зависела от прайда, и они могли полагаться только на самих себя.

Мяурров с отрубленными хвостами в Рапгаре достаточно много, и с ними частенько можно столкнуться на улице, а в особенности в ресторанах, трамваях, цеппелинах или поездах, где они предпочитают работать. Порой эти ребята чем-то напоминают мне самого себя — такие же отверженные, каким был я достаточно долгое время. Единственное наше отличие в том, что они сами выбрали свою судьбу и знали, на что шли и за что лишились хвоста.

Обстановка и настроение в зале изменились. Теперь каждый фут был пропитан тревожным ожиданием, предвкушением и надеждой. Начинался Круг Когтей.

Мяурры достигают совершеннолетия в двадцать лет, должны пройти Круг, доказать, что они настоящие мужчины, и, в случае удачи, получить от старейшины разрешение на создание своего «когтя» — маленькой социальной ячейки, входящей в многочисленную семью родственников, которая в свою очередь является частью могучего прайда. Круг — первое и последнее препятствие для женитьбы. Всего за свою жизнь кот может завести трех жен, в двадцать, тридцать и сорок лет соответственно. Тем, кто не смог пройти через испытание, следует ждать целый год, до нового сбора Круга, и повторить попытку.

Как-то, еще будучи студентом, я разговаривал с Мряшалом, которому только предстояло пройти через это, и он осипшим голосом говорил, что есть среди мяурров такие, кто не может добиться победы и с пятнадцатой попытки.

Претенденту следует сразиться в рукопашной схватке с тремя опытными бойцами, продержавшись против каждого всего лишь минуту. Кому-то везет, кому-то не очень.

— Подозреваю, что сегодня экзамен сдадут все, — сказал Стэфан.

— Почему ты так уверен?

— Случай нетипичный. Сбор нетрадиционный. Молодые отправляются на войну.

— Войны еще нет, — напомнил я ему.

— Вопрос времени, мой мальчик. Так вот. Молодые отправляются на войну. Согласись, они будут сражаться более доблестно и не опозорят честь прайда, если будут знать, что их ждут дома. Моральный дух, Тиль. На мой взгляд, это важно.

Сын Луны стал говорить, и речь его была заполнена патетикой о предназначении мяурров в этом мире, службе прайду, Рапгару, стране и Князю, гордости за тех, кто вызвался добровольцем, и семейных ценностях, к которым должен стремиться каждый кот. Я слушал вполуха, с большим интересом наблюдая за сидевшими на трибунах хвостатыми господами. Все внимали главе своего народа затаив дыхание.

Наконец, когда со словами было покончено, двенадцать претендентов, облаченных в темные плащи, с капюшонами, полностью скрывающими их лица, встали позади трона Сына Луны. Подчиняясь приказу одного из старейшин, первый из молодых мяурров сбросил плащ и осторожно вошел в круг.

Это был большеглазый, пушистый, похожий на всклокоченного детеныша леопарда, совсем еще юный. Вся его одежда состояла из белых хлопковых шаровар и туники такого же цвета. Его противник, отличавшийся и силой, и статью мяурр с темно-коричневыми подпалинами, в черной тунике и шароварах, встал напротив и стеганул хвостом по воздуху. Он не отрывал горящих желтых глаз от претендента.

Прозвенел гонг, и началась схватка. Бойцы дрались, не издавая ни звука, их сражение мало чем напоминало свалку между выясняющими отношения уличными котами. Двигаясь, словно молнии, кружа друг вокруг друга, нападая и отскакивая, подлетая в воздух на восемь с лишним футов, совершая удары всеми четырьмя лапами, они поразили мое воображение удивительной пластикой, точностью действий и потрясающим контролем над своим телом.

Хвосты позволяли мяуррам исполнять такие кульбиты и пируэты, что любой воздушный акробат, увидев это, должен был бросить карьеру и навечно повесить трико в цирковой шкаф.

Казалось, на целую минуту я забыл дышать, пораженный поединком. Когда время завершилось, туника претендента была исполосована когтями.

Второй «экзаменатор», как мне показалось, был из родного прайда молодого мяурра, так как более щадил противника, чем его предшественник. Он занял оборонительную тактику, лишь иногда нанося удары когтистыми лапами, которые, впрочем, почти не достигали цели.

Зато третий боец жалости не знал, во все стороны летели клочья шерсти и обрывки материи. Когда все закончилось, претендент стоял на четырех разъезжающихся лапах, низко пригнувшись к полу, стегая себя по окровавленным бокам хвостом, и тяжело, хрипло дышал.

Анхель сочла, что молодой еще легко отделался.

Она оказалась права, стоило лишь начаться следующему бою. Здесь удача сложилась для юного кота гораздо хуже, чем для его предшественника. Здоровый рыжий мяурр, одноглазый, похожий на пирата из южных морей, устроил настоящее избиение. Исполосовал морду противника когтями, рассек ему нос, а затем распорол бок и плечо. Площадка разом намокла от крови. Но новичок, несмотря на раны, бросался в атаку, слепо, отчаянно, нанося удар за ударом и не обращая внимания на то, как вражеские когти раздирают ему спину и шею. В итоге рыжий с диким воплем отлетел в сторону, лишившись одного уха.

Время вышло, но одноглазый, словно бы не услышав этого, прыгнул на ослабевшую жертву, но был сбит в воздухе сразу двумя мяуррами, соскочившими с трибун. Он выл и плевался, но его очень быстро обездвижили и уволокли прочь.

— Между ними явно пробежала какая-то кошка, — хихикнул Стэфан.

— И тебе нравится это варварство? — Я с отвращением кивнул в сторону окровавленного кота. — Он едва стоит и не сможет продолжать бой.

— Смряуожет, — сказал внезапно появившийся рядом Мряшал. — Раны — это пустяки. Гордость гораздо важнее. Он не будет драться, если только потеряет сознание или умряует. Никто из нас не желает уронить честь прайда. Это не варварство, мряуой старый брат по крови. Это жизнь нашего народа. Тебе она кажется жестокой?

— Да, — не стал я отрицать.

— Наш мряунталитет отличается от вашего. Мы тоже не всегда мряуожем понять лучэров. На наш взгляд, вы гораздо более странные, чем тру-тру. — Он бесстрастно посмотрел на сцену, где подходил к концу очередной бой. — Но мы живем по вашим законам и готовы смряуириться с вашей необычностью. А ты?

Я посмотрел ему в глаза и осторожно ответил:

— Сегодня я всего лишь невольный наблюдатель, Мряшал. Я не буду вмешиваться и учить вас, как следует жить.

— И это разумно. Идем. С тобой поговорят.

Я в последний раз бросил взгляд на арену и последовал за ним. Мы спустились вниз, вошли в противоположную дверь и, сойдя по темной широкой лестнице, оказались в полуподвальном помещении, где сильно пахло мятой и апельсиновой цедрой.

В комнате, куда меня привел мяурр, находился тот самый высоченный кот, глава прайда, что сказал последнее слово в судьбе религиозного отступника. Он был на голову выше меня, с густыми усищами и несколько кудрявой шерстью ванильного оттенка.

— Сврямряук, глава моего прайда. Чэр Тиль эр'Картиа. — Мряшал представил нас друг другу.

— Сын Луны уполномряучил меня рассмряутреть вашу просьбу. — Сврямряук предложил мне сесть.

Мне почудилось, что наверху, на потолочных балках, кто-то есть, но Анхель сохраняла «молчание», и я, успокоившись, выбросил это из головы. Кот налил вина в два бокала, ничего не предложив Мряшалу, стоявшему возле стены и ловившему каждое движение главы прайда. Я принял вино, из вежливости сделал небольшой глоток солнечного муската.

Глаза Сврямряука безразлично скользнули по моим рукам:

— Я слышал вашу историю, чэр, хотя уже десять лет как ушел в отставку из жандармряурии.

Я стал ждать продолжения, которое обычно всегда заключалось в вежливом сожалении о несправедливости судебной системы и некомпетентности судебных органов. Но он сказал совершенно не это:

— Я вижу, что вы соответствуете старому кодексу своего народа, чэр эр'Картиа. Лучэр должен оставаться лучэром вопреки всемряу.

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Я рад, что встретил лучэра, а не сдавшуюся развалину. Поверьте мряуему опыту, многие сдаются перед несправедливостью жизни. Это гораздо проще, чем продолжать бороться. Мои глаза видят, что вы боец. Не хотел бы я вставать с вамряуи в Круг, чэр.

— Для меня это комплимент, — пробормотал я, весьма сбитый с толку. — Впрочем, смирение никогда не было моей положительной чертой.

— Смряурение для слабых духом. Мое племряу не ценит эту особенность характера. — Он сел в кресло напротив, обвившись хвостом. — Я рад, что смряурение не мешает вам. Потешьте мряуое любопытство, чэр. Что толкает вас жить, когда вы мряуртвы и Лунная кошка бежит за вашей спиной? Для меня это важный жизненный опыт.

— Цель, — не раздумывая, ответил я. — Вы не думали, Сврямряук, что мы все живем ради какой-то цели?

— Думал ли я? О да. Так и есть. Мряурры живут для того, чтобы быть воинамряуи, служить своей стране, прайду и семье. И наша цель, в отличие от многих других, никогда не заканчивается. Она тянется сквозь ночь, словно лунный свет, и является бесконечной. Никомряу из мряуего народа не надо страшиться, что цель окончится и мы потеряем смысл жизни. Надеюсь, ваша цель столь же живуча. — Он отсалютовал мне бокалом.

Я вежливо улыбнулся ему.

Кот наклонился в кресле, протянул лапу:

— Мряуогу я забрать принадлежащее мряуоему народу?

Я отдал ему порошок. Он посмотрел его на свет, как это уже делал Мряшал, откупорил крышку, понюхал и отметил:

— Хорошее качество. Понимаете, чэр эр'Картиа, каждый сбор лунного корня уникален. Если есть опыт, легко можно определить регион, сад, год сбора корней. Знающий зайдет дальше, смряожет назвать время поставки и хранения, а также день, когда его украли у нас. Посмотри. Что скажешь?

Прятавшийся все это время на балках спрыгнул вниз, легко приземлившись на ноги. Мяурр оказался кошкой с раскосыми лиловыми глазами и короткой дымчатой гладкой шерстью. Она была невысока и изящна. В ней чувствовался аристократизм, природная кошачья утонченность, невообразимая пластика и легкость движений. Ее глаза окружали темные подпалины, похожие на солнечные очки, а одежда была простой и неброской, обычной для ее народа — короткие шаровары в складку, хлопковая туника, вельветовый жилет.

— Надеюсь, вы не обижаетесь, чэр, что нас слушал кто-то еще? Мы не были уверены, что дело настолько серьезно. Семья мряушурров не слишком любит, когда чужаки знают их в лицо. Это Фэркаджамрея, чэр эр'Картиа. Она следопыт семьи мряушурров.

Я снял шляпу, кошка ответила легким кивком и, взяв пробирку, понюхала порошок:

— Сборр шестилетней давности, с южного поберрежья, плантации Мрряуена. Эта прропажа не из наших хранилищ. Прродавали на Спинотисе.

Голос у нее был гортанным, очень тихим, и она грассировала. Я впервые был не уверен, что смогу повторить его с первой попытки, несмотря на свой Атрибут.

— Вамрр трребуется торрговец, чэрр? — Взгляд у нее был пронзительный и неприятный.

Было видно, что она общается со мной только по приказу старейшины.

— Лишь для того, чтобы найти одного из его покупателей. Для меня найти торговца — единственный способ выйти на нужного мне человека.

Она пошевелила ушами, принимая мои слова к сведению, посмотрела на старейшину.

— Я не слышала, чтобы такая поставка попадала комрряу-нибудь из рраспрострранителей в Ррапгаре. В карртотеке жандаррмряурии нет никаких упоминаний о сборре с плантации Мрряуена, да еще и шестилетней давности. Никомрряу из мрряуей семрряуи ничего об этомрр не известно.

— Я помню, что последние четыре мряусеца продаж на улицах не было, — согласился Сврямряук, и Мряшал, подтверждая его слова, кивнул. — Но, как мы знаем, изжить зло невозмряуожно, хоть мы его и уничтожаемряу в меру наших сил и религиозного рвения. Я хотел бы, чтобы ты занялась этой проблемой, Фэркаджамрея. Это пойдет на пользу нашемряу прайду.

— Да, старрейшина.

— Но не спеши убивать крысу, прежде чем любезный чэр эр'Картиа не узнает все, что он хочет услышать. Он отмряуечен Лунной кошкой.

Последнее было явным напоминанием на тот случай, если Фэркаджамрея об этом забыла. Она вновь поклонилась, впрочем, не слишком довольная последним приказом, быстро попрощалась со всеми и удалилась, выскользнув в приоткрытую дверь.

— Потребуется времряу, чтобы найти необходимое. У Фэркаджамреи есть нужный запах, и теперь мряушурры займряутся поиском. Она свяжется с вамряуи, чэр, как только появится результат.

— Будь спокоен, — сказал Мряшал. — От мряушурров еще никто не уходил.

Я поблагодарил их обоих, встал с кресла, отставив недопитый бокал вина, взял Стэфана, который был недоволен всем происходящим и не верил ни в какой результат, а также злился, что ему не дали досмотреть Круг Когтей.

— Я не хотел бы, чтобы они трогали покупателя, — сказал я напоследок.

— Мы не видим смряуысла наказывать тех, кто принимает порошок. Они заблудшие души и давно уже потерялись в паутине лунного света. Будьте спокойны. Вы получите наркомряуна целым.

Мне оставалось лишь положиться на слово старейшины.

Глава 17. МЫШКА МЫШУРРОВ.

Часы сегодня тикали особенно громко. Солнечные лучи, назойливые, удивительно теплые, просачивались, словно вода, сквозь толстые занавески и бесцеремонно плясали у меня на лице, не испытывая никаких мук совести оттого, что разбудили меня. Я собирался хорошенько выспаться, но у вновь начинавшей налаживаться погоды было свое мнение на этот счет.

Шафья спала рядом, на животе, и ее горячий бок жег мне кожу. Изящная смуглая рука, украшенная золотыми браслетами, все еще лежала у меня на груди, и я как можно осторожнее, стараясь не разбудить девушку, выбрался из постели. Магарка прижималась щекой к подушке, и всегда собранные в косы волосы сейчас темным облаком укрывали ее, словно одеяло.

Как-то Данте сказал, что человеку моего круга спать с собственной служанкой вульгарно. Разумеется, говорил он это с очень большой иронией, так как сам в постельных делах отнюдь не образец нравственности, так что его недовольство я пропустил мимо ушей. Моя совесть была абсолютно чиста.

Стороннему наблюдателю в крайне щекотливых отношениях хозяин — служанка может много чего показаться, но я ни к чему Шафью никогда не принуждал, и наши встречи возникали лишь по обоюдному согласию и никогда не заводили дальше, чем это требовалось. Никто из нас не испытывал дурацкого чувства вины или неловкости в общении друг с другом. Мы были достаточно взрослыми, чтобы понимать, что нуждаемся в обычном человеческом тепле, пускай лишь на одну ночь. Она была одинока, прекрасна и горяча, я также одинок и пока еще жив. Мы отрывали бесценные минуты у ночи, понимая, что быть вдвоем, хотя бы иногда, — гораздо лучше, чем коротать часы жизни в одиночестве.

Я вошел в смежную со спальней комнату, прикрыв за собой дверь, оделся и спустился вниз. Бласетт отсутствовал, что само по себе было странно, а в Охотничьей комнате пил кофе Талер.

— «Откуда ты, прелестное явление»? — спросил я цитатой из пьесы Арчибальда.

Мой друг молча налил мне кофе, бросил в чашку сахар и протянул свежую газету. Я пожал плечами, поискал глазами Стэфана, затем вспомнил, что оставил его вместе с Анхель, и застыл, так и не донеся чашку с дымящейся ароматной жидкостью до рта.

— Думал, что тебе будет интересно узнать об этом как можно раньше. — Талер рылся в конфетнице.

— Да уж, — только и выдавил я из себя.

Заголовок первой страницы мне решительно не понравился. Текст, находящийся под ним, еще больше. Я быстро пробежал его глазами. Раз. Другой. Третий. Взгляд зацепился за отрывок:

«…Управление Скваген-жольца по связям с общественностью подтвердило нашему корреспонденту, что при взрыве, произошедшем на мосту Легионеров вчера в восемь вечера, погиб Владимир эр'Дви, начальник серого отдела Скваген-жольца. Гвидо эр 'Хазеппа выразил глубокую печаль в связи с гибелью своего коллеги и подчиненного и принес соболезнования родственникам погибшего.

К сожалению, «Время Рапгара» не знает подробностей, но, по словам свидетелей, в окно кареты чэра эр’Дви двумя неизвестными была брошена бомба. Они скрылись с места преступления, расстреляв из револьверов подоспевший патруль жандармов. Это самое успешное из всех покушений на крупного чиновника, произошедшее в Рапгаре за последние годы. Подобный инцидент произошел восемь лет назад, когда боевая ячейка ныне уничтоженных Носящих красные колпаки расстреляла на ступенях Души Рапгара прежнего мэра — Русэля Кваддо.

Гвидо эр 'Хазеппа заверил, что дело взял под свой контроль Князь, виновные будут найдены в самом скором времени и понесут заслуженное наказание.

Из выборочного опроса респондентов мы выяснили, что лишь небольшой их процент не сомневается в успехе органов правопорядка, большинство же, удрученное неудачей в поимке Ночного Мясника, полагает, что это громкое убийство так и останется нераскрытым.

Наши эксперты в области политологии, криминалистики, а также этнических отношений и истории сект не смогли однозначно назвать предполагаемого виновника столь громкого убийства, но уверенно заявили, что с гибелью чэра Владимира эр 'Дви серый одел Скваген-жольца ждет если не реорганизация, то существенные изменения…».

— Отвратительное утро, — буркнул я, вспоминая светловолосого чэра.

— Почти мои слова, — откликнулся Талер. — Не думаешь, что за этим стоят Носящие красные колпаки? Ведь в последнее время он интересовался ими. Я помню, как чэр примчался к тебе в дом после того нападения.

— Быть может, и да. Быть может, нет. Наши теории — лишь пустое сотрясание воздуха. Он мог вести одновременно десяток дел, а погибнуть из-за того, что косо посмотрел на какого-то прохожего. В Рапгаре достаточно сумасшедших, чтобы совершить такое.

Все наслаивается одно на другое. Жизнь в столице никогда не была тихой, всегда случались какие-нибудь происшествия, но последние недели происходящее в моем городе — это просто какое-то стихийное бедствие.

— На мой взгляд, власть себя серьезно дискредитирует. — Талер намазывал масло на тост. — В некоторых кругах уже идут осторожные разговоры, что правительство растеряно и не способно ничего сделать. Рапгар словно расползается по швам. Еще десять лет назад никто и подумать не мог о таком — убийство крупных чиновников на глазах у всех какими-то отморозками. Теперь — пожалуйста.

Он в задумчивости изучил ананасовый джем и придвинул к себе малиновый.

— Ты помнишь, чтобы раньше последователям Багряной леди давали возможность выступить со своими идиотскими заявлениями? Их сразу же стаскивали с трибуны, если не жандармы, то граждане, и волокли в кутузку. А что теперь? Всего пять дней назад я видел, как эти умники проповедовали и Прыг-скоке, и ни один зевака не пошевелился их заткнуть.

Я был с ним согласен. Вспомнил недавний инцидент на площади перед Центральным вокзалом.

— Все кажутся растерянными, — пережевывая, произнес Талер. — В том числе и власть имущие. Этот маньяк, поднявшие голову радикальные ячейки, куча недовольных, приближающаяся война. Последняя, кстати говоря, хоть как-то отвлечет внимание населения от творящегося в городе.

— Ждем войны как избавления от всех неприятностей? — Я с интересом просматривал финансовый листок «Времени Рапгара», так как не нашел ничего приятного в некрологах. — Зря. Она добавит других проблем. А насчет недовольных — не бери в голову. Их придавят так, что следующие полгода-год вновь будет тишина да благодать.

— Хотелось бы верить. В любом случае теперь серый отдел еще сильнее закрутит гайки, и начнется охота на ведьм. Впрочем, это, наверное, неплохо, а? Житья не стало от отребья, нелегально попадающего в город. Ладно бы сидели спокойно и тихо, так они никогда не ведут себя как приличные граждане… Да, там Полли пообещала приготовить яичницу с грибами и беконом и сварить прижские колбаски с травами. Ты не собираешься завтракать?

Я с усмешкой посмотрел на него:

— Ты настоящий прожорливый троглодит.

— Неверное использование слова. Троглодит — существо невоспитанное и некультурное. Я же — всего лишь голодный.

— Ну раз так, схожу на кухню и посмотрю, что можно для тебя сделать.

Шафья спала, и я не собирался ее будить, а Бласетт словно провалился в подвал. Полли, беззлобно ворча на нерадивых слуг, собрала мне поднос с едой. Мы с Талером позавтракали, он забрал к себе на тарелку оставшуюся снедь, а я вновь развернул газету.

— Ты пойдешь на панихиду эр'Дви?

— Не думаю, — после некоторого размышления ответил я. — Я его плохо знал, и мое появление в этом кругу было бы странным. Половина господ из Скваген-жольца до сих пор испытывают несварение желудка при виде меня.

Талер хохотнул и серьезно сказал:

— Просто я ночевал у Гальвирров. Рисах узнал новость раньше, чем она появилась в газетах, еще ночью. Он и Катарина собираются прийти.

— Угу, — без всякого интереса подал голос я. — Пишут, что Ночной Мясник растворился в воздухе. Вот высказывают осторожное предположение, что страх наконец-то покинул город. Никаких нападений уже «достаточное количество дней».

— Судя по тому, что ты мне рассказал, не думаю, будто он успокоился. — Талер сыто вздохнул. — Скорее всего, парень подхватил банальный насморк, и у него нет настроения идти на работу. «Срочные новости» позавчера распространили слух о том, что пророк из района Иных предсказал скорую кровавую ночь. Самую страшную из всех, что были в Рапгаре благодаря убийце.

— Лучше бы он предсказал, где берлога Ночного Мясника, или сдался жандармам, — сухо произнес я.

— Они, если ты не в курсе, за это время успели переловить два десятка пророков, предсказателей, сумасшедших и прочих шарлатанов. Половина из них утверждала, что они — и есть пророк из района Иных. Разумеется, это оказалось ложью. И, между прочим, никто из местных заправил, а также доносчиков, крыс и осведомителей в районе Иных не слышал ни о каком провидце.

— Откуда у тебя такие сведения? — Я посмотрел на него из-за культурного листка «Времени Рапгара».

— Рисах за ужином рассказывал. Впрочем, Кат бесед об убийце в своем доме не одобряет, и подозреваю, что большую часть самого интересного мне так и не удалось узнать. Кстати говоря, как у тебя дела с котами?

— Никак.

Прошло уже четыре дня с тех пор, как я посетил Круг Когтей, но результата пока не было. Конечно, я набрался терпения и ждал, больше ничего и не оставалось, но начинало казаться, что обо мне просто забыли. Причем все — шпики серого отдела, неуемный Фарбо, мяурры, Эрин и те невежливые господа, что несколько раз искали со мной встречи в поисках девушки с карминовыми губами.

— А, сгоревшие души! — Талер хлопнул себя по лбу. — Совсем забыл. Катарина передата тебе записку. Держи.

Мне пришлось отложить газету и распечатать конверт.

«Дорогой Тиль.

Через неделю в Национальном театре состоится премьера оперы мэтра Жали «Снежная сказка». Знающие люди предрекают ей большой успех. Как ты понимаешь, в день премьеры там соберется весь свет (ходит упорный слух, что будет и Князь с семьей).

Я знаю, что в последнее время ты не любишь светские мероприятия, в том числе и театральные вечера, но хочу попросить тебя о маленьком одолжении.

Ты, разумеется, помнишь чэру Алисию эр'Рашэ, девушку в высшей степени утонченную, образованную и достойную, в том числе — и твоего внимания. Думаю, ты согласишься со мной, что эта юная особа — большая умница и прелесть. Я разговаривала с ней пару дней назад, Алисия очень хочет пойти на премьеру, но у нее нет кавалера. Не согласишься ли ты составить ей компанию?

Если сможешь найти для этого время, пожалуйста, сообщи мне о своем решении письмом или через Талера.

Крепко обнимаю.

Катарина».

Я молча протянул записку Талеру, понимая, что все равно отвертеться от его вопросов не получится. Он пробежал глазами по строчкам и осклабился:

— Кат все еще хочет тебя женить, а?

— Она никогда не занималась сводничеством. Катарина просто добрая душа, только и всего. К тому же для нее слишком цинично искать в пару чэре эр'Рашэ мертвеца, который оставит несчастную девушку вдовой лет в двадцать.

— Я по твоим глазам вижу, что ты готов принять предложение.

— Конечно. — Я вновь уткнулся в газету. — Не могу отказать Катарине, к тому же Алисия действительно хорошая девушка. Я себя никак не утружу… Смотри, очередной виток войны. Малозанский цеппелин разбомбил паром с беженцами недалеко от берегов Кируса. Часть населения острова недовольна тем, что наши войска на их земле, и провели акции протеста перед посольством. Малозан объявил, что он поможет жителям острова, требующим свободы от иноземных захватчиков.

Я отбросил «Время Рапгара» со словами:

— Кажется, пора продать акции кое-каких предприятий, пока это все не рухнуло в одночасье.

— Чэр эр'Картиа. — В дверях стоял Бласетт при полном параде. — Могу ли я отвлечь вас на несколько минут?

Физиономия дворецкого сияла, словно хорошо начищенное столовое серебро, хотя он и старался сохранить равнодушный вид.

— Разумеется, Бласетт. Я подойду в кабинет через минуту.

— Спасибо, чэр. Я буду вас ждать.

Он удалился, я допил уже давно успевший остыть кофе и отправился в кабинет. На моем столе стояло большое блюдо, накрытое сверху колпаком для сохранения пищи горячей. Из-под него раздавались глухие стонущие звуки. Бласетт нависал над ним, словно озверевший завью над своей жертвой.

— В чем дело? — нахмурился я.

— Я поймал их, чэр! Я поймал вредителей! На месте преступления. Вот это они пытались положить под вашу дверь! — Он двумя пальцами приподнял огрызок морковки.

Я почувствовал, как веселится Анхель.

— Ну давай посмотрим, кого ты поймал, — сказал я, присаживаясь на стул и наклоняясь к столу.

Дворецкий жестом опытного фокусника поднял колпак, и помещение тут же наполнилось писклявыми рыданиями, стенаниями, причитаниями и воплями. Сквозь стену в кабинет прошла Эстер, ревниво проверила, не завел ли я себе еще одного призрака, презрительно фыркнула и исчезла, словно ее и не было.

Я во все глаза смотрел на шестерых представителей маленького народца. Они, увидев перед собой лицо чэра, завыли еще громче, размазывая кулачками слезы на чумазых лицах, и трое из них от переизбытка чувств не нашли ничего лучше, чем хлопнуться в обморок. Еще одна малышка закрыла лицо руками, а другая, самая маленькая, от страха забыла, как пользоваться крылышками и даже не подумала взлететь. Самая старшая из них, с некоторой сединой в нечесаных, торчащих в разные стороны волосах, с курносым носом и разноцветными глазами, держалась лучше всех — плакала почти беззвучно.

— Принеси печенья и молока, — приказал я Бласетту, решив действовать точно так же, как в поезде, во время встречи с Эрин.

Он вернулся в мгновение ока, с недовольной миной поставил перед пленниками блюдце и положил стопкой имбирное печенье. Почти сразу же троица перестала реветь, а «упавшие» в обморок приоткрыли глаза, решив узнать, не миновала ли опасность. Следующие несколько минут они завтракали, умильно сжимая в маленьких ладошках куски поломанного мной печенья и то и дело наклоняясь к блюдцу, наверное казавшемуся им размером с хорошую ванну.

Бласетт сердито сопел, иногда поправлял пенсне на носу и косился на «гостей» как на кровных врагов.

— Ну а теперь кто-нибудь из вас сможет мне рассказать, чем вам так не приглянулось мое крыльцо?

Кажется, я поторопился, потому что одна из малышек подавилась угощением, а вторая на всякий случай опять хлопнулась в обморок. Мне потребовалось некоторое усилие и масса терпения, чтобы разговорить «злостных преступников».

Старшую звали Пуня Чуховая, она была главой рода Звездочек, и именно по ее указанию все эти дни у меня под дверью появлялся мусор с помойки. Ну, во всяком случае, я считал это мусором, а вот мелочь имела собственное мнение на данный счет. На взгляд маленького народца, всё-всё-всё, начиная от битых стеклышек и листьев и заканчивая трупом крысы, являлось очень большой ценностью.

Собственно говоря, маленький народец решил сделать мне щедрые подношения из своих сокровищниц, чтобы задобрить. Слушая их историю, я не знал, смеяться мне или плакать. Раньше род Звездочек обитал в заброшенном доме, что находился в конце улицы и в данный момент разрушался строителями для возведения нового особняка. Соответственно, малышам и малышкам негде жить, а зима уже совсем-совсем близко. Вот они и подумали, что, возможно, я смилостивлюсь и пущу их пожить у себя, если мне поднесут хорошие дары.

Почему выбрали меня, а не чэру эр'Тавию, полковника МакДрагдала или любого другого соседа, разумно объяснить они не могли и лишь виновато шмыгали носами.

— И что мне с вами делать?

Анхель беззвучно смеялась. Вся эта ситуация ее безумно веселила.

— Сколько вас?

— Немного, господин, — сказала Пуня Чуховая и пробормотала что-то совершенно неразборчиво.

— Ничего не понял.

— Сорок.

Лицо Бласетта окаменело. Я же пожал плечами. При росте и размере маленького народца много места в огромном доме они не займут. Против этого племени я никогда ничего не имел, считал их существами добрыми, наивными и немного комичными. Так что будет очень забавно разместить у себя под боком такой муравейник. Удивлю Данте, он подобного экстравагантного поступка от меня точно не ждет.

— Хорошо. Можете оставаться.

Мои последние слова потонули в ликующих писках. Бласетта же едва паралич не разбил, но удар он выдержал с честью.

— Будете жить в комнате и кладовке, в восточном крыле. Там отдельный выход в сад. Но запрещаю таскать мусор, подниматься на второй этаж и воровать продукты. Я скажу кухарке, она будет оставлять вам еду. Если возникнут какие-то вопросы, обращайтесь к господину Бласетту. Он мое доверенное лицо и назначается ответственным за ваше поведение.

Дворецкий посмотрел на меня с тоской и осуждением, как на предателя, который подсунул ему пару фунтов взрывчатки с горящим фитилем.

— И не спалите мне дом! — напоследок сказал я, слушая, как «хохочет» Анхель.

Чему она радовалась, ума не приложу.

— Мат, — сказал Талер, передвигая офицера на три клетки вперед.

— А, сгоревшие души! — махнул я рукой. — Ты снова меня обошел. Когда-нибудь я тебя сделаю.

Он довольно улыбнулся и стал расставлять фигуры на их первоначальные позиции.

— Ты хоть раз в жизни у него выиграл? — пробурчал Стэфан, следивший за нашей партией с самого начала.

— Две победы. И пять ничьих.

Талер поднял глаза, понял, что я общаюсь с амнисом, и поправил меня:

— Четыре ничьих. Последняя, в день выпуска, не в счет. Я был пьян.

— Да, мой мальчик, играть с ним в шахматы — все равно что с тобой в карты.

— Старина Талер непотопляем, — согласился я. — Он единственный, кому я систематически проигрываю.

Мой друг, слыша эти слова, хмыкнул, но было видно — ему приятно, что его таланты оценили.

Талер достаточно много времени проводит у меня в доме. Если он не на службе, стрельбище, в оружейном клубе или у Катарины, то гостит у меня. Свою квартирку он ненавидит почти так же, как одиночество, и практически не бывает у себя в берлоге.

Я ничуть не возражаю, чтобы Талер приходил, мне он совершенно не мешает, к тому же, как я уже говорил, в доме полно пустых гостевых комнат, а Полли будет только рада накормить новых жильцов. По ее мнению, здесь слишком скучно и пустынно.

— Чэр эр'Картиа, к вам посетительница. — Блассет вошел с прямой спиной и ледяным лицом.

Он все еще дулся из-за истории с маленьким народцем.

— Кто?! — Я резко обернулся к нему, сразу подумав об Эрин.

— Мяурр. Кошка. Она представилась, но, к стыду своему, я не в состоянии запомнить такое имя с первого раза, чэр.

— Фэркаджамрея?

— У вас великолепная память, чэр, — поклонился Бласетт. — Пригласить ее к вам?

— Будь так добр.

— Сию минуту, чэр.

— Это та самая? Из мышурров? — оживился Талер.

Я, прищурившись, посмотрел на него и совершенно нетактично поинтересовался:

— Тебе не пора? Ты сто лет не был на стрельбище.

— Если ты считаешь, что лучший друг оставит тебя, когда ты полезешь рисковать собственной шеей в логово к торговцу дурью, то ты не знаешь, что такое друзья!

— Я рад, что ты вспомнил о риске. Я лезу во все это исключительно потому, что, как ты знаешь, мне нечего терять. Разумеется, никто не говорит, что я не хочу жить долго и счастливо, но если взвешивать наши жизни на весах…

— Оставь, пожалуйста, свои недалекие теории, — отмахнулся он. — Чья жизнь важнее — умирающего или того, кто не знает, что с ним случится завтра, вопрос пустой и философский. Я на эту удочку не клюну.

— Все, что я затеял, мой друг, это всего лишь моя придурь. Глупая прихоть страдающего от безделья чэра, который стремится найти тех, кто пытался убить меня в моем собственном доме, и с помощью этих господ в красных колпаках — выйти на след Эрин. Девушки, которую я совершенно не знаю и видел от силы двадцать минут. Я не считаю, что тебе надо принимать участие в подобном абсурде.

— Спорю на трестон, что, если я продолжу упорствовать, ты пригрозишь нажаловаться на меня Катарине.

Ответить я не успел, так как вошла Фэркаджамрея в сопровождении Бласетта.

— Добррый день, чэрр эрр'Карртиа, — поприветствовала меня кошка.

— Добрый день, Фэркаджамрея. Это мой друг господин Талер.

Она безразлично посмотрела на Талера, равнодушно-вежливо кивнула.

— Присаживайтесь. Желаете что-нибудь выпить? — предложил я ей.

— Яичный ликерр с мрряутной настойкой в рравных прропоррциях.

Бласетт дернул бровью, удивленный таким сочетанием, но довольно скоро вернулся с высоким бокалом и вручил его мяурре.

— Я нашла прродавца, хоть это и было непрросто.

Мне показалось, что она сдержалась, чтобы не улыбнуться довольно.

— Это очень хорошие новости. Благодарю вас за помощь, — сказал я ей.

— Не стоит благодаррности, чэрр. Я выполнила прриказ старрейшины. Мы мряожем поехать хоть сейчас.

— Чудесно, — сказал я, вставая. — Дайте мне пару минут, чтобы собраться.

Я перестал спорить и пытаться переубедить Талера, как только мы вышли из дома. В конце концов, он взрослый человек, и если ему хочется заниматься ерундой, которая привлекает меня, вперед и с песней. Я лишь предупредил, что, если ему опять продырявят шляпу, новую покупать не буду. Он хмыкнул по своей старой привычке и, засунув руки в карманы плаща, пошел рядом.

Фэркаджамреи не было никакого дела до того, кто меня сопровождает. Она запрыгнула в трамвай, на ходу показав кондуктору жетон, и села в салоне третьего класса, среди многочисленной гомонящей толпы эмигрантов и студентов. Возле Старого парка мяурра вышла, привела нас на набережную, сев на лавочку, потянулась, подобрала под себя ноги и сказала:

— Надо ждать.

Я, не став задавать вопросов, сел рядом, а Талер, у которого вновь началась аллергия, подошел к воде и вместе с мальчишками, детенышами ка-ra и тремя оторвавшимися от дел фиоссами начал швырять камушки в воду, пуская «лягушек». Кошка следила за ним безмятежным взглядом раскосых лиловых глаз, затем сказала мне:

— От него пахнет поррохом.

— Да. Талер любит стрелять.

— Поэтому вы и взяли его с собой?

— Нет. Причина в другом. Если Талер что-то решил, его тяжело переубедить.

— Он похож на нас, — сказала Фэркаджамрея и, поймав мой непонимающий взгляд, уточнила:

— Мряушурров.

Мы вновь замолчали. Стэфан начал что-то бубнить о бездарно растрачиваемом времени, но я попросил его замолкнуть и, подставив лицо осеннему солнцу, закрыл глаза. Было тепло, хорошо, мягко плескались волны, слышались крики чаек и занятых игрой мальчишек, иногда над водой неслись гудки далеких пароходов. Чудесный день, чтобы поехать куда-нибудь за город, подальше от скоплений народа, пожить в свое удовольствие, погулять в тишине и покое, наслаждаясь единением с природой.

— Может, ты все-таки обратишь на меня внимание?

— Что тебя беспокоит на этот раз? — мысленно обратился я к трости.

— Шпики. Я понимаю, что ты так привык к их присутствию и перестал замечать, но сегодня их действительно нет. Горизонт чист, мой мальчик.

— Неудивительно. Эр'Дви мертв. Серый отдел стоит на ушах. Каждый оперативник на счету. На кой я им теперь сдался? Они потеряли надежду, что Носящие колпаки еще раз ко мне нагрянут, и занялись более насущными проблемами.

— Но ты-то должен понимать, что эти люди вновь могут тебя найти?

— Конечно.

На лицо легла тень, и я открыл глаза. Сигарообразный серо-стальной цеппелин закрыл собой солнце и, снижая скорость, полз по небу. Он казался медлительным, неповоротливым и громоздким китом, внезапно научившимся летать.

Обтекаемый нос, гондола экипажа, две пассажирские, каждая из которых размером с приличный ресторан, восемь дымящих паром мотогондол с медленно крутящимися лопастями пропеллеров, крестообразное оперение на корме — два вертикальных киля и два горизонтальных стабилизатора.

Он проплыл над городом и удалился к Станции дирижаблей, находящейся на большом поле в окрестностях Маленькой страны. Там стояло шесть посадочных мачт, так что воздушные чудовища курсировали постоянно. В том числе не только пассажирские, но и грузовые и военные.

У Рапгара было уже двадцать семь жестких цеппелинов, и город на этом останавливаться не собирался. Воздушный флот развивался стремительно, акции росли, Данте даже предлагал мне поучаствовать в этом деле, купить ценные бумаги, но к подобным экспериментам, пусть даже они и будут выгодны и перспективны, я относился с сомнением.

Да, у дирижаблей хорошая скорость, способность быстро преодолевать большие расстояния, поднимать серьезные грузы, но они тяжелы в управлении, зависимы от погоды и слишком ненадежны. На мой взгляд, настоящие перспективы у этого вида транспорта появятся, когда на них поставят мощные электрические моторы, которые в данный момент существуют лишь в одном, экспериментальном образце в лабораториях тропаелл. Пока эти штуки слишком громоздки, дороги и нефункциональны, мы будем зависеть от пара. Стэфан считает, что надлежащий прорыв в технической мысли возникнет не раньше чем лет через десять. К тому же паровые магнаты, получающие на производстве привычных двигателей баснословные прибыли, будут тормозить вредные для их капитала разработки всеми возможными способами. Ну и не стоит сбрасывать со счетов магов. Эти, потеряв большую часть власти и способности влиять на правительство, до сих пор еще достаточно сильны для того, чтобы научно-технический прогресс спотыкался на любом бюрократическом законе.

— Чего мы ждем? — окликнул нас Талер, подкидывая на ладони камешек.

Я вопросительно посмотрел на Фэркаджамрею.

— Мряуих дррузей, — произнесла она. — Они скорро будут.

— Что за жетон вы показали в трамвае?

Она с неохотой вытащила из кармана круглую железяку с гравировкой и повернула ее ко мне:

— Мы следим за поррядкомряу срреди своего наррода. Глас Иных и мэрр наделили нас соответствующими полномочиями.

Я знал, о чем она говорит. Народные отряды правопорядка из этнических меньшинств, облеченные властью и приравненные в правах к жандармам, являлись рукой правительства в своих районах. Создание таких отрядов было вполне разумно — местные всегда лучше знали, что происходит у них под боком, чем пришлые чужаки.

— Жандармам ввели льготу на бесплатный проезд?

— Уже очень давно, — ответила она мне.

Я чувствовал во всем ее поведении, в каждом слове некоторую холодность, отчуждение, скрытое за стеной вежливости. Я не стал интересоваться, в чем дело. Мне не было даже любопытно. Возможно, одна из мышурров не считала правильным быть на побегушках у лучэра.

Длинная лодка с сильно чадящей закопченной трубой забрала нас через пять минут. Капитаном оказалась бледная женщина из народа кохеттов. Кроме нее здесь находились лишь двое мяурров в тусклых неброских одеждах, как и у Фэркаджамреи. Оба были такими же короткошерстными и дымчатыми, как она, но гораздо выше и мощнее. Они не представились и никак не показали, что замечают нас, лишь перебросились несколькими фразами с нашей провожатой.

Лодка отошла от берега и поплыла, нацелив нос между южным берегом Соленых садов и Хвостом. Мяурра подошла к нам и сказала:

— Мы напрравляемся в конец Складской бухты. Его зовут Димитррос, он урроженец Кирруса, но давно живет здесь. Рраньше мряурры не замечали, чтобы он прродавал лунный поррошок, но, как оказалось, этот бизнес у него уже больше шести лет. До последнего врремрряуни человек был очень осторрожен. Никто не знал о нем.

— Он вооружен? Есть охрана? — поинтересовался Талер.

— Уже нет.

Тон ее говорил за себя.

— Вы зададите ему свои вопрросы, чэрр, а затем уйдете. Хорошо?

— А что будет с торговцем?

Она недовольно прижала уши к голове:

— Мы отвезем его к старрейшинам. Они ррешат его судьбу.

Кошка ушла на корму, к своим соотечественникам, а Талер чихнул и сказал:

— Значит, стрелять сегодня мне не придется.

Я поморщился и закрыл нос платком. Мы вплывали в Тухлую бухту, куда постоянно залетала фабричная вонь из индустриальных районов, до которых было рукой подать. Лодка причалила чуть ниже складов — бесконечных унылых сооружений, тянущихся вдоль всего берега. В них сгружали с барж привезенные уголь и металл, а оттуда — забирали продукцию заводов.

Черные трубы, выбрасывающие в воздух желто-коричневую гарь, казались такими же близкими, как Талер, шедший справа от меня.

— Как можно жить в этой помойке? — простонал мой друг, кашляя и чихая.

Я вяло пожал плечами, стараясь дышать как можно реже и неглубоко. Складской берег — это еще рай. Представляю, что творится в Дымке или Пепелке. Говорят, там продолжительность жизни гораздо меньше, чем в других районах Рапгара. А у тех, кто работает на заводах, и того меньше. Нужно иметь железные легкие, чтобы дышать угольной пылью и прочими «радостями» цивилизации, носящимися в воздухе.

— Мы живем в дикую и смешную эпоху, — с горечью сказал Стэфан.

— Почему? — спросил я у него, шагая по грязи на узкой улице.

— Потому что мы доживаем последние лучшие дни в первозданном мире Всеединого, который слишком сильно изменяем под себя, мой мальчик, — тут же ответил он. — Запомни его хотя бы таким, какой он есть сейчас.

— Не ты ли говорил мне когда-то, что изменения необходимы?

— Разумные изменения, Тиль! Разумные! И контролируемые! Согласись, управляемый трамвай и трамвай, мчащийся с горы без тормозов, это разные вещи. Так вот, сейчас мы летим из первозданной эпохи в мир, о котором даже мне, амнису, страшно подумать. Я помню эту вселенную девственной, а теперь она больше напоминает потасканную шлюху. Жить тогда было гораздо проще, чем сейчас.

— Я уже слышал твои стариковские стенания и раньше, — улыбнулся я.

— Ну так послушай еще немного. Право, ты ничего не потеряешь. Я хочу лишь сказать, что, оказываясь в подобных местах, начинаю соглашаться с волшебниками и всеми теми, кто выступает за принятие закона о разумном ограничении технического прогресса.

— Тогда тебе надо быть вместе с чэрой эр'Бархен. Бич Амнисов с радостью услышит твои соображения.

— По твоему мнению, я не прав? — с вызовом спросил Стэфан.

— Прав. Но теперь все то, о чем ты говоришь, вряд ли возможно, даже если Князь самолично отправится на заводы, закрутит все вентили в печах, погасит топки и заложит под цеха порох. Это не остановить. Если что-то и следовало делать, то много раньше. Лет сто назад. Теперь, чтобы взять чудовищного кракена по имени прогресс под свой контроль, придется связать ему щупальца, а их слишком много. Монстра не только нельзя подчинить, но невозможно и победить.

— Дракона следует и всегда можно уничтожить. Потому что фантазия, лишенная разума, производит чудовищ, а последним нет места среди нас.

— Революционные идеи излагаешь, Стэфан. — Я обошел лужу, в которой плавала целая гора мусора. — Если уничтожить технологический процесс, мир ввергнется в хаос, а от величия Рапгара останутся одни лишь воспоминания. К тому же среди нас достаточно реальных чудовищ, вспомни хотя бы Ночного Мясника.

— Мои слова, к сожалению, лишь пустое сотрясание грязного воздуха. Чтобы свалить с ног великана, нужен другой великан. Тот, кто без жалости уничтожит тех же пикли, тропа-елл, изобретателей, ученых, не говоря уже о финансовом рынке и хорошо отлаженном индустриальном механизме.

— Ну вот. Теоретик уже есть. Осталось найти исполнителей, — пошутил я.

— Не трудись. Я не хочу быть таким жалким, как этот тип. Я понял, что он говорит о высоком изможденном мужчине с рыжеватой бородкой, облаченном в черную рясу с красным жестким воротничком. Человек надтреснутым голосом проповедовал любовь к огненному богу, спящему на дне моря. Люди и нелюди, грязные, обозленные, уставшие, занятые, не обращали на проповедника ровным счетом никакого внимания. Таких господ по городу пруд пруди. И у каждого своя вера. Если слушать всех, то никакой жизни не хватит.

— Мы с тобой уже видели его, — сказал я амнису. — Когда ехали на Арену. У него смешная запоминающаяся бороденка.

Мы свернули в узкий, воняющий всем, чем только можно, переулок. Здесь, в помойке, в поисках пищи рылись с десяток скангеров. Ящероподобные создания размером с крупную собаку чирикали, словно воробьи, отбрасывая передними розоватыми лапами мусор.

Я терпеть не мог этих прямоходящих, лоснящихся, словно плотоядные черви, созданий. Мне отвратительна каждая их черта, начиная от острой хищной морды и выпученных глаз и заканчивая последней чешуйкой на треугольном хвосте. Мне не нравились их осторожные повадки, их наглость, стоило тварям только сбиться в крупную стаю, и вечное желание пролезть из гетто и низких районов куда-нибудь в Золотые поля, чтобы поживиться всем, что плохо лежит.

Четверо отвлеклись от розыска пищи, повернули в нашу сторону испачканные отбросами морды и угрожающе раздули оранжевые капюшоны. Мяурры не обратили на эту падаль никакого внимания. Талер поднял с земли камень и швырнул в скангеров, попав одному из них в бок. Тот взвизгнул, перекувырнулся через голову и рухнул с мусорного ящика в грязь. Остальные зашипели, подобрались, но, увидев в руках моего друга револьвер, решили не связываться.

— Зачем ты это сделал? — спросил я у Талера, когда мы вышли на соседнюю улицу.

— Ненавижу тварей. Хуже крыс. Настоящее стихийное бедствие.

— Между прочим, они разумны и злопамятны.

— Значит, еще больше поводов их истребить! Не знаю, куда смотрит миграционный контроль! У скангеров нет никаких гражданских прав, но они лезут в город с Пустырей, словно тараканы, а никто и пальцем не пошевелит, чтобы их остановить.

— В нашем ррайоне скангерров нет, — сказала Фэркаджамрея, слышавшая беседу.

— Потому что вы сняли с некоторых из них шкуры и повесили на улицах в назидание остальным. Больше мусорщики к вашим домам не лезут. Правильно поступили. — Талер сурово свел брови. — Кстати, ты в курсе, Тиль, что они порой едят любимый тобой маленький народец?

Я неохотно кивнул. Маленький народец на то и маленький, чтобы его обижали все кому не лень. Как я уже говорил, обычно до этих ребят никому нет никакого дела. Если малыши и малышки исчезнут из нашего мира, никто и не заметит.

Мы подошли к дому из красно-коричневого, плохо обожженного кирпича, где на балконах висело влажное, небрежно отстиранное, серое белье. Коты скользнули в подъезд, темный, с исписанными непристойностями стенами, прошли его насквозь и вывели нас к приземистому двухэтажному зданию, во внутренний двор, который никогда не отыскать тому, кто о нем не знает.

Несколько чумазых мальчишек играли в мяч. Они проводили нас заинтересованными взглядами, но почти сразу же вновь занялись игрой.

В западных районах Рапгара существует очень простое для жизни правило — не соваться в чужие дела и, следовательно, не наживать неприятностей. Детей учат этому закону с самого рождения.

Дверь нам открыл мяурр, брат-близнец двух других котов. Он посторонился, пропуская всех в холл.

Изнутри дом в корне отличался от того, как выглядел снаружи. Чистый, просторный, с хорошей мебелью, картинами на стенах и кадками с растениями вдоль окон. Возле ближайшей кадки лежал труп какого-то громилы, рядом с ним валялось ружье. Насколько я мог видеть, человек был весь исполосован ножами. Я бы даже поставил сотню фартов, чтобы сказать, что здесь поработали керамбитом. Точнее, множеством керамбитов, которыми заканчиваются лапы некоторых жителей Рапгара.

— Вот именно поэтому я предпочитаю не связываться с мяуррами, — во всеуслышание заявил Талер. — Пока будешь махать одним ножиком, они с помощью когтей выпустят из тебя всю кровь, не успеешь глазом моргнуть.

Мышурры, которые, разумеется, слышали все вышесказанное, никак не отреагировали. Мы прошли через несколько смежных комнат, где наткнулись на еще несколько трупов, лежащих в лужах уже начавшей подсыхать крови. Охранники господина Димитроса со своей задачей совершенно не справились.

Сам торговец порошком оказался сорокалетним мужчиной с большими залысинами и очень густыми черными усами. Он был бледен как смерть, а его карие глаза то и дело бегали, словно две маленькие крысы, желающие найти лазейку, в которую можно было бы юркнуть. Но вряд ли бы у господина Димитроса получилось сбежать — коты связали его по рукам и ногам.

Он увидел нас с Талером, и на его лице появилось облегчение:

— Всеединый вас благослови, лучэр! Я уже потерял всякую надежду! Вы из Скваген-жольца?! Готов признаться во всех грехах, только заберите меня отсюда!

Разумеется, он не ждал ничего хорошего от мышурров.

— Сожалею, — сухо сказал я ему. — Не имею к жандармам никакого отношения.

Он побледнел еще сильнее, со страхом посмотрел на меня. Знаю, о чем он подумал. Мстительный чэр, родственник которого подсел на запрещенную дрянь. Мне господина Ди-митроса было совершенно не жалко — лунный порошок убивает каждою второго спустя месяц после начала приема. Каждый первый редко проживает хотя бы год.

— Зачем вы пришли? Что вам надо?

Фэркаджамрея, повинуясь моему жесту, показала ему знакомую мне пробирку с порошком, а я сказал:

— Мне нужно имя одного из твоих клиентов. Я ищу его. Он нашел в себе силы презрительно рассмеяться:

— С чего мне помогать вам, чэр?

Кошка оказалась у него за спиной, выпустила из лапы страшные когти и сунула ему их под подбородок, оттянув голову назад:

— Потому что иначе ты умррешь быстррее, чем думряуешь! Я терряю террпение!

— Ладно! Ладно! Полегче! — просипел он и с облегчением перевел дух, когда Фэркаджамрея отошла к посмеивающимся котам.

Это порок всех кошачьих — играть со своими жертвами, прежде чем убить. И пусть торговец не слишком походил на мышку размерами, мяурров это не смущало.

— У меня много клиентов, чэр. Всех не упомнишь.

— Я помогу тебе. Он старик. Слабый и тщедушный. Но ему хватает денег, чтобы покупать у тебя гнусную дрянь.

— Да. Я помню его, но мало о нем знаю. Он псих.

— Это не поможет мне его найти.

— Я не знаю имени!

— Не врри! — тут же одернула его кошка. — Ты должен знать все о своих клиентах, потомряу что осторрожен. Иначе мы рразыскали бы тебя намряуного рраньше.

Он заскрипел зубами, посмотрел на меня с ненавистью и сказал:

— Не знаю его имени. Неинтересно. Он всегда платил, хотя не могу представить, откуда у старой развалины были деньги на товар. Раньше он жил на окраине района Иных, ближе к Холмам, теперь перебрался за паровозное депо. В Пропавшую долину. В старой церкви, что перед ржавой свалкой. Не ошибетесь. Он наверняка там, потому что вчера покупал у меня порошок.

Я кивнул, запоминая.

— Это все, что вы хотели узнать, чэрр? — спросила Фэр-каджамрея.

— Да. Пожалуй, что все.

— Тебе есть, что еще сказать? — Мяурра запустила в плечо человека коготь.

Тот скорчился от боли и крикнул:

— Нет! Да! Пожалуйста! Не надо! Да! Я скажу!

Талер скривился от отвращения — ему претили пытки.

— Три дня назад его искали. Пришли ко мне.

— Искал? Кто? — нахмурился я.

— Никогда раньше я их не видел. Двое. Один двигался неловко, словно был ранен. Мои люди выставили их прочь. Я ничего им не сказал.

Мы с Талером переглянулись. Возможно, Димитрос говорит о дружках тех, с кем беседовал старикан в казино. Кто знает?

Глава 18. ЧЕЛОВЕК, ВИДЯЩИЙ ГРЕЗЫ.

Долгий, тоскливый паровозный гудок разнесся в ночи над пустырем и стелющимся по земле холодным туманом. Спустя минуту вдалеке появилось едва ползущее, пыхтящее, гремящее, исходящее паром и дымом черно-белое чудовище ка-га.

Мы с Талером не сговариваясь сошли с путей на огкос, дожидаясь, когда паровоз проедет. Проходя мимо нас, он вновь оглушительно прогудел, лохматый ка-га высунул нос-морковку из окошка и заорал, что нечего ходить по рельсам впотьмах. Гремящая и пыхтящая стальная многотонная машина, в которую было запряжено два десятка груженых вагонов, прополхла мимо нас и, оставив после себя запах технологической смолы, горячего воздуха и угля, удалилась в сторону Рапгара.

Мы вернулись на пути и продолжили двигаться в сторону паровозного депо.

Талер предложил пойти напрямик, срезав путь, чтобы не толкаться в Маленькой стране и не объезжать Большие головы. Наша цель была расположена на окраине Рапгара, совсем рядом с лесом и озерами, которые тянулись на север на несколько сотен миль, лишь изредка перемежаясь деревушками и небольшими городками.

Футов через пятьсот мы добрались до рельсовой развилки. Одна ветка вела в депо, другая тянулась четко на запад, обходя жилые районы, а затем поворачивала на юг и заканчивалась в Саже и Дымке. Именно оттуда груженые составы вывозили продукцию заводов и фабрик, а туда везли нужные для цехов материалы.

Мы шли по хорошо утоптанной тропке, тянущейся через поле с высокой засохшей травой, громко шелестевшей, лишь только появлялся легкий ветерок. Территория депо, огороженная высоким стальным забором, с длинными ангарами и ярко сияющими фонарями осталась по правую руку. Впереди благодаря бледному лунному свету виднелись остовы полуразрушенных домов и силуэт старой церкви. Огонь Всееди-ного на ее шпиле давно погас.

Раньше эта территория являлась жилым пригородом, ко-торый, когда Рапгар разросся, стал его окраиной. Но затем начали расчищать место под Большие головы, проложили железнодорожную ветку и восточнее завершили строительство большого лепрозория, который очень понадобился городу, так как в одной из наших южных колоний оказался целый рассадник экзотической заразы. И пригород, всего-то двадцать жалких домишек, пришел в запустение, а затем и вовсе умер.

Мы подошли к церкви, Талер достал револьвер, проверил патроны в барабане:

— Я видел на другом конце улицы тень. Здесь можно встретить кого угодно, даже стайников [34].

— Это был завью. Не думаю, что он опасен.

— Вампиры всегда опасны, особенно когда кусают без спросу. Мне не хотелось бы погрузиться в сумасшедший бред.

— По мне, так следует больше опасаться тру-тру.

— Не думаю, что они здесь есть. — Талер шмыгнул носом. — Слишком чисто для них и слишком далеко от жилых домов. Нечем поживиться. К тому же, рыскай они поблизости, и старику несдобровать.

— А есть л и старик? — подал голос Стэфан. — Торговец порошком мог и наврать.

— Сейчас мы это узнаем. — Я переложил трость в левую руку, вытащил Анхель из кармана, взял нож обратным хватом так, что его было очень сложно увидеть, и не спеша проследовал к калитке.

Она оказалась ржавой и скрипела на тугих петлях. Талер, следуя за мной, все время оглядывался по сторонам и не убирал пистолет. Это было разумно, особенно если учесть, какую дрянь можно встретить в заброшенных районах на границе города и леса. Такие места не менее опасны, чем Пустыри.

— На первом этаже горит свет, — сказал Талер, заметив бледный отблеск. — Поселиться в церкви… лучше места, разумеется, не нашлось.

Я толкнул дверь плечом, но она оказалась заперта изнутри.

— Жди, — сказал я приятелю, отдал ему Стэфана и пошел вдоль стены.

Разбитое окно отыскалось довольно быстро. Я подпрыгнул, ухватился за каменный выступ, подтянулся и, перешагнув через острые осколки витражей, спрыгнул на пол в полутемном зале. Вдалеке, там, где было место силы [35], мерцал тусклый огонь, весь остальной зал скрывался в густых тенях. Анхель обдала меня спокойствием, говоря этим, что я никого не потревожил.

Добравшись до двери, я отодвинул засов и впустил Талера внутрь. Приложил палец к губам, показал на левую стену. Он кивнул и двинулся вдоль нее туда, где горел огонь. Я шел по проходу, оставшемуся между двух груд сваленных друг на друга скамеек.

Пламя в открытом очаге почти потухло, и дым перестал лизать и без того закопченный потолок с потемневшими картинами, рассказывающими о двадцати великих делах Всеединого. Вокруг валялся мусор, в основном состоявший из пустых бутылок, множества старых газет, каких-то объедков, огарков свечей и нескольких груд тряпок.

Талер нагнулся, поднял что-то с пола, показал мне. Это был стеклянный шприц, в котором еще оставалось несколько капель буроватой жидкости.

— Ты лучше посмотри сюда, — сказал я другу, привлекая его внимание к стене, где висели наклеенные газетные вырезки.

«Срочные новости», «Вестник», «События и факты», «Криминальная хроника», «Время Рапгара». Все заметки были посвящены Ночному Мяснику и пророку. Часть из них оказалась сорвана и смята, словно на сделавшего это нашел приступ ярости.

В левой руке Талера появился еще один пистолет:

— Думаешь, мы нашли его? Он сразу уловил суть.

— Тогда мы в большой опасности, — пробормотал я, вспомнив ночь кровавого ужаса, когда я нашел истерзанное тело старшего инспектора Грея.

Анхель с сомнением сказала, что не чувствует никаких признаков застарелых смертей и крови.

В этот момент груда тряпья в дальнем углу зашевелилась и вновь застыла. Талер тут же развернулся, направив в ту сторону оба револьвера, и его пальцы на спусковых крючках напряглись.

Я поднял руку, призывая его к спокойствию, двинулся вперед и хладнокровно поворошил тряпки тростью. Некто тихо застонал, в рванье появилась высохшая, желтоватая, исколотая рука.

— Оставьте меня, — умоляюще попросил надтреснутый старческий голос- Уходите, сгоревшие души. Я еще не ваш. Я грежу.

— Придется тебе грезить наяву, приятель, — сказал я, выволакивая человека на свет. — Подкинь дровишек, Талер.

Тот сделал, что я попросил, пихнув в огонь целый пук собранного хвороста, и вновь взялся за пистолеты, разглядывая незнакомца со смешанным чувством опаски, отвращения и жалости.

Это был высокий высохший старик. Желтая натянувшаяся кожа обтягивала его скелет, грозя вот-вот лопнуть от ветхости. Бесцветные глаза, лихорадочно блестящие и в то же время сонные, все иссеченные полопавшимися сосудами, глубоко запали, словно провалились в череп, и были совершенно безумными и больными. Седая щетина на ввалившихся щеках, истрескавшиеся, все в болячках губы, немытые патлы волос, густые лохматые брови.

От него сильно пахло лунным порошком и застарелым потом, а его одежда, к моему великому изумлению, оказалась церковной — в тусклой рваной тряпке еще можно было узнать сутану с оторванным воротничком.

От наркотика старик был слаб настолько, что его покачивало, и он благоразумно, наверное по давно уже выработанной привычке, прислонился к стене.

— Пить, — попросил человек.

Я подошел к ведру с водой, в котором плавал латунный ковшик, зачерпнул, протянул ему. Он долго и жадно булькал, его острый кадык ходил ходуном, а часть воды пролилась мимо рта и стекла по подбородку на грудь. Напившись, дед почти минуту переводил дух, слепо глядя на нас и, кажется, даже не замечая. Алые отблески костра плясали на его лице, делая его еще более резким и грубым, чем оно было на самом деле.

— Вы самая лучшая из моих последних грез, — наконец сказал он.

Талер скривил губы то ли в усмешке, то ли в жалостливом сочувствии.

— Кто вы? — спросил я.

Он не ответил. Забормотал что-то и провел перед собой рукой, общаясь с кем-то другим.

— Считаешь, что это Ночной Мясник? — хмуро обратился ко мне Талер.

— Только потому, что человек использует наркотик, живет в таком месте и собирает тематические газетные вырезки, нельзя назвать его убийцей, о котором говорит весь город. К тому же посмотри на него. Он так слаб, что даже муху прихлопнуть не сможет.

— Не скажи, — не согласился Стэфан. — Знавал я наркоманов, которые по силе могут поспорить с махорами. Препараты выкидывают с родом человеческим разные фокусы.

— Он же не все время вводит себе в вену мяуррскую дрянь, — с сомнением предположил Талер, не слышавший рассуждений амниса.

Я пожал плечами и убрал Анхель обратно в ножны. На мой взгляд, никакой опасности не было.

— Он старик. А то, что сделал с Греем Ночной Мясник, требует дюжей физической силы. Не так-то легко не просто убить, но еще и раскромсать на тысячу кусочков. Особенно если это делать быстро.

Так считал не только я, но и Скваген-жольц. Газеты писали, что проверяются врачи, в первую очередь опытные хирурги, способные на раз выпотрошить пациента и собрать его заново. Никаких успехов это не принесло, как и проверка ветеринаров, патологоанатомов, таксидермистов и прочих, связанных с работой, где следует знать хоть какую-то анатомию.

— Я жил с ним многие годы, — произнес старик, глядя в пустоту, и его лицо скривилось, словно он хотел заплакать. — Его идея душила меня, его мысли приносили муки. Каждую минуту. Я так молил Изначальное пламя освободить меня от него…

— И чего ты хочешь от него добиться? — вздохнул Талер, отходя к газетным вырезкам и еще раз просматривая их. — Он себя-то не понимает.

Стэфан предложил перестать заниматься ерундой и уйти от греха подальше. Он тоже считал, что здесь делать нечего.

— Знаете, друзья мои, оно меня все-таки услышало! — рассмеялся старик.

— Кто тебя услышал, старче? — устало сказал Талер.

— Пламя! Оно освободило меня от этого человека. Но и ему дало свободу, выпустило! Выпустило в мир! Это я! Я виноват в этом!

Он обхватил голову руками и зарыдал, покачиваясь из стороны в сторону.

— Я виноват! О Всеединый! Я так виноват! Прости, прости меня за все эти жертвы! Я не смог его остановить!

Он рыдал, размазывая по лицу слезы, и кашлял, а я со все возрастающей жалостью понимал, что нельзя оставлять здесь больного человека, пускай он сто раз сумасшедший и тысячу раз наркоман. В Рапгаре существовал и социальные службы, и они вполне могли позаботиться о старике, особенно если он окажется гражданином. В мэрии существуют специальные фонды как раз для таких, как он.

— Он не желал слушать меня, молодой чэр, — прошептал старик, явно обращаясь ко мне и в то же время глядя сквозь меня. — Его навязчивая идея пройти по дороге до конца… его привлекало желание распахнуть двери дома… он так этого хотел, что сам себя боялся. Но я видел в его глазах лишь кровь и смерти. Много смертей.

Сгарикан зарылся обратно в тряпки, сдавленно рыдая и говоря, что он не хотел, чтобы так все получилось.

— Сгоревшие души, Тиль! — вспылил Стэфан. — Неужели ты не видишь, что мы бесполезно тратим время! От него нельзя ничего добиться!

Талер, судя по всему, был точно такого же мнения. Я же отличался большим упорством и упрямством и вновь выудил наркомана из рваных одеял. Я во что бы то ни стало намеревался узнать от него о тех людях, что напали на мой дом в поисках Эрин.

— Я пытался его остановить. Предупредить! Избежать жертв! Говорил, но меня не слушали! Я вижу каждое убийство, все, что случится! За что мне такая мука?! За что в мою последнюю ночь?! Кровь! Так много крови! Он пройдет этой дорогой до конца, и никто не сможет его остановить!

— Ему не хватало благодарных слушателей, — сказал Талер, но я резко вскинул руку и гневно тряхнул головой, показывая ему, что он должен молчать.

— Все мои грезы только об этом! Я знаю, что произойдет! О Всеединый, ну почему они не желают слушать меня?!

Кажется, наконец-то из этих бессвязных причитаний у меня начата складываться кое-какая, пускай и пугающая, картинка.

— Я тупой кретин! — прошептал я. — Талер, кажется, мы утерли нос всему синему отделу Скваген-жольиа!

— Ты изменил свое мнение и считаешь, что перед нами Ночной Мясник? — вяло поинтересовался он.

Было видно, что в подобном утверждении мой друг уже основательно разуверился.

— Я думаю, он пророк из района Иных.

— Это не район Иных. А наркоман не может быть пророком.

— Еще как может, — возразил я. — Помнишь, что сказал торговец? Раньше он жил в районе Иных. Ты послушай, что он говорит!

— Порошок — сильный галлюциноген. Но он не дает возможности видеть будущее, — с сомнением сказал Талер.

— Ты готов за это поручиться? Я — нет.

— Глянь сюда. — Талер показал мне толстенную пачку фартов сотенными купюрами, которую вытащил из-под какой-то кастрюли. — Да папаша, однако, богач.

— Эй! Старина. — Я сел рядом с плачущим стариком. — Ты тот самый пророк, правильно?

Он перестал плакать, отнял руки от лица, посмотрел на меня красными глазами:

— Столько крови. Каждая из грез — в крови. Красный дождь прольется с небес, прежде чем он откроет дверь… Его надо остановить, молодой чэр!

— Пророк или не пророк, сейчас он не в себе. Действие наркотика, если я хоть что-то в этом понимаю, продлится еще часов двенадцать, Тиль.

— Знаю, — угрюмо сказал я и пощелкал пальцами перед лицом старика, привлекая к себе внимание:

— Эй. Ты знаешь, кто такой Ночной Мясник? Помнишь его имя? Как его найти?

— Он жил со мной, а мое желание свободы дало ему волю поступать, как прежде, — прошептал человек, завороженно следя за моей рукой.

Талер ошеломленно присвистнул.

— Кто он? — настойчиво повторил я, но старик лишь сказал:

— Столько хороших людей было загублено из-за тени на своем рождении. Видит Всеединый, когда я вел мессы, то считал себя порядочным гражданином. О да, чэр! И поэтому страдаю о каждой погибшей душе. Все. Все они родились в год Темной луны, и выбор его не случаен.

— Сорокалетний астрологический цикл. Год Темной луны его закрывает, — подсказал мне Стэфан, начавший внимательно слушать человека.

Я пока еше не понимал, как это все связано между собой, но уже знал, что следует брать старика в охапку и вести в Скваген-жольц. У меня был в руках ключ к поимке безжалостного убийцы.

— В первый раз он сделал это так давно. Я еще не знал его. Не видел крови. Не понимал, — между тем бормотал пророк.

— В казино ты встречался с людьми. Говорил с ними. Знаешь, кто они?

Он посмотрел на меня задумчиво и рассмеялся:

— Хорошие люди. Я сказал, что они скоро умрут.

Мы с Талером переглянулись. Я испытывал разочарование. Неужели их встреча была всего лишь случайностью?!

— Ну с его предсказанием не поспоришь, — сказал мои друг. — Тех типов мы перестреляли, словно фазанов. Кажется, ты вновь в тупике со своей Эрин.

Старик вздрогнул и, крепко впившись мне в руку, зашептал:

— Держись ее. Она выведет. Поможет тебе. Помнит наследие. Она — твои грезы, молодой чэр. Слушай их. Вот здесь. — Он постучал себя по виску, блаженно улыбаясь. — Город. Он убил меня. Проклятый город… Я слишком стар, чтобы бороться. Устал… Сильно устал… Пришел сюда, в старый приход. Он помнит меня и добр ко мне. Останови кровь… Мое время пришло…

Он забормотал что-то вовсе бессвязное и, свернувшись калачиком, лег на тряпки.

— У него озноб, — мрачно сказал Талер.

— Вижу. — Я снял пальто и укрыл старика. — Надо уводить его отсюда, пока он не умер. Ему нужен хороший врач. Нам потребуется коляска.

— В таком месте ее не найдешь и за год. Впрочем, ты же лучэр. Воспользуйся услугами Теневых кучеров.

— Не получится, — покачал я головой. — После тою как меня казнили, я потерял возможность их вызывать.

— Жаль.

Это точно. Существа, призванные служить лучэрам и перевозящие их по Рапгару на черных каретах в ночное время в случае крайней необходимости, больше не слышали меня.

— Я побуду с ним, — предложил я Талеру. — Сможешь найти повозку?

Он помялся и сказал:

— Давай лучше ты. Ближайший район — Большие головы. Тропаелл серьезно охраняют, и к человеку, да еще с таким количеством оружия, жандармы прицепятся надолго. Не то что к лучэру.

Его доводы были разумны.

— Не дай ему сбежать, — сказал я и вышел на темную пустынную улицу.

Туман исчез, температура упала, на небе появились низкие, подсвеченные бледной луной облака. Твидовый пиджак совершенно не спасал от ночной свежести, но я, стараясь не обращать внимания на холод, быстро шагал по пустой, заросшей дикой жимолостью, заброшенной улице.

Довольно скоро я вышел на проселочную дорогу и поспешил на юг через большую кленовую рощу.

— Свет, пожалуйста, — попросил я Стэфана.

Трость замигала и загорелась рубиновым светом, освещая мне путь. Я спешил, желая вернуться как можно скорее и понимая, что до оживленных районов больше четверти лиги. Пришлось перейти рельсы железнодорожной ветки, направляющейся к фабрикам и рассекающей рощу насквозь. Мне оставалось лишь сожалеть, что это не район Иных. И какие сгоревшие души дернули старика перебраться на самую окраину, в такую даль от цивилизации?!

Стэфан был удивительно молчалив, я тоже думал о своем и о той несказанной удаче, кривой тропкой приведшей меня к пророку. Разумеется, это не Эрин, которую я так искал, но отрадно знать, что время и силы потрачены не зря. Мое чрезмерное любопытство, рвение и заинтересованность оказались полезны, пускай не мне, но городу и людям. Надеюсь, когда старик хоть немного придет в себя, он поможет жандармам поймать Ночного Мясника.

Откуда-то из-за реки долетел едва слышный львиный рык — тру-тру бесчинствовали на Пустырях.

Впереди, сразу за залитым светом луны лугом, горели огни Больших голов — района, где росли, цвели и думали тропаеллы. Электрический свет в кромешном ночном мраке радовал глаз и казался бриллиантовой короной. Здесь были высокие дома, технические ангары, лаборатории и конечно же оранжереи. Охраняли покой и сон растений, являющихся ценными гражданами города, специальные отряды жандармерии, не слишком жаловавшие праздношатающихся чужаков.

Я прошел по освещенной улице футов четыреста, мимо высоченных заборов и лужаек с травой, прежде чем появилась хаплопелма. Я остановился, давая себя рассмотреть, и подошел к ней:

— Доброй ночи. Мне нужна помощь.

— Конечно, чэр, — проскрипела она.

— Требуется повозка, чтобы доставить свидетеля по делу Ночного Мясника.

Она задумчиво пошевелила жвалами и сказала:

— Идите за мной.

Это был пустой почтовый фургон, запряженный парой чагравых лошадей. Его жесткие рессоры скрипели, стоило только колесам наехать на очередную неровность. Управлял фургоном краснолицый большеносый жандарм в синем шлеме, все время сползающем на глаза. Его напарник трясся внутри, уступив мне место на козлах.

Жандарм спешил, понукал лошадей, но те шли неохотно. Им не нравилась ночная роща и то, что их вытащили из конюшни ни свет ни заря. На меня человек в синем мундире поглядывал с любопытством, но с вопросами не спешил.

Перед тем как пересечь рельсы, жандарм натянул поводья, посмотрел в обе стороны, опасаясь паровоза, и лишь после этого переехал пути. Еще находясь в лесу, мы услышали череду приглушенных из-за расстояния хлопков. Возница стукнул по стенке фургона, привлекая внимание товарища, и тот выглянул в окошко:

— Чего?

— Стреляют, кажется. Револьверные хлопки.

— Так гони, какого медлишь?!

Я нахмурился, не понимая, что произошло, и беспокоясь за Талера. Неужели старик попытался сбежать или, того хуже, напал на него? Или случилось еще что-то? Я вслушивался, но выстрелы больше не повторялись. Испытывая сильную тревогу, я молил Всеединого помочь добраться до Пропавшей долины как можно скорее.

— Угораздило же вашего свидетеля так далеко забраться, чэр, — сказал жандарм. — Но! Пошли! Ночного Мясника, что ли, опасался?

— Возможно, — коротко ответил я.

— Наверное, он здесь недавно. Район пустует, ребята из восемнадцатой роты каждые пять дней проводят проверку и гоняют бездомных.

Мои мысли были далеко от этих проблем.

Впереди показались остовы заброшенных домов и черный шпиль церкви. Через минуту мы выехали на разбитую улицу, и жандарм пробормотал:

— Вроде все спокойно. Ох!

— Опасность! — одновременно крикнули Стэфан и Анхель.

Со стороны паровозного депо вспыхнуло зарево, и в воздух поднялась огненная птица. Расправив пылающие крылья, она совершенно беззвучно пронзила ночь и, освещая окрестности, рухнула на противоположной от нас окраине заброшенного района. Вспыхнуло еще сильнее, к облакам вознесся огненный спиралевидный столб.

— Спаси Всеединый! — крикнул жандарм, натянув вожжи.

Следующая «птица» оказалась точнее и угодила в основание церкви. Пламя окутало шпиль, упало, но зарево никуда не исчезло. Второй жандарм уже вылез из фургона и свистел.

Возле церкви я оказался через несколько мгновений. Не слушая предупреждающих воплей Стэфана, кинул трость на опавшую листву и бросился к двери. Вся восточная стена была объята пламенем, также горела крыша и деревянная пристройка.

Внутри огонь захватил большую часть зала, тек по стенам, словно вода, жрал скамейки и даже камень.

— Талер! — гаркнул я, но рев разрастающегося пожара заглушил крик.

Я, держась дальней стены, где было еше не так жарко, бросился в сторону места силы. И наткнулся на первое тело возле перевернутого знака Всеединого. Лицо мужчины скрывал натянутый на голову красный колпак. Через восемь шагов лежал еше один мертвец. Возле стены, свесив голову на простреленную грудь, сидел старик, а рядом, так и не выпустив револьвер из руки, лежал Талер.

Я упал перед ним на колени, уже понимая, что он мертв. Несколько пуль попали ему в грудь, живот и плечи. Я не желал поверить в случившееся, мной овладело такое отчаяние, что я пришел в себя только от криков Анхель. Пламя подобралось ко мне слишком близко, с грозящей вот-вот обвалиться кровли с ревом падали огненные капли.

Я подхватил Талера на руки и ринулся сквозь огонь к выходу.

Глава 19. ДОЧЬ НИЗШЕЙ.

Унылый моросящий дождь лился с небес и смешивался с густой осенней дымкой, делавшей все звуки блеклыми, словно потускневшие краски в палитре обедневшею художника. Было как никогда зябко, и влажный ветер, дующий с моря, остро пахнущий скорыми штормами, пробирался сквозь одежду, холодя кожу.

Бледные запахи увядших трав, дождя, сырой земли и догоревших свечей щекотали ноздри. Капли стучали по раскрытому зонту. Священник заканчивал погребальную мессу:

— Всеединый всегда выступал против насилия. Он говорил своим детям, что им лишь кажется, что когда совершается добро, то это добро не может существовать долго, в отличие от зла, которое может жить вечно…

Он говорил что-то еще, этот маленький священник в простой, намокшей от дождя рясе, но я не слишком-то его слушал. Сегодня мне претило то смирение, о котором шла речь. Чтобы зло не было вечным, над ним требуется совершить насилие.

Талера похоронили на маленьком семейном кладбище Гальвирров, совсем рядом с их усадьбой, недалеко от морского берега. Народу пришло мало, лишь близкие друзья и знакомые. Родственников у него не было, так что оплакивать его могла лишь Катарина. Она стояла рядом со мной, взяв Рисаха за руку, и по ее щекам беспрерывным потоком текли слезы. Я даже не пытался представить, что она испытывает, потеряв его.

Не думал, что гибель Талера, случайная, глупая, неправильная, так сильно ударит по мне. Наверное, в былые годы я бы был потрясен несправедливостью жизни, но теперь, зная, что она действительно несправедлива, чувствовал злость на Провидение, которое допустило, чтобы такое случилось.

Когда все закончилось. Кат, прежде чем уйти, крепко обняла меня и шепнула:

— Только себя не вини, Пересмешник. Он бы этого не хотел.

У меня было такое ощущение, словно мне в живот забили ледяные колья. Я лишь кивнул, обнял ее в ответ и взглядом попросил Рисаха позаботиться о ней.

Люди стали расходиться, а я все стоял, стараясь взять себя в руки.

— Чэр эр'Картиа? — раздался за моей спиной знакомый голос.

— Вы очень не вовремя, старший инспектор, — сказал я, даже не обернувшись. — Я все уже вам рассказал. И вам, и серому отделу.

— Нам нужно, чтобы вы описали так называемого пророка нашему художнику. Он поможет…

— Уже, — устало ответил я. — Возьмите рисунок у своих коллег.

Я слышал, как он сердито сопит, и с неохотой повернулся к нему:

— У вас что-то еще?

— Верно, чэр. — Он смотрел на меня исподлобья. — Не сочтите за оскорбление, но мне интересно, какую еще информацию вы пытаетесь скрыть от Скваген-жольца?

Его подозрения были обоснованны. Я ничего не рассказал им о том разговоре, что провел с умирающим преступником в своем доме и благодаря которому начал распутывать цепочку, приведшую меня к пророку. Разумеется, во время допроса, точнее, во время беседы с жандармами после пожара в церкви мне пришлось сказать, что пророк оказался найден совсем по иной причине, чем это было на самом деле. Они не остались довольны моими словами, рационально полагая, что я должен сообщать им всю информацию, как только она попадает мне в руки.

Безусловно, в какой-то степени они были правы. Скажи я им раньше, и, возможно, ничего бы не случилось, и Талер остался бы жив. Но в меня слишком сильно вбили недоверие в эффективность работы инспекторов, чтобы я мог перебороть себя и поверить, что криминальный отдел хоть раз сможет найти настоящих виновных.

Да, я пристрастен. Да, то о чем я говорю, неразумно и не всегда является правдой. Но попробуйте переубедить безвинного лучэра, много лет просидевшего в магически запечатанной одиночной камере, что следователи знают свое дело. Боюсь, у вас ничего не получится.

— Никакую. Я рассказал вам все, что знаю о Ночном Мяснике, — сухо произнес я.

Это действительно было так. Я как мог пересказал им речь пророка и высказал все свои предположения.

— Носящие красные колпаки. Как вы думаете, почему они пришли туда? Зачем им убивать старика?

— Я слышал, что вы высказывали теорию, будто Ночной Мясник принадлежит к этой секте. Я так не думаю. Возможно, преступники сочли, что раз пророк так точно говорит об убийствах, которые произойдут, то, как только он попадет в руки Скваген-жольца, то предскажет что-нибудь еще. Например, где следует искать уцелевших Носящих колпаки.

— Ваша теория не выдерживает критики, чэр. Я остался к этому заявлению равнодушен:

— Как вам угодно. Но вы не будете отрицать, что преступники, которые, в отличие от меня, целенаправленно искали пророка, обнаружили его гораздо раньше, чем криминальный отдел.

Фарбо подвигал тяжелой челюстью, передумал отвечать на это, поднял воротник плаща, хотя дождевые капли продолжали литься ему за шиворот:

— Этот пророк… Пламя полностью уничтожило тело. Теперь его не опознала бы даже родная мать. У нас нет никаких зацепок, кроме ваших слов. — Он всем видом показывал, что не слишком полагается на них. — Если у меня возникнут вопросы, я задам вам их позже, чэр.

— Как вам будет угодно. — Я не счел нужным касаться шляпы.

Он, втянув голову в плечи, защищаясь от дождя и сгорбившись, пошел вдоль серых памятников к воротам, то и дело оскальзываясь на влажной земле. Я вспомнил кое о чем и догнал его, уже выйдя с кладбища:

— Старший инспектор, позвольте полюбопытствовать. Сколько лет было Грею?

Фарбо не стал скрывать, что удивлен таким вопросом, и нахмурился еще больше прежнего:

— Сорок два.

— То есть он тридцать шестого года?

— Да… наверное. Почему вас это интере… Он осекся, прищурился и улыбнулся:

— Значит, вы тоже уже поняли?

— Что все жертвы Ночного Мясника одного года рождения? Да. Теперь понял. Старик говорил, что были и другие убийства. Сколько из них вы смогли скрыть от общественности?

Фарбо холодно посмотрел на меня:

— Я не разглашаю такие сведения, чэр эр'Картиа. Попрощавшись, он сел в казенную коляску, укатил прочь, а я остался стоять в одиночестве возле маленького кладбища и продолжал думать о Талере, пока Стэфан не решился подать голос:

— Год Темной луны.

— Что? — отвлекся я.

— Год Темной луны, мой мальчик. Я был прав.

— Только никому это не поможет, — сказал я. — В городе таких людей могут оказаться тысячи. За всеми уследить не удастся.

— Ты не понимаешь. Он знал о своих жертвах. Во всяком случае, год их рождения.

— Не считай меня глупее, чем я есть. Это и так понятно, что убийства не случайные. Он знал, кого надо убивать. Другой вопрос, чем дался ему этот год?

Анхель сочла, что сегодня особый случай, и мелодично сказала:

— С этим годом связывают много мистического и религиозного.

— Ну да, — согласился Стэфан. — Религиозные фанатики только и делают, что упоминают его в своих проповедях и жалких книжонках. Год Темной луны — до неприличия затасканное знамя. Так что Ночной Мясник мог его выбрать по любому поводу. Причин масса, и гадать, какая из них истинная, все равно что спускаться в катакомбы и уговаривать тамошних жителей вылезти на солнце.

— В катакомбах давно уже никто не живет. Они замурованы и полузатоплены еще лет двести назад.

— Это ты так думаешь. Вообще, по текстам Забытых апокрифов [36] считается, что Всеединый появился в этом мире именно в год Темной луны.

— Бесполезная информация, мой амнис.

— Теперь случившееся тоже стало для тебя личной местью?

— Мясник? Нет. А вот Красные колпаки — да. Им не стоило убивать Талера. Если я смогу испортить этим подонкам жизнь, то сделаю это незамедлительно. Жаль, что старик находился в наркотическом бреду. Ты и правда считаешь, что он бывший священник?

— Это возможно, мой мальчик. Хотя ничто не говорит и об обратном. Старую рясу можно найти в мусоре.

Я посмотрел на дорогу, тающую в дождливой дымке, словно кусок сахара в кипятке:

— Одно могу сказать точно — эта церковь не была его приходом. Она закрылась гораздо раньше, чем пророк появился на свет.

Ко мне подкатила большая дорогая карета, запряженная четверкой лошадей. Дверца распахнулась, и я увидел Данте. Его алые глаза осмотрели меня с ног до головы, и мой друг явно остался недоволен увиденным, потому что скривился:

— Залезай, Тиль. Тебе совершенно противопоказано пить в одиночестве.

Заведение «Слезы Белатриссы» находилось на самом западном краю Квартала исполнения желаний, совсем рядом с трущобами и улицами, куда лучше не заходить даже в светлое время суток, не говоря уже о ночи.

Вместе с тем, несмотря на неудачное место, «Слезы Белатриссы» считался одним из самых дорогих борделей Рапгара, на взгляд Данте, превосходившим и «Небесный вечер» в Сердце, и «Старину Иеззу» в Старом парке, и «Королевскую гавань» в Золотых полях. Я был с ним не слишком согласен, так как во всех вышеперечисленных заведениях были свои плюсы и минусы.

Что касается «Слез», то в этом прибежище разгульного порока, куда попасть можно только по большим связям и с очень толстым кошельком, было чем занять себя. По сравнению с ним популярное казино «Тщедушная ива» — место, где собираются нищие отбросы общества. «Слезы» — закрытый клуб для тех, кому хочется хорошенько отдохнуть от тяжелой работы, власти, публичности, многочисленных жен, любовниц и друзей, но не попадаться на глаза нежелательным людям и прессе.

Данте, у которого здесь имелись собственные апартаменты, сегодня счел, что развлечения с азартными играми и доступными женщинами — это не для нынешнего дня, приказал принести кальвадос «Яблоневый сад» для меня, абсент для себя и еду, к которой я даже не притронулся.

Я не люблю напиваться, хотя бы потому, что для этого требуется слишком много хорошего алкоголя, а толку чуть, да и на следующий день я начинаю ненавидеть и без того несчастный мир. Так что со времен выхода из «Сел и Вышел» я слабовольно напился лишь один раз — в ночь, когда погиб Талер. И больше не желал повторяться, так что, наполнив одну рюмку до краев, едва отпил из нее.

Данте, наоборот, уже успел прикончить бутылку абсента и теперь ускоренными темпами подбирался к дну второй. Впрочем, на его самочувствии это никак не отражалось. Чтобы опьянеть, такому, как он, требовались гораздо большие объемы.

Сейчас он попыхивал зажатой в зубах сигарой и осторожно лил на сахар, лежащий на подогретой, резной, фигурной, дырявой серебряной ложке ледяную воду. Вода смешивалась с абсентом, и напиток мутнел, из ярко-зеленого становясь радужно-белым, с желтоватым оттенком.

— Когда-нибудь тебя свалит припадок от этой дряни, — пообещал я ему.

Он усмехнулся, взболтал смесь, отложил ложку, вытащил изо рта сигару и сказал:

— Жду не дождусь подобного который десяток лет. Меня тяжело свалить хоть чем-то, если ты еще не заметил. Что же касается этого, — он кивнул в сторону квадратной рюмки на тонкой ножке, — мне нравится сам ритуал и запах полыни. Жаль, что Талер умер и что я не слишком хорошо его знал. За то, чтобы в Изначальном пламени ему было так же чудесно, как нам здесь.

Я промолчал.

— У меня нет для тебя утешающих слов, Тиль. — Данте поставил опустевшую рюмку и, подумав, погасил сигару, обрезав тлеющий кончик ножницами. — Я сам потерял многих друзей. Это беда всех долгоживущих — хоронить тех, кто тебе дорог, и вспоминать их. Каждая потеря остается потерей, сколько бы их ни было до этого. С этим приходится жить. Даже таким циничным ублюдкам, как я.

Я посмотрел на золотоволосого кудрявого юношу и веско заметил:

— В Пропавшей долине должен был умереть я, а не он. Мне следовало остаться, а ему — искать коляску.

— Не хочу показаться фаталистом, Тиль, но судьба распорядилась по-иному, принимаешь ты ее решение или нет.

— Ты не понимаешь.

— Чего же? — Он посмотрел на меня, словно взрослый, который не хочет смеяться над маленьким ребенком, сказавшим какую-то очень смешную глупость.

— Моя смерть — свершившийся факт. Я мертвец. Талеру же еще жить бы и жить.

— В тебе, дорогой мертвец, гораздо больше жизни, чем во многих моих знакомых, — рассмеялся Данте. — Возможно, ты еще успеешь понять, что кому жить, а кому умереть, выбираем не мы, а Двухвостая кошка.

В подтверждение своих слов он поднял левую руку и показал мне серебряное с сапфирами кольцо, изображающее голову этого создания.

— И с этим ты ничего не сможешь сделать. Единственное, что тебе доступно — найти тех, кто убил твоего друга, и отправить их в Изначальное пламя прежде, чем кошка придет за тобой.

— Ты подстрекаешь меня к мести, — невесело рассмеялся я. Он пожал плечами:

— Наверное, потому что я слишком жесток и в твоем случае поступал именно таким образом. Впрочем, после содеянного мне, мой юный друг, легче не стало. Так что забудь о моем совете. Твоей душе это нисколько не поможет.

Мы начали говорить о том, что случилось в Пропавшей долине, и строить предположения. Переливали воду из пустого в порожнее. В конце разговора я сказал:

— К сожалению, мы мало смогли узнать от старикана.

— Не так уж и мало, — возразил мне Данте, кидая в рот оливку. — Пророк и Ночной Мясник были знакомы — раз. Все жертвы одного года рождения — два. Ну и бредовые разговоры о пламени, вине и годе Темной луны, дорогах, дверях и прочем — три. Если я только захочу, то на этой почве построю пару сотен теорий, одна интереснее другой. Что касается того, кому помешал старик — многим. Ты правильно сказал: если у него действительно был дар, то он опасен для всех живущих в Рапгаре. Никто не любит показывать свое грязное бельишко. В нынешнюю эпоху быть настоящим пророком очень непопулярно и, что немаловажно, опасно для здоровья.

Он взялся за бутылку и намекнул:

— Если ты все-таки соберешься что-то делать, советую начинать поиски с изначального мага. В отличие от других деятелей этот господин более заметная фигура.

— Как же я его найду? Данте выразительно фыркнул:

— Ну нашел же ты пророка, Тиль! Думаю, обнаружить изначального мага будет так же несложно.

Лучэр с ногами забрался на диван:

— Кстати говоря, я уезжаю из города через полторы недели. Еду на воды в Жвилья. Если хочешь — присоединяйся.

— Рапгар тебя окончательно утомил? — Я поправил перчатку на правой руке.

— Вроде того. Хочу успеть отдохнуть как приличный чэр до начала войны. Неизвестно, насколько обострятся отношения с нашими соседями и не закроют ли жвилья курорты в протест против военной кампании. В этом городе сейчас сгоревшие души знают что творится. Сегодня «Время Рапгара» написало, что жандармам удалось поймать малозанских шпионов из числа эмигрантов, живущих на Ничейной земле. Они пытались заложить бомбу в железнодорожный туннель, что тянется под Холмами, но их вовремя перестреляли. Мы деремся за несколько тысяч миль от столицы, но отголоски конфликта добрались и сюда. — Он установил на рюмку резную ложку и снова положил на нее кубик тростникового сахара. — Нашему руководству не дает покоя черная жижа Кируса, но мы прикрываемся идеалами веры и как будто спасаем население острова от восточных еретиков.

— Война всегда преследует разные цели, а мы прикрываемся идеалами, но в основе всего лежат деньги.

— Отлично сказано, мой друг. Уже уходишь?

— Да. Спасибо тебе за компанию. Он ухмыльнулся, пожал плечами:

— На что еще нужны друзья в трудную минуту? Впрочем, моя помощь исключительно символическая.

Я распрощался с ним и, уходя, видел, как старина Данте льет воду на сахар. Думаю, при том количестве соблазнительных дам, что всегда находятся в «Слезе», мой друг недолго будет скучать без моего общества.

— На улице дождь, — напомнил я Стэфану.

— И что с того? — сразу забрюзжал он. — Ты же знаешь, как я ненавижу мокнуть. Купи себе наконец настоящий зонт, мой мальчик. Меня засунули в трость, и я не обязан по первому твоему требованию становиться то подзорной трубой, то шестизарядным карабином.

— Ты не можешь ни того, ни другого. Но зато прекрасно справляешься с функциями зонта. Так что, будь добр, прекрати пререкаться.

Он раздраженно вздохнул и изменил облик, став большим черным зонтом с черепаховой ручкой.

— Доволен? — пробурчал амнис.

— Благодарю.

Я вышел под моросящий дождь и раскрыл зонт, ощущая, как Анхель внутренне смеется над своим напарником. Мокрая полутемная улица была пуста — плохая погода всех разогнала по домам. Лишь футов через двести стоял прячущийся под балконом торговец наркотой. Увидев меня, он обрадованно дернулся в мою сторону, но я недвусмысленно показал ему, что не желаю общаться, и человек остался на месте.

— Ну почему никогда нет коляски, когда она нужна? — простонал Стэфан.

— Чэр эр'Картиа? — окликнул меня женский голос из переулка.

Я остановился, вгляделся во мрак, не понимая, кто меня зовет. Невысокий силуэт мгновение поколебался и затем шагнул на свет, давая себя хорошенько рассмотреть.

Это была насквозь промокшая Эрин. Ее каштановые волосы, сейчас не скрытые шляпкой, липли ко лбу и щекам, карминовые губы побледнели, под голубыми глазами залегли круги, а ее лицо показалось мне намного более усталым, чем было у меня самого. И в то же время она оставалась самой прекрасной и самой таинственной из всех женщин, которых я когда-либо знал.

Даже сейчас, намокшая, замерзшая, измотанная, она продолжала оставаться той самой девушкой, которую я так долго и безуспешно искал.

— Эрин. — Я, стараясь скрыть изумление, коснулся шляпы. — Какая неожиданная встреча.

Я очень надеялся, что она не слышит, как у меня колотится сердце.

— Я ждала вас, — сказала она, поспешно оглядев улицу и сделав еще один шаг мне навстречу.

— Вот как?

— Мне пришлось следить за вами от кладбища. Очень жаль, что с вашим другом произошла беда.

Я увидел, что она дрожит.

— Вы совсем замерзли!

— Пришлось стоять под дождем. — Эрин виновато улыбнулась. — Какой-то господин отнял у меня зонт. Этот район не слишком дружелюбен к одиночкам. Нам следует поговорить, чэр эр'Картиа.

— Именно это и я хотел сказать, — произнес я, внутренне отмахиваясь от Стэфана, возмутившегося тем, что я закрыл им девушку от дождя.

Она потянула меня за рукав:

— Идемте. Здесь нас могут увидеть.

Я хотел возразить ей, что на улице ни души, но не стал спорить и пошел рядом во мрак переулка. Единственный фонарь горел далеко-далеко впереди. Она шла, опустив голову. Я не выдержал и, несмотря на ее горячие возражения, отдал ей свой плащ.

— Я давно искала встречи с вами, но у меня не получалось, — сказала Эрин. — Извините, что доставила вам столько неприятностей. Если бы я только знала, к чему приведет моя попытка спрятаться в вашем купе, то никогда бы не стала этого делать.

— Если вы искали встречи со мной, то зачем же убежали, когда увидели меня на Арене?

— Я испугалась, если честно. Извините, что мне пришлось так поспешно скрыться.

— Вы о первом или вторым случае? — с иронией спросил я. Девушка невесело рассмеялась:

— Извините за то и другое, чэр.

Я хотел спросить, для чего ей понадобилось убивать того человека, но решил придержать этот вопрос какое-то время.

— Вы пришли за своим платком, так? — Мы миновали фонарь и оказались в переулках западной Ямы.

Темных, узких, безлюдных и грязных.

— Так значит, это вы нашли его?! — Я почувствовал в ее голосе и напряжение, и облегчение.

— Почему он так важен для вас? Зачем вам потребовалось его красть?

— Вы и это знаете? — Мне показалось, что она снова невесело улыбнулась, но из-за окружающей нас темноты я не мог за это поручиться. — Я забрала у вора лишь то, что принадлежит мне по праву рождения и наследования, чэр. Платок хранился в моей семье много лет. Для меня он бесценен. А для вас, боюсь, он так и останется красивой цветной тряпицей. Так он у вас?

— Да, — не стал я врать.

— Слава Всеединому, что его нашли вы! — прошептала Эрин. — Я подозревала, но не была до конца в этом уверена.

— Ваши слова означают, что вы вернулись в купе и не покидали поезда, несмотря на рвение жандармов.

— Я надежно спряталась, — пожала она плечами. — И когда, вернувшись, не обнаружила его, сразу подумала о вас.

— Для чего его было скрывать? Вы могли взять платок с собой.

— Я боялась, — сказала она, опять небрежно пожав плечами. — В тот момент мне показалось отличной идеей спрятать эту вещь в вашем купе. Оно было самым надежным местом в поезде.

Я рассмеялся, и она вопросительно посмотрела на меня. Пришлось объяснить:

— Простите, что не доверяю вам, но всего лишь несколько минут назад вы говорили, что платок важен только для вас. Но раз вы его спрятали…

— Я боялась, — вновь повторила Эрин. — Подумала, что люди, преследующие меня, это…

— Носящие красные колпаки? Она покачала головой:

— Нет. К сожалению. Давайте дойдем до моей квартиры, и я расскажу вам все.

— Вы живете в Яме?

— Скорее скрываюсь. Вы отдадите мне платок, чэр?

— Не раньше, чем вы ответите на мои вопросы, Эрин. Она немного подумала и сказала:

— Что же. Это вполне справедливый обмен. Но, боюсь, ответы не принесут вам ни счастья, ни поко…

Сверкнула электрическая вспышка, и девушка, даже не вскрикнув, упала на мостовую. Я отшатнулся в сторону, ткнув принявшим обычный облик Стэфаном во мрак, словно держал в руках шпагу. Кто-то взвыл, я услышал предостерегающий «крик» Анхель, и в этот момент рядом с моим правым боком разорвалась бомба.

Меня основательно тряхнуло, в голове помутилось, и я сам не понял, как оказался на мокрой мостовой.

— Готов? — раздался голос надо мной. Кто-то наклонился и сказал:

— Кажется, да. Проверь девчонку. Возня, чирканье спички, ругань и за ним:

— Да! Да! Это она!

— Отлично. Тащите ее в телегу.

В темноте они не опознали во мне лучэра и поэтому не знали, что, в отличие от человека, мне недостаточно одного касания жандармской шоковой дубинкой. Для того чтобы такой, как я, потерял сознание, требуется, чтобы эту разработанную тропаеллами пакость держали у моего затылка почти минуту. Я был парализован на краткое время, но все прекрасно слышал.

То, что это не простые грабители, я понял сразу. У людей, охотящихся в Яме на случайных прохожих, нет возможности владеть столь дорогим снаряжением. К тому же…

— Сосредоточься на главном, — шепнула Анхель. — Попробуй пошевелить пальцами.

Я сделал, как она просила, но без толку.

— Все. Мы поехали. Вы разберитесь с этим.

— Что с ним делать?

— Не будь придурком. Избавьтесь от него и выбросите в реку. Только не здесь. Оттащите к берегу.

Они подошли, и один из них попытался откинуть трость, но я держал ее крепко.

— Надо же! — удивился он. — Пальцы судорогой свело. Не разожмешь.

Стэфан, на мое счастье, не стал применять обычные для себя способы общения с наглецами, касавшимися его, и прикинулся бездушной деревяшкой, выжидая, когда я приду в себя.

Кто-то выругался и хриплым голосом сказал:

— Какая разница, Марк? Что с тростью он пойдет на корм рыбам, что без нее. Бери его за ноги и тащи в проулок. Надо подумать, как донести до берега.

Меня оттащили и оставили в какой-то куче мусора. Судя по всему, их было не то четверо, не то пятеро. На мой взгляд, слишком много для того, чтобы убить одного человека.

Я волновался за судьбу Эрин, злился на то, что нас так ловко подловили, и пытался шевелить пальцами. В какой-то момент у меня это получилось, и я начал ощущать, как в них впиваются сотни колючих иголочек.

Кто-то закашлял, сплюнул, шмыгнул носом и предложил:

— Может, здесь прикончим?

— И оставим кровавый след? Тащить покойника через весь район до воды? Сиди, кури махорку и не дергайся. У меня перерыв.

Я приподнял голову, посмотрел на едва видимые во мраке мужские фигуры, принял Облик и отшагнул во тьму, обнажая жаждущую крови Анхель. Теперь следовало понять, что делать дальше. Справиться со всеми одновременно вряд ли получится. В общей свалке кто-нибудь из них обязательно умудрится ткнуть меня дубинкой и после этого мне вряд ли предоставят второй шанс.

— Эй! Его нет! — раздался встревоженный крик. Топот ног. Ругательства.

— Посвети, ты…!

— Куда вы смотрели, олухи! Как он мог так быстро прийти в себя?!

— Может, у этой штуки заряд кончился? — недоуменно спросил какой-то писклявый тип.

— Я сейчас засуну ее тебе в… и узнаю, работает она или нет! Мимо нас он не проходил, значит, пошел туда. Там два проулка, и оба заканчиваются тупиками. Уйти ему некуда, если только он не умеет летать. Разделитесь и прикончите его. Только тихо!

— А ты, Фригго?

— А я буду здесь, на случай, если он вновь оставит вас с носом.

Во мраке на мгновение блеснуло бледно-голубым, и я понял, что в руках у человека револьвер с электрическими пулями.

Четверо головорезов двинулись вперед, и я отступил назад, а затем повернул в правый проулок и, положив Стэфана на землю, подпрыгнул и уцепился за висящий довольно высоко над землей балкон.

Они прошли подо мной через неполную минуту, даже не догадавшись поднять головы.

— Темно, как в чистилище, — проворчал один из них. Второй вместо ответа хмыкнул. Мне показалось, что у него пистолет. Когда они прошли, я разжал пальцы, приземлился за его спиной и взмахнул Анхель.

Особенность хорошего керамбита в том, что, несмотря на небольшие размеры, при должном умении серповидным лезвием можно орудовать настолько быстро, что удается обездвижить противника за несколько секунд. Z-образный удар подрезал человеку сухожилие на правой ноге, на левой, затем под коленом и рассек бедро. Он начат падать, и я чиркнул ножом крест-накрест, добив его, так как амнис уже успела напитаться силой из его крови.

Оставшийся противник громко крикнул, привлекая внимание товарищей, и, пытаясь меня остановить, прыгнул вперед, ткнув ножом в воздух там, где я только что находился.

Перерезать вены на запястье, черкануть по бицепсу, превратив руку в бесполезную плеть, подставить ногу, толкнуть не занятой рукой в грудь и, когда человек уже начинает падать, ударить во внутреннюю поверхность бедра, рядом с пахом, туда, где проходит артерия.

Анхель наслаждалась действом, впервые за многие годы занимаясь тем, для чего была призвана и создана. Я же, в отличие от нее, происходящим не упивался и просто делал то, чему меня когда-то научил отец.

Когда второй человек умер, я крутанул нож на указательном пальце, решив не менять обратный хват.

— Что там у вас? — раздался раздраженный крик одного из тех, кто ушел в противоположный проулок. — Нашли?

— Нет! — ответил я голосом одного из убитых. — Показалось!

Они выругались и зашаркали прочь. Я поднял Стэфана, который тут же высказал мне все, что он думает по поводу того, что его не взяли в схватку, и вдруг услышал испуганный вопль и гулкий выстрел, эхом заметавшийся по узкому проулку, отражаясь от стен безучастных домов.

— Да что там у вас?! — закричал главарь шайки, выходя на перекресток и поворачиваясь ко мне спиной.

Я не мог не воспользоваться этой оказией, но он почувствовал движение, развернулся и выстрелил в мою сторону без всякого предупреждения. Если бы не Анхель, заставившая меня броситься влево, голубой росчерк попал бы мне в грудь, а так он прошел между рукой и боком, не причинив вреда.

Я принял Облик, исчезнув с глаз противника, но он, уже поняв, с кем имеет дело, произвел еще четыре выстрела вслепую. На мое счастье, стрелял он совершенно в иную сторону. Сейчас мне было не до того, чтобы беспокоиться о чужих жизнях, и, когда я понял, что сделал, человек уже лежал с рассеченным горлом.

— Могла бы и сдержаться, — с разочарованием сказал я Анхель.

Она с обидой ответила, что на этот раз совершенно ни при чем и не в состоянии каждый раз меня контролировать и останавливать.

— Ты забыл еще о двоих, — напомнил Стэфан. — Странно, что они до сих пор не появились. Возьмешь пистолет?

— Нет. Там всего один патрон. С вами мне привычнее.

— Не думаю, что они тебе понадобятся, — с насмешкой произнес женский голос из проулка, и я узнал это контральто.

— Бэсс?

— Привет, Тиль. — Она неспешно приблизилась, и я увидел, как красным светом горят ее узкие кошачьи зрачки.

Жуткое зрелище.

— Признаться, я впечатлена тем, как ты ловко с ними справился. Неплохо для новичка.

— Те люди…

— Эта парочка олухов? Мертвы. Можешь меня не благодарить.

Проклятье! Следовало оставить в живых хотя бы одного!

— Что ты здесь делаешь, Бэсс?

— Данте попросил оказать ему услугу и проводить тебя до дома. Он считает, что неприятности висят у тебя на хвосте. Я не собиралась вмешиваться, но, надеюсь, ты не в обиде?

Она заглянула мне в глаза.

— Не в обиде. Но жаль, что ты их убила. Теперь я не узнаю, куда увезли Эрин.

— Эрин — это та намокшая красотка? Если она так нужна, Тиль, я отведу тебя к ней. Я сочла, что, пока ты лежишь, ничего плохого не случится, если я посмотрю, куда они едут. Надо было всего лишь заговорить лошадь. Именно поэтому я задержалась и не пришла на помощь сразу.

— И что? Лошадь теперь вернется и укажет дорогу? — недоумевающе спросил я.

Она рассмеялась и, взяв меня под руку, пошла в сторону улицы:

— Очень смешной вопрос. Разумеется, нет. Но часть моего сознания сейчас в кляче, так что я вижу дорогу ее глазами. Они направляются на северо-запад и почти достигли берега реки Пиявок. Я смогу отыскать путь и, если мы поторопимся, то ничего с твоей Эрин не случится.

Ее кожа была удивительно горячей и жгла меня даже сквозь мокрую одежду.

Через несколько минут мы прошли мимо газового фонаря, и я смог рассмотреть Бэсс в его бледном свете.

В отличие от меня девушку дождь абсолютно не беспокоил — ее одежда, собранные в длинный конский хгюст волосы и кожа были совершенно сухими. Одна из странных особенностей низших — их никогда не волновали капризы погоды. И ливень, и снегопад, и колючий ветер они переживали с одинаковым равнодушием, вовсе их не замечая. Как говорят священники, мать-природа избегает касаться проклятой плоти.

На ней было короткое осеннее бордовое пальто, прямая юбка до середины голеней без всяких вычурных деталей и высокие блестящие сапожки, такие же изящные, как и сама девушка. Я уже говорил это раньше — Бэсс очень красива, особенно если забыть о ее глазах и острых зубках.

По дороге она с легкостью и без умолку болтала о всяких милых пустяках, словно мы шли не по трущобам Ямы, а по Старому парку, занятые послеобеденной прогулкой. Опасная хищница в образе прекрасной рыжей леди была лучшим спутником в эту ночь.

Удивительно, но я, даже беспокоясь о судьбе Эрин, полностью доверял ощущениям низшей и, несмотря на то, что она не слишком спешила, не считал, будто мы должны торопиться.

— Тебе дорога эта красотка? — невзначай поинтересовалась Бэсс.

— Не знаю, — искренне ответил я.

— Вы, мужчины, сплошное ходячее противоречие. — Ее глаза насмешливо сверкнули. — Никогда не знаете, чего хотите в женщинах. Отсюда в нашем мире столько проблем.

— Мне казалось, что ты неплохо относишься к мужчинам.

— Я вас просто обожаю! — Смех у нее был хрустальным и очень заразительным. — Но это не значит, что я закрываю глаза на ваши странности. Никогда не могла понять, как можно не знать о собственных чувствах. Если любишь — люби. Ненавидишь — ненавидь. Сомнения и неуверенность — плохие спутники в жизни. Они заставляют топтаться на одном месте, а затем жалеть об упущенных возможностях.

— И у тебя конечно же есть рецепт, как избавиться от подобных пороков, — поддел я ее,

— Конечно же. Нужно всего лишь жить. Видишь, как просто? Я следую этому правилу с самого рождения. И тогда каждый день можно считать подарком судьбы. Предпочитаю оставаться оптимисткой, даже если ситуация самая гадкая.

— Я как-нибудь попробую.

Она серьезно кивнула, словно я только что дал ей клятву, и внезапно сжала пальцы на моем локте, дав ощутить, сколь остры ее ногти:

— Мы пришли.

Это была самая окраина Ямы, территория частных складов, на которых давно уже никто ничего не держал по причине запущенности этой части района и нечистых на руку людей, шныряющих в округе. В Городском совете давно бродила идея снести постройки и поставить здесь дома, благо приезжие прибывали в Рапгар, несмотря на отсутствие гражданства, но пока дело дошло лишь до разговоров.

— Двое находились в телеге и двое ждали здесь. Возможно, в бараке есть кто-то еще, но лошадь туда заводить не собираются, так что я не могу сказать точно.

— И как мы проникнем во вражеский стан, скажите на милость? — заволновался Стэфан.

— Очень просто. Постучим, как вежливые… нелюди, — ответила Бэсс, когда я передал ей его слова. — Тиль, если можно, держись, пожалуйста, за мной.

Она решительно постучала в ворота. Ей пришлось четырежды повторить это действие, прежде чем раздались тяжелые шаги и чей-то раздраженный голос крикнул:

— Проваливайте! Это частная территория!

— Простите, господин! — жалобно захныкала Бэсс. - Я, кажется, заблудилась.

Думаю, ради такого голоса любой мужчина должен броситься в пропасть. Привратник не являлся исключением из этого правила. Он распахнул калитку и попал в цепкие ручки Бэсс. Не скажу, что я был поражен, когда она оторвала ему голову. Чего-то такого я и ожидал от дочери Крадущей детей. Девушка перешагнула безголовое тело, даже не запачкавшись кровью, и, забыв обо мне, нырнула во мрак.

Я бросился следом. Мимо мирно стоящей лошади, запряженной в пустую телегу, ржавой ребристой бочки с дождевой водой, масляного фонаря, подвешенного на крюк в стене, сарая с развалившейся крышей, по лужам и грязи, под нескончаемым дождем влетел в барак, в котором горели окна, следом за своей спутницей, услышал встревоженные крики, выстрел, впереди взметнулся рыжий хвост Бэсс, а затем началась свалка. В стену и в потолок ударили тугие струи крови.

На расправу я не успел. Три трупа оказались на полу меньше чем за десять секунд. Бэсс слизнула проворным язычком кровь, оставшуюся на полных губах:

— Двое успели выскочить и запереть дверь.

Я, стараясь, чтобы падающие с потолка тяжелые капли не попали на меня, подошел к стальному монолиту и быстро осмотрел его.

— Видимо, засов с другой стороны.

— Да. Мне потребуется твоя помощь, чтобы вырвать дверь.

— Ни к чему. Эрин с ними? Ты видела?

Она безучастно перешагнула через труп, оказалась рядом — хрупкое стройное рыжеволосое создание, только что убившее трех здоровых, вооруженных мужиков:

— Мельком. Лежала на полу.

Я отдал приказ Анхель, и та начала тихо вибрировать, стягивая в себя доступную ей силу.

— Вы не забываете, что у них оружие? — предупредил нас Стэфан.

— Если только ножи, — безучастно ответила Бэсс и кивком показала на стол, где все еще лежали пистолеты. — Мальчики так торопились, что оставили свои игрушки.

— Все равно надо быть осторожнее! — не успокаивался амнис.

— Не думал, что низшие двигаются быстрее мяурров, — сказал я, опустив нож на верхнюю дверную петлю.

— О, мы полны загадок и интересных умений, но нас мало кто ценит, — с загадочной улыбкой ответила мне Бэсс.

— Нисколько этому не удивлен. Ты сама себя не боишься?

— Только по утрам, — рассмеялась девушка, сочтя мою шутку очень удачной, хотя я говорил совершенно серьезно.

Вторая дверная петля была срезана, и убрать преграду с дороги оказалось делом одной минуты.

— Они фокусники? — озадаченно нахмурилась Бэсс, разглядывая пустое помещение без окон и дверей.

Эрин и двое мерзавцев как сквозь землю провалились. Я подошел к лежащему на полу плащу, который дал замерзшей девушке, чтобы защитить ее от холода, поднял ею, отряхнул и сказал своей спутнице:

— Подожди. Кажется, я догадываюсь, в чем тут дело.

Я стукнул тростью об пол, затем еще и еще, пока звук не изменился. Приглядевшись, мы увидели очертания люка.

— Так я и думал, — сказал я, пытаясь поддеть край тростью. — Вход в подвал.

— Боюсь, что нет. — свела брови она.

Люк тоже оказался заперт, пришлось потерять несколько драгоценных минут, чтобы попасть под пол. Здесь было достаточно высоко, пришлось повиснуть на руках, затем спрыгнуть.

— Свет, — попросил я Стэфана, прислонил его к стене и обратился к Бэсс:

— Прыгай. Поймаю.

Она без колебаний сиганула вниз, мои руки обхватили ее тонкую талию и аккуратно поставили на землю.

— Обожаю сильных и решительных мужчин, — промурлыкала девушка. — Ну вот. Я так и знала. Катакомбы.

Широкий коридор, в котором мы оказались, был грубым и неровным. Судя по цвету и фактуре стен, порода, залегающая здесь, — известняк.

— Что-то низковато для катакомб.

— Ты в них бывал?

— Да. Еще мальчишкой. На кладбище Невинных душ в одном из склепов есть спуск вниз.

— Ты говоришь о старых штольнях. Они ведут в подземный город, центр которого находится под Каскадами. Судя по тому, что ты еще жив, там ты побывать не успел.

— А есть чего опасаться?

— Здесь — вряд ли. Но вот в подземелье, возраст которого как у Всеединого, следует проявлять большую осторожность. Там много кто живет.

— Не знал.

Коридор вел в одном направлении, и я, освещая тростью путь, быстро направился вперед. Бэсс пошла рядом:

— Ну на счастье горожан, эти существа не слишком любят выбираться на поверхность. Я осталась цела лишь благодаря крови, доставшейся мне от моей прекрасной матушки.

— Ты хорошо ее знала?

На этот раз ее смех нельзя было назвать веселым и жизнерадостным:

— В нашем мире не так много живых существ, которые хорошо знают Крадущую детей. Я не вхожу в их число. Мать оставила меня отцу, когда мне исполнилось всего несколько месяцев. Сказала, что не хочет для себя соблазнов.

Я кивнул, понимая, о чем она говорит. Чистокровные низшие, да еще такие грозные, как Крадущая, не всегда могут контролировать себя. А убить собственного ребенка — ничего хуже быть не может. Даже для демона.

— Так что мы с тобой в чем-то похожи. — Она вновь взяла меня под руку. — Оба не знали своих матерей.

Бэсс заметила мой недоуменный взгляд и пояснила:

— Данте как-то рассказывал.

— Вы давно с ним знакомы?

— Ага, — и понимая, что этот ответ не слишком исчерпывающий, продолжила: — Собственно говоря, он воспитывал меня, пока мой отец был занят. Так что я помню его, кажется, с самого момента рождения. Данте дружил с отцом и время от времени был не прочь оказать ему помощь.

— Я удивлен. Не думал, что у этого древнего и порочного чудовища есть таланты воспитателя.

Девушка улыбнулась:

— Ты же его знаешь. Он лучэр-загадка. И очень заботливый. Иначе сегодня меня бы с тобой не было.

Я хмыкнул, поднял руку, освещая небольшой ромбовидный зал, из которого вели три коридора в совершенно разных направлениях. Центральный уходил резко вниз, и в полу было выбито нечто вроде изъеденных временем ступеней.

— Куда теперь?

Девушка покрутила головой:

— Там северо-запад, туда запад, этот на юг.

Она ориентировалась под землей точно по солнцу или компасу. Затем втянула носом воздух:

— Судя по оставшемуся от них запаху пота, они направились на северо-восток. Под землю.

— Дураки.

— Не скажи. Западный опасен, уверена, что он рано или поздно соединяется с древними катакомбами, и туда сунется только самоубийца. Южный приведет к озеру, я слышала, эти места давно завалены. Помнишь, лет одиннадцать назад сильно просела земля в Саже и разрушился целый квартап? Уверена, подземные воды подмыли грунт, и земля не выдержана. Газеты тогда писали, что проблема как раз вызвана старыми выработками известняка.

— Да. После этого Городской совет создал службу по укреплению подземных сводов.

— Вот-вот. Они нашли вход в подземный город, где их и сожрали.

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

— Видела обглоданные кости, — пожала плечами Бэсс. - Я уверена, что нам нужен северо-западный. По идее, он проходит под рекой Пиявок и Пустырями. Они надеются выбраться в старом карьере.

— Понимаю, о чем ты. Из него в Рапгаре начинали добывать известняк для постройки домов тысячу лет назад. Если мы поспешим, то нагоним их довольно быстро. Не так просто идти здесь, особенно если тащить бесчувственную девушку.

— С учетом того, что они ее не желают убивать, ты совершенно прав. Поспешим.

— А я бы предпочел никуда не ходить, — проворчал Стэфан, но его голос мы сегодня не учитывали.

Череда коротких спусков привела нас в более узкий коридор с влажными стенами и полом и грубо обработанным потолком. Кое-где все еще стояли основательно подгнившие деревянные опоры, но я бы не стал на них полагаться, если бы от этого зависела моя жизнь.

Затем начала прибывать вода. Я не успел опомниться, как уже шлепал по ней в мокрых ботинках. От нее пахло какой-то дрянью, и в рубиновом свете трости она маслянисто блестела. С потолка тоже капало, и нам оставалось лишь терпеть этот тяжелый ледяной дождь.

— Мы сейчас под рекой, и у меня клаустрофобия, — пожаловался Стэфан, но я, занятый мыслями об Эрин, ничего ему не ответил.

На мои взгляд, можно лишь радоваться, что строители прошлого придумали какие-то невидимые мне водоотводы, иначе здесь пришлось бы нырять. Наконец уровень пола начал незаметно повышаться, вода отступила, и мы вышли в череду извилистых, следующих за известковой породой штреков, где воздух был застоявшимся, сухим и холодным.

Бэсс презрительно наморщила очаровательный носик:

— Какая гадость!

— Что? — недоуменно нахмурился я, — Ничего не чувствую.

— Тебе повезло родиться лучэром, а не низшим. Воняет застарелой смертью. Впереди логово какой-то твари. Уже жалею, что не взяла с того стола пару револьверов. Не хотелось бы пачкаться. Идем. Только тихо, пожалуйста.

Угрожающее рычание раздалось из мрака несколькими минутами позже.

— Тру-тру, — коротко пояснила Бэсс — Кажется, почуял наших беглецов и приполз сюда.

— Он их не поймал?

— Нет. Свежей кровью не пахнет.

Я знал о тру-тру то же самое, что и все остальные. Когда неголодны, они разумны, обожают свежую человечину, поклоняются мраку, живут в укромных уголках, как можно дальше от чужих глаз, и выходят на охоту, лишь будучи уверенными, что им ничего не грозит. Эти косматые твари очень опасны, особенно если чувствуют слабость жертвы. Городские власти делают все возможное, чтобы избавить Рапгар от их присутствия, и уничтожили почти все семьи, но, как это бывает с теми же тараканами, всех перебить не смогли.

Уцелевшие единицы надежно спрятались на Пустырях и в подземельях, мэр поспешил объявить о том, что угроза миновала, но, несмотря на это, почти каждый год «пропадает без вести» какое-то количество жителей. Лично я считаю, что несчастные находят свою смерть в желудках тру-тру.

Его мы увидели, войдя в очередной зал. Он, несомненно, почувствовал нас загодя и теперь стоял возле дальней стены, опустившись на четыре лапы и наклонив угловатую голову к самой земле. Обычно эти существа предпочитают перемещаться на двух ногах, завернувшись в ворох лохмотьев, которые на самом деле часть их старой кожи.

Его лицо, белое, словно выкрашенное актерской краской перед выступлением в комедии, с черными, похожими на очки, провалами глаз и неровной полосой рта, казалось гораздо более безжизненным, чем у митмакемов.

Тру-тру не любят, чтобы им смотрели в глаза, поэтому частенько отращивают густую гриву волос, перекидывая их на лицо. Они считают себя ровней другим народам и пытаются избавиться от множества звериных привычек, свойственных их племени. Во всяком случае, ходить прямо и пытаться говорить на всеобщем, пока голод не притупит их разум настолько, что они вновь становятся опасными любителями свежего мяса.

Судя по тому, как двигался и вел себя этот, он не ел уже достаточно давно. Просто чудо, что похитившие Эрин олухи на него не наткнулись!

Я сделал шаг, и Бэсс тут же схватила меня за руку, не давая идти вперед. Она оказалась намного сильнее, чем я думал.

— Не надо его провоцировать, — сказала она и обратилась к тру-тру:

— Уходи. Мы тебе не по зубам.

Он шумно задышал, и из угла его темного рта потекла прозрачная слюна. Затем приглушенно рыкнул, сделав шаг к нам, надеясь испугать, заставить показать слабину, но синее лезвие Анхель стало льдисто-голубым, сверкающим, словно утренняя звезда, а Бэсс зашипела, точно кошка. Тру-тру заворчал, не спуская с нас глаз, и отступил во мрак. Я слышал лишь шорох его одежды-кожи, а затем стих и он.

— Все, — через какое-то время сказала Бэсс — Ушел. Она разжала пальцы, отпуская мою руку, и показала, куда следует идти. Мое сердце все еще колотилось, а Стэфан безостановочно благодарил пламя, из которого появился, за то, что мы легко отделались. Тру-тру достаточно страшный и жестокий хищник, который физически сильнее меня, и, если дело дойдет до схватки, мне останется полагаться лишь на Облик да моих амнисов.

— Откуда ты знала, что он не нападет? — поинтересовался я у Бэсс, которая из-за узости поднимающейся к поверхности штольни шла сразу за мной.

— Я не знала, — вздохнула та, и мне почудились в ее голосе первые нотки усталости. — Но он не ревел и не бросился на нас сразу, а значит, еще был способен соображать.

Свет трости вырвал картину, достойную бульварных романов, которые в последний год так полюбились читательницам из высшего общества и еженедельно печатались в газетах глава за главой. Впереди в очень естественных и в то же время нелепых позах застыли двое мужчин. Их лица были искажены ужасом, глаза выпучены, а сами люди казались сделанными из розового кварца или стекла. — Не похоже на скульптуры.

— О да. — Девушка попросила у меня трость и легонько стукнула по ближайшему изваянию.

Раздался мелодичный звон.

— Перед нами те умники, что украли твою девушку. Интересный эффект, словно их чем-то облили.

— И поэтому они стали полупрозрачными стекляшками? Здесь была магия, — сказал Стэфан. — Вот только ее природу я не могу понять.

— Эрин наконец-то пришла в себя и задала им трепку, — высказалась Бэсс, выслушав от меня слова амниса. — А она опасна. Они, кажется, даже не поняли, с кем на свою беду связались.

— Судя по твоему лицу, ты не испытываешь разочарования, — сухо сказал я.

Моя спутница лишь развела руками:

— Женщина должна рассчитывать не на мужскую защиту, а учиться сама себя защищать. Эта красотка изначальный маг?

— Не знаю… Не думаю.

— Ну лично я больше не вижу никаких вариантов. Слушай, Тиль. Она спаслась и убежала. Уверен, что стоит ее преследовать? Если девчонка испугана…

— Мне отчего-то кажется, что ее тяжело испугать, — после недолгого молчания ответил я. — К тому же коридор начал подъем, и, если нам повезет, выход появится раньше, чем если мы отправимся в обратный путь.

— Разумно, — согласилась она. — Тогда освещай дорогу, мой рыцарь, и давай покинем эти унылые чертоги.

Я улыбнулся ей и поспешил вперед по расширяющемуся коридору, гадая, как Эрин способна проделывать такое с людьми. Мне не нравились мысли, лезущие в голову, я все больше и больше запутывался, понимая, что даже не хожу по кругу, а стою в тупике и бьюсь лбом в толстую стенку.

Через пятнадцать минут быстрой ходьбы по сухому, хорошо вентилируемому коридору я заметил впереди чуть более светлое пятно и, миновав перевернутую на бок ржавую вагонетку, очутился под открытым небом.

Мы вышли к большому известковому заброшенному карьеру-каменоломне с оплывшими от времени стенами. Небо медленно бледнело, начинался рассвет.

Я помог Бэсс выбраться, и она, отряхивая рукава пальтишка, сообщила мне:

— Мы где-то между Пустырями и Королевством мертвых. Лучше идти на север.

Очень верное уточнение. Пустыри — место гадкое, там можно встретить кого угодно, начиная от стаи скангеров, чувствующих себя здесь совершенно вольготно, и заканчивая такими очаровательными тварями, как тру-тру.

Расщелина, из которой мы только что выбрались, издала рокочущий львиный рык.

— Вспомни тварь — и она тут же появится! — Я не выругался только потому, что рядом была дама.

— Голод все-таки оказался сильнее, — опечалилась Бэсс и мягко, ладошкой, толкнула меня подальше от дыры в земле. — Я верю, что ты с ним справишься, но мне не хотелось бы нести на себе калеку. Пожалуйста, не вмешивайся.

— Он раздавит тебя, Бэсс.

Она улыбнулась точно так же, как Данте, словно считала меня неразумным ребенком:

— Я уже сталкивалась с этим племенем. И знаю, что надо делать.

Тру-тру уже вылез из катакомб и, увидев нас. припадая животом к земле, неспешно пололз вперед. Весь его подбородок был измазан текущей слюной, черные губы приподнялись, обнажая мощные зубы.

Бэсс еще раз предупреждающе посмотрела на меня, сорвала заколку, тряхнула головой, заставляя рыжие волосы рассыпаться по плечам. В следующее мгновение они, а также брови и ресницы девушки вспыхнули, превращаясь в огненную гриву, и я отступил на шаг, заслоняя глаза рукой, такой шел от нее жар.

Бэсс легко, словно танцуя, начала обходить ошеломленного, приостановившегося тру-тру, и каждый ее след был огнем, оставленным на белой каменистой земле. Цепочка огненных следов росла, и тру-тру, придя в себя, прыгнул на низшую, но с совершенно человеческим криком боли отлетел назад, тряся обожженными передними лапами. Он попытался отступить в катакомбы, но путь туда уже был перекрыт полосой пламени.

Я бросился вперед как раз вовремя, ударив тростью ему в лицо прежде, чем тот выскочил из не завершенного Бэсс круга. Людоед вновь закричал жалобно, пронзительно, упал на спину, перекувырнулся через голову и распластался на брюхе. Тут же вскочил, собираясь кинуться на меня, но я уже отступил назад, давая дорогу девушке, и она замкнула огненную линию.

Круг начал сужаться, тру-тру заметался, оказавшись в огненной ловушке, решил перескочить пламя, но лишь опалил кожу, а затем из жара появилось несколько кроваво-красных узловатых рук. Они вцепились в людоеда, блеснула беззвучная вспышка, и пламя исчезло, оставив после себя лишь дымящуюся землю и обугленную плоть полузверя.

Волосы Бэсс тут же перестали «гореть», стали обычными, ярко-рыжими, лишь их кончики все еще продолжали дымиться. На ее левой щеке остались следы копоти.

Не спеша она подошла ко мне и сказала:

— От моей мамочки мне досталась не только красота. Не касайся меня! — тут же резко произнесла девушка, увидев, что я протягиваю руку, и мягко добавила: — По крайней мере какое-то время. Мне надо отдохнуть.

Она села прямо на землю, подтянула колени к подбородку, обхватила их руками и стала смотреть, как медленно светлеет небо. Я осторожно присел рядом с Бэсс и принялся ждать, когда в ее глазах погаснет Изначальное пламя.

Глава 20. ГОСТЬИ.

— Все прорывы, семимильные шаги вперед, порох, пули, рельсовые винтовки, паровой двигатель, цеппелины, наконец — все это как-то меркнет перед тем, что совсем недавно продемонстрировала мне сопливая девчонка, к тому же еще и низшая! Иногда я начинаю жалеть, что мир пошел по нынешнему пути развития, мой мальчик. Уверяю тебя, магию слишком рано списали со счета, так и не исчерпав ее возможностей.

— Ты ли это, Стэфан? — невольно удивился я. — Сколько тебя помню, ты всегда был против развития магии.

— Но-но! Я был против того, чтобы амнисов вырывали из их дома, засаживали в предметы и заставляли верой и правдой служить какому-нибудь чэру! Это всего лишь одна сторона магии, но есть и другие, гораздо более благосклонные к моему племени.

— Ну перестань, — возразил я ему. — Тебе особо не на что жаловаться. Никто тебя не эксплуатирует, к тому же чтобы ты делал в Изначальном пламени? Умер бы от скуки. Ни газет, ни новостей, ни путешествий…

— Ни молодого чэра, который мало что понимает, — язвительно подхватил амнис. — Мне с тобой повезло, не спорю, но все перечисленное не стоит одной простой вещи — свободы. И, поверь, у меня дома дел по горло. Скучать там некогда.

Бэсс с улыбкой слушала мои односторонние пререкания со Стэфаном.

— Я не люблю магию. Особенно в последнее время, — сказал я.

— Можно простить ребенка, который боится мрака, но печаль всей жизни, когда мужчина боится света.

— Даже не буду думать, к чему эти аллегории.

— К тому, что рано закрывать глаза на магию. Она еще может себя показать.

— Придавленная техническим прогрессом сверху, снизу и по бокам? Волшебство взяли под жесткий контроль, поставили на рельсы и отправили по четко заданному пути. Оно не может шагнуть ни влево, ни вправо, ни подпрыгнуть. И выполняет лишь то, что ему позволяет правительство.

Амнису пришлось признать мою правоту, и он занялся диспутом с Анхель.

Тропинка тянулась среди пустых лугов с высохшей пожухлой травой и редким кустарником с едва-едва уцелевшими на ветвях пожухлыми листьями. Впереди уже виднелись задворки Королевства мертвых.

— Свернем правее? — предложила Бэсс. Но я лишь покачал головой:

— Не получится. Нам все равно придется пройти по их земле.

Она огорчилась, и я, чтобы поддержать ее, сказал:

— Я помогу тебе, если будет плохо. Постараемся миновать ее как можно быстрее.

Девушка благодарно кивнула. По легенде, где-то в районе Королевства мертвых Всеединый пролил свою кровь в сражении с одним из своих диких братьев. Несколько капель упали на землю и сделали ее для кого-то «святой», для кого-то «нечестивой». Для низших находиться на территории огромного кладбища было небезопасно. Ядовитая для их сущности почва тянула силу, и если отказывали ноги, то рано или поздно низший умирал. Именно поэтому порождений демонской сути казнили очень простым способом — сажали в камеру, пол которой был засыпан почвой, привезенной из Королевства мертвых.

— На дороге следы, — привлекла мое внимание Бэсс.

— Видел. Спасибо.

Судя по небольшим отпечаткам туфелек, Эрин прошла здесь около часа назад, но вряд ли теперь мы ее нагоним. Девушка, которая хотела со мной поговорить, даже не подозревает, что мы отправились следом за ней.

Уже совсем рассвело, и темные силуэты деревьев на фоне ярко-голубого неба приняли свои обычные очертания, перестали казаться костлявыми руками скелетов. Утро было замечательным, если, конечно, не считать прохладного ветерка. Дождливые облака уползли на юг, забрав с собой плохую погоду.

Мои ноги в подземелье основательно промокли, а костюм, после того как меня хорошенько поваляли на грязных улицах Ямы, представлял собой жалкое зрелище.

Бэсс сбавила шаг, остановилась в неуверенности. В десяти футах от нас начиналось огромное, тянущееся на многие мили древнее кладбище. Дальше, к западу, оно было ухоженным, с ровными дорожками, аккуратно подстриженными кустами, клумбами, могилами, памятниками и склепами, тянущимися до горизонта покуда хватало глаз.

Здесь же, на окраинах Королевства мертвых, с первого раза и не поймешь, что вокруг тебя погост — лишь немного неровная земля с оплывшими кочками. Единственная граница опасной для низших территории — два белых столбика, отмечавших старые ворота.

Я молча взял Бэсс за руку, словно она была маленькой девочкой, и поспешил вперед. Мы шли быстро, почти бежали. Я стремился как можно скорее достичь моста через реку Сна. По нему мы сможем покинуть кладбище и оказаться на окраинах Рапгара.

— Как ты? — спросил я минут через десять.

— Нормально, — ответила она, хотя я видел, как посерела ее кожа.

— Держись. Осталось совсем немного. Она усмехнулась:

— Угостишь меня кофе?

— И хорошим завтраком, — пообещал я ей.

Мимо старых могил, затопленных дождевой водой впадин, осколков памятников, худосочных деревьев и поросших колючей непролазной дрянью оврагов с глинистыми стенами мы шли и шли вперед.

Несколько раз в отдалении я видел бродящие между деревьев кособокие фигуры митмакемов. Они занимались своими делами и на прохожих не обращали никакого внимания. Пока мы им не докучаем, не разоряем могилы и склепы в поисках старых сокровищ, не ломаем памятники и не жжем огонь, ожившим мертвецам до нас нет никакого дела.

Редкие деревья стали попадаться чаще, сложились в рощу, которая сменилась густым лесом. Ветви переплелись нал головой, сквозь них пробивались солнечные лучи, тропинка, засыпанная густым слоем опавшей влажной листвы, казалась бесконечной.

В ветвях то и дело кричали галки.

— Митмакемы еще не почувствовали меня. — Бэсс старалась бодриться.

— Даже если они и поймут, кто ты, им нет дела до живых.

— Они не любят низших.

— Извини, Бэсс, но низших не любят все, не только митмакемы. И ты сама в курсе причины этой нелюбви.

— Ты не знаешь этих существ. Мы причиняем им боль своим присутствием. И, если они нападают, не можем сопротивляться.

— Не беспокойся. Митмакемы почти столь же безобидны, как и маленький народец. Пока ты не лезешь со своими порядками в их дом, они будут смотреть на тебя сквозь пальцы.

Я бывал в Королевстве мертвых несколько раз, еще будучи молодым. Исключительно чтобы потешить любопытство. Это огромное кладбище расширялось из века в век, до тех пор, пока кровь Всеединого не взросла над землей в виде мелких, невзрачных темно-синих цветочков (для этого всего-то понадобилась пара тысяч лет). И мертвецы полезли из могил.

Я озвучил лишь одну из версий появления митмакемов в мире. Маги, к примеру, считают, что все дело в разорителях старых гробниц, докопавшихся до древних артефактов, сила которых оживила покойников.

В итоге большинство горожан хоронить здесь перестали. Какая радость закопать кого-нибудь, чтобы на следующую ночь он уже бродил по окрестностям?! Впрочем, не все так считали. Многие, горюющие о потере родственников, зарывали их под цветами Всеединого, чтобы те «воскресли». Но довольно быстро почти все разочаровались в результате, потому что возрожденные полностью теряли память о своем прошлом и начинали жизнь с нуля.

— Устала. Мне надо отдохнуть, — наконец сдалась Бэсс, тяжело дыша.

— Не время, — сказал я и увидел, как через кусты густого подлеска к нам продирается митмакем.

Он был огромен и толст. С раздутым животом, серой кожей, лысой головой с неестественно большими ушами, белыми незрячими глазами мертвеца и толстыми губами, растянутыми в вечной желтозубой улыбке. Он шел вперевалочку, ломая слоноподобными босыми ногами ветки и сипло хрипя. Спустившись на тропу, мертвец перекрыл ее, не давая возможности пройти. Бэсс благоразумно спряталась за мою спину.

— Низшая. На нашей земле. Зачем она здесь?! Пыталась разорять наши дома?! Обижать моих слабых братьев?!

— Это не так, — сказал я. — Я ручаюсь за нее, и она под моей защитой.

Он напряг мышцы на могучих руках, шумно задышал:

— Ее племя порочно.

— Поэтому мы уходим.

Он свирепо рыкнул, но остался на месте, тряся большой головой. И внезапно успокоился.

— Вы заблудились? — Голос у него был низкий, гулкий, словно из бочки.

— Нет, — ответил я, глядя прямо в белые глаза. — Мы знаем дорогу.

Он пожевал губами, оценивая мои слова. Затем кивнул:

— Это хорошо. Если не поторопитесь, она умрет. Уже умирает.

— Тогда не будем задерживаться.

Митмакем не отступил, продолжая стоять на пути. От него едва-едва уловимо тянуло тлением. Плоть этих существ гниет очень медленно, столетиями, и когда они больше не в состоянии ходить и передвигаться, то становятся слабыми, и братья относят их в склепы где-то в середине Королевства мертвых, где они и проводят последние годы своей второй жизни.

— Ладно. Я покажу короткий путь. Вы ошиблись тропой.

Я заколебался, переглянулся с Бэсс. Она неохотно кивнула, тоже подозревая подвох, но понимая, что времени у нее немного.

— Веди, — сказал я мертвецу.

Он шумно, точно бык, вздохнул и вошел в лес. Мы последовали за ним.

— Смотри под ноги, — предупредил я Бэсс и взял ее под локоть, увидев, что девушку начало шатать.

Толстый митмакем оказался проворным и бежал сквозь заросли легко и непринужденно, сметая сухой подлесок. Несколько раз мы проходили мимо уцелевших могильных плит и вросших в землю склепов. Один из них, увенчанный совой, которая распростерла крылья, был жилым — во мраке кто-то возился и скребся. Из-за рябин донеслись звуки скрипки, и довольно скоро мы вышли на поляну, где музицировал высохший на солнце мертвец. На нем был старый, расходящийся по швам, покрытый коркой грязи фрак, и бабочка на костлявой шее. Его концерт слушали четыре оживших трупа, один из которых выглядел очень неважно, что говорило о крайне преклонном возрасте. В какой-то момент они отвлеклись от музыки и проводили нас долгими взглядами. Мы ушли так же быстро, как и появились, прежде чем они решили, что стоит нас остановить.

— Этот парень отлично играет, — между тем задумчиво сказал Стэфан. — Оркестр национального театра взял бы его с руками и ногами.

— Любого, включая дьюгоня, но не митмакема. Существо второго сорта, да еще и без всякого намека на гражданские права, никогда не допустят играть в лучшем оркестре страны, — мысленно ответил я ему.

Митмакемов не то чтобы не любят, но большинство жителей Рапгара относится к ним как к вещам, словно перед тобой не разумное, пускай и мертвое, существо, а какой-то камень или бревно. Их предпочитают не замечать и не разговаривают с ними, если они пытаются общаться. На городских улицах ходячий труп можно встретить с такой же частотой, как и пикли — то есть крайне редко. И те и другие не любят лишнего внимания и предпочитают жить в уединении и покое, подальше от всех.

— Я больше не могу, — сказала Бэсс, опускаясь на колени. — Земля пьет из меня силу.

Ее лицо блестело от пота, а кожа стала такого же цвета, как и у нашего провожатого. Я, несмотря на протесты, взял ее на руки.

— Далеко еще? — спросил я у митмакема.

— Нет. — Он даже не обернулся. — Сегодня много чужаков.

— Ты видел девушку?

— Да, юная прекрасная леди. Она ваш друг?

— Верно.

— Хорошая.

В ветвях настырно продолжали кричать галки. Бэсс горячо дышала мне в плечо, обхватив руками за шею и стараясь не стонать.

Митмакем спешил вперед, словно носорог, хрипя и пыхтя, в затем внезапно остановился так, что я едва не влетел в его широкую, подернутую тлением спину.

— Пришли. — Мертвец указал толстой рукой вперед. Там, в просветах между деревьями, на солнце блестела вода.

— Не приходи больше, низшая, — на прощание сказал митмакем и, развернувшись, скрылся в лесу.

Я вышел на берег медлительной реки, вдыхая ее одуряющую свежесть, и только теперь заметил, насколько тяжелый воздух был среди могил. Правее от того места, где я стоял, располагался мост, ведущий на противоположный берег.

Экипаж довез нас до моего дома. Бэсс за время пути почти полностью пришла в себя, повеселела, на ее щеках появился румянец. Как я давно успел убедиться, низшие довольно быстро восстанавливают свое здоровье. В этом они превосходят даже лучэров.

Я подал ей руку, когда она выбиралась из коляски, и повел к особняку. По пути мы встретили чэру эр'Тавиа, которая, опираясь на клюку, направлялась к своему дому. Она остановилась, смерив нас тяжелым взглядом. Я вежливо снял шляпу, приветствуя старую леди, но она, проигнорировав меня, сказала Бэсс:

— А-а-а… отродье низшей! Давно тебя не было видно. Я всегда знала, чэр эр'Картиа, что вы пойдете по кривой дорожке, раз водите дружбу со всяким сбродом! Все ваш батюшка виноват, вечно шлялся, словно он не чэр, а солдат какой-то! Очень неразборчив был в знакомствах.

Я пожелал ей доброго дня, и старуха, продолжая ворчать, перешла на другую сторону дороги и распахнула калитку у дома, где ее ожидали два десятка кошек.

— Как она узнала, кто я?

Я посмотрел на окаменевшее лицо Бэсс, глаза которой были скрыты за стеклами темных очков. Создавалось такое впечатление, что ей только что залепили пощечину.

— Ей две сотни лет. Думаю, за такое время можно научиться понимать, кто перед тобой стоит. Не обращай на нее внимания, пожалуйста. Иногда старую чэру заносит. Основную часть дней она вполне милая особа.

Стэфан, который имел собственное мнение на этот счет, громко фыркнул, но от комментариев воздержался.

Мы в молчании дошли до моего особняка. Я постучал, но дверь распахнул отнюдь не Бласетт. Это была Полли, и обе ее головы выглядели очень встревоженными:

— Слава Всеединому, Тиль! Мы уже и не знали, что думать! — с облегчением воскликнула она, едва удержавшись, чтобы не обнять меня всеми четырьмя руками. — В Рапгаре ужас что творится, а о тебе никаких вестей с прошлого утра! Я места себе не нахо… О!

Она наконец-то заметила Бэсс и пораженно замолчала. Новая девушка в доме была для Полли настоящим событием.

— Это госпожа Бэсс, Полли, — сказал я, переступая порог следом за девушкой. — Ты сможешь позаботиться о завтраке и кофе?

— Конечно, чэр эр'Картиа, — поспешно сказала она и исчезла на кухне.

— Доброго дня, чэр эр'Картиа. Доброго дня, госпожа, — поприветствовал нас Бласетт. — Вы позволите ваше пальто и ваш плащ?

Он мельком взглянул на мой костюм и заметил:

— Чэр не будет возражать, если я отдам его одежду бездомным? Боюсь, что, когда ее смогут отстирать, ткань все равно не станет прежней.

— Как тебе будет угодно. Госпожа Бэсс погостит у нас какое-то время. Подготовь для нее комнату.

— Будет исполнено, чэр.

— Бэсс, в моем доме ты можешь обходиться без очков. Увидев ее глаза, дворецкий заметно побледнел, но спросил у меня как ни в чем не бывало:

— Где прикажете накрывать завтрак, чэр?

— Во всем полагаюсь на твой вкус. Почему так волновалась Полли?

— Ночной Мясник вновь вышел на охоту прошлой ночью, чэр. Много жертв. Утренняя газета уже у вас на столе.

— Благодарю.

Он важно кивнул и ушел исполнять распоряжения.

— Мне здесь нравится, — сказала Бэсс, оглядываясь по сторонам. — Я тебя не стесню?

— Нет. — Я улыбнулся. — У меня в доме редко бывают гости. Мне приятно.

Она улыбнулась в ответ, сверкнув острыми зубками, и стала разглядывать портреты на стенах:

— Ты похож на своих предков. Только глаза у тебя не алые. Это твой дед?

— Да.

Она кивнула и подошла к следующему портрету:

— Твоя мать, несмотря на то что человек, красавица. А это…

— Мой отец.

Она долго-долго смотрела на изображение, затем спросила:

— Ты хорошо его знал?

— Не так, как бы мне хотелось.

— Наверное, это можно сказать обо всех отцах. — Она грустно улыбнулась и тут же удивленно подняла брови, посмотрев вниз.

По полу семенила вереница из шести представителей маленького народа. Они весело прыгали по густому ворсу ковра, и, судя по тому, что волочили кучу снеди, только что наведались на кухню. Особенно меня позабавили два малыша, тащившие на плечах ногу индейки.

Увидев меня, первый идущий пискнул, сбавил скорость, проходя мимо, поклонился, пропищав какое-то приветствие. Все остальные повторили действие своего товарища, причем парни, тянувшие ногу, не удержали ее на плечах, уронили на ковер, с извинениями подняли и юркнули в коридор. Спустя несколько секунд, догоняя ушедшую вереницу родственников, появилась еще одна малышка.

Она, разинув рот, в ошеломлении уставилась на нас, затем сунула по куску сахара за каждую щеку и, став похожей на лукавого хомяка, просеменила мимо, кося в нашу сторону хитрющими глазами.

— Квартиранты, — стараясь сдержать улыбку, объяснил я озадаченной Бэсс и повел ее осматривать дом дальше.

Нахождение на земле митмакемов все-таки не прошло для моей гостьи даром, и после позднего завтрака она заснула и продолжала спать уже шесть с лишним часов, когда я, проведший на ногах целую ночь, проснулся. На улице стемнело, я попросил Бласетта не беспокоить гостью и подавать ужин только для меня. Пока накрывали на стол, я наконец-то добрался до газеты.

— Что там? Что там? — Стэфан не скрывал нетерпения. — Да брось ты свои некрологи, мальчик! Что слышно о Ночном Мяснике?!

— Какой ты нетерпеливый, — сказал я, но внял его мольбам и вернулся к первой странице. — «Террор!» Отличный заголовок, не находишь? «Ночной Мясник вернулся из мрака, чтобы продолжать убивать». Хм… Он вошел во вкус. Шесть трупов. Яма, Соленые сады, Прыг-скок, Холмы, Гетто Два Окна, Пепелок. Этот господин работая всю ночь не покладая рук. Последнее тело обнаружили уже после рассвета. Собаки взяли след, но потеряли его в Дымке.

— Ничего удивительного. Заводская вонь способна отбить нюх даже у мяурров. Что дальше?

— То же, что и всегда. Его опять упустили. Общественность стоит на ушах. Газеты подняли вой о том, что жандармы зря проедают деньги налогоплательщиков и терпение граждан уже на пределе. Послушай. «Наконец-то наша газета смогла узнать, что за надпись оставляет убийца рядом со своими жертвами. Всего лишь одно слово — «Домой!». Какой смысл в него вкладывает ночное чудовище, остается только догадываться». О том, что текст написан на старом языке лучэров, корреспондент умалчивает.

— Если он об этом вякнет, ему сразу же открутят голову, а газету прикроют. Власть не желает, чтобы кто-нибудь подумал, что за этим стоят чэры.

— Ого! А вот это уже интересно! Старший инспектор Фарбо отстранен от ведения дела и отправлен в бессрочный отпуск.

— Давно пора.

— Это еще не все. Начальник Скваген-жольца чэр Гвидо эр'Хазеппа подал Князю прошение об отставке.

— Как я и говорил, полетели головы. Жандармы за все это время не добились никаких результатов. О чем ты задумался?

— О пророке. Помнишь, что он сказал? Прольется кровавый дождь. Старик опять оказался прав.

— Прав, но никому от этого не легче.

Я тут же вспомнил ночь, гибель Талера, людей в красных колпаках, мага, а затем Эрин. Она хотела поговорить со мной, но все сложилось неудачно. Оставалось надеяться, что девушка, которой так нужен платок, вновь найдет меня сама.

— Что еще интересного?

Я бегло просмотрел страницы:

— В состав флота, патрулирующего берега Кируса, направлен еще один броненосец и два паровых эсминца. Малозан отозвал послов. Дьюгони требуют внеочередного созыва Комитета по гражданству или угрожают больше не следить за дамбой, раз их считают гражданами второго сорта. Акции нескольких концернов ка-га упали на двадцать три пункта. В университете Кульштасса запретили несколько студенческих организаций. Дилижанс переехал на мосту Разбитых надежд какую-то старушку. Городской совет собирается ввести новую пошлину на электричество, чтобы компенсировать пикли их трудозатраты. Палата Семи планирует собраться, чтобы согласовать торговые санкции против Малозана и стран, которые поддерживают шейха. Хаплопелму ошпарило паром в Пепелке, и она, потеряв от боли разум, убила несколько рабочих. Наша национальная команда в поло проиграла в полуфинале сборной Кохетта.

— В этом мире остались хоть какие-нибудь добрые вести?! — горестно вскричал амнис.

— Ну, вот мэр принял решение о постройке новой психиатрической клиники взамен сгоревшей два года назад. Потому что душевнобольным нужен определенный уход и содержать их в не приспособленных для этого помещениях больницы Трех Звезд жестоко и неда…

— Чэр эр'Картиа. — Бласетт выглядел несколько оглушенным. — К вам чэра с визитом.

— Чэра? — Я взял визитку, прочитал имя. — Я приму ее. Спустившись вниз, в холл, я увидел Алисию. Она была бледна, и ее зеленые глаза лихорадочно блестели.

— Чэр эр'Картиа… Тиль. Я понимаю, как это выглядит. Знаю, что мой визит к вам без приглашения компрометирует, но поверьте, у меня не было выбора. Я прошу вас выслушать меня!

— Конечно, Алисия, — сказал я, удивленный мольбой в голосе юной девушки. — Пойдемте в гостиную. Желаете чаю?

— Благодарю. Он будет нелишним.

Дворецкий тут же направился на кухню, а я провел девушку в гостиную и предложил сесть на диван. Несколько секунд она собиралась с мыслями, а затем спросила у меня:

— Вы знаете, как умер мой отец?

Я, озадаченный столь странным вопросом, осторожно ответил:

— Насколько я слышал, его убили во время ограбления.

— Верно. Он был профессором в университете Маркаль-штука. Преподавал историю религии и историю Рапгара. Отец погиб в одну из ночей полтора года назад. Тогда воры украли из коллекции, принадлежащей моей матери, несколько древних раритетов.

Голос Алисии прервался, но она набралась сил и, глядя мне прямо в глаза, сказала:

— Чэр эр'Картиа… Тиль… моего отца убил Ночной Мясник.

Я откинулся в кресле, не скрывая своего удивления и печали о том, что этой юной девушке пришлось пережить такую боль, такой ужас и такую утрату. В этот момент появился Бласетт в своем лучшем костюме и поставил перед девушкой поднос. Налил ей чаю, получил благодарную улыбку и, довольный, удалился.

— Сожалею, — тихо сказал я Алисии.

— Спасибо. — Я увидел в ее бездонных зеленых глазах слезы.

— Как я понимаю, газеты об инциденте не узнали?

— Верно. Это было первое убийство Мясника, и его удалось сохранить в тайне. Даже мне почти ничего не сказали. Чэр Патрик эр'Гиндо дал прямое распоряжение чэру эр'Хазеппе не предавать дело огласке и вести расследование тайно. Мне посоветовали набраться терпения, молчать и ждать. Твердили, что дело государственной важности и об этом никто-никто не должен знать. Спустя два месяца, пришел старший инспектор Грей и сообщил мне, что убийца отца обнаружен и застрелен жандармами…

Она закрыла лицо руками, и мне пришлось продолжить:

— …а потом газеты написали о «первом» убийстве. Грей солгал вам, надеясь, что вы больше не станете интересоваться этой историей.

Алисия кивнула и продолжила:

— Тогда я пыталась попасть на прием к начальнику Скваген-жольца, но мне отказали. Каждый раз переносили встречу, говорили, что чэр эр'Хазеппа занят. На вечере у Катарины Гальвирр я пыталась побеседовать с Патриком эр'Гиндо. Я уверена, что он в курсе расследования, но чэр даже не захотел со мной разговаривать. На следующий день после вашей дуэли моя экономка нашла под дверью письмо, где мне рекомендовали оставить эту историю. Угрожали. А потом… сегодня… — Она сжала кулаки и опять посмотрела мне прямо в глаза:

— Сегодня, вернувшись домой из салона, я увидела что дверь приоткрыта, а моя старая экономка застрелена. Я услышала, что наверху кто-то есть, и убежала.

— Вы обращались к жандармам? Девушка гневно потрясла головой:

— Нет. Вначале я испугалась, а затем подумала, что мне это мало чем поможет. Не в данной ситуации…

— Но чем могу помочь я, Алисия?

Она с надеждой посмотрела на меня заплаканными глазами:

— Чэр эр'Картиа, я прошу вашей защиты и убежища в вашем доме. Хотя бы на время, на тот случай, если меня ищут эти неизвестные. Вы один из немногих, кому я могу доверять в Рапгаре. Вы и Катарина, но она после смерти своего друга уехала из города к себе в поместье, и мне пришлось побеспокоить вас. Простите.

Она сильно рисковала своим именем и репутацией, явившись сюда. А следовательно, у нее действительно не было выбора.

— Вам не за что просить у меня прощения. Мой дом и мои слуги в вашем распоряжении.

— Благодарю вас.

— Думаю, вам понадобится какое-то количество вещей. Составьте, пожалуйста, список всего необходимого, и завтра это будет у вас.

— Вы очень добры.

— Идемте, Алисия. Я покажу вам дом. Доброе утро, Бэсс. Ты, разумеется, знакома с чэрой Алисией эр'Рашэ?

— Конечно. Мы виделись во время твоей дуэли, — сказала рыжеволосая девушка, входя в гостиную. — Рада с вами встретиться вновь, чэра эр'Рашэ.

Лучэра, несколько стушевавшись, посмотрела на мою первую гостью и вежливо, скорее всего чтобы просто не обижать меня, поздоровалась:

— Я тоже… рада.

Низшая в ответ понимающе улыбнулась и спросила у меня:

— Можно оккупировать твою библиотеку, Тиль?

— Она в твоем полном распоряжении.

Бэсс благодарно кивнула и, попрощавшись, ушла прежде, чем я успел спросить ее, как она себя чувствует.

— Она ваш друг?

— Да, — просто ответил я Алисии.

— Никогда еще не видела низшую настолько близко. Там, на Арене, я не знала, кто она такая. Ее глаза пугают.

— Только тех, кто не знает Бэсс. Я готов за нее поручиться.

— О, — улыбнулась девушка. — Я в вашем слове нисколько не сомневаюсь.

Глава 21. СТАРЫЙ ЛИС.

Проснувшись, я резко сел в кровати. За окном было еще темно, и я позвал:

— Эстер.

Стафия появилась через несколько секунд, бесшумно пройдя сквозь стену.

— В доме все спокойно?

— Да, чэр, — сказал призрак. — Вас что-то волнует?

— Нет… Нет. Всего лишь сон. Извини.

— Я проверю все помещения. На всякий случай.

Я кивнул, показывая, что отпускаю ее, и она скрылась так же беззвучно, как и появилась. Понимая, что не засну, я встал и повернул выключатель на настольной лампе. Стрелки на часах показывали пять минут шестого.

— Сны? — сонно пробурчал Стэфан, которого разбудил свет.

— Да. Они.

Вначале мне снилась моя одиночная камера и горящая на двери печать Изначального пламени, затем я словно бы проснулся в своей постели, и рядом оказалась Эрин в одной ночной рубашке. Нам было хорошо вместе, хотя после она и пыталась выведать у меня, где я прячу ее платок. Но проснулся я совсем не от этого. Какая-то мысль, ярко оформившаяся во сне, а сейчас выцветшая и почти забытая, не давала мне покоя.

— С днем рождения, мой мальчик.

— Что, уже? Спасибо. — Я не испытывал никакой радости. Еще один год жизни взят взаймы у Двухвостой кошки.

И чем больше их проходит, тем меньше у меня остается. На мой взгляд, в подобных казнях лучэров слишком много от древних пыток. Хотя кое-кто считает за благо знать о том, что умираешь.

Я неспешно оделся, и тут меня озарило. Я понял, что меня разбудило.

— Ты куда?! — заорал Стэфан, когда я выскочил из спальни.

Я сбегал в кабинет, нашел «Время Рапгара» на том же месте, где его оставил вчера, и, вернувшись в спальню, сказал амнису:

— Слушай! «Вчера многоуважаемый мэр подписал указ о постройке новой психиатрической клиники». Так, дальше пустая патока о том, как это важно для граждан и города. Вот! «Напомним нашим читателям, что клиника Святого Лира сгорела более двух лет назад, глубокой ночью при загадочных обстоятельствах. В том пожаре погибло двести сорок человек, в том числе двадцать шесть врачей и санитаров. Около пятидесяти пациентов удалось спасти. Еще шестеро числятся пропавшими без вести. По версии Скваген-жольца, лечебница, получившая у горожан страшное прозвище Безумный уголек, уничтожена в результате умело запланированного поджога». Понимаешь?!

— Чего уж тут не понять? — Его совершенно не заразил мой энтузиазм. — Сгорела сотня психов, да еще и давно. Подумаешь, сенсация!

— А что ты скажешь о пророке?

— Еще один псих.

— В точку! — воскликнул я. — Помнишь, что он тогда бормотал? Что он жил с Ночным Мясником многие годы! Что хотел освободиться от его компании! И что свободу ему дало пламя, о чем теперь он так жалеет! Все сходится!

— Ничего не сходится, Тиль!

— Да послушай же ты! И пророк, и убийца были пациентами Безумного уголька! Они жили в одной палате! А затем старик устроил поджог! И они — из тех немногих, кто смог сбежать! Когда сгорела клиника?

— Когда ты еще сидел в тюрьме.

— Верно! И почти сразу же после пожара погиб отец Алисии! Произошло первое убийство! Псих вырвался на волю и устроил резню!

— Ну… да. Похоже на правду, — неохотно признал Стэфан. — Звучит, во всяком случае, вполне складно. И что ты намерен делать? Сообщить информацию в Скваген-жольц?

— Разумеется. Но чуть позже. Вначале я хочу поговорить с тем, кто хорошо знал клинику Святого Лира.

Возникло подозрительное недолгое молчание:

— Ты меня удивляешь, — ровным голосом произнес амнис — Неужели все-таки решил побеседовать со своим дядюшкой?

— Он состоял в попечительском совете еще до того, как возглавил Палату Семи. И может располагать нужными сведениями.

— Я знаю, что ты все равно сделаешь по-своему, но хочу на всякий случай тебя предупредить — история с Мясником опасна. Тебя уже таскали из-за нее в Скваген-жольц, а Фарбо вообще держит под подозрением.

— Фарбо теперь не ведет это дело, — отмахнулся я от него.

— Ты думаешь, что другой инспектор будет лучше?

Я в ответ лишь пожал плечами, и он поинтересовался:

— Когда ты собираешься нанести визит брату своего отца?

— Прямо сейчас.

— Сейчас?! Да за окном еще темень! Все спят!

— Ерунда. Трамваи уже ходят. А старик, насколько я его знаю, еще, наверное, и не ложился.

В гостиной я застал Бэсс. Она куталась в мой халат, который оказался ей слишком велик, пила крепкий кофе и поглощала сэндвичи с вареным яйцом, паштетом, салатом, креветками и майонезом.

— Доброе утро.

— Привет, Бэсс. Как себя чувствуешь?

— Спасибо. Великолепно. Твоя кухарка просто чудо. Где ты ее нашел?

— Она служила моему отцу. Полли великолепно готовит даже такие простые блюда, как сэндвичи.

— Доброе утро, чэр, — сказал Бласетт, входя в комнату вместе с Шафьей. — Желаете легкий завтрак?

— То же, что и Бэсс, Бласетт. И если на кухне остался маринованный лосось в сметане, то с радостью его увижу в своей тарелке.

— Мы бы хотели поздравить вас с днем рождения, саил, — сказала магарка.

— Спасибо, Шафья. — Я не мог не улыбнуться.

— У тебя сегодня день рождения?! — удивилась Бэсс, когда слуги вышли. — Ну вот! А у меня даже подарка нет…

— Он совершенно ни к чему. Ты давно встала?

— Наверное, с час, — сказала она, задумчиво нахмурив лоб. — Сегодня, в виде исключения, я решила побыть жаворонком. Твоя служанка оказалась добра ко мне, к тому же без всякого страха относится к низшим.

— Шафья особенная.

— Я заметила. Она очень красива.

— И это тоже правда.

Мы позавтракали, почти не разговаривая друг с другом, и только когда я опустошил тарелку, девушка задала мучивший ее вопрос:

— Ты места себе не находишь. Куда-то собрался?

— Следует срочно навестить одного родственника.

— Я с тобой, если, конечно, ты не возражаешь. — Рыжая допила кофе.

— Не возражаю, — после некоторого колебания сказал я, попросту не желая с ней спорить.

— Вот и чудесно! — обрадовалась девушка. — Если я тебя отпущу одного, Данте устроит мне нагоняй. Я обещала ему глаз с тебя не спускать.

— Порой он выглядит куда более заботливым, чем есть на самом деле.

— Ты его плохо знаешь. Данте всегда старается заботиться о своих друзьях. Впрочем, я не хотела бы, чтобы ты считал меня чем-то вроде телохранителя. Это не так. К тому же я предпочитаю быть всего лишь верной помощницей.

— И прекрасной спутницей. Я буду ждать тебя в холле.

Трамвай был похож на железного волка, рассекающего предрассветный сумрак пробуждающегося города. Освещая дорогу с помощью мощного фонаря, он скользил по рельсам, гулко стуча многочисленными колесами, и его звонок дребезжал на поворотах, распугивая побледневшие ночные тени.

Кроме меня и Бэсс, в вагоне никого не было (если, конечно, не считать вагоновожатую ка-ra). Даже маленький народец не спешил кататься на крыше. Низшая подняла воротник своего пальто, закрыла глаза темными очками и распустила рыжие волосы, которые волнами рассыпались по ее плечам.

— Погода изменится. Сегодня последний теплый день, — неожиданно сказала девушка.

— Не страшно, — отозвался я, глядя в окно. — Зима ничуть не хуже лета. Снег этому городу не повредит.

— У чэры неприятности? Поэтому она в твоем доме? Когда мы уходили, Алисия еще спала.

— Верно.

— Интересная девушка. Красивый цветок, внутри которого стальной стержень.

— Тебе она не понравилась? — Я с любопытством посмотрел на Бэсс.

— С чего ты взял? Просто я к ней осталась равнодушна. Мы… люди, — она усмехнулась, смакуя это слово, — разного круга. Она благородная чэра, я ничуть не лучше прокаженной. Плод связи страшного демона и неразборчивого лучэра. В обычной ситуации мы никогда бы не встретились и не заговорили. Мы чужие друг другу. Уверена, что она бы даже общаться со мной не стала, не будь гостьей в твоем доме. Социальные нормы никогда не позволят нам сблизиться и стать хотя бы знакомыми.

— Но ведь я с тобой общаюсь.

Она невесело рассмеялась и похлопала меня по руке:

— Просто ты, в отличие от многих других, уникальная и противоречивая личность, Пересмешник.

Мне было странно слышать такое, и я, ничего не сказав, вновь отвернулся к окну. Трамвай мчался по Небесам, не останавливаясь на пустых остановках, миновал улицу, где находился дом Данте, казармы гвардии и свернул в кварталы и улочки. Я приподнялся, дернул за шнурок, дав сигнал вагоновожатой остановиться на следующей остановке.

— Мы ведь направляемся не в Темный уголок? — внезапно спросила Бэсс.

— Тебя это беспокоит? — удивился я.

— Этот родственник… твой дядюшка? Бывший глава Палаты Семи? — вместо ответа она задавала вопросы.

— Ты очень осведомленная девушка.

— Данте мне как-то рассказывал о нем. Нет. Меня не беспокоит Темный уголок. Скорее интригует. Я там никогда не была.

— В общем, ты не много потеряла.

— Правду говорят, что он опаснее Города-куда-не-войти-не-выйти? — Трамвай начал замедлять ход, и она встала, взявшись за поручень.

— Не думаю. Уголок, если не считать конечно же Места, вполне безопасный район. Просто не стоит соваться в некоторые подворотни в западной части острова.

Я распахнул дверь, когда трамвай остановился, протянул Бэсс руку, помогая спуститься по ступенькам.

— Я думала, туда пускают только лучэров.

— Так было раньше, сейчас может попасть любой желающий, но таких обычно не находится.

Мы прошли маленькую улочку насквозь и оказались на закованной в гранит набережной. Узкий пролив отделял остров Нелюбимый от Небес, и лишь небольшой горбатый мост связывал их берега. Он был кованый, черный, ребристый, похожий на позвоночник неизвестного науке животного. Мост гремел под нашими ногами и тревожил гулкими звуками сонную, неспешную морскую воду.

Темный уголок — это две параллельные друг другу улицы, сжатые с двух сторон древними особняками. Их крыши покрыты черной черепицей и украшены многочисленными шпилями и горгульями, а часть окон давно заколочена. Каждая чистокровная семья лучэров, ведущая свой род от момента создания Всеединым, считает крайне важным владеть собственным домом в этом безлюдном месте. Цены на недвижимость в Тёмном уголке много выше, чем в Золотых полях.

Дома покупают, но мало кто здесь живет. Предпочитают менее пустынные улицы, и количество жителей Темного уголка не превышает пары десятков чэров, в основном стариков из числа благородных. Все они проживают на дальней от моста улице.

Наш же путь шел по ее сестре. Она называлась Дорога к Сгоревшим душам и тянулась через весь остров, заканчиваясь на западе точкой, лаконично называемой Местом. Там, по легендам и свидетельствам всех канонических источников, в мир пришел и ушел Всеединый. Соответственно, если кому-то не терпится оказаться в Изначальном пламени, Место — самый лучший и самый быстрый способ туда попасть. Зашедшие на маленькую площадь, окруженную со всех сторон безучастными домами, назад обычно не возвращаются.

Мы шли мимо нависающих над мостовой домов с грязными стеклами, запертыми дверями, заросшими высохшим плющом стенами и проржавевшими оградами. Со всех сторон на нас смотрели уродливые, раскрывающие зубастые пасти крылатые статуи — символичное изображение сгоревших душ.

Я вновь вспомнил старину Талера. Он пару раз приходил сюда на экскурсию. Его всегда тянуло хотя бы одним глазком взглянуть на Место, но каждый раз благоразумие брало в нем верх над безрассудством.

Несмотря на запустение, мостовая была удивительно чистой, словно ее каждый день подметают несколько дворников, хотя это и не так.

— На этой улице вообще кто-нибудь живет? — Бэсс с интересом смотрела по сторонам.

— Двое. Вон в том особняке — палач лучэров, Влад. И мой дядюшка, в самом последнем доме.

— Влад? Тот, что казнил тебя? — Да.

— Я видела его на твоем суде. — Она поймала мой удивленный взгляд и с деланой небрежностью пожала плечами: — Была там вместе с Данте, просто ты меня не заметил.

Мы прошли улицу насквозь и оказались в тупике. Прямо перед нами возвышался узкий трехэтажный дом. В одном из окон, несмотря на то что уже рассвело, горел свет.

Я поколебался некоторое время, а затем, взявшись за позеленевший от времени бронзовый молоток, постучал в дверь. Стук неприятным эхом разнесся по пустой узкой улице.

— Место находится за этим домом? — тихо спросила меня Бэсс.

— Да. Очень давно площадь окружили домами, и только Всеединый знает, каким количеством строителей для этого пришлось пожертвовать. Входа с улицы на нее нет. Хотя раньше был проход через ворота старой ратуши, она находится напротив, но ее давным-давно закрыли, а двери заложили от греха подальше. Так что теперь попасть на площадь можно только сквозным путем. Прямиком через дом.

Дверь тем временем распахнулась, и тонкая костлявая женщина с потемневшим лицом и спутанными седоватыми волосами произнесла:

— Хозяин ждет вас, чэр.

Я прошел мимо стафии в узкую прихожую, где над серебряным зеркалом висело несколько шариков магического света, а в стойке для зонтов паук свил себе замечательную паутину. На вешалке висели старые пальто и шляпы, а возле лестницы бежали в обратном направлении рубиновые стрелки больших настенных часов. Их янтарный маятник с громким щелканьем метался из стороны в сторону, наполняя старый дом знакомым мне еще с детства звуком.

Короткая лестница, всего двенадцать ступеней, вела вверх, в длинную галерею, где висели отлично сохранившиеся и совершенно не потускневшие за столетия портреты лучэ-ров из рода эр'Картиа.

— Думаю, мне стоит подождать здесь, — прошептала Бэсс. Было похоже, что дом в темно-серых, мрачных тонах наводил гнетущее впечатление даже на нее.

— Не слишком разумно. Стафия дядюшки совсем выжила из ума, и у нее плохо с памятью. Меня она не тронет, чувствует кровь, а вот насчет тебя не уверен… если она забудет, что впустила гостью, то будет очень-очень неприятно. Подождешь в приемной. Там безопасно.

— Тогда лучше пойдем туда. Со стафией мне не справиться. Это кажется, или дом внутри больше, чем снаружи?

— Его строил мой предок, говорят, очень хороший маг. Это фамильный особняк, отошедший старшему из братьев по праву наследования. Так что здесь полно разнообразных сюрпризов, в том числе и с искривлением пространства.

— И он… всегда был таким… мрачным?

Она решила не использовать слова «пыльный» и «запустевший».

— Ну основная его часть — да. Это отваживает лишних гостей, знаешь ли. Во всяком случае, так считали раньше, когда здесь еще жили соседи. А теперь просто никто ничего не стал менять. — Я распахнул неприметную дверь, пропустил Бэсс вперед, и она начала первой подниматься по лестнице. — Найра!

Седовласая стафия появилась из стены:

— Да, чэр?

— Твой хозяин в кабинете?

— Да. Я ведь уже вам сказала.

Я не зря говорил Бэсс, что у призрака, который немного выжил из ума от старости, не все ладно с памятью.

— Здесь много лестниц и дверей. Можно заблудиться, — сказала девушка, когда стафия исчезла.

— Раньше роды чэров достаточно серьезно враждовали друг с другом. Часть чистокровных пыталась сместить семью Князя, часть поддерживала. Да и между собой семьи не слишком-то ладили. Тогда многие погибли. Этот дом на какое-то время должен был обезопасить своих хозяев, если враги ворвутся сюда. Ты права, здесь настоящий лабиринт, и так просто дорогу не найдешь. То, что ты сейчас видишь, — еще цветочки. Дом чувствует мою кровь и сам подсказывает дорогу, если так можно выразиться. Направо, пожалуйста. Да. Теперь вниз по лестнице. Пусти меня вперед.

— То есть ты хочешь сказать, что особняк — разумное существо?

Я задумался над этим, провел ее через несколько темных комнат, где мебель была укрыта посеревшими чехлами, защищавшими ее от пыли, и наконец сказал:

— Если честно, мне такая мысль никогда не приходила в голову. Я считал, то, что он делает, совершенно естественным. В этих стенах полно волшебства. А за стенами — Место. Так что ничего удивительного, если старое семейное гнездо обладает некоторой долей разума.

Очередная дверь, и разительная перемена — чистые светлые комнаты, новая мебель, запах дерева и моря. Широкая лестница с алым малозанским ковром, огромная хрустальная люстра под потолком, спящий в углу старый волкодав. Услышав нас, он поднял лохматую голову, посмотрел подслеповатыми глазами, потянул носом воздух, узнал меня и в качестве жеста доброй воли едва заметно пошевелил хвостом.

Я привел Бэсс в круглую приемную, потолок которой был сложен в мозаику из кристаллов разных оттенков синего, голубого, бирюзового и кобальтового.

— Подожди, пожалуйста, здесь.

Вновь появилась стафия, тяжелым взглядом посмотрела на девушку:

— Она с вами, чэр?

— Да. Она гостья.

Призрак неохотно кивнул и скрылся в книжном шкафу. Убедившись, что Бэсс ничего не угрожает, я со стучащим сердцем распахнул дверь в кабинет дядюшки.

Мы не слишком хорошо расстались. После того как меня обвинили в убийстве, брат моего отца оказался меж двух огней. Он пытался одновременно спасти и свое место в Палате Семи, и меня. В итоге потерял и то и другое. Тогда, после решения Палаты насчет моей дальнейшей участи, меня пригласили лишь на оглашение приговора, и, каюсь, я наговорил Старому Лису много такого, о чем до сих пор жалею.

Много позже Данте сказал, что дядюшка — единственный, кто не голосовал за казнь. И за то, что он не поддержал негласный приказ Князя, последний заставил его уйти. Я был молод и глуп и, несколько лет пребывая в заточении, искренне считал, что родственник предал меня. Что он мог повлиять на Палату, мог попытаться поговорить с Князем, который тогда доверял ему, мог попросить Гвидо эр'Хазеппу провести еще одно расследование. Мог, но не приложил к этому никаких усилий, потому что важнее для него была власть, его должность, его игры и подковерная грызня с извечными соперниками — Патриком эр'Гиндо, Мишелем эр'Кассо и Фионой эр'Бархен.

Разумеется, одиночное заключение и бесконечные размышления заставили меня изменить свое мнение о том, что тогда произошло на суде. Когда я оказался на свободе, то поступил, как было должно: навестил старика и попросил прощения, но разговора как такового не получилось, хотя мои извинения были приняты. После той встречи больше мы не общались, лишь несколько раз обменялись письмами.

Впрочем, ничего удивительного — мы и раньше никогда не были близки. Нас связывала лишь память общей крови.

Дядюшка сидел в кресле, на столике перед ним лежала потухшая трубка и кисет с табаком. Он смотрел в бесконечную ночь Места за распахнутым окном. На старике был темно-бордовый бархатный длиннополый халат, под которым виднелась белоснежная сорочка и клетчатый шейный платок.

— Я слышал, ты бросил играть, Тиль. Слухи не врут? — сказал он мне вместо приветствия, даже не потрудившись встать с кресла.

— Не врут.

— Похвально. — Родственник одобрительно кивнул. — Садись. Не стой на пороге. Ты не частый гость в моем доме. Что-то случилось?

Я какое-то время рассматривал серебристо-рыжую лисью морду, острые зубы, большие уши и алые глаза чистокровного лучэра. Дядю называют Лисом не только за его хитрость, мудрость и изворотливость. Его Облик — лис, и он пребывает в нем большую часть своей сознательной жизни. Лично я с трудом вспомню, как он выглядит на самом деле. За всю жизнь в «костюме» лучэра я видел его от силы раз пять.

Меня нисколько не смущало разговаривать с большим лисом, облаченным в человеческую одежду и курящим трубку, но отец рассказывал, что многие чувствовали себя неловко, словно с ними вдруг заговорил рояль или же сгоревшая душа.

— Много чего случилось. И я пришел просить твоей помощи.

Он прикрыл глаза. Затем, помолчав, снова поднял веки:

— Долго же ты шел ко мне. Я слышал, что ты влез в очередные неприятности и тебя обвиняли в убийстве скваген-жольцской мрази… как его там… Грея. Хорошо, что на этот раз эр'Хазеппа придержал своих тупоумных работничков. Налить тебе виски?

— Благодарю, не сегодня.

Он мелко рассмеялся, потер руки:

— Ты сильно изменился. Наверное, многие говорят об этом теперь?

— Да. — Я, зная его характер, ждал, когда он сам заговорит о том, что меня привело сюда.

— И неудивительно. Стал выдержаннее. Жестче. Ты прошлый никогда бы не довел никакого дела до конца и уж тем более не нашел бы пророка, которого обыскались и синие, и серые, и алые.

Мне оставалось лишь в который раз подивиться его осведомленности. Пусть дядюшка давно уже не глава Палаты Семи, но с его мнением до сих пор еще считаются в определенных кругах и не гнушаются делиться интересными новостями.

— С тобой пришла юная леди. Представишь меня ей?

— Она низшая. — Я сразу расставил точки, чтобы исключить возможное непонимание и не слишком благожелательное отношение.

— Меня подобной характеристикой давно уже не удивишь.

Я пригласил Бэсс войти, представил их друг другу. Рыжеволосая не показала вида, что удивлена необычной внешностью моего родича. Тот встал, подошел к ней, и мне показалось, что он хочет взять ее за подбородок, чтобы лучше рассмотреть лицо.

Бэсс сделала шаг назад и посмотрела на Лиса с плохо скрываемым вызовом. Тот усмехнулся и с каким-то странным выражением сказал:

— Кто бы мог подумать, что память крови настолько сильна, девочка. Крадущая детей — твоя мать?

— Да.

— Так я и подозревал. Присаживайся в свободное кресло. Налить тебе что-нибудь выпить? Тиль! Не подходи к окну!

Старик всегда очень нервничает, когда я начинаю проявлять излишнее любопытство. Он считает, что стоит мне высунуть нос в окно, так меня сразу же сцапает если не Всеединый, то какая-нибудь сгоревшая душа.

Хотя на пустой круглой площади, окруженной домами с забитыми окнами и заколоченными дверями, никогда никого нет и всегда царит ночь.

— Там появился обелиск, — озадаченно сказал я.

— Он уже лет десять как поставлен, — проворчал Старый Лис.

— Кем поставлен?

— Не имею ни малейшего понятия. Хотите выпить, юная леди?

— Нет. Спасибо. С вашего позволения, я подожду Тиля в приемной.

— Как вам угодно. — Его нисколько не удивил ее отказ. — Было приятно увидеть вас, юная леди.

Она сухо попрощалась и вышла, плотно притворив за собой дверь.

— Скромная девушка, несмотря на то что низшая, — сказал дядя, хотя я видел по глазам, что его мысли сейчас блуждают очень далеко отсюда. — Кто она тебе, Тиль?

— Хороший друг.

— Друг… — Он посмаковал это слово и начал чистить трубку. — Хорошо. Пусть так и остается. Дружба с низшей — это не так уж и плохо. Впрочем, я отвлекся от главного. Рассказывай.

Мне потребовалось больше часа, чтобы он узнал историю, начавшуюся с момента «Девятого скорого». Он сидел с закрытыми глазами, словно спал, но его выдавали лисьи уши, ловившие каждое мое слово.

Когда я завершил рассказ, за распахнутым окном все так же властвовала бесконечная ночь.

— Начнем с самого элементарного, — не открывая глаз, протянул дядюшка и усмехнулся: — Если все затеяно ради той девчонки, которая так вскружила тебе голову, то… тебе следует ждать, а не нестись вперед сломя голову. Раз ты ей нужен — она придет.

— Все гораздо сложнее, — раздельно произнес я. — За эти недели многое изменилось. Эрин оказалась лишь маленьким звеном в этой истории. Она связана с Носящими красные колпаки, те с пророком, а пророк с Ночным Мясником. Убит мой друг, и я хочу докопаться до истины.

— В одиночку? — Он презрительно клацнул зубами. — Ты вообще считаешь разумным утаивать важную информацию от Скваген-жольца?

— В тебе говорит чэр, долго работавший на правительство.

— Я и был этим правительством! И знаю, о чем говорю.

— Представь себе, шесть недавних лет заставили меня относиться к Скваген-жольцу в гораздо более пренебрежительном ключе, чем раньше.

— Среди них есть нормальные и честные сотрудники.

— Охотно верю. Но, к сожалению, мне они как-то не попадались. Впрочем, ты прав, — не стал спорить я. — Поговорю с кем-нибудь из жандармов. Как только уйду от тебя. Обещаю.

— Нет уж! Нет! — Он встал, взметнув хвостом воздух. — Ты хотя бы представляешь, что сейчас происходит в городе?! После убийства эр'Дви началась настоящая охота на ведьм. Идут повальные аресты. Мои источники говорят, что «Сел и Вышел» уже трещит по швам. Князь дал серым карт-бланш, и они имеют право проверять и задерживать всех, даже благородных. У тебя будет масса неприятностей. Так что теперь не дергайся. Я знаю, кому и что сказать. Передам твою историю. Ладно! Ладно! Про эту Эрин говорить ничего не буду, раз ты так хочешь. Вряд ли она поможет поймать Ночного Мясника.

Я не стал указывать ему на противоречие, когда он только что, не больше минуты назад, пенял мне, что я не бегу с новостями к жандармам, и тут же предупреждает, чтобы я этого не делал.

— Кто говорит о Ночном Мяснике? — Мне вдруг почудилось, что я слышу доносящееся с улицы пение, и, внезапно почувствовав себя неуютно, я постарался больше не смотреть в окно. — Эрин способна помочь лишь с Носящими красные колпаки.

Дядюшка желчно рассмеялся:

— Держи карман шире! Иногда мне начинает казаться, что мой племянник идиот.

Я почувствовал, как Анхель мгновенно взбеленилась, но я, зная характер родственника, даже и ухом не повел:

— Спасибо за откровенность.

Он кивнул, принимая благодарность как данность:

— Впрочем, чего с тебя взять? Ты столько лет был оторван от мира, многое пропустил. Политикой интересуешься мало, а тем, что политика скрывает, еще меньше. Все новости узнаешь, как я понимаю, из этих газетенок, которым нельзя верить так же, как скангерам из помойки. Мое мнение насчет Носящих красные колпаки очень простое — серые жандармы ловят призрака, который давным-давно развеялся по ветру.

Я нахмурился:

— Что ты хочешь сказать?

— То же самое, что сказал эр'Хазеппе и другим чэрам, хоть они и не пожелали слушать выжившего из ума старика. Ты знаешь историю Колпаков? Те цели, которые они преследуют?

— В общих чертах.

— Они собрались из лучэров. В противовес Свидетелям крови Багряной леди. Но не для того, чтобы с ней бороться. Нет. Преследовать противоположные интересы. Багряная леди хочет если не уничтожения нашего народа, то хотя бы равенства, хотя куда уж больше! И так все равны!

— О равенстве я слышу впервые. Проповедники секты, прежде чем их успевают заткнуть, орут о том, что лучэры поработили всех остальных, что мы — отродье тьмы и нас следует утопить в море.

Он согласно кивнул:

— Носящие красные колпаки видят проблему несколько иначе. Мы, лучэры, — избраны Всеединым и должны нести праведность, закон и порядок в массы. Осчастливить более темные народы, даже если они сами не понимают своего счастья.

— Мне казалось, что у этой секты куда более примитивные цели — укрепить власть лучэров, а всех остальных бросить в навозную яму, — возразил я ему.

— Это эволюция их стремлений. Но первоначально об этом не думалось. Или не афишировалось для общественности. Но довольно быстро, меньше чем за полгода, Носящие красные колпаки пришли к подобным мыслям. Раньше их еще худо-бедно терпели, но после смены курса политических взглядов тут же объявили запрещенными и взяли под плотный контроль со стороны Скваген-жольца. Туда много кто попал, хотя секта никогда не превышала тридцати — сорока членов. В основном в ней находились лучэры, считающие другие народы менее важными для исторической действительности.

— Мне говорили, что среди них оказалось какое-то количество молодежи. Студенчества. В том числе и из уважаемых фамилий.

— Верно. Поэтому на секту какое-то время смотрели закрыв глаза. Дети перебесятся и успокоятся, считали некоторые. Так и случилось, кстати говоря. Самые умные, поняв, что игры закончились и дело пахнет серьезной кровью, быстренько ушли из Колпаков. Еще какую-то часть вытащили за шкирку родители. Из серьезных и влиятельных чэров, которые тоже сочувствовали этой организации, почти все разбежались. Одно дело думать и, в крайнем случае, говорить. Совсем другое — перешагивать черту закона. Остались лишь самые безнадежные, идейные и ненормальные. Не побоюсь этого слова — отбросы нашего племени. Они-то и устроили заваруху, после которой обыватели узнали, что есть такая секта — Носящие красные колпаки. До этого о подобной организации слышали лишь осведомленные господа из серого отдела, и она ничем не выделялась из двух десятков других.

Дядюшка потянул носом осенний воздух и, поколебавшись, закрыл окно.

— Обновленные Колпаки решили, что разговорами, лозунгами и мазаньем стен мало чего добьешься. Чтобы испугать Иных — требуется перейти к решительным действиям. Устроить показательный террор. Далее последовал взрыв на Центральном вокзале, попытка захватить цеппелин, несколько убийств в районах Иных, в том числе и уважаемых членов общества, находящихся на службе в городской управе, а также армии. Довольно быстро эти кровожадные господа оказались загнаны в глубокое подполье и внезапно прозрели. До них наконец-то дошло, что власть в лице благородных чэров совсем не рада происходящему. Что она не поддерживает их, а лучэры не выходят на улицу с оружием и не пытаются утопить младшие народы в крови. Их следующим умозаключением было желание уничтожить предателей крови. И вот тогда Носящие красные колпаки перестали существовать.

— Я помню. Их перебили. Как считалось, всех до единого.

Стэфан одобрительно пробурчал что-то. Он тогда очень интересовался этой историей.

— Так и есть. Реверансы остались в прошлом. Серый отдел сработал грамотно и абсолютно безжалостно. Облавы прошли по всему городу. Уничтожили несколько боевых ячеек, в том числе и командиров, провели аресты, посадили под замок сочувствующих, еще нескольких, самых безобидных, отправили на рудники. Еще раз хочу обратить твое внимание — Носящих красные колпаки раскатали в лепешку, и от них осталась только память.

Он посмотрел на меня, ожидая, когда я переварю информацию, но я продолжал молчать, давая ему завершить историю. Старый Лис тяжело вздохнул и сказал:

— Скваген-жольцу запудрили мозги. Я видел доклад, который лег на стол Князю какое-то время назад. Секты больше не существует.

— Они считают, что руководители уцелели и сформировали новую боевую ячейку.

— Все так считают, — проворчал он. — Кроме меня.

— На это есть причины?

— Знаешь, кто был главой Носящих колпаки, когда они только собрались? Чэра Фиона эр'Бархен.

Я удивленно присвистнул.

— Но она достаточно быстро поняла, что не может управлять теми, кто настроен действительно решительно. Ей хватило ума догадаться, что еще немного, и паровоз, который она создала, переедет ее. Поэтому эр'Бархен пошла сразу к Князю, объяснила, что преследовала лишь интересы нашего народа и не желала, чтобы пострадал хоть кто-то. — Дядюшка внезапно сменил Облик, став седовласым широкоплечим мужчиной, лицо которого густо заросло бородой. — Она всегда была скользкой и изворотливой змеей. Ей удалось оправдаться и даже сохранить своей пост в Палате Семи, хотя в Академии Доблести Фиона власть потеряла, и ей пришлось уйти на вторые роли. Важно другое — она рассказала эр'Дви обо всех, кто состоял в Колпаках после того, как они встали на путь террора. Слышишь, Тиль? Обо всех. Поэтому я и уверен, что серому отделу удалось уничтожить Носящих красные колпаки.

— Но ведь эр'Дви не наивный мальчик. Он должен был знать то же самое, что и ты. И в то же время считал, что часть преступников выжила. Он сам мне говорил об этом.

— Не спорю. Но вспомни вот о чем. Те, кто напал на тебя. Те, кто убил пророка. Те, кто пришел в твой дом. Те, кто пытался похитить эту девчонку. Среди них были лучэры?

— Нет. Только люди.

— Так я и думал… Носящие красные колпаки защищали интересы лучэров и целиком и полностью состояли из лучэров. Никаких людей, мяурров или же фиосс. Разумеется, это закрытая информация и в газетах ты ее никогда не найдешь. Правительство не желает, чтобы обыватели знали, что среди благородных чэров тоже есть свои отщепенцы и не согласные с действием правительства.

— Они могли изменить правила, если никого не осталось, — высказал я предположение.

— Не могли. Это не подходило под их доктрину консерваторов и борцов за чистую кровь. Только не люди. Для них это самые ненадежные и нестабильные союзники. Я хочу лишь сказать, что старые Носящие красные колпаки мертвы, а эти, новые, прикрылись грозным именем, чтобы многие, например, такие, как ты, не искали первопричину их делишек.

— Считаешь, что серый отдел Скваген-жольца этого не знает? — с иронией вопросил я.

— Отчего же не знает? Они ведь не дураки. Но не понимаю, почему эр'Дви должен был тебе что-то рассказывать. Особенно если это касается истинных дел в городе. Ведь ты тоже был с ним не совсем откровенен. История о выживших членах террористической организации показалась ему более правильной, чем истина.

— А истина в чем?

Он посмотрел на меня тяжелым, пронизывающим взглядом:

— Истина в том, племянник, что эр'Дви мертв, в Рапгаре происходит непонятно что, Ночной Мясник на улице, какие-то ублюдки в натянутых на лицо красных масках ищут какую-то девчонку, которая была секретарем у какого-то чиновника и украла у него какой-то очень ценный предмет.

Я ничего не рассказал ему про платок, считая, что это лишь моя тайна. Моя и Эрин.

— То есть ты признаешь, что не знаешь, что творится?

— Какой ты догадливый, — проворчал он. — Я знаю, что в последнее время серый отдел стоит на ушах, пытаясь разгадать то ли заговор, то ли грядущий теракт. Но это все, что мне известно. Я давно уже не в Палате Семи, и такую информацию мне не считают нужным сообщать. Просто помни: если ты глубоко залезешь в болото, то можешь и не вылезти. И, разумеется, не ищи Красных колпаков, чтобы обнаружить девчонку. Их нет.

Старый Лис взглянул на часы, достал бумагу и взялся за перо:

— Накидаю записку для Скваген-жольца, пока мы разговариваем. Пусть поднимут информацию по сумасшедшим, живущим в городе. Давай пока вернемся к случившемуся с тобой. Ты изначально неправильно начал поиск. Господа с пистолетами и красными тряпками на морде — мелкая шушера. Обычные граждане, которых не отличить в толпе. Следует бить по магу. Изначальных волшебников не так много, как обывателей. Я говорил с эр'Хазеппой, они проверили Академию Доблести, но ничего не смогли найти. Следовательно, одно из двух. Либо этого парня давно считали мертвым, либо ищут не там, где нужно. Скваген-жольц сейчас трясет всех, кто хоть как-то связан в Рапгаре с волшебством. Даже шарлатанов. Но пока безуспешно.

— Меня не интересует маг, дядя. Да и Красные колпаки по большему счету тоже. Я пришел из-за Безумного уголька. Ты что-нибудь знаешь об этом пожаре?

— То же, что и все. Пожар случился ночью, здание было старым, огонь начал распространяться по перекрытиям. Когда все очнулись, клиника была охвачена пламенем. Куча трупов. Мало кого удалось опознать. Конец истории.

— Но ты же был в совете попечителей!

— И что?! — фыркнул он. — Я давал деньги на благотворительность, чтобы получить скидку по налогам. Иногда приходил на собрания, где опять же давал деньги. Я не лез в управление больницей и, когда она сгорела, извини за цинизм, стал помогать университету Маркальштука.

— Ты же учился в Кульштассе!

— И что с того? Нынешний ректор большой идиот, и улучшать его финансирование не в моих интересах!

— Сколько умалишенных выжило при пожаре?

— Немного. Почти всех переловили жандармы в течение первой половины дня после побега. Это было не очень сложно с учетом того, что больные носились по Рапгару в пижамах. — Он рассмеялся и добавил: — Твоя идея о пророке и Ночном Мяснике, которые сидели в одной камере, имеет право на жизнь. Скажу даже больше — она хороша. Но подтвердить или опровергнуть ее я не в силах. Огонь, знаешь ли, безжалостен. Кроме пациентов и врачей сгорела вся документация. Извини, что я ничем не могу тебе помочь.

Я чувствовал глубокое разочарование, но докучал ему вопросами еще минут десять, прежде чем окончательно сдался. Он вновь принял Облик и, небывалый случай, отправился меня провожать, аргументировав это тем, что не желает, чтобы мы ошиблись дверью и вышли вместо улицы на площадь.

Бэсс терпеливо дожидалась нас в приемной с книжкой в руке, взятой с ближайшей полки. Дядя, который терпеть не может, когда без разрешения трогают его вещи, а особенно книги, на этот раз удивительным образом промолчал.

Старый Лис повел нас совсем иной дорогой, через светлые, чистые комнаты, в которых едва уловимо пахло свечами и в многочисленных цветочных горшках росло множество комнатных растений. На обеденном столе, придавленная по краям бронзовыми подсвечниками, лежала карта города. В нее были воткнуты алые булавки.

— Это что? — полюбопытствовал я.

Он проследил за моим взглядом, неловко улыбнулся:

— Деяния Ночного Мясника. Теория вероятностей тропаелл в действии. Отмечаю места, где произошли убийства, и пытаюсь угадать, где произойдет следующее. В клубе «Шесть четверок», который ты теперь так успешно игнорируешь, этим занимается большинство членов. Уже давно делаются крупные ставки.

Я поморщился. Как это похоже на наше высшее общество — играть на крови и считать, что их-то это никак не коснется.

Глава 22. КНЯЗЬ И НАЧАЛЬНИК.

— Ты узнал все, что хотел? — спросила меня Бэсс, когда мы уже подходили к мосту через канал.

— Нет. К сожалению, нет.

— Жаль. И что теперь?

— Поедем домой.

Она кивнула и поинтересовалась:

— Тебя не напрягает, что я живу в твоем доме?

— Мне приятно, что ты моя гостья. — Я нисколько не кривил душой.

Мне досталась обворожительная улыбка, которую не портили даже острые зубки.

— Чаще всего я жила у Данте.

— Правда? — изумился я. — Раньше никогда там тебя не видел.

Она скорчила рожицу:

— Он не считал нужным нас знакомить. У меня там есть своя комната. И я снимаю квартиру на острове Легионеров. Как ты понимаешь, меня не слишком-то тянет возвращаться в Город-куда-не-войти-не-выйти.

Я лишь сочувственно цокнул языком. Жить в царстве Тьмы, по-иному это место и не назовешь, менее приятно, чем в цивилизованном городе.

— Ты часто туда возвращаешься?

Она нахмурила рыжие брови, поправила черные очки на носу:

— Не чаще одного раза в месяц. Просто отмечаюсь у властей, поливаю кактус, приношу некоторое количество вещей отсюда нуждающимся и почти сразу же ухожу. Ты бывал у нас?

— Да. И не единожды. У меня там были раньше… знакомые.

Бэсс поняла, что я не очень расположен общаться на эту тему, и с интересом изучила большую афишу, приклеенную на стену ближайшего здания. Ее текст гласил о скорой премьере новой пьесы Арчибальда.

Направляясь к трамвайной остановке, мы оказались на довольно оживленной улице Небес, кардинально отличающейся от той, что была в Темном уголке. Мимо нас прошли две прилично одетые чэры с зонтами, хотя ни дождя, ни тем более яркого солнца над Рапгаром не было.

Я поприветствован их, сняв шляпу, они вежливо кивнули и ожгли Бэсс презрительными и в то же время ошеломленными взглядами.

Девушка рассмеялась:

— Курицы не могут понять, что связывает такого чэра, как ты, с какой-то уличной девкой.

— Ты не выглядишь уличной левкой.

— Для тебя. Но не для дам из высшего света. Посмотри на меня. Прическа сделана не по правилам, никто из них не осмелится собрать волосы в два хвоста. А одежда? Моя юбка слишком вызывающа, потому что короче установленной нормы почти на две ладони. «У истинной леди не должно быть видно щиколоток», — язвительно процитировала она кого-то.

— Тебя это беспокоит?

— Меня?! Ну уж нет! Иначе бы я соответствовала нормам общества, которое никогда не пустит меня даже на порог. Носить в повседневной жизни этот ужасный корсаж, быть скованной им, словно сотней правил и законов? Брр! Я привыкла быть пластичной, подвижной и легкой. Мне далеко до консерватизма, порой встречающегося в вашей кастовой системе. Тиль. Рыжая Бэсс предпочитает свободу. Вот как эта кошка.

Уже почти минуту рядом с нами, не приближаясь, но и не удаляясь, бежала тощая серая кошка с ясными, чуть зеленоватыми глазами.

— Она — настоящая женщина нашего времени, — улыбнулась девушка, и я пожалел, что не вижу ее глаз за темными стеклами очков. — Свободна от условностей, правил и мужчин.

Девушка оглянулась, смотря вслед удаляющимся дамам:

— Знаешь, я, наверное, не права, но жалею их. Они потеряли легкость жизни. Нет. Не из-за корсажей, длинных юбок и сложных причесок. А из-за той дистанции, на которой им всегда приходится находиться от мужчин, сдерживая свое стремление быть настоящей женщиной.

Грохоча колесами, под песнь маленького народна, с удобством расположившегося на крыше, подполз массивный трамвай. Оказавшись внутри, мы расположились на втором этаже, и я спросил:

— В чем выражается твое стремление быть настоящей женщиной?

— Всего лишь оставаться самой собой, несмотря на ситуацию. Если любишь кого-то — люби и забудь об условностях, которые тебе пытаются навязать окружающие. Считаешь кого-то врагом? Борись с ним в открытую! Эти вечно каменно-вежливые лица, не меняющиеся никогда и ни за что, даже в постели, даже во сне, навевают лишь смертную скуку и жалость. Мы запираем разум и эмоции, и, поверь, не всегда это хорошо.

У нее были свои мысли на любой счет Возможно, спорные, но всегда интересные. Мы проболтали с Бэсс всю дорогу, и низшая, которая внезапно и к моему удивлению стала моим другом, на время заставила меня забыть о тех горестях и проблемах, что преследовали меня несколько последних недель.

Когда трамвай уже подъезжал к нашей остановке в Олле, мы заговорили о танцах.

— Даже здесь натыкаешься на множество правил, Тиль. Жестких условностей, которые сжали нас в крепкие тиски. Танцы разучиваются с самого детства. Одни и те же движения, повторяемые до бесконечности, одно и то же расстояние между партнерами. Мужчина не смеет прикоснуться к женщине, хотя хочет этого. Женщина не может обнять мужчину, хоть и мечтает об этом. Танцоры почти не смотрят друг другу в глаза, почти не касаются друг друга. Танцевать без перчаток — это уже вызов обществу и потеря репутации.

— Ну многие считают, что свои эмоции можно выражать и другими способами.

Она фыркнула:

— Просто эти многие боятся уравнять женщину в правах с собой. Дать ей волю мыслить, ощущать и быть ответственной за свою собственную судьбу. Вести в танце наравне с мужчиной. Поверь, мы это умеем делать не хуже вас.

Я улыбнулся, соглашаясь, и поддел ее:

— Что думает Данте обо всем этом?

— Смеется. Но чаще говорит, что я права. Рапгар похож на древнее чудовище. Неповоротливое и с трудом принимающее все новое. Уже полгода как в Жвилья появились эти новомодные танцы — лисий танец и быстрый шаг [37], но у нас они до сих пор считаются верхом неприличия за нарушение дистанции между мужчиной и женщиной. Максимум, что считается приличным, так это вальс, да и то столь консервативный, что хочется умереть.

— Любишь танцевать?

— Говорят, моя мать неплохо танцует. Наверное, мне передалось это от нее. Наша остановка?

— Да.

Мы вышли из трамвая и пешком прошли квартал до моего дома. Я с удивлением посмотрел на большую карету, запряженную четверткой лошадей, стоявшую у дороги напротив особняка.

— Ждешь гостей? — поинтересовалась Бэсс.

— Нет.

Крючконосый профиль чэры эр'Тавии виднелся в окне дома напротив. Старуха, в отличие от меня, точно знала, кто приехал.

Дверь распахнул взволнованный Бласетт:

— Чэр. К вам люди от… Князя.

— Надеюсь, они не скучают? — Я остался безучастен к новости.

— Они пьют чай.

— Чэра Алисия?

— Я рекомендовал ей не покидать своей комнаты, пока чужие в доме.

— Великолепно. Бэсс…

— Подожду в библиотеке. — Она поняла все без лишних слов и. шурша юбкой, скрылась.

— В чем дело? — заволновался Стэфан, да так, что сразу охрип. — Что им нужно?

Анхель предложила вышвырнуть незваных гостей, но я успокоил амнисов, попросив не паниковать раньше времени.

Два господина, лишь один из которых был человеком, дожидались в гостиной. Они встали, приветствуя меня, и черноглазый лучэр сказал:

— Чэр эр'Картиа, нам поручено передать вам письмо. Он протянул узкий, чуть желтоватый конверт. На печати.

Был изображен герб правящей династии — цапля в корявом многоугольнике. Я достал Анхель, уже принявшую форму ножа для бумаг, вскрыл конверт, развернул дорогую бумагу и прочитал всего лишь три строки:

«Любезный чэр эр'Картиа.

Жду вас сегодня.

Князь».

Вот и все. Ни объяснения причин, ни вопросов, удобно ли мне это. Князь ждет, а когда такое происходит, ему не принято отказывать.

— Вам требуется время, чтобы собраться? — спросил чэр, имени которого я так и не узнал.

— Нет. Не будем задерживать Владыку.

В княжеском дворце, расположенном в южной части Небес, я бывал несколько раз на ежегодных балах, устраиваемых для уважаемых жителей Рапгара и высокородных чэров. Но в этой части дворца я никогда не был. Центральное здание, так напоминающее огромную еловую шишку, осталось позади, мы вошли в северное крыло, где я пережил обычную процедуру проверки, сдал амнисов и получил в награду за это браслет, блокирующий мой Облик и Атрибут.

Череда коридоров и залов в другое время могла бы поразить меня своим великолепием. Это была старая часть дворца, отстроенная еще с помощью амнисов. Но сейчас я думал лишь о том, в чем причина столь странного приглашения, и с некоторой озабоченностью смотрел на лица проходивших мимо меня людей и лучэров. Эмоции у мужчин были одинаковыми — тревога и решительность. На лицах немногочисленных женщин я видел испуг.

Меня провели в большую, украшенную изящной лепниной приемную, где вдоль стен стояли удобные диваны. На одном из них страдал от ожидания лохматый ка-га с бирюзовой лентой через плечо, на которой висела куча медалей и знаков отличия его народа. Судя по всему, он входил в славный род мануфактурщиков, контролирующих процентов сорок территории Дымка.

Ка-га покосился на меня, перестал болтать короткими ножками и нахохлился. Минут через пятнадцать к нему подошел один из младших секретарей и предложил следовать за ним.

Я предполагал, что ждать придется долго, так что не стал нервничать и с безучастным видом принялся наблюдать за тем, как в многочисленные двери входят и выходят люди и нелюди. Еще через полчаса один из посетителей узнал меня и окликнул.

Это был дальний родственник Катарины, в былые годы мы играли с ним в вист в паре, и в общем-то он этими играми остался доволен, заработав достаточно денег, чтобы заплатить за офицерский чин. Сейчас мой партнер по висту служил в каком-то артиллерийском полку на юге страны и, насколько я помню, по словам Кат, пытался выбить себе разрешение на перевод в одну из колоний.

Мы поприветствовали друг друга, и он поспешил поделиться радостью:

— Переводят. На Кирус!

Я сдержанно поздравил его, и военный, присев рядом, сказал:

— Весь полк. Думаю, окажемся на передовой.

— Собираетесь воевать?

— Вся страна собирается. Утром пришла военная сводка, ее уже отправили в газеты, так что никакого секрета в этом нет. Война началась!

— Плохо.

Он посмотрел на меня с жалостью, но с энтузиазом продолжил:

— А что оставалось делать Рапгару после того, как Малозан бросил вызов?! Князь подписал указ, Палата Семи его единогласно одобрила.

— Что такого совершил Малозан?

Его улыбка тут же растеряла всякую радость:

— Наш Второй флот уничтожен. Малозанские выродки поймали их в проливе Ардэк. Поставили орудия на берегу, выход перекрыли минными полями, а в тыл ударили вражеские корабли, которые проморгала наша разведка. Береговые батареи стреляли в упор и почти сразу же уничтожили мостик «Чэры Марии-Александры» вместе с адмиралом эр'Таньей. В проливе не было возможности маневрировать, первая и вторая эскадра оказались в ловушке. Те, кто не ушел на дно, сгорели. Третья эскадра смогла организованно отойти под обстрелом и попыталась прорваться, но попала на мины. Их флагман — новейший броненосец «Пламя» — погрузился в воду меньше чем за минуту. «Светлячок» и два легких крейсера прикрывали отход миноносного и третьего броненосного отряда. Через час тяжелого боя «Светлячок» пришлось затопить. И только одному из крейсеров удалось уйти.

— Сколько мы потеряли? — глухо спросил я.

— Двадцать три корабля потоплено. Больше пяти тысяч погибших, почти семь тысяч взяты в плен. Берега Кируса остались без надежной защиты, и Малозан начал перебрасывать войска на северную часть острова. Вот такие неутешительные новости, мой друг. Ну мне пора. Вечером грузимся в эшелоны. Будем живы — увидимся.

Мы попрощались, и он ушел.

Малозан, выжидавший все это время, нанес сокрушительный удар не только по нашей армии, но и по престижу страны. Князь не мог такое проглотить. То, о чем многие лишь говорили, то, во что многие не верили, — случилось. Страна впервые за последние тридцать лет вступила в крупномасштабную войну.

Появился один из старших секретарей в парадной ливрее и пригласил меня следовать за ним. Через одну из дверей мы прошли в зал со стеклянным, похожим на чешую потолком. Он был затоплен светом и полон отражений. Теперь по пути нам часто встречались караулы гвардейцев в алых мундирах и приплюснутых фуражках.

В одном из коридоров я столкнулся с двумя пиклями, которые, как видно, возвращались с аудиенции. Эти высокие невыразительные создания, несмотря на то что ходили на двух ногах, очень напоминали черепах. Вытянутые лица, роговые клювы, темные, ничего не выражающие глаза, морщинистые шеи. Их округлые тела скрывали пепельные плащи из плотной, похожей на струящуюся воду ткани, но все прекрасно знали, что под ними находится полупрозрачный черепаший панцирь, который сияет и пульсирует, когда эти существа начинают вырабатывать в себе электричество. Правая рука пикли очень похожа на человеческую, зато левая является клешней, которой позавидовали бы все морские омары. Эта штука без проблем режет листовую сталь, словно бумагу.

Они прошли мимо, даже не взглянув на нас, а секретарь что-то сказал гвардейцам возле дверей. Один из них, в чине лейтенанта, внимательно изучил браслет на моем запястье и сказал вежливо, но непреклонно:

— Нам придется обыскать вас, чэр.

— Делайте то, что нужно, офицер.

Человек благодарно кивнул, толкнул двери в зал, где под полом гудели генераторы, а на дальней стороне стоял еще один гвардейский пост возле установки метателя пуль.

Меня провели через сияющую желтым рамку, знакомую мне после посещения Скваген-жольца, затем поводили над одеждой каким-то неприятно гудящим жезлом и, когда с формальностями было покончено, разрешили пройти в святая святых — жилое крыло дворцового комплекса.

Здесь, среди прекрасных античных статуй, застыла большая хаплопелма, на боку которой был нарисован герб гвардии. Эдакое лохматое кобальтовое чудовище, забравшееся в храм искусства и уснувшее, поразившись красотой этого места. Впрочем, впечатление, что гвардеец спит, оказалось крайне обманчивым. Когда я проходил мимо, ее хелицеры едва заметно шевельнулись.

Секретарь провел меня в следующее помещение и оставил одного, сказав:

— Подождите, пожалуйста, чэр. Вас позовут.

Я протомился еще минут сорок, слоняясь без дела в белоснежных покоях, стены которых были украшены древними географическими картами, а на полу стояла на аметистовой подставке статуя шестирукого божка, привезенная из Магара. Здесь же висели красивые картины, иллюстрирующие природу наших колоний — начиная от бесконечных травяных прерий Еронии и заканчивая белоснежными острозубыми хребтами магарских гор.

Было видно, что эти помещения жилые — стеклянные двери выводили в уютный осенний сад, но за все время, что я здесь находился, никто не появился. На улице между тем по-смурнело, и по стеклу поползли дождевые капли.

Дверь распахнулась, в зал вошла высокая, стройная, молодая женщина. У нее были великолепные белоснежные волосы, собранные в сложную, но вместе с тем очаровательную прическу. Длинные юбки едва слышно шелестели, пока она шла к окну. Девушка прислонилась лбом к холодному стеклу и стояла так, не двигаясь, примерно минуту.

Меня она не заметила, так как я находился в противоположной стороне покоев, рядом с большим штурвалом от старого парусного линкора прошлого Князя. Я, испытывая некоторую неловкость, едва слышно кашлянул, дав о себе знать.

Она вздрогнула, отпрянула от окна и, резко повернувшись, взглянула на меня. У нее, как и у ее отца, были алые глаза. Мы смотрели друг на друга меньше секунды, ее лицо вспыхнуло, и женщина, сама того не желая, подняла руку и коснулась висящего на шее кораллового ожерелья.

Того самого, которое я пообещал в своей прошлой жизни подарить Клариссе и с которого начались все мои неприятности.

Ее губы шевельнулись, но не произнесли слов. В следущее мгновение она отвернулась и с идеально прямой спиной направилась прочь. Но когда женщина коснулась ручки двери, она остановилась и почти десять секунд стояла не шевелясь, словно что-то решая для себя. И вот уже она идет ко мне.

Не знаю, как описать те чувства, что бушевали в моей душе в ту минуту. И удивление, и печаль, и сильная неловкость, и… даже страх. Страх услышать то, что, казалось бы, я уже давно пережил.

— Чэр эр'Картиа. — Голос у нее был надломленный, но взгляд она не отвела.

— Княжна. — Я поклонился. — Рад видеть вас в добром здравии.

Женщина нетерпеливо кивнула, принимая мои слова, и прошептала:

— Чэр эр'Картиа, мне важно сказать вам… Я… — Она глубоко вздохнула и, набравшись сил, произнесла:

— Я хочу извиниться перед вами за то, что плюнула вам в лицо в зале суда. Я была неправа.

Моя щека дернулась, но я ответил ей со всей возможной мягкостью:

— Поверьте, Княжна, плевок в лицо — это самая малая из всех неприятностей, что случились со мной. Я давно уже о нем забыл и не держу на вас зла. Вам незачем просить у меня прощения.

— Я верю, что вы не виноваты в смерти моего мужа, и мне… мне так жаль, что с вами это произошло! Если бы я только могла все исправить, повернуть время вспять и не просить отца, чтобы он…

Княжна осеклась, посмотрела на меня с испугом, отвернулась, чтобы я не видел ее лица:

— Извините, чэр. Мне… мне надо идти.

Она почти выбежала из зала, даже не закрыв за собой дверь, а я с колотящимся сердцем подошел к окну и повторил то, что несколько минут назад делала младшая дочь Князя — прислонился лбом к холодному стеклу, по которому с той стороны стекали дождевые капли.

— Чэр эр'Картиа. — За мной пришел упитанный зеленоглазый чэр в мундире тайного советника по вопросам безопасности. — Князь готов вас принять. Поспешим.

По дороге я обратил внимание на герб, висящий на стене. Точнее, на его девиз: «То, что мы делаем для себя, умрет вместе с нами. То, что мы делаем для других, останется на века».

Эти слова приписывают Всеединому, хотя лично я сомневаюсь, что существо, создавшее всех нас, думало именно так, иначе бы мы получились гораздо лучше, чем есть на самом деле.

— Вы, разумеется, уже в курсе возникшей ситуации. Помните, что у Князя много дел, и не задерживайте его лишними вопросами, — поучал меня по дороге надменный советник.

Оставалось лишь пожалеть, что у меня нет трости, которой было бы очень приятно стукнуть по блестящему затылку этого господина.

В комнате, куда меня привели, оказалось сильно накурено и находились высшие военные чины.

— Адмиралтейство, доклад мне на стол через час. Остальные свободны до вечера, — прогремел Князь, и военные, встав со своих мест, гаркнули по привычному ритуалу:

— Князья не умирают!

Это уж точно. Князья не умирают. Мужчины этого рода — ближайшие потомки Всеединого из ныне существующих семей лучэров. И унаследовали некоторые особенности своего предка. Например, воскресать после смерти.

Они восстают из могил, как и митмакемы, ничего не помня о прошлой жизни, с той лишь разницей, что с воскресшим Князем нежелательно встречаться на узкой тропинке, так как ничем хорошим подобная встреча закончиться не может. Ибо они перерождаются в нечто иное, гораздо более близкое к истинной сущности Всеединого и его первых детей — сгоревших душ. Пребывая в вечном Облике, эти создания уничтожают все на своем пути, и о тех бедствиях, что они причинили миру в далеком прошлом, слагают темные легенды.

Чтобы такого не произошло в настоящем и то, что когда-то было Князем, не вырвалось на волю, создали Княжеские усыпальницы, двери которых надежно запечатывают. Иностранцам, когда они узнают, как реально обстоят дела, всегда очень странно, что у нас такие правители и мы их терпим. Но Рапгар не был бы Рапгаром, если бы им не управлял Князь. Это понимают все, даже самые революционно настроенные личности, а то, что случается с правителями после их смерти, давно никого не беспокоит. Когда тысячу лет живешь на пороховой бочке, как-то начинаешь забывать, что она еще может взорваться.

Офицеры расходились. Один из них, полковник мяурр, которого я видел на приеме у Катарины, приветливо мне кивнул. Вместе с военными ушел и мой провожатый, и я остался один на один с Князем.

Несмотря на триста лет бесконечно долгой жизни, ему можно было дать от силы сорок пять. Высокий, широкоплечий, подтянутый и сосредоточенный. Ничто, даже глаза, не указывало на то, что Князь глубокий старик. У него были густые белые усы, брови и бакенбарды, тонкий нос с резкими крыльями и близко посаженные рубиновые глаза. Открытый лоб, тяжелый подбородок, очень высокие скулы и тонкая красная линия маленького шрама у правого глаза.

Облаченный в белый мундир с золотыми пуговицами и золотыми погонами, он сосредоточенно собирал разбросанные по столу бумаги. На краю, в пепельнице, лежала непотушенная сигара. В воздухе вился сизый дым, который все расширяющимися клубами поднимался к потолку.

— А… эр'Картиа. — Он поднял на меня глаза и вновь занялся сбором документов. — Здравствуй.

— Приветствую вас, Владыка.

— У меня немного времени. Точнее, совсем его нет. Поэтому буду говорить быстро и прямо. Я не собираюсь извиняться перед тобой за то, что произошло семь с половиной лет назад. Я принял решение, которое счел правильным, и жалеть о том, чего уже не вернуть, не в моих правилах. Надеюсь, ты это понимаешь?

Я ничего не сказал, но мой взгляд ему не слишком понравился, что и неудивительно. Очень надеюсь, что он не ожидал, будто я стану уверять его, что в этом нет ничего страшного. Я чэр, у меня имеется свой взгляд на этот вопрос, и я не обязан ни перед кем расстилаться и снимать грехи с его совести. Даже если передо мной Князь.

Он гневно нахмурился и продолжил:

— Ты должен быть доволен, что не гниешь в камере и вновь на свободе, эр'Картиа. Я сделал все, что мог, чтобы исправить эту несправедливость. Впрочем, не скрою, здесь не моя заслуга, а дочери. Этого разговора не должно было быть. Я до сих пор не считаю его нужным.

— Но все же я здесь, Владыка.

— Моя младшая дочь… — Его лицо стало еще более жестким, чем прежде. — Она слишком переживает из-за случившегося. И не успокоится, пока я не поговорю с тобой. Я дал ей слово. Именно поэтому ты здесь. Надеюсь, тебе все понятно?

— Конечно. Мне понятно, что, если бы не младшая дочь, меня бы здесь не было. Поэтому не могли бы вы сразу перейти к делу? Он взял сигару, сунул ее в зубы:

— Иди за мной.

Я достаточно высок, никогда не считался слабаком с хрупким телосложением, но по сравнению с правителем Рапгара сейчас чувствовал себя сущим подростком. Его сила, его личность, его власть давила на любого, кто находился с ним рядом. Даже я, натура совершенно нечувствительная к магии, ощущал ту древнюю мощь, доставшуюся ему от Всеединого, что спала в его сердце. Один раз, когда Данте основательно напился, он рассказал мне, что лишь единожды видел Облик Князя и после этого не мог спокойно спать, наверное, лет десять.

С учетом того, что у старины Данте Облик тоже не цветочек и вызывает внутреннее содрогание у любого разумного существа (особенно когда мой приятель забывает принять лекарство), я даже не могу представить, что его напугало. Наверное, к счастью.

Те, кого мы встречали по дороге, вытягивались в струнку, приветствуя Князя. Тот иногда соизволял отвечать легким кивком, пыхтел сигарой и двигался мимо гвардейцев все дальше и дальше. Наконец, он толкнул плечом дверь и ввел меня в комнату.

Бывший глава Скваген-жольца Гвидо эр'Хазеппа встал с дивана.

— Расскажи ему все, что надо, — сказал Князь человеку. — Прощай, эр'Картиа.

— До свидания, Владыка.

Он ушел, закрыв за собой дверь.

— Тиль, здравствуй. — Гвидо дружелюбно улыбнулся. — Проходи. Садись. Князь попросил меня об одолжении. Наша беседа не займет много времени.

— Как тебе не на службе? Он рассмеялся:

— Даже лучше, чем я думал. Нормальный сон, нормальное питание и никаких нервных расстройств.

— Зачем я здесь?

— Чтобы узнать правду, я полагаю. Ты ведь хочешь понять, что произошло в ту ночь на вилле «Черный журавль». Это государственная тайна, в которую я не мог тебя посвятить без личного разрешения Князя. Надеюсь, ты поймешь и простишь меня.

Удивительное дело. Сегодня все внезапно заговорили о прощении. Впрочем, я был весь внимание, у меня даже вспотели ладони. Судьба решила преподнести на мой день рождения интересный подарок.

Вот только будет ли он мне нужен?

Гвидо помолчал, глядя в одну точку, и начал историю с того, что сказал:

— Когда тебя нашли в луже крови рядом с трупом чэра Малькома эр'Фавиа, у тебя в руке был нож. То, как был убит зять Князя, — я до сих пор вспоминать не хочу. Никто не выдвигал тогда теорий, почему ты потерял сознание. Увидев, что произошло с мертвецом, никто больше не интересовался твоим состоянием. Ты сам думал о том, что случилось?

— Меня оглушили. Чем — не знаю. Возможно, магией, — тихо сказал я, вспоминая окутавший меня свет. — Я говорил об этом Фарбо и Грею.

— Не хочу топтаться на своем позоре и ошибках моих подчиненных. Нас гнали и торопили как можно быстрее завершить дело. Князь стоял на своем. После того как я намекнул ему, что следует остудить голову и не гнать коней, потому что нам нужно время, чтобы разобраться, что к чему, он едва не разорвал меня на части. Что мне оставалось делать?

Если он ожидал сочувствия, то я ничем не мог ему помочь. Шесть лет в одиночной камере — долгий срок. А потеря жизни, точнее, того шанса, той вероятности состариться, которая есть у всех, как-то делает меня чуть более черствым к тем, по чьей вине, пускай и косвенной, меня отвели к палачу.

— После того как тебя казнили и все закончилось, наш отдел еще где-то полгода стоял на ушах. Но постепенно все успокоилось. А затем произошло новое убийство, как две капли воды похожее на то, в котором обвинили тебя.

Я вскинулся и подобрался, услышав это и уже начиная понимать, что за его словами последует откровение:

— Чэра эр'Фавиа убил Ночной Мясник.

Над моей головой лопнула струна. Кажется, я засмеялся, хотя сейчас мне хотелось лишь одного — разнести эту комнату к сгоревшим душам. Перед глазами у меня стояла картина из ночного переулка. Кровь и останки Грея.

— Кажется, я понимаю, почему Князь испытывал такое бешенство, когда увидел, что стало с мужем его дочери. Со мной еще поступили гуманно, а, Гвидо? Могли бы и придушить в первую ночь после ареста, — наконец тихо произнес я.

Я сложил руки на груди так, чтобы он не видел, как сильно дрожат мои пальцы. Эр'Хазеппа встал, загремел стеклянными графинами, коих здесь было в достатке, и налил мне полный стакан виски. Я проигнорировал его и постарался дышать ровно и глубоко.

Ночной Мясник — насмешка моей судьбы.

— Именно поэтому меня отпустили? Из-за второго убийства? — наконец спросил я эр'Хазеппу. — Это ваша веская причина?

— Не совсем, — неохотно ответил он. — Мы не могли исключать, что действовал твой сообщник, Тиль. Или же просто подражатель, хотя последнее было почти невозможно — детали смерти эр'Фавиа знали всего лишь несколько человек. Князь строго-настрого запретил оглашать подробности. Когда это случилось во второй раз, все стали бегать чуть ли не по потолку, но не обнаружили никаких следов. Убийство произошло в доме. Так что нам удалось и его скрыть от общественности. Грей и Фарбо не сомневались, что это кто-то из твоих компаньонов, хотя у меня было иное мнение. Я донес эту информацию до Княжны. Она была вдовой и имела право знать.

— А что Князь?

— Он не возражал.

— Но не стал подписывать помилование? — нехорошо усмехнулся я.

— Верно. Он считал, что ты к тому времени уже умер.

— И что же изменило его решение?

— Следующая смерть.

Я ошарашенно уставился на эр'Хазеппу:

— Сколько всею убийств вам удалось скрыть от общественности, Гвидо?

Бывший начальник Скваген-жольца пожевал губами, словно прикидывая, стоит ли говорить об этом. Затем посмотрел мне в глаза, кажется, понял, что я чувствую, и ответил:

— Шесть, если не считать мужа Княжны. Я присвистнул:

— Потому что они происходили в домах?

— Верно. Нам повезло, что никто из свидетелей так и не предал это огласке. Одно было в Небесах, два в Олле, еще одно в Сердце и два в Каскадах.

Я кивнул:

— Пожалуйста, продолжай.

— Когда случилась вторая смерть, это был отец чэры эр'-Раше… ведь ты знаком с ней?

— Верно.

— Тогда я уже знал, что ты ни при чем. И попытался пропихнуть твое помилование к Князю на стол. У меня, представь себе, это получилось. Точнее, не у меня, а у Княжны. Она настояла на твоем освобождении. Князю некуда было деваться, потому что, когда он подписывал бумаги, убили еще одного из той шестерки. Тут даже тупица поймет, что ты не виноват.

Очень странная штука жизнь — кто-то потерял ее, а другой из-за этого смог получить свободу.

— В общем, тебя выпустили, хотя официально и не назвали причин. На следующий день произошло очередное убийство, через три месяца — еще одно и через пять — последнее. А теперь все началось снова. Он вошел во вкус.

— Фарбо все равно считал меня виновным?

— До сих пор считает. И Грей тоже так считал. Им не по нраву было признаться даже самим себе, что они ошиблись. Не каждому хватит на это духа.

Мое лицо, наверное, выражало слишком глубокое презрение, и Гвидо понимающе улыбнулся, а я, глядя на хрустальный шар-люстру, сказал:

— Вот почему Фарбо встречал меня на вокзале и пытался проверить мое алиби. Он считал, что я вновь принялся за старое. Тупоумный… недалекий… ублюдок. Грей следил за мной в ту ночь? Да?

— Верно. Пытался вывести тебя на чистую воду, хотя я ему и говорил, что это пустая потеря времени.

— Бедняга искал Ночного Мясника, а вместо этого тот нашел его.

Эр'Хазеппа сочувственно цокнул языком:

— Одного не понимаю, Тиль. После убийства эр'Фавиа прошло целых шесть лет, прежде чем он вновь принялся убивать. Почему столь долгий перерыв? Чего он ждал?

— Наверное, того, когда сгорит психиатрическая клиника Святого Лира и он выйдет на свободу.

Он уставился на меня во все глаза, открыв рот от удивления, и мне пришлось поведать ему о своих догадках об убийце и пророке.

— Сказал бы ты мне об этом раньше, парень! — Гвидо вскочил и забегал по комнате.

— Я понял это только сегодня.

— Ну ничего! Это уже что-то! Возможно, получится зацепиться. Выходит, его упекли почти сразу же после того, как он убил эр'Фавиа. Я подниму старые дела, отчеты патрульных жандармов, может, там говорится что-то о странных сумасшедших.

Гвидо говорил так, словно вновь стал начальником Сква-ген-жольца. Что хорошо в эр'Хазеппе — он не боится теней неизвестности и не собирается отступать перед ними. Возможно, у него все-таки получится завершить дело, растянувшееся на долгих семь с половиной лет.

Я был бы рад этому.

Глава 23. КЛЕВЕР ВСЕЕДИНОГО.

Я стоял на мосту, переброшенном между Небесами и Золотыми полями, и смотрел на черно-бурую воду пролива. Спокойные волны шелестели о гранитную набережную и разбегались перед носом паровой лодчонки. Она деловито пыхтела, неспешно ползя вперед, и ее старенькие, уже пережившие себя колеса, невесело хлопали по воде.

На рубке, вокруг вяло мигающего красно-зеленого фонаря, водили хоровод ребята из маленького народца. Заметив, что я смотрю на них сверху, они завизжали от восторга и замахали мне руками. Я, продолжая думать о своем, ответил на их приветствие.

Стэфан и Анхель быстро-быстро общались между собой на языке амнисов. Они обсуждали новости, которые я им принес.

Ночной Мясник… Я даже не мог предположить, что убийца так тесно связан со мной, что именно он ответственен за все, что случилось. Он где-то здесь, в Рапгаре. Дышит тем же воздухом, что и я. Возможно, ходит по тем же улицам, гуляет в тех же парках, посещает те же рестораны. Неизвестный, из-за которого я почти что мертв, где-то рядом. Именно о встрече с ним я мечтал в долгие дни заключения. Именно его имя искал в некрологах ежедневных газет.

Теперь я хотя бы знаю, кто виноват и является первопричиной моих бед. Осталось лишь найти его, а после… пусть мне и дальше говорят, что мести нет и она всего лишь иллюзия больного разума, за которую не стоит цепляться.

Стэфан осторожно кашлянул и поинтересовался:

— Как ты, мой мальчик?

— Со мной все хорошо. Просто задумался.

Воздух был таким холодным, что обжигал щеки, несмотря на полное безветрие. Кожу кололи едва уловимые глазом микроскопические кристаллики льда. Того и гляди пойдет настоящий снег. Бэсс оказалась права — погода катастрофически портится, хотя осени еще далеко до окончания.

Я поплотнее замотал шарф, надвинул шляпу на брови. Пора отправляться домой. Я простоял на мосту больше двух часов. Мальчишки-газетчики носились по улицам и горланили, не боясь застудить глотки:

— Война! Война! Катастрофа в проливе Ардэк! Уничтожен Второй флот! Князь объявил Малозану войну! В городе грозовая ситуация! Пойманы шпионы Малозана! Война! Война!

Я тоже купил газету, но читать не стал и сунул ее под мышку. Идти до трамвая было далеко, и хотя я любил его гораздо больше, чем экипажи, на этот раз остановил коляску, залез на сиденье и сказал вознице адрес.

— Если Князь не дурак, он сегодня же выведет гвардию из казарм и отправит на Ничейную землю. Иначе к утру от малозанского района мало что останется, — сказал Стэфан.

Я смотрел на свинцово-синее, гаснущее небо. Облака напоминали своим видом могильные плиты, которые вот-вот рухнут на Рапгар и похоронят его под своим весом. Беседовать мне сейчас совершенно не хотелось, но я все-таки ему ответил:

— Вот уж за кого тебе не стоит беспокоиться, так это за малозанцев. Они сами на кого хочешь нападут. К тому же, думаю, мэр уже отдал распоряжение жандармам выдвинуться на их территорию.

— Ты не знаешь людей, мой мальчик. Как только стемнеет, в городе найдется масса патриотов, которые решат помочь нашим войскам. Малозанцев и так-то в последнее время едва терпели, а теперь точно начнутся погромы. Не остановишь. И ты прав на их счет. У них всегда в подвалах горы оружия, так что, если только власть проспит, на южных окраинах развернется полномасштабная битва.

Он прав. Стоит кому-нибудь из малозанцев пальнуть, и без того озлобленные люди рассвирепеют настолько, что их уже будет не остановить. Но, если честно, мне по большому счету сейчас все равно.

Я залез в карман пальто, вытащил вскрытый конверт, в котором мне вручили приглашение к Князю. Мне захотелось выбросить его, но я решил не добавлять дворникам работы и убрал обратно. Почти минуту пребывал в задумчивости, не понимая, что меня смущает. Затем поспешно вытащил конверт снова и посмотрел на печать.

Как назло, из-за начавшихся сумерек я не мог различить детали, и поэтому пришлось привстать, чтобы оказаться возле фонаря, висящего рядом с возницей.

— Разворачивайся, милейший! — сказал я, убедившись, что оказался прав.

Я назвал адрес Данте, кучер недовольно посмотрел на меня, но, услышав, что получит двойную цену, больше не колебался.

— В чем дело? — забеспокоился Стэфан. — Все в порядке?

— Да! Все замечательно! — Я чувствовал, как на меня накатывает предчувствие, являющееся прелюдией азарта.

Того самого чувства, которое я давным-давно потерял и считал, что оно никогда уже ко мне не вернется. Кажется, я вновь был в игре, но только на этот раз игральный стол был куда больше и ставкой оказались не деньги.

— Может, ты объяснишь? — Амнис был раздражен моими чудачествами. — Я бы на твоем месте не выходил на улицу сегодняшней ночью. Конечно, если случатся волнения, то они произойдут на том берегу, но всегда найдется тот, кто готов воспользоваться оказией…

— Помолчи, пожалуйста. Мне надо собраться с мыслями. Он обиделся, а я закрыл глаза и попытался вспомнить.

Сложить все увиденное в одну полную картинку. Получалось не слишком, потому как было полно белых пятен, но, как сказал эр'Хазеппа, «возможно, получится зацепиться».

Когда коляска остановилась, я не глядя сунул вознице несколько банкнот и вылез.

— Данте… Какой сгоревшей души тебе понадобился Данте?! — недоумевал Стэфан. — Эй! Да что с тобой такое. Тиль?! Ты вообще меня слышишь?!

— Я кое-что нашел. Кажется. Давай расскажу, когда увижу Данте, чтобы два раза не повторять одно и то же. Хорошо?

Толкнув плечом незапертую калитку, я быстрым шагом дошел до особняка. Оба постамента по бокам лестницы были пусты. Из мрака послышался хруст, и на свет вышла горгулья.

— Привет, Зефир.

— Я Ио. Давно пора бы уже запомнить! — обиделся амнис.

— Другому будешь рассказывать. И можешь не прятать руку за спину. Я видел отбитый мизинец.

— Тебя не проведешь, — огорчился тот. — Привет, Не Имеющий Облика. Какими судьбами на ночь глядя?

— Хозяин дома?

— Вроде как… да. Надо у Ио спросить.

— Где ты его потерял? — спросил я, уже взбегая по лестнице.

— Территорию патрулирует. Эй! Эй! Оставь газету! Пожалуйста!

Я кинул «Время Рапгара» горгулье, стукнул в дверь, дождался, когда ее распахнет дворецкий.

— Чэр эр'Картиа, добрый вечер.

— Здравствуй, Марлан. Мне нужен твой хозяин. Срочно.

— Позвольте ваше пальто и шляпу.

Данте нашелся в подвале. С непередаваемой мукой на лице он ходил мимо бесконечных рядов винных бутылок и моему появлению не удивился, но тут же пожшювался:

— Не могу выбрать подходящего пойла к ужину. Гастон приготовил великолепную утку с жвильскими улитками. Требуется что-то легкое, с яблочным букетом.

— Забудь о вине! Мне нужна помощь.

— Я внимательно тебя слушаю, Тиль. — Он с тоской смотрел на винные залежи. — Кстати, где ты потерял Бэсс?

— Она у меня дома. Помнишь те книги, что я тогда видел у тебя на столе? Ты их нашел в шкафу и подготовил на продажу. Они еще у тебя?!

— Тише, мой друг. Тише. Нет повода так нервничать. Если ты так сильно хочешь читать, то нет ничего проще. Все, что мое, твое. Книги до сих пор валяются наверху. Покупатель так и не удосужился за ними зайти.

— Идем, ты мне нужен.

— Сколько прыти, — проворчал он, взял первую попавшуюся бутылку, затем, на всякий случай, еще одну и поспешил за мной. — В чем, собственно говоря, дело? Ты чего такой взбудораженный?

По пути буквально в двух словах я рассказал ему о пророке, своих догадках и визите к Князю. С его лица разом пропала всякая ирония, и он стал внимательным, как никогда.

— И при чем тут эта макулатура?

— Сейчас увидишь.

Стопка книг лежала там же, где и раньше. Интересующий меня том оказался верхним. Я схватил его и показал Данте.

— Да, «Дорога на возвращение», — кивнул он. — Ты тогда ею интересовался. И что?

— Присмотрись к рисунку. — Я ткнул пальцем в странный, почти стершийся от времени многоугольник. — А теперь посмотри вот на это!

Я протянул ему мятый конверт с Княжеской печатью.

— Ну да. — Он равнодушно пожал плечами. — Они идентичны. Это основа княжеского герба, не хватает только цапли. Символ достаточно древний, восходит ко времени Всеединого. Какое открытие ты совершил и при чем тут Ночной Мясник?

— Он просто переутомился… — начал было Стэфан, но я зарычал на него и бросился к книжному шкафу.

Данте лишь усмехнулся и откупорил одну из двух винных бутылок. Роясь на полках, я сказал:

— У тебя здесь настоящий бардак.

— Разумеется! — ничуть не обиделся он. — Я прочитал их еще лет девяносто назад и не слишком часто возвращаюсь к уже изученному. Что тебе нужно?

— Карту города.

— Оставь бесплодные поиски. Она вот здесь, о великий детектив. Мы будем разыскивать сокровища?

Данте с поклоном протянул мне свернутую в трубку карту Рапгара, и его глаза насмешливо сверкнули.

— Не совсем.

Я расстелил ее на столе, спросив:

— Есть какая-нибудь мелочь?

— Завалялось немного. — Он порылся в ящике и высыпал на стол золотые соуры старой чеканки. — Правда, не знаю, насколько это можно назвать мелочью.

Я уже начал раскидывать монеты на карте, и в какой-то момент мой друг перестал говорить о пустяках, а Стэфан понимающе ахнул.

— Что думаешь? — повернулся я к лучэру.

— Ну если монеты правильно соединить между собой линиями, то получится почти тот же многоугольник. Хотя не тот. Не хватает еще двух точек. Здесь и вот здесь. — Он указал в район Холмов и «хвоста» острова Рыбы.

— Верно. Подобную карту, только гораздо менее точную, я сегодня видел у своего обожаемого дядюшки.

Он сжал губы, показывая тем самым, что удивлен моей встрече со Старым Лисом.

— Помнишь, ты как-то сказал, что зло хаотично? Но это не так. У этого зла, мой друг, есть четкая система. Монеты отмечают места, гда Ночной Мясник совершил убийства.

— По-ни-маю, — протянул Данте и хрустнул пальцами. — Он выкладывает знак Князя в городе. Но зачем?

— До того как стать княжеской, эта фигура использовалась еще пару тысяч лет. Ее связывали с волшебством! — влез в разговор Стэфан.

— А подробности? — тут же вскинулся Данте.

— Никогда их не знал. Это следует спрашивать у изначальных магов.

— О чем эта книга, Данте? — Я указал на тяжелый том.

— «Дорога на возвращение»? Старые городские легенды, история всех высокородных семей, в том числе и Князя, легенды о становлении государства. Немного интриг, немного убийств, немного союзов и предательств. Все как всегда. — Он пожал плечами. — Ну еще и страшные сказки на ночь для самых маленьких. О сгоревших душах, о гневе Всеединою, о Двухвостой кошке, о первых Князьях, их пробуждении и прочих ужасах.

— Это для тебя сказки. — Стэфан не согласился с Данте, — Для всех остальных — достаточно серьезная, пускай местами и спорная, хроника темной старины. Ты еще слишком молод, чтобы это понимать.

Данте совершенно по-мальчишески ухмыльнулся и развел руками:

— Лично меня книга оставила равнодушным. Хотя пара историй из нее, прочитай я их в детстве, заставила бы меня залезть под кровать.

— Стэфан, возможно, ты сумеешь помочь? Ты что-нибудь можешь сказать про этот знак? Чего добивается Мясник?

— Я… знаешь, мой мальчик, слишком много символизма и легенд вкладывается в него…

— Помолчи, Стэф! — оборвала его внезапно заговорившая вслух Анхель. — Твоя память, как дырявое решето. Я прекрасно помню, как твой прадед читал такую книгу, Тиль. Мы долго ее обсуждали, но об этом я расскажу немного позже. Что касается знака, то это — основа печати Изначального огня, только гораздо более сложная, чем та, что используют сейчас. Фигура называется Клевер Всеединого, и цапля с лотосом [38] с ней и рядом не стояли. В ее изначальной сути заложена очень мощная первородная магия.

— Зачем она нужна убийце? Данте усложнил мой вопрос:

— Что будет, если такой знак окажется на городе? Пускай и в образной проекции?

— Обычно его использовали, чтобы запирать первых из моего народа. Такую печать невозможно сбросить никаким способом. Амнисы были вынуждены вечно служить своим хозяевам. Но их никогда не делали из крови. Кровь, наоборот, освобождала нас. Стоило начертить знак на предмете кровью — и оковы падали.

— Разумеется, требовался и сложный ритуал, — вставил Стэфан. — К тому же это происходило раньше. Теперь, когда волшебники используют цаплю и лотос, освободить амниса невозможно.

— А что возможно?

— Мы не знаем, Тиль.

— Ты говорил, что Ночной Мясник написал на стене «домой» на старом языке лучэров? — спросил Данте, листая «Дорогу на возвращение».

— Верно. Об этом и в газетах писали, — подтвердил я.

— Не имею такой привычки — читать о кровожадных ублюдках, — скривился тот. — Насколько я помню, в «Слезах Белатриссы» ты довольно подробно повторил мне то, что сказал вам с Талером пророк. Цитирую: «…красный дождь прольется с небес, прежде чем Ночной Мясник распахнет дверь», и что у этого психа «навязчивая идея — пройти по дороге до конца». Верно?

— Абсолютно. Ты считаешь, что книга как-то связана с этим?

Он, цедя слова, протянул:

— Мне кажется, что название сего фолианта — всего лишь совпадение. Хотя… «дорога на возвращение» — это почти то же самое, что «дорога домой».

— Постой! Пророк еще говорил, что его соседа по сумасшедшему дому привлекало желание распахнуть двери дома! О каком доме может идти речь?

— Лучше тебе этого не знать, дружище. — Лицо у Данте стало мрачнее некуда. — Читай.

Он отдал мне книгу, раскрытую на середине, и добавил:

— Не уверен в правильности своей догадки, но, если складывать всю мозаику и учитывать Клевер Всеединого, история получается зловещая.

Я посмотрел на буквы, слагающиеся в совершенно непонятные мне слова:

— Данте, ты все время забываешь, что я не знаю старого языка лучэров.

Он забрал книгу и, словно вымещая на ней злость, швырнул на стол.

— Здесь хроника о том, как младший сын погибшего Князя во время гражданской войны, которая разгорелась из-за борьбы за престол между высокородными лучэрами, проигрывая поединок, не нашел ничего лучше, как обратиться за помощью к любимому папочке.

— Я уже догадался. Дальше можешь не продолжать, — пораженно произнес я, но Данте, словно не услышав, сказал:

- Он сломал печати, запирающие усыпальницу отца. И то, что было когда-то Князем, вырвалось на волю. Потребовалось несколько дней и масса жертв, чтобы избавить от него город. Половина старого Рапгара превратилась в руины. Здесь полно кровавых подробностей и прочих мерзостей.

Данте склонился над картой и ткнул пальцами в недостающие точки пока еще не существующего многоугольника:

— Ночному Мяснику требуется еще два убийства, чтобы сложилась фигура. Одно из них, кстати говоря, если мы с тобой правы, должно произойти в хвосте Рыбы.

— Там расположены Княжеские усыпальницы.

— Вот именно.

— Постойте, чэры! Постойте! — вскричат Стэфан. — Вы что, действительно думаете, что какой-то умалишенный способен вскрыть одну из гробниц?!

— Нет. Мы так не думаем, — сказал за меня Данте. — Принести жертвы, даже столь жестокие, — этого недостаточно, чтобы распахнуть двери. Требуется сложный ритуал, для этого нужен волшебник. И не просто волшебник, а с очень большим потенциалом. Способный провести церемонию и не испугаться того, что за этим последует.

— То есть требуется человек либо отчаявшийся, либо утративший чувство самосохранения. Наш психопат под это описание идеально подходит.

— Ты забываешь, Тиль, что он должен быть сильным магом. Давай съездим к усыпальницам.

— Когда? Сейчас?!

— А почему нет? — Он беспечно пожал плечами. — Несмотря на темноту, там безопаснее, чем где-либо в Рапгаре.

— Что ты хочешь получить от этой прогулки?

— Убедиться, что гробницы пребывают в целости и сохранности и наши домыслы беспочвенны. Пойдем. Расскажу по дороге…

— Холодно, — недовольно сказал Данте на крыльце, подняв воротник пальто.

Он принципиально не носил шляпы, дабы ни перед кем ее не снимать, и его светлые волосы в пробивающемся сквозь облака тусклом лунном свете казались припорошенными инеем. Я, опершись на трость, с мрачным видом думал о том, что все происходящее нереально. Ночной Мясник, страшные убийства, в которых только теперь я углядел странную похожесть на древние кровавые ритуалы, Княжеские усыпальницы, открыть которые можно лишь в страшных сказках для маленьких детишек…

— Зеф, Ио! — Данте заставил меня отвлечься.

— Да, хозяин? — Обе горгульи с подобострастием подползли к нему едва ли не на брюхе.

— Пойдете сегодня со мной.

— В смысле, за ограду? — опешил Зефир.

— В город?! — ошарашенно прошептал Ио.

— Еще один вопрос, и останетесь на постаментах, — пригрозил Данте.

Сегодня он был совершенно не в духе. Его амнисы заткнулись и стали нашим почетным эскортом. Их свобода ограничена оградой особняка, и выходить за нее они могут только по прямому приказу хозяина, что случается крайне редко, примерно один раз в тридцать лет. Поэтому прогулка по Рапгару для Зефира и Ио — настоящее событие.

— Ты перепугаешь извозчика, — предупредил я Данте.

— Это извозчики кого хочешь напугают. — Он хмуро посмотрел на юг, где над домами, в ночи, разгоралось зарево пожаров. — Все-таки малозанцев решили поджечь. Все жандармы, наверное, уже там, и о Ночном Мяснике забыто.

— Тебе не кажется, что следует сообщить в Скваген-жольц наши догадки? — намекнул я.

Он подумал об этом, взявшись рукою за прутья калитки, и отрицательно покачал головой:

— Я уже слишком стар, чтобы выставлять себя на посмешище. У нас всего лишь домыслы, которые мы худо-бедно подогнали под хлипкую теорию.

— Все сходится, Данте!

Но он лишь досадливо поморщился и отмахнулся:

— Ты из-за молодости слишком горяч, а все потому, что тебя не били по носу, прости за откровенность. Ничего не сходится, кроме ложащегося на город Клевера Всеединого, да и то выполненного не до конца! Нас поднимут на смех и покрутят пальцем у виска. Вероятность этого совпадения такова, что если я все время буду бросать камешки на землю, то рано или поздно они сложатся в фигуру и более сложную, чем многоуюльник. Пока я не увижу собственными глазами, что наши догадки верны, тревожить жандармов не буду. У них и так дел хватает — на южном берегу началась серьезная заваруха, если ты не заметил. Давай проверим, это займет всего лишь час, а дальше уже будем решать, как нам поступить — бежать в Скваген-жольц или отправиться домой и посмеяться над собой за бокалом хорошего вина.

В его словах была доля истины, хотя я видел, что он больше не сомневается, что наши догадки верны. Но со свойственной ему осторожностью Данте собирался увидеть все собственными глазами. Я не возражал по нескольким причинам. Во-первых, потому что доверял его мнению. Во-вторых, потому что считал, что Скваген-жольц — это последние, к кому надо бежать и кричать: «Здесь тру-тру!» [39] Разумом я понимал, что мы утаиваем очень важную информацию, но в моем сердце до сих пор было слишком много ненависти к нашим законникам, так что я просто кивнул:

— Хорошо, будь по-твоему.

Данте сжал кулак, прошептал в него свое имя, добавил формулу вызова, которой учат любого владеющего Обликом лучэра. Два ближайших электрических фонаря низко загудели, гротескные белые лампы накаливания затрещали, мигнули, вновь вспыхнули, но теперь уже гораздо более тускло и, наконец, погасли. Спустя мгновение, словно из другого мира, обретя видимость, из мрака выехала карета.

Четыре лошади, ноздри которых извергали пар, были маслянисто-черными, с рыжими гривами, хвостами и копытами. Эти яркие пятна диссонировали со всем остальным мрачным антуражем готической, серой, словно сотканной из теней кареты с большими колесами и непроницаемыми для солнечных лучей стеклами, на бортах которой живого места не было от зловещих, вырезанных из дерева фигур. Впрочем, дерево — обман глаз. Стоило внимательнее приглядеться к произведению неизвестного мастера, и становилось понятно, что материал этот нечто иное, чем то, что используется при создании обычных земных карет. Фигуры находились пускай в медленном, но постоянном движении, и, если смотреть на них долго, можно было заметить, как они меняются, перетекают друг в друга и порой корчат тебе страшные гримасы. Я слышал от Стэфана истории, что если смотреть очень долго, то можно сойти с ума от того, что покажут тебе эти твари — всего лишь дальнее эхо отголосков криков сгоревших душ.

Теневой кучер был под стать своему экипажу — высокое, закутанное в старый плащ нечто, в цилиндре и полумаске с гротескным алым клювом вместо носа, скрывавшей верхнюю половину лица. Нижняя ничем не отличалась от человеческой, разве что кожа была более бледной и сально блестела.

Кучер повернул голову в нашу сторону, его оранжевые, тыквенные глаза горели призрачным огнем. Он нетерпеливо пошевелил поводьями, приглашая отправиться в путешествие.

Эти ребята, младшие подмастерья младших помощников младших помощников Всеединого, имеющие потустороннюю природу, были не прочь служить потомкам существа, создавшего наш мир. Если твоя кровь чиста настолько, что у тебя есть Облик, ночью кучера в твоем распоряжении, и сотканная из теней карета готова доставить клиента в любую точку Рапгара.

Данте подошел к экипажу, распахнул дверцу, предлагая мне забираться первым, и рыкнул на амнисов, велев тем быть на козлах. Мой друг назвал адрес и с удобством откинулся на мягком бархатном диване.

Несколько секунд ничего не происходило, затем появилось давно забытое мной ощущение. В животе словно бы образовалась дыра, и теперь в нее начало засасывать всю вселенную. Это все равно что оказаться под валом в прокатном стане одной из фабрик. Тебя вдавливает в диван, сжимает, перекручивает, затем все покрывается инеем, и ты делаешь оборот на триста шестьдесят градусов, видишь себя со стороны, с застывшими глазами, в которых не отражается ничего, кроме бесконечной пустоты, а потом краски блекнут, словно прогорающая над свечой бумага, заменяются чернильной тьмой, и в следующее мгновение тебя озаряет вспышка реального мира.

Прошло секунды две, от силы три, я поправил покосившуюся шляпу и, тряхнув головой, сказал:

— Совсем забыл, как это бывает. Данте тонко улыбнулся:

— Влад — искусный палач. Пожертвовал твоим умением вызывать карету, но зато сохранил тебе Облик и Атрибут. Обычно их отрубают начисто.

— Тебе лучше знать, — сказал я, все еще испытывая ощущение, что мне в уши набили несколько фунтов ваты.

Я распахнул дверь и спрыгнул на землю, оглядываясь по сторонам.

Густой липовый парк, полностью растерявший листья, спал десятым сном. Было удивительно тихо и очень темно. Луна совсем исчезла за наползшими облаками, и Стэфан, не дожидаясь просьб, начал светиться.

— Силе-о-он! — с издевкой сказал ему Ио, весело ткнув Зефира локтем в бок. — Что скажешь, братишка?

— Вели-ик, — осклабился Зеф, и эта парочка, не сговариваясь, засияла.

Свет, исходящий от каменных тел, разогнал мрак на расстоянии почти в сорок футов. Стэфан погас и грубо выругался. Они довольно загоготали.

Данте между тем оставил роспись в путеводной книге Теневого кучера и присоединился к нам.

— Идем, посмотрим на то, как спят величайшие. Прямая широкая аллея привела нас на большую круглую площадь, заканчивающуюся на противоположной стороне дугообразной высоченной колоннадой — входом в усыпальницы. Здесь горели фонари, но не электрические, как везде на острове Рыбы, а газовые. Пикли отказались проводить освещение на огромную территорию некрополя, мотивируя это сотней разных причин, начиная с религиозных и заканчивая трудоемкостью и рискованностью процесса.

— Мне изменяет зрение или это действительно то, что я думаю? — Я с удивлением показал направо.

Там, между парком и белоснежным забором кладбища, приютилось какое-то здание, над крышей которого торчали головы трех железных исполинов. По очертаниям я узнал паровых чудовищ, которые развлекают публику, сражаясь на Арене.

— Все верно. После сборки в цеху их привозят сюда на барже, чтобы испытать перед боями. Проверяют мощность паровых котлов, скорость, баланс, равновесие и не перегружены ли они броней. Когда испытания завершаются, машины перебрасывают в Гавань и везут на Арену на подводах.

— И где их испытывают? — Я ничего не понимал. — Они что, по гробницам шастают?

— Да нет. Здесь большая просека, через весь остров, прямо до моря. Пространства хватает, и любопытных глаз нет — неделями не появляется ни одна живая душа.

Это точно. К усыпальницам по старой традиции не спешат подходить. Просто так. На всякий случай.

— Ты-то откуда знаешь про эти штуки? Он рассмеялся:

— Забыл, что я спонсировал постройку одной такой машины? Пару раз сюда приезжал смотреть на результат.

— И как только Князь разрешил ходить этим консервным банкам рядом с могилами своих предков! — возмутился Стэфан,

— Думаю, что он об этом даже не подозревает, — подмигнул Данте. — Как я только что сказал — в усыпальницы приходят, только когда следует кого-то хоронить, а это случается очень нечасто. Здесь нет никого, кроме нескольких сторожей, уборщиков и общины митмакемов, которых не удовлетворяют условия Королевства мертвых.

— Митмакемов выселили четырнадцать лет назад, хозяин, — подал голос Ио.

— Ну тебе видней. Ты читаешь газеты чаще, чем я.

Мы пересекли площадь, где на засыпанных листвой камнях были выложены изображения цапли и лотоса, и оказались возле огромной колоннады. Она изгибалась подковой, а наверху, на портике, застыли тысячи гротескных статуй. Большие створки резных ворот, ослепительно-белых, все еще украшенных сусальным золотом, были замкнуты на огромный засов. Их открывали лишь в случае похорон Князя, перед траурной процессией. Это случалось раз в несколько веков, и лишь старая магия, оставшаяся в металле, не давала петлям ржаветь.

Во все остальные дни на территорию усыпальниц можно было попасть через несколько калиток, которые никогда не запирались.

Оказавшись на территории, Данте постоял, пытаясь сориентироваться, проигнорировал центральную дорогу, которая через каждые пятьдесят футов была освещена газовым фонарем, и свернул на пешеходную дорожку, отклоняющуюся влево, туда, где виднелись склепы знати.

Место для усыпальниц Князей отвели на правой половине «хвоста» острова, предварительно изолировав от другой части суши тремя прорытыми параллельно друг другу каналами. Между каналами стали хоронить представителей высокородных семей, видных государственных деятелей, военачальников, мануфактурщиков, ученых и творческую элиту. Ажиотаж бросить свои кости в непосредственной близости от сильных мира сего в прошлые века был достаточно силен. Лежать на этом кладбище считалось очень престижно, все равно что сейчас владеть акциями паровозной компании.

Люди платили огромные деньги, шли на сговор и преступления, лишь бы отвоевать себе местечко под могильной плитой и установить склеп поближе к центральной дороге, где проходит погребальная церемония прощания с Князем.

Но вскоре из-за отсутствия свободных земельных участков Городской совет запретил здесь хоронить кого бы то ни было, кроме лучэров, в которых течет княжеская кровь, и несолоно хлебавшим господам пришлось перебраться на кладбище Невинных душ, находившееся по соседству с моим домом. Здесь же остались лишь старые захоронения, и даже огоньки, витающие над могилами лучэров, давно погасли, обратившись в ничто.

— Добавьте света, — сказал Данте, и две тяжеленные горгульи, двигающиеся бесшумнее мяурров, исполнили его приказ. — Какая насмешка, Тиль! Кое-где в Рапгаре огня больше чем достаточно, а здесь тьма тьмущая.

Он был прав, зарево над южной частью города было видно даже отсюда. На Ничейной земле и прилегающих к ней областях бушевали пожары. Судя по всему, они не собирались гаснуть, а, наоборот, разгорались, следовательно, пожарные не приступили к своей работе, и, скорее всего, потому, что Скваген-жольц никак не может справиться с «внезапно» вспыхнувшими беспорядками.

— Теперь не затихнут еще часа полтора, пока не введут гвардию и не дадут разрешение стрелять на поражение. Такое уже было во время бунта зеленщиков в Холмах.

— Ты туда лучше посмотри. — Данте указал на юго-восток. Там, вдали, словно на большой глубине, едва видимое, пульсировало еще одно зарево.

— Дымок, Пепелок, Сажа, Копоть, Ржавчина. Если там быстро не разобраться, то полыхнет Яма, а за ней Соленые сады и Гетто Два Окна.

— Пролетарии, как они себя называют, решили побунтовать за компанию. — Данте презрительно скривил рот. — Недоноски никак не могут понять, что с ними церемониться не будут, особенно когда в стране война и продукция фабрик жизненно необходима. Дело закончится большой кровью, оставшиеся в живых отправятся на каторжные работы, а на свободные места придут новые эмигранты, благо их здесь всегда хватает.

Мы добрались до первого из трех каналов, скаты которого выложены темно-красным гранитом. Сейчас в море был отлив, и вода едва доставала до середины уровня. В ней покачивались одинокие листья и какой-то мусор.

— Сточная канава. — Данте печально вздохнул. — Раньше здесь плавали лебеди.

— Каналы прорыли как раз после того случая вскрытия гробницы. Считается, что вода — естественная граница для разнообразных сущностей, — встрял Стэфан.

— Но это не так. Всего лишь старая легенда, — напомнил я ему.

— Конечно, это не так. Вода — очень слабая преграда. Возможно, она остановила бы амниса, очень слабого амниса, который был бы в своей естественной форме, но никак не душу Князя.

— Особенно когда традиция разведения мостов осталась в прошлом. Механизмы давно пришли в негодность. — Данте не нравился окружающий его упадок: неубранные осенние листья, сухой плющ и разбитая мраморная плитка под ногами.

Он прав. Через каналы переброшены мосты, которые, по старому городскому закону, должны быть все время подняты, если, конечно, не идут похороны Владыки. Но мэры давно уже вычеркнули из бюджета Рапгара строку, посвященную безопасности усыпальниц. Вначале зарплаты лишились разводящие, затем испортились механизмы. Как говорится, когда беда далеко, о ней начинаешь забывать и думаешь, что больше такого не случится.

Конечно же не случится, особенно если поблизости нет Ночного Мясника. Я сообщил о своих мыслях, добавив:

— Всегда знал, что в Рапгаре плохие врачи. Не могли нормально вылечить психа, сделали только хуже.

— Повреждение рассудка — это все равно что рана на теле. Ее, конечно, можно вылечить при должном умении, но след в виде шрама все равно останется, — сказал Стэфан.

— Ну у него явно очень большой шрам! — усмехнулся я. — Кстати, Данте. Почему мы идем кружным путем?

— Чтобы не будить сторожа. Старик слишком сварлив, и от него потом час не отвяжешься.

Минут через десять мы все-таки вышли на главную дорогу, носившую название Погребальной улицы, и перебрались по первому мосту на противоположную сторону. Впереди, за лесом склепов, виднелись ребристые полусферы последнего прибежища Князей.

Мне было интересно, каким образом Данте собирается узнать, что Ночной Мясник бьет в правильном направлении и у него действительно есть все шансы отомкнуть одну из могил, но я не лез с расспросами, ожидая, когда он сам все расскажет.

— Ты знаешь, — неожиданно заявил он, — я всегда считал, что за убийством на вилле «Черный журавль» стоит Князь.

— Серьезно? — Я был не слишком удивлен, потому что сам уже давно думал об этом.

— Ну во всяком случае, это самое логичное заключение. Именно поэтому на тебя так быстро сфабриковали дело и, не мешкая, казнили, а затем отправили в тюрьму. Мне так казалось. Да и не только мне, если честно. Просто подобные вещи не принято обсуждать вслух.

— Я знаю, что у него имелись причины…

— Верно, Тиль. Имелись. И очень серьезные, на мой взгляд, хотя эта история не афишировалась и ее знали лишь приближенные к Владыке. Он терпеть не мог эр'Фавиа, хотя и не стал противиться выбору любимой младшей дочери. Тот оказался не слишком хорошим зятем и портил репутацию княжеской семьи. Он частенько напивался как свинья, не вылезал из злачных заведений Ямы, и «Тщедушная ива» была самым приличным из них. Эр'Фавиа любил играть, но игроком был никудышным, поэтому проиграл все, что только можно и нельзя, а за долгами приходили к Князю.

— Думаю, ему это не нравилось. Смех у Данте был отнюдь не добрым:

— Мне шепнули на ушко, что однажды Владыка здорово потрепал родственничка и выкинул через стекло веранды на первом этаже. Тот потом целый год жил в «Черном журавле» и боялся показываться во дворце, но продолжал совершать глупые поступки. Он все время причинял семье множество неудобств, хотя княжна, по слухам, его очень любила. Так что когда все произошло, я счел, что терпение Князя лопнуло и он обставил дело так, что ты оказался козлом отпущения. Если честно, это было единственным объяснением случившегося. Ему было выгоднее всех избавиться от эр'Фавиа. Но, судя по последним сведениям, моя теория оказалась не верна. Пока ты томился в застенках, я прикидывал и другие варианты. Если забыть о зяте Князя и переключиться на тебя, такое могли устроить недоброжелатели твоего дядюшки.

— Убить родственника правящей династии, чтобы сместить Старого Лиса с поста главы Палаты Семи, — слишком круто, не находишь?

Мы перешли через второй мост, и находящиеся впереди усыпальницы увеличились в размерах.

— Но ведь они выиграли на случившемся. Ты не можешь отрицать этого, Не Имеющий Облика. Или ты не понял, что стало причиной того, что Гуго эр'Картиа потерял власть?

— Это не причина, а всего лишь следствие.

— Нет! — внезапно оглушительно рявкнул Данте, потеряв всю свою беспечность, и за его лицом мелькнул жуткий Облик. — Именно это является причиной! Они воспользовались ситуацией и нанесли удар, когда тот потерял поддержку Князя! И ты не должен этого забывать!

— Поверь, я ничего не забываю, — благожелательно ответил я ему, не обращая внимания на то, что Зефир и Ио едва зубами не стучат от страха. — Когда я найду виновника моих бед, то убью его просто и незатейливо, и без всяких лишних разговоров.

Мой друг пристально посмотрел на меня и внезапно улыбнулся:

— Сегодня я нервничаю больше обычного. Извини.

— Разве я выгляжу обиженным?

— Знаешь, чем мне нравится наша дружба? — Он сорвал с куста сухую пепельную розу. — Ты не перестаешь удивлять меня, несмотря на свою молодость. Все эти старики, включая меня, иногда безнадежно глупы, раз считают, что нам нечему научиться у юнцов. Это далеко не так. Возвращаясь к теме, я говорил тебе, что ты жив только потому, что множество совершенно разных людей из уважаемых семей были бы недовольны, если бы тебе снесли голову. Слишком много вопросов оставило после себя то «расследование». Поэтому Князь решил не рубить с плеча, а упрятать тебя в камеру, так сказать, «условно живого», пока страсти не поутихнут и о тебе не забудут. Но я не давал им забыть.

Он подмигнул мне и бросил сухой цветок в воду, как только мы взошли на третий, и последний, из мостов. Бутон упал в маслянистую, блестевшую в свете тусклых газовых фонарей воду.

— Что ты собираешься делать, когда все кончится? — невзначай спросил Данте.

— Ты об истории с Ночным Мясником? — Да.

— Рано еще об этом говорить, на мой взгляд.

— Строить планы никогда не рано. Даже если они не осуществятся. Лично я все-таки собираюсь отправиться на курорт к Жвилья, несмотря на войну.

— А я подумываю отправиться на эту самую войну.

Он, вопреки моим ожиданиям, даже не засмеялся, но в его глазах я увидел какую-то ранее не виданную мною у Данте эмоцию. Что это было, я так и не понял: горечь, понимание, сожаление, фатализм? Стэфан, ошеломленный моим решением, пораженно молчал, а Анхель излучаяа тревогу и неверие.

— Зачем тебе влезать в кровь, Пересмешник?

Я, прежде чем ответить, оглянулся, посмотрел на зарево пожаров, которые сейчас бушевали в Рапгаре, неловко пожал плечами.

— Талер хотел послужить своей стране, но у него не получилось. Быть может, получится у меня? Если здесь все кончится, я потеряю свою цель в жизни, пускай она и не слишком значима. Атам… у меня не бог весть какой Облик и Атрибут, но, возможно, моя помощь будет не лишней.

— Возможно, — не стал спорить Данте и перевел разговор. — Почти пришли.

Площадь в виде неправильного эллипса была идеально чистой, на черном, блестящем мраморе не лежало ни единого листочка. Справа и слева от дороги застыли статуи, сделанные из все того же черного мрамора. Каждая из них превышала в высоту двухэтажный дом и смотрела на проходящих под ее ногами смертных.

— Ты никогда здесь не бывал? — участливо заглянул мне в глаза Данте.

Я покачал головой:

— Что я здесь забыл? Красивые скульптуры.

— Это Князья, которые правили Рапгаром после завершения Смутных времен [40]. Можешь познакомиться.

Князья были совершенно разными и в то же время похожими друг на друга. Не внешним сходством, а одинаковым выражением жестокой властности на лицах. Их было двадцать шесть, по тринадцать на каждой стороне дороги, и нам пришлось пройти мимо них всех, чтобы оказаться возле последнего отрезка пути, ведущего к комплексу усыпальниц.

Здесь умиротворяюще шумели фонтаны, работающие благодаря старой магии даже зимой.

Ребристые полусферы гробниц, каждая величиной с пятиэтажный дом, облицованные мрамором, походили на панцири каких-то неведомых бронированных животных. Каждая из усыпальниц располагалась близко к другой, между ними вились дорожки, хорошо освещенные газовыми фонарями, и росли старые каштаны. Одни строения были больше и массивнее, другие — меньше и казались приплюснутыми сверху, но каждое из них довлело над тобой, и я ощущал себя не слишком уютно.

— Раз ты здесь не был, тебя это должно заинтересовать. Идем, я кое-что покажу.

Данте привел меня к находящейся справа гробнице с высоким гребнем. Ее вход был обращен на восток, в сторону от площади. Здесь облицовка выглядела новее, чем на других частях усыпальницы, а работа казалась более грубой и очень поспешной. Вокруг необычайно сильно пахло осенней травой и отчего-то шоколадом.

— Что скажешь? — полюбопытствовал Данте.

— Создается такое впечатление, что мастера оказались криворукими.

Он понимающе улыбнулся и похлопал по стене:

— Именно из нее выпустили душу одного из лежащих здесь Князей. Прадед, он прожил почти восемь веков, рассказывал, что после случившихся событий она выглядела так, словно была разорвана изнутри. Это потом подлатали да повесили ворота обратно. Видишь, они до сих пор немного погнуты.

Я посмотрел на знакомый многоугольник, выбитый на большом замке, на усиленные петли, на замурованные створки:

— Как его загнали назад? Данте весело рассмеялся:

— Вернись на землю, Пересмешник! Загнать это назад сложнее, чем уничтожить! По-твоему, он будет спокойно сидеть в узилище, пока рабочие повесят новые ворота, заделают прорехи в стенах, а волшебники наложат чары?!

— То есть его уничтожили?

— Возможно, что и так, — нехотя ответил Данте. — Знаю лишь, что Академия Доблести потеряла почти всех магов, прежде чем они додумались, как причинить этому вред.

— И что же это за чудо-оружие?

— Звук. — Он улыбнулся, увидев мое непонимание, спрятал руки в карманы пальто и обратился к Ио: — Объясни ему.

Горгулья хотела что-то сказать, но ее перебил Стэфан:

— Помолчи, умник. Ты косноязычен, как камень, в который вселен. Позволь с моим хозяином разговаривать мне самому! Существа из Изначального огня, Тиль, если, конечно, они не помещены в физическую оболочку с жесткой основой, как мы, амнисы, пребывают в состоянии хаоса и нестабильности. Звук, если использовать его на высоких частотах, все время меняя тональность, мешает существованию таких созданий, так как вносит в их тела еще больший хаос. Это все равно что ослепить человека светом, оглушить громкой музыкой и облить кипятком одновременно, если ты понимаешь. Именно это с нами происходит, когда волшебники вырывают амнисов из Изначального огня и вселяют в предметы. Ощущения не из приятных.

— То есть они… шумели? — Мне показалось, что меня разыгрывают.

— Что-то вроде того, — улыбнулся Данте. — Во всяком случае, так говорится в книге, которую ты сегодня с таким интересом рассматривал. Кто-то шумел, кто-то в это время пытался выкинуть бывшего Владыку в другой мир. В итоге у них это получилось, правда, после того, как почти половина города, тогда еще не такого большого, как этот, оказалась уничтожена, и жертв было больше двенадцати тысяч.

— В истории мира всегда существовали чудовища, казавшиеся непобедимыми, но в конце концов их закапывали, — философски произнес Стэфан.

— Верно, мой друг, — подтвердил Данте. — А гробницу лет через двадцать после событий восстановили, чтобы она не особо бросалась в глаза. Теперь давай посмотрим, как обстоят дела возле уцелевших могильников.

— Их до сих пор запечатывают магией, ведь так?

— О да, Тиль, — он улыбался, словно подросток, задумавший какую-то каверзу. — Несмотря на то что мы приручили пар и заставили его служить себе, несмотря на то, что вот уже десять лет как поднялись в воздух, и почти пять лет пытаемся обуздать электричество, кое-что в Рапгаре не меняется и, поверь мне, не будет меняться еще очень и очень долго. Князья, а точнее то, во что они перерождаются, оживают не сразу и даже не через год. Есть время и гробницу построить, и, что самое главное, ее запечатать. И поверь, ритуал не такой сложный, как тот, во время которого ее можно открыть. Запереть гораздо проще.

По изгибающейся дугой дорожке, мимо старых каштанов мы подходили к очередным воротам, отмеченным княжеским многоугольником.

— Книга говорит, что вырвавшееся отсюда имело Облик, более всего похожий на тот, что носил Всеединый. Не знаю, насколько это утверждение верно, с учетом того, что из тех, кто видел Всеединого, никого нет в живых. — Данте остановился перед усыпальницей и начал снимать перчатки. — Возвращаясь к Ночному Мяснику, задумавшему такую милую каверзу, как локальный апокалипсис в отдельно взятом городе, хочу еще раз сказать тебе, что кровавого ритуала и жертв недостаточно. Должны еще поработать маги. А потом требуется смелый духом человек, чтобы поднять засов и распахнуть двери.

Он помолчал, убрал перчатки в карман, критически изучил монолитную постройку:

— Когда юный дурак выпустил своего папашу, лучэры едва не потеряли власть. Ты же знаешь, как мы ее любим. Чтобы больше подобное не повторилось, влиятельные семьи, в каждой из которых в ту пору были волшебники, создали несколько артефактов…

— Извини, Данте. Я понимаю, что ты хочешь сказать, но времена, когда для того, чтобы сломать камень, использовали кирки, давно прошли. Сейчас настало время взрывчатки, и она без труда снесет и эту преграду, и стены, если кому-то действительно захочется выпустить узников.

— Только конченому психопату захочется это сделать. Рапгар пережил много волнений, попыток переворотов, убийств и смертей, но никто не решился вскрыть могилу, потому что это гораздо хуже и быстрее чумы. А насчет взрывчатки ты заблуждаешься, потому что недооценивать магию, мой юный друг. Ничто, кроме нее, не отомкнет запертого замка. Ради интереса можешь достать Анхель и попытаться покоря-бать какую-нибудь плитку. Увидишь, что будет.

— Спасибо. Не хочется.

— Мудрое решение. Что касается артефактов, то они служили дополнительными запорами. Последней гарантией того, что какой-нибудь следующий живой Князь, если ему это придет в голову, не выпустит родственничка на волю. Раньше ворота подчинялись только правителю Рапгара, теперь же — никому.

— А что будет, если поднести к створкам ключ?

— Сейчас посмотрим, — сказал он и протянул руку. Кольцо, изображающее голову Двухвостой кошки, мягко засветилось бледно-голубым, и я вздрогнул:

— Хочешь сказать, что у тебя…

— Один из таких замечательных предметов. Да. Артефакты разделили между десятью высокородными семьями уважаемых лучэров. Один из них достался моей семье. Мне передал его отец, хотя до этого момента я считал, что мы давно утратили фамильную реликвию. В хрониках кольцо описано совсем иначе, чем есть на самом деле. Мои предки позаботились о том, чтобы никто на него не покусился. По легенде, мы давным-давно потеряли его в одной из колоний. Поэтому никто, кроме меня, а теперь и тебя, не знает, что это такое.

— И… как с его помощью можно открыть дверь?

— Представь себе, я не знаю и не хочу знать.

— Нужен ритуал и много жертв. Очень много крови, Тиль, — прошептал Стэфан.

— Ну жертв и крови уже предостаточно. Что еще?

— Возможно, артефакт следует использовать во время последнего убийства, и, когда замкнется круг…

— Зачем вообще что-то создавать, чтобы открыть усыпальницу, если этого не хочешь?! — возмутился я.

— Ты меня не слушаешь, Пересмешник. Артефакты не ключи, а дополнительные запоры. Они держат все это, — Данте обвел рукой мрачную ночную территорию, — лучше, чем строительный раствор держит кирпич. Это кольцо — гарантия безопасности для высокородных лучэров, что больше подобной катастрофы не случится. Ты хотя бы представляешь, что произойдет, если какая-нибудь из тварей, что сейчас спит вечным сном, вырвется на свободу? В Рапгаре больше трех миллионов жителей! Да он опьянеет от крови и наберется таких сил, что остановить его будет невозможно! А если откроются две, пять гробниц?! Страну ждет катастрофа, по сравнению с которой война с Малозаном — легкий укус фиоссы!

— Я могу представить последствия.

— Да дайте мне сказать! — вспылил Стэфан, которого я перебил. — Все сходится, слышите, вы?! Клевер Всеединого на территории города, жестокая смерть жертв и кровь дадут достаточно силы, которая будет собрана в одной точке, в месте последнего убийства, чтобы хороший маг мог начать работу! И год Темной луны! Не забывайте о нем! Он ключевой в астрологическом цикле! Последний! Завершающий! И если я все правильно понял, кровь жертв, рожденных в этот год, вполне достаточная сила, чтобы если не разрушить, то хотя бы заблокировать артефакт!

Он был порядком напуган, и я его вполне понимал. Картина вырисовывалась жутковатая. Словно ты сидишь в горном домике и уже знаешь, что лавина сорвалась с вершины, несется вниз и через несколько минут будет здесь, но понимаешь, что бежать поздно.

— Кольцо светится, а раньше такого никогда не было. — Данте хладнокровно надевал перчатки. — Это изменение означает, что все даже хуже, чем я думал. Ты был прав, Тиль. Нам действительно стоит сообщить властям. Но не Скваген-жольцу, а магам. Их помощь будет гораздо более эффективна, чем беготня жандармов. Зефир, Ио останетесь здесь. Зеф, на тебе мост. Не дай никому сюда пройти. Даже если для этого придется применить силу. Ио, возьмешь на себя патрулирование гробниц. Чтобы даже скангер не прошмыгнул!

— Как прикажете, хозяин.

Мы быстро пошли назад, к аллее, где Данте планировал вызвать Теневого кучера.

— Ты не думаешь, что у Мясника может быть что-нибудь вроде твоего кольца? — обеспокоенно сказал я, перешагивая через упавший венок.

— Это вряд ли. Вещам много лет. Они в большинстве своем потерялись в веках. Часть была уничтожена вместе с семьями, которые ими владели. Здесь как с амнисами — умирает последний из рода, и сила пропадает. Так что большая половина артефактов теперь бесполезна. Я знаю всего лишь о двух существующих на этот день. Один ты только что видел, другой попал в сокровищницу Князя около шести веков назад. Это старое ручное зеркало.

— Интересный выбор предметов…

— Никто и не выбирал. Ситуация была самая забавнейшая. Когда завершились все эти темные события и город оказался в руинах и трупах, уцелевшие собрались вместе и, не мешкая, принялись за создание артефактов. Так что использовали то, что было под рукой. Я до сих пор помню список. Кольцо, ручное зеркало, старая пуговица, мундштук от трубки, серьги, книга, кинжал, платок, гусиное перо и свечной огарок.

Я споткнулся, выругался и посмотрел на него так, словно он только что заявил, что является самим Всеединым.

Глава 24. АЛИСИЯ.

Встревоженный Данте высадил меня возле дома, еще раз резко предупредив:

— Я за тобой вернусь, как только поговорю с нужными людьми в Академии Доблести.

Через несколько мгновений экипаж растворился в тенях.

В доме чэры эр'Тавии горел свет, старуха, как всегда, стояла у окна. Но на этот раз я пренебрег вежливостью, что совершенно неоправданно для истинного чэра, и, не поздоровавшись с ней, поспешил к своему особняку. Когда Бласетт открыл дверь, я увидел у него в руке один из револьверов Алисии, а за дворецким стояла готовая ко всему Эстер.

— Чэр эр'Картиа! Мы все беспокоились!

— Зачем тебе пистолет? — спросил я, хотя мои мысли были заняты совсем другими вещами.

— В городе бунт. Не помешает, чэр. — Бласетт положил оружие на край тумбочки, где хранились щетки для чистки обуви. — Позвольте ваше паль…

— Не сейчас, — сказал я, отдав ему трость и направляясь к лестнице.

— Когда подавать ужин?

— Позже. У меня важные дела. Наверху ждала Бэсс.

— Рада видеть тебя целым, Пересмешник. Что Князю от тебя потребовалось? Ты пробыл там почти целый день.

— Поговорим через несколько минут, Бэсс, — нетерпеливо ответил я. — Мне и Данте, возможно, потребуется твоя помощь. Ты сможешь собраться?

Она нахмурила тонкие рыжие брови:

— Данте?… Во что вы впутались, ребята?

— Мы только планируем это сделать. Извини, я оставлю тебя ненадолго.

Дорога до кабинета показалась мне очень длинной. Оказавшись там, я выдвинул ящик верхнего стола, замер на мгновение, удивляясь увиденному и думая, что ошибся, проверил второй ящик, а затем и третий. Я не страдаю провалами в памяти, поэтому у меня не возникло вопроса, «куда я мог его деть?». Оставался небольшой шанс на то, что это служанка переложила вещи, хотя раньше у нее не было такой привычки — рыться в моем столе.

— Эстер! — позвал я, не желая искать Шафью по большому дому.

Стафия появилась в дверях, блеснув глазками из-под нечесаной соломенной челки.

— Ты не знаешь, Шафья ничего не забирала из моего кабинета?

— Она убирает здесь по средам и пятницам, чэр. Не сегодня.

— Кто-то заходил сюда?

— Не знаю, — смутилась она. — Вы ведь никогда не давали никаких распоряжений об охране вашего кабинета. Что-то случилось?

Я краем глаза увидел движение на шкафу, повернулся в ту сторону. Наверху подпрыгивал и махал руками один из представителей маленького народца.

— Я же, кажется, сказал им на второй этаж не забираться, — проворчал я, но все-таки подошел к малышу. — Что такое?

— Я Какросянка, — пискнул тот, втягивая голову в плечи. — Красивая чэра тут была.

— Что?! Когда?!

— Меньше часа назад чэра эр'Рашэ ушла, — тут же вскинулась Шафья. — Ей пытались объяснить, что уже ночь и сегодня в городе неспокойно, но она сказала, у нее срочное дело.

Если раньше у меня оставались хоть какие-то сомнения насчет пропавшего платка, то теперь они мгновенно улетучились. Он действительно был очень ценен. Анхель зло подумала, что она так и знала, мне не стоило пускать в дом женщину.

— На тебе лица нет! — Бэсс была уже полностью одета. — Что случилось?

— Кажется, Алисия взяла одну вещь…

— Чэра не слишком похожа на воровку.

Я удивился, что она ее защищает, и сказал:

— Тогда остается один вариант — его забрала ты, но я, если честно, тебе доверяю больше, чем ей.

— Авторитет у низшей выше, чем у благородной лучэры? Польщена. И что же теперь? Мы должны ее найти?

— Нет. Этим займусь я. — Мы быстро спускались по лестнице в холл, где нас ждал встревоженный и мало что понимающий Бласетт. — Твоя помощь мне требуется в другом. Ты должна отправиться в Академию Доблести и найти там Данте. Скажи ему, что я был прав, но платок пропал. Он поймет. И еще скажи, что, кажется, все произойдет сегодня. У них теперь артефакт, а Скваген-жольц занят подавлением бунта.

Она не стала задавать вопросов, настаивать на том, чтобы пойти со мной, лишь кивнула и приняла пальто из рук дворецкого, который помог ей одеться. Я забрал трость.

— Платок исчез? — Голос Стэфана звучал почти что жалобно. — Мой мальчик, скажи, что я ослышался!

— Сожалею, однако с твоим слухом все впорядке.

Я взял револьвер, положил его в карман, но перламутровая рукоятка торчала из него, и пришлось убрать оружие за ремень, хотя это было не очень удобно.

Мы вышли на холодную улицу, и Бэсс, опять спрятавшая глаза за стеклами темных очков, надела на голову пушистые меховые наушники, которые придавали ей несколько наивный и очаровательный вид. Она взяла меня под руку, и вместе мы прошагали несколько кварталов. Трамваи уже не ходили, но извозчики стояли на прежних местах. Было самое время зарабатывать деньги, невзирая на тревожную обстановку.

— Скажи Данте, что я буду ждать его на улице Желтых топазов, третий дом. Если меня там не будет, пусть сразу возвращается туда, где он оставил Зефира и Ио. Будь осторожна.

Я посадил Бэсс в коляску, дал денег извозчику, не слушая ее возражения, и сел в свой экипаж, надеясь, что еще не поздно.

Попросив остановить коляску, не доезжая до нужного дома, я прошел оставшийся отрезок пути пешком.

— Не совершаем ли мы глупость, Тиль? — Когда голос у Стэфана становится вкрадчивым, это значит, он пытается меня переубедить. — Девушке нечего делать в доме. Она туда не вернется, ты же слышал, что она рассказывала…

— Прекрасно слышал, но считаю, ты не прав. Думаю, про мертвую экономку и страх возвращаться к себе Алисия солгала для того, чтобы попасть ко мне в дом. Это было необходимо ей, иначе она бы никогда не добралась до платка. Так что, я полагаю, в особняке совершенно безопасно.

— Возможно, и так. Но есть ли ей смысл возвращаться туда, где ты ее будешь искать?

Я пожал плечами:

— У нее нет ни вещей, ни денег. Как я понял со слов Катарины, она совершенно одна. Я даже не уверен, что у чэры остались слуги. По словам Эстер, Алисия ушла меньше часа назад. Учитывая время в дороге, она находится в своем доме меньше пяти минут. Лично я, прежде чем исчезнуть, взял бы с собой хоть что-то из того, что мне дорого. Например, вас.

— Мы польщены, но что, если ты заблуждаешься? Если ее там нет?

— Стэфан, к чему гадать? Мы обо всем узнаем меньше чем через минуту. У меня все равно нет выбора, и это место — единственное, где имеет смысл ее искать. Возможно, я действую впустую, но я действую, а не сижу на месте. Согласись, носиться по огромному Рапгару в надежде случайно наткнуться на беглянку еще более глупо, чем проверить ее дом.

Серая громадина старого особняка, окруженного серебристыми рябинами, была тиха и безмолвна. В окнах не горел свет, и я испытал разочарование. Но через несколько мгновений увидел в окне первого этажа появившийся и сразу же исчезнувший блик, словно кто-то ходил там со скрытым фонарем или свечой.

— Будь осторожен, — предупредил меня Стэфан.

Дверь оказалась заперта, но я не собирался вести себя в рамках приличий. Анхель бесшумно покинула ножны, стянула силу, и я вогнал хищный коготь керамбита прямо в замочную скважину, разрушая ее. Клинок расплавил металл, и следущим движением я провел между дверью и косяком, срезая щеколду, которая не давала мне войти.

Я поступал очень бесцеремонно, вваливаясь в дом юной чэры без приглашения, но в данном случае считал, что юная чэра поступила так же бесцеремонно, забрав вещь без спросу.

Зал был темен. Я прикрыл за собой дверь, прислушался и различил шорохи в соседней комнате. Я направился туда, двигаясь осторожно, практически на ощупь, но девушка сама вышла в холл, держа в одной руке небольшой потайной фонарь с опущенными шторками, а в другой — дорожную сумку.

— Доброй ночи, Алисия, — негромко сказал я.

Она испуганно вскрикнула, отшатнулась назад и тут же подалась вперед, узнав голос. Опустив сумку, подняла шторки фонаря, осветив мое лицо.

— Чэр эр'Карти… Тиль. — Ее зеленые глаза метнулись мне за спину, к двери, затем к ножу в моей руке. — Ты один?

Я убрал Анхель, чтобы ее не пугать раньше времени, и сказал:

— Да. Ты так поспешно покинула мой дом, не оставив даже записки, что я начал волноваться, не попала ли ты в беду.

— Это было очень любезно с твоей стороны, — тихо сказала она. — Но, право, не стоило так беспокоиться.

В ее глазах были настороженность и испуг.

— Я поступила некрасиво, не сказав тебе ни слова, но обстоятельства вынуждают меня покинуть Рапгар сегодня же ночью.

Я сделал шаг в ее сторону, и она вскинула руку, выставив раскрытую ладонь:

— Пожалуйста, не подходи ближе!

— Ты мне не доверяешь?

— Да… Нет… Прости. — Алисия устало опустила руку. — Я никому не доверяю. Ты мне нравишься, Тиль, но давай оставим все как есть. Мне нужно уходить.

— Конечно, если это необходимо.

На ее лице появилось несказанное облегчение:

— Я рада, что ты понимаешь.

— Но прежде чем уйти, верни, пожалуйста, платок, который забрала у меня.

Алисия вздрогнула, словно я ударил ее, и отшатнулась, но почти сразу же справилась с собой, и ее прекрасное лицо застыло безучастной маской, лишь глаза понимающе прищурились.

— И что ты намерен делать?

— Осторожнее! — прошептал Стэфан. — Анхель что-то почувствовала.

Ощутить она могла все что угодно, поэтому я сказал то, что и собирался:

— Во всяком случае, получить ответы на некоторые вопросы. Я считаю, что имею на это право, Алисия. Или ты предпочитаешь, чтобы я называл тебя Эрин? Ее губы тронула призрачная улыбка:

— Когда ты догадался?

— Слишком поздно, на мой взгляд, хотя это и было достаточно просто. У меня серые глаза, а не алые, но я владею Обликом и Атрибутом. Я все время забываю, что это редкость, но никак не исключение и не уникальное свойство полукровки. Твои глаза зеленые, но почему бы и тебе не иметь Облик? Такое возможно.

Прежде чем я закончил говорить, передо мной уже стояла Эрин в той самой одежде, как и тогда, когда я увидел ее в первый раз, в поезде. Она была гораздо старше Алисии, ниже ростом, но такая же прекрасная, как и в первую нашу встречу.

Голубые глаза казались немного насмешливыми, а улыбка карминовых губ очень грустной:

— Я сожалею обо всем этом обмане, Тиль.

Я смотрел на Эрин, девушку, о которой так много думал все эти дни, с которой так мечтал встретиться, которая стала для меня почти что наваждением, и понимал, что все это время она была не так далеко, как я считал.

— Я видел тебя на Арене, но ты слишком быстро исчезла. А затем в «Тщедушной иве». Та женщина в вуали, что садилась в экипаж, это ведь была ты. Вчера утром я нашел волос Эрин на своей подушке. Значит, это не было сном?

Вместо ответа она вновь задала тревожащий ее вопрос:

— Что ты намерен делать, Тиль? Я не отдам тебе то, что ты нашел в поезде. Это моя собственность.

— Скажи, зачем ты убила жандарма в моем купе?

— Он увидел меня не в Облике и попытался схватить. Я защищалась. И если он и был жандармом, то служил тем же людям, по чьему приказу убили моего отца.

Говоря это, она смотрела мне прямо в глаза.

— А потом, избавившись от Облика, ты спокойно переждала, пока жандармы обыщут поезд.

— Да. Они искали человеческую девушку, а не чэру, пьющую чай в вагоне-ресторане.

— Но почему ты не сбросила Облик сразу? Как я понимаю, твои преследователи искали Эрин, а не Алисию.

— Был небольшой шанс, что меня схватят. Я не хотела никому открывать свое истинное лицо. К тому же я просто испугалась, Тиль, и не нашла ничего лучше, чем спрятаться в твоем купе. Я знаю, это была непростительная глупость.

Говорят, что шпионы — это самые лучшие в мире лгуны. Но Алисия, точнее, Эрин врала еще лучше. А может быть, и нет. Сейчас я не мог отличить правду от вымысла.

— Ты знаешь, что из себя представляет этот платок?

Я стоял на месте, не собираясь к ней приближаться до поры до времени, так как помнил тех двух дураков из розового кварца, что мы нашли с Бэсс в катакомбах.

— Конечно, — кивнула она, вновь, к моему разочарованию, становясь Алисией. — Как и ты, насколько я вижу. Платок находился в моей семье многие поколения.

— Зачем ты его спрятала?

— В купе? Из предосторожности. Если бы жандармы вдруг решили искать Эрин серьезно, то… в общем, его могли у меня обнаружить, потому что искали именно его.

— Я мало что понимаю, Алисия.

Она коснулась изумруда у себя на шее и сказала:

— Думаю, ты имеешь право знать правду. Артефакт всегда находился в доме, но однажды моя мать, предававшая не слишком большое значение старым легендам, сочла, что не будет ничего страшного, если она появится в этом платке на одном из приемов. Это случилось семь лет назад, когда мне было только двенадцать. Через недолгих шесть месяцев она погибла из-за несчастного случая. Так считали в Скваген-жольце, да и у нас не было никаких сомнений. Прошло несколько лет, и я застала отца в страшном волнении. Он сказал, что к нему приходил неизвестный и просил продать платок. Также папа упомянул, что этот же самый человек говорил с моей матерью до ее смерти.

— Кто он?

— Тот самый жвилья, которого ты так ловко выбросил в окно.

Я хмыкнул:

— Ты в курсе, что он работает на серый отдел Скваген-жольца?

— Да. Но его настоящий работодатель Мишель эр'Кассо.

— Один из Палаты Семи? Ты уверена?

— Да, — жестко сказала девушка. — Уверена, Тиль. Эрин проследила за ним, когда этот ублюдок пришел к нам в дом еше раз. Отец отказался от продажи, потому что платок был ему дорог как память, к тому же он был моим наследством. Только много позже, читая записки матери, я поняла, что это такое. Вскоре отца убили, а платок похитили.

Я переварил информацию и осторожно уточнил:

— То есть ты серьезно считаешь, что чэр Мишель эр'Кассо во всем этом замешан?

— Это по его приказу убили моих родителей.

— Картина, скажу я тебе, складывается удручающая, — прошептал Стэфан.

— Алисия. — Я сделал к ней шаг, но она тут же отступила назад и покачала головой, показывая, что я не должен приближаться. — Ты знаешь, кто убил твоего отца?

— Какая разница? За всем этим стоит эр'Кассо. Получается, она ничего не знала о Ночном Мяснике, но на моем лице все еще оставалась некоторая доля скептицизма, поэтому Алисия сказала:

— Я мечтала отомстить ему, но понимала, что против такой серьезной фигуры в Рапгаре у меня нет никаких шансов. Мне прямо намекнули, чтобы я оставила дело об убийстве отца, я ведь уже говорила. Но все-таки я хотела вернуть то, что принадлежит моему роду. Эр'Кассо любит красивых женщин, я узнала, что он ищет новую секретаршу, и мне повезло. Он принял Эрин на работу, даже не проверяя документы на гражданство.

— Старый похотливый козел, — пробормотал Стэфан.

— Твоя трость права, — улыбнулась девушка, вновь приняв Облик Эрин.

— Твой Атрибут — умение понимать чужих амнисов? — резко спросил я у нее.

— Да. Именно так. Я достаточно быстро втерлась в доверие к эр'Кассо и стала вхожа в его дом…

Я не стал спрашивать, на что ей пришлось пойти ради этого.

— Однажды он был занят делами и оставил меня одну на достаточно долгое время для того, чтобы я нашла и вскрыла его сейф.

Я показал, что удивлен столь странными способностями у юной чэры, и она показала на свой изумруд:

— Знакомься. Это Роббер. Мой амнис.

— Ерунда какая-то! — возмутился Стэфан, и Анхель его горячо поддержала. — Мы не чувствуем его!

— Он меняет структуру, — сказал я. — Когда появляется Эрин, изумруд превращается в булавку.

— Верно. Это одно из его свойств. Впрочем, как и умение скрываться от других.

Кажется, изумруд заговорил с моим ножом и тростью, так как я почувствовал, что они стали внимательны и сосредоточенны.

— Те люди из стекла, в катакомбах, работа твоего амниса? — догадался я.

— Верно. Он ждал, когда я приду в себя, и, получив прямой приказ, избавил меня от подручных эр'Кассо, которые так долго ловили Эрин. То же самое Роббер сделал с сейфовой дверью. Оставалось всего лишь разбить ее и взять принадлежащее мне. Я оказалась права в своих подозрениях. Сбежала из города, но они начали преследование, и мне пришлось запрыгнуть в первый же поезд, хотя он и направлялся обратно в Рапгар. Бегство было самым разумным вариантом, чтобы запутать следы. Потом я спрятала артефакт у тебя в купе, за диваном, но, видимо, недостаточно надежно, потому что, когда вернулась, ты уже забрал платок. У меня не осталось никаких доказательств причастности эр'Кассо к убийству моих родителей. Я не могла пойти к жандармам. Ты ведь понимаешь, что, когда такие лучэры у власти, подобных мне раздавят и не заметят.

— Но там, на Арене, ты появилась в своем Облике.

— Да. Эр'Кассо находился там. Я должна была отвести подозрения от себя самой, когда он попытался выведать у чэры Алисии, что мне известно об убийстве моих родителей и похищенном. Но я совершенно забыла, что ты там тоже будешь и узнаешь меня.

— А «Тщедушная ива»?

Она вздохнула, посмотрела на меня искоса и очень неохотно произнесла:

— Я говорила с твоим другом. Владом.

— О Всеединый! Что тебе потребовалось от него?!

— Эрин встречалась с ним, пока работала у эр'Кассо. Он был в ней заинтересован. В ту ночь я хотела узнать у него о тебе, но… он был слишком пьян, к тому же пытался задержать меня, хватал за руки, и я ушла.

— Ты не думала, что опасно появляться в облике Эрин, когда ее все ищут?

Алисия лишь невозмутимо ответила:

— Мне было важно узнать о тебе все, что можно. Слов Катарины недостаточно, и я готова была рискнуть. Я хотела понять, могу ли тебе довериться, и много раз слышала от отца, что Влад — тот лучэр, на точку зрения которого можно положиться. Мне нужно было узнать у тебя, уцелел ли платок. Видит Всеединый, я планировала тебе рассказать все, что знаю, но на нас напали!

— Понимаю. Но когда ты пришла в мой дом, почему не доверилась? — Я посмотрел в голубые глаза девушки моей мечты, девушки, которой не существует в природе.

— Потому что снова не могла тебе доверять, Тиль. Мы были вдвоем, когда эти люди набросились на нас, и я не могла исключить возможность, что ты с ними в сговоре.

— Ну спасибо, — уязвленно пробормотал я. — Меня тоже атаковали.

— Знаю. Роббер рассказал. Но я решила проявить осторожность и… выкрала платок из твоего стола. Прости, — тихо закончила девушка. — Я совсем запуталась и иногда начинаю забывать, кто же я в действительности — Алисия или Эрин. Мы так привыкаем маскироваться перед другими, что рано или поздно начинаем маскироваться перед самими собой.

— Чэр эр'Дви, погибший начальник серого отдела, говорил, что тебя ищут не только из-за того, что ты украла что-то у своего начальника, но и потому, что ты важный свидетель, способный привести жандармов к Носящим красные колпаки.

Она печально покачала головой:

— Это неправда. Полагаю, эр'Кассо солгал ему об этом, пытаясь заручиться ресурсами серого отдела, чтобы найти меня. Я незнакома с Красными колпаками и думаю, что их давно не существует, Тиль. Те люди, что нападали на тебя и пытались похитить меня, работали на эр'Кассо. А колпаки на лицах — надежное прикрытие и способ сбить ищеек со следа. Я кивнул. Старый Лис говорил мне о том же.

— Мне надо уходить, Пересмешник. — Эрин посмотрела умоляюще. — Пожалуйста, не пытайся задержать меня.

— Ты уедешь?

— Да. Сегодня же…

— Опасность! — громко объявила Анхель.

Моя рука тут же потянулась за пистолетом, но в дверь уже вбегали люди:

— Не двигаться, именем закона!

Мы слишком заговорились, слишком старались не спускать друг с друга глаз, а мои амнисы занимались выяснением отношений с изумрудом Алисии, поэтому не услышали их до самого последнего момента. Это были жандармы в синих мундирах.

— Держать руки на виду! Доброй ночи, чэр эр'Картиа!

В грудь мне был направлен револьвер, барабан которого мерцал синим и алым, но я видел лишь довольное, ухмыляющееся лицо.

— Инспектор Фарбо. Какая встреча. Я слышал, что вы теперь уже не старший инспектор.

— Это дело поправимое, чэр эр'Картиа. Думаю, теперь меня опять повысят. Что вы здесь делаете?!

— У меня точно такой же вопрос к вам. — Я держал руки на виду, не спеша приступать к решительным действиям, так как двое других целились в Алисию, все еще находящуюся в Облике Эрин.

Он ухмыльнулся и, не считая сложным ответить мне, сказал:

— Я следил за вами. Только и всего. От вас за милю пахнет преступлениями, чэр. Теперь представьте мое удивление, когда я вижу вас и женщину, которую, судя по всему, разыскивает весь серый отдел Скваген-жольца! Ведь она связана с Красными колпаками, не так ли? Самыми опасными террористами в Рапгаре. И мне интересно, чэр эр'Картиа, что вы делаете в столь компрометирующем обществе.

— Боюсь, вы не поверите, — холодно произнес я, понимая, что Алисия не покажется.

— Я всегда чувствовал в вас изъян! — торжествуя, произнес Фарбо. — Теперь-то вы точно не отмоетесь и совсем скоро окажетесь в родной камере «Сел и Вышел».

Жандармы стояли спиной к распахнутой двери, и, когда там появился человек, я подумал, что это еще один из служителей закона, но затем он поднял массивный предмет, и я дернулся в сторону, пытаясь закрыть собой Алисию. Голубые росчерки электрических пуль из ручного пулеметателя оторвали голову одному жандарму, отбросили к стене второго, прошили насквозь Фарбо, а затем ударили мне в грудь и руку…

Боли не было. Вообще. Щека лежала в чем-то влажном, липком, медленно расползающемся по полу, пахнущем медью и железом.

Кровь. Кажется, это называется кровью. Я устало закрыл глаза, пролежал так пару столетий, а когда открыл их, увидел перед собой лишь кусок пола и удивленно распахнутые, потускневшие глаза инспектора Фарбо, которому так и не суждено было вновь стать старшим.

Стоило бы посмеяться над такой издевкой судьбы, но появилась боль, и я подавился смехом.

Поэтому я вновь закрыл глаза, теперь уже надолго. Я не чувствовал своих рук и ног, что было почти также неприятно, как сквозная дыра, которую оставила во мне электрическая пуля, будь проклят тот, кто ее изобрел!

Меня мутило, и я дважды терял сознание, но когда вновь поднял веки, понял, что со времени выстрелов прошло всего лишь несколько жалких секунд. И опять мне хотелось смеяться, но в груди лишь тихо булькнуло, и я ощутил вкус крови во рту.

— Держись, Тиль! Слышишь?! Держись, мальчик! — в два голоса кричали Стэфан и Анхель, но я, основательно напрягшись, мысленно попросил их помолчать.

Они мешали мне хвататься за ускользающую из меня жизнь, впрочем, подобные попытки были очень жалкими, и мне начало казаться, что к успеху они вряд ли приведут.

— Девка жива? — раздался чуть в стороне от меня первый голос.

— Да. Оглушили ее электричеством, — второй.

— Найди платок, — третий. Шаги. Возня. Ругань.

— Есть! Он здесь! В ее сумке! — опять второй.

— Хо'ошо. Заби'ай — и уходим. Ты, п'ове'ь остальных.

— Все мертвы. Нет. Чэр еще дышит. — Кажется, меня кто-то пихнул в бок, отчего картинка у меня перед глазами немного сместилась в сторону и кроме лица Фарбо я теперь видел еще и его продырявленную грудь. — Живучий ублюдок!

— Добей!

— Погоди, — четвертый голос.

Перед глазами появились коричневые ботинки, наступившие в кровь, и мое сердце сжалось от боли. Я узнал их. Пальцы коснулись моей шеи, и через секунду четвертый сказал:

— Он не жилец.

— Надо добить, — настаивал третий.

— Как хотите. Решайте быстрее. Надо завершать эту историю. Я жду на улице.

Ботинки ушли.

— А что с девкой? Тоже прибьем?

— Нет! — неожиданно раздался голос отошедшего от меня четвертого. — Возьмем с собой. Надо понять, кому еще она успела рассказать. Тащите ее в карету.

Возня. Оханье. Ругань.

— Проклятая булавка! Укололся! Сейчас, погоди, сниму. Я сожалел, что, когда Алисия очнется, ее амнис не наделает новых розовых стекляшек.

Я хотел что-то сказать, но даже Не смог застонать. Плохи дела. Вновь вернулись шаги. Две пары ботинок. Черные. Дешевые. Какое убожество!

— Жалко на него пулю. Сам сдохнет, — сказал первый.

— Можно обойтись и без пуль. — Кажется, второй усмехнулся.

Анхель закричала от ужаса, и в следующую секунду что-то вонзилось мне в спину…

— Не спи! Не спи! Не смей засыпать!

— Надо двигаться! Приложи усилие, мальчик! Надо покинуть дом и выползти на улицу!

Я вяло возразил, что это ни к чему. Выстрелы должна была слышать вся округа, а любое усилие убьет меня.

Да. Я все еще был жив, хотя, казалось, что уже не выберусь из густой, отвратительно вязкой ваты, окутавшей мое сознание. Вокруг был целый океан крови и, кажется, исключительно моей собственной.

— Открой глаза, Тиль!

— Всеединый, ребята! Вы можете помолчать? — сказал я с помощью хрипов и бульканий. — Потерпите несколько минут и получите долгожданную свободу.

— Только не сегодня! — яростно выла Анхель. — Только не…

Я снова потерял сознание, и мне было очень хорошо. Мне казалось, что я лежу в постели, а рядом со мной Эрин, и если это и есть дары Изначального пламени, то я совершенно не против умереть. Годом раньше, годом позже… Какая, собственно говоря, разница?

Впрочем, я тут же вспомнил о важном деле, Ночном Мяснике и том ублюдке, из-за которого на шесть долгих лет лишился свободы. Несколько обидно уходить, окончательно не разобравшись с делами. Эта мысль заставила меня открыть глаза, посмотреть на окружающую обстановку и понять, что она изменилась. Рядом с Фарбо стояла дворовая кошка. Обычная, серая, худая, но с чистым блестящим мехом. Она тщательно обнюхивала лицо мертвеца.

Я отстраненно наблюдал за ней, отметив про себя, что из-за слабости у меня начинает двоиться в глазах, иначе никак нельзя было объяснить, почему у зверька имелось в наличии целых два хвоста.

Наконец кошка обернулась ко мне, посмотрела ясными, чуть зеленоватыми глазами, и ее тело пошло рябью. Комната несколько раз сделала сальто, и теперь я видел лишь мощные львиные лапы со страшными когтями, покрытые серебристой шерстью.

Зверь приблизился, склонился надо мной, и мое ухо обожгло хриплое дыхание. Оно было даже приятным, насколько это возможно у крупного хищника из породы кошачьих. Затем я почувствовал, как горячий язык коснулся моих ран, и это причинило боль. Я застонал, дернулся, но руки и ноги даже не шелохнулись. А Двухвостая кошка продолжала лизать мою рану и лакать кровь из лужи. Я терпел боль, сколько мог, а затем сказал этому миру прости-прощай и отправился по дороге в Изначальное пламя, но несильный удар лапой привел меня в чувство.

Боли больше не было, и крови вокруг тоже. Я подал сигнал пальцам, и они тут же ответили, а затем, не чувствуя больше головокружения, приподнял голову и посмотрел прямо в густо-синие, сапфировые глаза.

Она была одновременно похожа и на льва, и на крупную серебристую пантеру с двумя длинными хвостами. Ее грива формой напоминала горящее пламя и была точно так же, как и глаза — сделана из множества сапфиров. У меня промелькнула мысль, что кольцо на пальце Данте полностью повторяет внешность прекраснейшего из всех созданий Всеединого.

Двухвостая кошка в последний раз посмотрела на меня, сделала шаг к двери и исчезла из моего поля зрения. Мне кажется, она тоже считала, что у меня еще есть неотложные дела в Рапгаре…

Глава 25. ОГНЕННЫЙ КЛИНОК.

Встать я смог не сразу. Голова еще немного кружилась, но по сравнению с тем, что со мной было несколько минут назад, — это небо и земля. Все-таки в том, что ты лучэр, есть свои плюсы. Нет, я говорю не о Двухвостой кошке, в приход которой до сих пор не может поверить Стэфан, хотя, казалось бы, он-то удивляться не должен. Я о том, что резервы моего организма, в отличие от человеческого, гораздо более серьезны. Только лучэр может прожить с дыркой в теле величиной с кулак не тридцать секунд, а три минуты. Как раз достаточное время для того, чтобы дождаться прихода демонической сущности, которая по своему двухвостому капризу не желает тащить дырявого чэра в Изначальное пламя.

Я потряс головой, выбрасывая из нее все лишние мысли, поискал глазами шляпу, увидел ее в на полу, в крови, и оставил лежать там же. Затем рассеянно ощупал бок. Если не считать испачканной и порванной пулями одежды, на мне не было никаких следов повреждений.

— За всю свою жизнь я видел кошку лишь дважды, — пораженно говорил Стэфан Анхель. — И в первый раз ее облик был не столь прекрасен… Эй! Что ты делаешь? Тебе надо к врачу!

— Это, в отличие от Ночного Мясника, может подождать. — Я уже был на ногах и старался не обращать внимания, что комната немного покачивается перед глазами. — Уверен, что ему осталось последнее убийство, а значит, все случится сегодня.

— Тиль…

— У них платок! — резко сказал я. — Давай закончим спор на этом. У меня нет времени.

Ублюдки не стали обыскивать меня, и револьвер Алисии остался при мне, а вот оружие жандармов они забрали.

— Сколько их было?

— Четверо здесь. И, кажется, двое на улице, — тут же ответил амнис. - Но еще не факт, что это все. Кстати, ты знаешь, что это был…

— Прекрасно помню! — оборвал я, ощутив злость.

— Он предал тебя…

— Стэфан, заканчивай с этим. Он никогда не предавал меня, потому что мы никогда не были особо близки. Я спрошу с него, когда придет время. А теперь надо уходить. Жандармы давно уже были бы здесь, если бы не волнения на юге.

Мой взгляд упал на перевернутую дорожную сумку Алисии, на выпотрошенные вещи и булавку в виде химеры. Золотая. Я поколебался несколько секунд, затем сказал:

— Я постараюсь отнести тебя к твоей хозяйке, — и поднял амниса с пола.

Тот, судя по всему, не возражал.

К сожалению, некоторые амнисы в процессе своего вселения в предметы получили не только колоссальную силу, но и ограничения. Этот, к примеру, защищал свою хозяйку только по ее прямому приказу и был напрочь лишен самостоятельности Стэфана.

Я вышел из дома, где остались лежать три трупа, и подумал о том, что ночь только начинается. Как только стих ветер, с неба посыпался пепел. Во всяком случае, я так подумал сначала, пока не понял, что это снег. Крупные невесомые хлопья закручивались в вальсе на темной липовой аллее и беззвучно падали на опавшую листву. Я остановился, протянул руку и позволил одной из снежинок упасть мне на перчатку. Дохнул на нее теплом, заставляя сложную, идеальную структуру в одно мгновение смяться и превратиться в капельку талой воды.

Кажется, нечто подобное в самом скором времени ожидает и Рапгар.

Была середина ночи, самое холодное, самое пустое, самое нелюдимое время, которое в нашем городе называли временем одиноких сердец. Мне потребовалось больше полутора часов, чтобы добраться до Княжеских усыпальниц. Как назло, на улицах Небес не оказалось ни одного извозчика, зато было полно гвардейцев, которых в боевом облачении и во всеоружии перевозили к паромам и мостам для подавления бунта. Зарево с Ничейной земли перепозло на Прыг-скок, зато в заводских районах все, кажется, завершилось.

Власти сработали быстро и усмирили недовольных, прежде чем заняться малозанцами. Оно и правильно, в условиях начала войны заводы и фабрики важнее погромов в жилых кварталах и возможных жертв среди мирного населения.

На площади, перед воротами на кладбище, стояло семь экипажей, в их числе и большой дормез, но я не видел, чтобы там был хоть один человек. Пришлось остановиться в тени деревьев и потерять несколько драгоценных минут, чтобы осмотреться.

Я нервничал из-за того, что потерял слишком много времени, добираясь сюда, и теперь опасался, что не успею даже попытаться остановить то, что задумали эти ублюдки, недостойные называться господами. И еще я очень волновался за Алисию.

Когда я убедился, что опасности нет, то бегом пересек площадь, стараясь, чтобы экипажи оставались в поле моего зрения на тот случай, если там все-таки кто-нибудь есть. Толкнув калитку, я оказался на кладбище.

Старые склепы теперь выглядели еще более зловещими, чем прежде. Я не рискнул идти обходным путем, которым в первый раз вел меня Данте, опасаясь заблудиться среди бесконечных могил, и направился по центральной дороге, стараясь хоть как-то держаться в тени. Но вряд ли я мог бы обмануть даже слепого, газовые фонари и пустое пространство делали меня очень заметным. Принимать Облик было бесполезно. Пробегу я за шесть секунд немного, а затем придется ждать, чтобы вновь воспользоваться способностями.

Такими темпами до гробниц я доберусь не раньше утра.

Я шел, затем перешел на бег. Удивительно, насколько это оказалось тяжело. После того как я покинул дом Алисии, каждые десять минут на меня накатывала волна слабости, да такая, что я покрывался холодным потом и у меня дрожали колени. Полного исцеления не произошло, и я чувствовал, что еще немного, и лихорадка, от которой меня то и дело начинало трясти, разгорится в полную силу. Если я переживу эту ночь, то следующую неделю придется проваляться в постели и пить всякую горькую дрянь, несмотря на выносливость моего организма.

Впрочем, я был рад, что дело обошлось этим, а не смертью. Впору задуматься о Двухвостой кошке, поразиться встрече с ней, но сейчас моя голова была занята более приземленными делами, а о чудесах найдется время вспомнить, когда все закончится.

Лежащего на земле человека я увидел загодя, перешел на шаг, нырнул в промежуток между склепами и, прыгая через могильные плиты, подошел к этому месту не со стороны дороги. Почти сразу же понял, кто это, так как взгляд наткнулся на небольшую сторожку. Я склонился над телом старика, покачал головой. Смотрителя застрелили, когда он вышел на шум, чтобы проверить, кто шляется ночью по кладбищу.

— Мерзавцы не церемонятся, — проскрипел Стэфан напряженным голосом.

— Это я уже успел заметить, — криво усмехнулся я.

— У тебя есть стратегический план дальнейших действий, мой мальчик?

— Да. Называется импровизация.

До первого моста оставалось всего ничего. Амнис занервничал, и я, чтобы только успокоить его, предложил:

— Как тебе такой вариант — найти Эрин и вытащить ее из пекла?

— Алисия, мальчик. Она чэра Алисия, а не твоя Эрин. Не забывай об этом, пожалуйста, и не беги за иллюзией. К тому же ты отсюда никуда не уйдешь. Я тебя давно знаю…

Я хотел ответить, но увидел перед мостом трех мужчин, юркнул за ближайший склеп и достал револьвер. До них было достаточно далеко, чтобы я чувствовал уверенность в точности стрельбы. Меня они не замечали лишь потому, что оживленно обсуждали что-то между собой. Следующие несколько минут я крался по могилам, мимо склепов, старых гробниц и высохших венков на мраморных плитах. Когда я оказался в последнем кладбищенском ряду и больше скрываться не имело смысла, я выглянул и беззвучно выругался.

Их осталось двое. Третий, массивный мужчина в капюшоне, уходил по мосту прочь. Оставшиеся перекинулись между собой скабрезными шутками и, смеясь, натянули на лица алые колпаки.

— Маскарад начинается, — произнес я совсем неблагожелательным тоном и убрал пистолет.

От охранников, стороживших мост через канал, стоило избавиться, не поднимая шума. Анхель поняла меня с полуслова, и ее кривой клинок хищно клацнул, покидая ножны.

До них было недалеко, так что я предполагал успеть успокоить этих клоунов до того, как они меня увидят. Я принял Облик, перескочил через ограду, за четыре секунды оказался рядом с ними, чиркнул ножом по воздуху, и левый, забулькав, схватился за рассеченное горло. Его товарищ, так ничего и не поняв, умер, когда я ткнул его набалдашником трости в грудину. Стэфан — отнюдь не безобидный болтливый брюзга. Когда надо, он в состоянии показать свою истинную сущность.

Человек с сожженными внутренностями рухнул, словно опрокинутая статуя, одеревеневший, с поднимающимся от черной раны дымком. Я не стал проверять, жив ли его истекающий кровью товарищ, и поспешил за третьим. Анхель, удовлетворенная произошедшим, излучала сплошное удовольствие. Ей нравилось чувствовать на себе кровь, ощущать, как режется нить жизни и перепуганная душа отправляется в Изначальное пламя. Мой нож очень жесток и кровожаден. В прошлые века Анхель собирала большие жатвы во славу смерти. Но, доставшись мне по наследству, она научилась смирять свои желания и лишь в подобные моменты вновь становилась такой, какой была изначально — свирепым существом из другой реальности, оказавшимся запертым в клинке.

Надеясь догнать последнего из тройки, я несся вперед, рассчитывая, что к этому времени у меня вновь появится возможность воспользоваться Обликом. Я уже давно должен был нагнать ушедшего, но его и след простыл. Миновав второй мост, я почти добрался до третьего, когда у меня за спиной раздался спокойный голос:

— Никогда не видел, чтобы мертвые оживали.

Я резко обернулся, крутанув трость в левой руке, но до него было больше десяти шагов, и он не спешил нападать.

— Где девушка, Влад?

Он по-дружески улыбнулся, махнул рукой налево, куда-то в сторону склепов:

— С секретаршей эр'Кассо ничего не случилось. Пока. Вижу, она интересует не только меня.

На нем была простая черная куртка с капюшоном и грубые штаны. Из кармана торчал кончик красной тряпки, в которой я опознал колпак. Правая рука небрежно придерживала извлеченного из ножен Рогэ. Палаческий меч с обрубленным острием мог только рубить, но не становился от этого менее грозным.

— С учетом того, что ты не удивлен нашей встрече… я думал, ты уже едешь на Двухвостой кошке в куда лучший мир, чем наш.

— Решил задержаться. Твои нечищеные ботинки навели меня на мысль, что с тобой стоит поговорить.

Он рассмеялся и сказал:

— Ab imo pectore [41] в твоем распоряжении.

Я достал револьвер, но он и бровью не повел, все так же продолжая улыбаться. Мне было неприятно видеть его лицо, Анхель подзуживала меня выстрелить, но усилием воли я сдержался.

— Слишком рано все началось, — сказал я, глядя в лицо чэра, которого считал если не другом, то хорошим товарищем. — Ведь тогда это твои слова были, а, Влад?

Он улыбнулся, отвесил мне шутовской поклон:

— Discenit sapiens res, quas confundit asellus [42], Пересмешник. Я всегда боялся, что ты когда-нибудь сообразишь.

— Не слушай его! — возопил Стэфан. — Он тянет время! Ему выгодно это! Ждет помощи!

— «Нет, — ответил я мысленно. — Он мог ударить в спину. Мне нужны ответы».

То, что палач тянул время, отвлекая меня от того, что происходит возле усыпальниц, неоспоримо. Но не уверен, что кто-то другой скажет мне хоть слово, а я должен знать, почему выбрали меня.

— Раз ты боялся, почему я остался жив? Почему меня тогда не убили?

Его улыбка была виноватой:

— Наш славный маг оглушил тебя, но, если бы ты умер, жандармы начали бы искать настоящего убийцу. Это было неприемлемо. К тому же твое существование в качестве преступника давало эр'Кассо и эр'Гиндо прекрасный шанс избавиться от Старого Лиса и получить возможность маневра.

— Патрик тоже влез в эту дрянь?

— Он всегда был на главных ролях и сейчас, пока мы разговариваем, стоит на пороге своего триумфа.

— Почему же я остался жив во время казни?

— Ответ, что я слишком сентиментален, тебя не устроит. Тиль? Не устроит… Ну что же… Я всего лишь действовал как палач — Sina era est studio [43]. Это профессиональное. Ты вряд ли поймешь, но оценить-то ведь должен, а?

Он был дружелюбен, старый друг Влад, который трижды оставлял меня умирать.

— Только теперь я понял значение твоих слов тогда, в «Черном журавле». Слишком рано все началось. У вас не было артефакта и вам нужен был эр'Фавиа. Что он вам наобещал? Достать зеркало из сокровищницы Князя?

— Верно. Эр'Фавиа проигрался в пух и прах, должен был звездную сумму эр'Гиндо и боялся, что Князь узнает о его делишках, поэтому обещал достать нам эту безделушку взамен на списание долга и молчание.

Все секреты становятся тайной, а тайна превращается в зло. В этом истина любого секрета.

— Но наш безумный друг нарушил все планы и убил его прежде, чем мы достигли результата.

— Поэтому все свалили на меня, психа спрятали в лечебнице, где он был под контролем и не вызывал подозрений, а сами стали искать другой способ и нашли его, увидев платок у чэры эр'Рашэ.

— Ты очень осведомлен и догадлив. Снимаю шляпу, Пересмешник. Все верно, но пожар, как это говорят у вас, игроков, спутал все карты. Прежде чем мы смогли его отловить, он почти завершил рисунок. Очень увлекающийся человек, и хочет жить вечно. Отчего-то он решил, что может стать лучэром, если выпустит останки Князя на свободу. — Влад искренне рассмеялся, хотя его глаза были так же холодны и внимательны. — Если человека пичкать обрывками культуры, которой тот не понимает, то он становится прекрасным фанатиком и оружием в чужих руках. Нам не нужно было ничего делать, лишь ждать да молить Всеединого, чтобы артефакт попал к нам вовремя. Фарбо все-таки был дураком, все время гнался за fama clamosa [44], но привел нас куда нужно, за что ему большое спасибо.

Я испытывал ненависть к этому лучэру и, понимая, что время уходит, все же спросил:

— Зачем был убит эр'Дви?

— Мне жаль. Большая потеря для государства, но не оставалось иного выбора. После того как дурак эр'Кассо натравил его на девчонку, все начало рушиться. Эр'Дви начал копать, догадался, что мага стоит искать не среди отвергнутых и незарегистрированных, а среди своих. Стал расспрашивать, поднимать личные дела. Могло кое-что выплыть, к тому же он понял, что Носящих колпаки все-таки не существует, и эр'Кассо, а также пара его сотрудников, работающих на нас и сообщивших ему ложные сведения, оказались под угрозой. Действовать пришлось быстро, и я швырнул ему в карету бомбу.

— Ты как на исповеди, — нехорошо усмехнулся я. Влад вернул усмешку:

— Я готов рассказывать тебе что угодно и сколько угодно, лишь бы ты не шел к гробницам. Разумеется, если ты не хочешь умереть.

— Ты заботишься о моей жизни? Не поздно ли?

— Никогда не поздно, — невозмутимо ответил палач. — Тебе здесь нечего делать, Тиль. Я хочу, чтобы ты забыл о гневе и мести. Ira furor brevis est [45]. Оно проходит. В память о нашей дружбе я даю тебе возможность выбрать. Ты попал в неприятную ситуацию, но ты не мой враг. Исчезни, прежде чем это вырвется на волю и будет поздно. De fausto [46] и не оглядывайся. Это будет лучшее решение в твоей жизни. Иначе… — Он крепче сжал рукоять меча, что было очень недвусмысленным намеком на неприятную для меня развязку. — При всем моем уважении к Анхель ей не стоит связываться с Рогэ.

Мой амнис окатил меня холодной яростью.

— А ты сам не боишься того, что случится? — спросил я, потянув с ответом.

— Нас оно не тронет.

— Сомневаюсь, — пробормотал Стэфан. — Никто из вас не понимает, что это такое. Никакие талисманы, обереги и силы одного жалкого волшебника его не удержат. Умрут все.

Я это прекрасно знал, и лично мне было жутко от того, что должно произойти.

— Что скажут твои товарищи, когда узнают, что я ушел, Влад? — Я сделал вид, что колеблюсь.

— Они не узнают.

Мы смотрели друг на друга, и я не сомневался, что он знает, какой выбор я сделаю.

— Не боишься, что я приведу подмогу? Палач рассмеялся:

— Теневые кучера тебе не подчиняются, отсюда до оживленных районов пешком идти очень долго. К тому же все заняты бунтом. Прежде чем они очнутся, история свершится.

— Для чего ты влез в это безумие, Влад?

— Мне нужен твой ответ, Пересмешник. — Жестко сказал он.

Я вскинул револьвер и выстрелил ему прямо в лицо. По его поведению я сразу понял, что из этой затеи ничего не выйдет, слишком спокойно он себя вел, но попытаться все же стоило. Пуля, не долетев до него нескольких дюймов, разрушилась и брызнула во все стороны раскаленными капельками.

— Глупо! — сказал Влад и без всякого предупреждения прыгнул на меня, подняв меч.

И к этому я тоже был готов, потому что никогда не сомневался в проворстве палача. Несмотря на грузную фигуру и кажущуюся неуклюжесть, двигался он легко, плавно и невероятно быстро, словно ртутный шарик, перетекающий из одно-го состояния в другое, а меч стал продолжением его самого.

Мне пришлось попятиться, разрывая дистанцию. У Влада было преимущество в длине меча и гораздо большем опыте фехтовальных поединков.

— Ты хочешь знать, зачем все это?! — прорычал он, больше не улыбаясь. — Потому что среди истинных лучэров есть те, кто неравнодушен к происходящему в Рапгаре!

Удар! Еще удар! Я едва успевал уклоняться и сбивать направление клинка, рубя по его плоскости тростью.

— Правительство давно пора отправить на свалку истории! Они слишком размякли.

Меч вспыхнул пламенем и теперь с шипением оставлял за собой огненный шлейф. Буквы на клинке горели. Jus vitae et necis [47].

— Ты зарвался, Влад! Право на распоряжение жизнью и смертью есть лишь у палача, но не у преступника, попирающего законы собственного основателя!

Я едва избежал прямого тычка в лицо, оказался сбоку, попытался ударить его Стэфаном по плечу, но он проворно развернулся и рубанул по трости снизу вверх. Он явно остался разочарован. Пламенеющий клинок, вопреки его ожиданиям, не перерубил дерево, а отскочил в сторону, пронзительно взвизгнув, а Стэфан в ответ выругался из-за появившейся зарубки.

— Князья приходят и уходят, Пересмешник, превращаются в тлен, перерождаются в нечто новое!

Алые росчерки меча мелькали перед моими глазами и я, решив уйти с открытого пространства, отступил на кладбище, где у Влада было меньше пространства для маневра. Почти сразу же я понял, что особо ничего не выиграл. Рогэ без труда перерубил гранитный столб, словно тот был сделан из свечного воска.

— Остаются лишь те лучэры, кто управляет Князьями! Так было раньше, так будет и теперь! Посмотри, во что мы выродились!

— Если ты о себе, палач, то зрелище действительно жалкое. Возможно, в другое время я мог бы выдерживать его темп, но на меня опять накатила дурацкая слабость, и я едва не оказался разрублен на две половинки. Анхель визжала от ярости, но подойти ближе к врагу и воспользоваться ею я не мог.

— Nescio quid majus nascitur Rapgare! [48] И никто этого не остановит, тем более — ты!

Я подцепил Стэфаном венок и швырнул в него, но неудачно.

— Слишком благосклонная политика к людям и Иным! Интересы первых детей Всеединого забыты! Уравнены в правах с чернью! Вот почему я здесь!

Я попытался перейти в атаку, но он с легкостью ее отразил, и пламя обожгло мне щеку, в такой близости пролетел Рогэ от моего лица.

— Мы высшая раса, глупый дурак, и достойны уважения, а не грязи, в которой теперь этот город! Старые традиции забыты, память предков попрана!

Еще один склеп разлетелся на кусочки под яростной атакой меча. Вот уж где попирается память предков!

Прыгать среди могил было делом нелегким, я боялся оступиться и упасть, а палач пер вперед, словно махор, снося все на своем пути. За ним оставалась широкая просека из разоренного кладбища.

— Магия усохла, подчинилась, упала на колени!

— Какое дело тебе до магии, самовлюбленный фанатик? — Я почти достал его ударом по пальцам.

— Она лучше того, что есть сейчас! Этот прогресс низводит нас на уровень других! Потеряв магию, лучэры потеряли власть! Мы больше не правим миром! Мы либо вернемся к былой славе, либо исчезнем, уступив место людям или Иным! Tertium non datur! [49].

— И ради этого вы готовы уничтожить тысячи жизней?! Ради возвращения в старину?! — Я принял Облик, но он широкими взмахами клинка не давал мне приблизиться к себе, даже когда я оставался невидимым.

— Твои уловки не помогут, Пересмешник! Тысячи умрут этой ночью, но их смерти спасут этот мир! Получив власть, мы сможем вести более мудрую политику, чем Князь!

Я вновь стал самим собой и перемахнул через кованую ограду, а затем отшатнулся за стелу.

— Война была ошибкой! Мы влезем в нее по уши и проиграем! Уже проигрываем! От уважения к лучэрам, от страха перед ними не останется и следа!

Наконен-то мне повезло, я изловчился и попал ему тростью по пальцам левой руки, превратив их в головешки. Он заорал от боли, но меч, вопреки моему ожиданию, не выронил.

— Я убью тебя и одной рукой! — провыл Влад, едва не снеся мне голову.

Стэфан мигнул рубиновым светом, заставив моего противника сбиться с темпа, я вновь отпрыгнул, в который раз за время этого краткосрочного поединка услышал за спиной тихий вскрик и едва не наступил на Алисию в облике Эрин.

Она сидела связанная по рукам и ногам, ее плечи укрывало теплое пальто Влада.

— Убей его! — закричала девушка.

Это было гораздо сложнее сделать, чем сказать. Но, как оказалось, она обращалась не ко мне.

Влад, так и не опустив занесенный меч, застыл в виде полупрозрачной статуи розового кварца с искаженным от гнева ртом.

Дышал я тяжело, словно загнанная лошадь, и едва не проявил слабость — хотелось хотя бы на несколько минут лечь на ближайшую могильную плиту и перевести дух. Но вместо этого я подошел к Алисии и перерезал веревки на ее руках и ногах.

— Я думала, что пропала, — сказала она, убрав Облик и превратившись в юную чэру. — Спасибо, что ты меня спас.

— Это еще неизвестно, кто кого спас.

— Даже думать не хочу, что бы он со мной сделал, когда все закончилось.

— Ничего, — тут же ответил Стэфан. — Он бы умер, как и ты, и все те, кто сейчас здесь находится.

— Ты не мог бы вернуть мне Роббера?

Я достал из кармана пиджака золотую булавку, передал девушке, и та превратилась в ее руках в изумруд на золотой цепочке.

— Спасибо. Я услышала, как он меня зовет, и сочла, что стоит осуществить то, что я обещала этому чэру.

— Это было очень своевременное решение с твоей стороны.

Она устало улыбнулась, растерла тонкие запястья и сунула руки в рукава пальто палача, так как никакой своей теплой одежды у нее не было.

В этот момент Рогэ, так и оставшийся мечом, в отличие от своего хозяина, завибрировал, и внезапно из него вырвался едва уловимый глазом поток горячего воздуха. Он окатил нас теплой волной, взметнул волосы и с хохотом метнулся в ночное небо, мелькнув и исчезнув среди снежинок.

Амнис вырвался на свободу и отправился в свой мир.

Остался лишь мертвый кусок железа и надпись «Jus vitae et necis» — право распоряжаться жизнью и смертью, которое Влад потерял навсегда.

Глава 26. ВРАТА.

Несколько минут было потрачено на то, чтобы попытаться убедить девушку не ходить со мной, но она лишь яростно сверкала зелеными глазами, не желая отпускать меня в одиночку.

— Закончим с этим, Тиль! — наконец гневно отмела она мои жалкие попытки повлиять на ее решение. — Я достаточно взрослая чэра для того, чтобы самостоятельно принимать решения. Не бойся, обузой я тебе не стану и отвечать за меня не надо. К тому же помощь Роббера будет не лишней.

Мне пришлось согласиться. В следующее мгновение она стала Эрин, и я веско сказал:

— Ты не могла бы предупреждать? Меня это немного смущает.

Девушка рассмеялась, хотя складывающаяся обстановка совершенно не располагала к веселью:

— Извини, Тиль. Просто изнеженной чэре здесь не место. Быть сейчас Эрин гораздо проще. Поможешь укоротить пальто, а то я в нем тону?

С помощью Анхель я подрезал полы и рукава под ее рост, но пальто все равно было широко ей в плечах.

— Сколько их? Кроме эр'Гиндо и эр'Кассо?

— Не больше пятнадцати, как я поняла. Кстати, среди них те двое господ, которые вломились в твое купе. Жвилья и маг.

— Маг? На мой взгляд, он слишком слаб, чтобы браться за то, что они задумали.

— Он на побегушках. Там еще один волшебник. Я видела его мельком, когда пришла в себя и Влад тащил меня по кладбищу. Судя по мундиру, один из высших чиновников Академии Доблести.

— А Ночного Мясника ты случайно не видела?

— Он среди них? — Она выглядела удивленной. — Нет. Разве что брат Винчесио Ацио? Как я поняла из разговоров, это его брат. Они очень похожи, и у него неприятный взгляд.

— Ацио?! — удивился я. — Работник мэрии, член Комитета по гражданству?

— Верно. Он тоже с ними.

Я вспомнил наш разговор с Талером на балу у Катарины об этом человеке. Талер говорил, что Ацио носится с Иными, но получается, это была всего лишь маска. Просто удивительно, сколь многие из нас носят маски всю свою жизнь.

Возле последнего моста не оказалось никакого намека на Зефира. Площадь со статуями тоже оставалось пустой.

— Держись рядом, — попросил я Алисию, достав пистолет. В нем было еще пять патронов, и это лучше, чем ничего.

— Где они, как ты думаешь? — шепотом спросила девушка. Мы прятались за основанием ближайшей к гробницам статуи.

— Усыпальниц много. Я бы поставил на то, что они возле входа в одну из них.

— Потребуется время, чтобы их найти. — Она огорченно поджала губы. — Переживать, конечно, рано. Судя по тишине, они пока не добились успеха.

Мы бросились вперед, чтобы как можно быстрее пересечь площадь, и оказались на дорожке, возле ближайшей гробницы. У ее входа никого не было.

На нас упала большая тень, я развернулся, Алисия вскрикнула, но я вовремя успел зажать ей рот.

— Это друг, — предупредил я ее.

Она кивнула, показывая, что понимает.

— Привет, Ио. Где ты потерял Зефира?

— Его сцапали, — недовольно сказала горгулья. — Никаких шансов. Я смылся, прежде чем волшебник успел перенаправить на меня заклинание. Он зверски силен, Пересмешник. Хозяин не с тобой?

— Нет. Придется справляться без него. Ты знаешь, где они?

— Возле четырнадцатой усыпальницы. У нее всегда были ненадежные двери. Я покажу. Надо пойти в обход, чтобы не попасться на глаза магам.

Мы крались по тропинкам, по засыпанной первым снежком желто-бурой листве, мимо зловещих зданий, запертых врат, ведущих в недра гробниц, где в склепах лежали останки Князей. Я отметил, что удивительно спокоен и жажду лишь одного — чтобы моя месть свершилась, а господа, которые стояли за всей этой историей, отправились следом за Владом в места, из которых не возвращаются.

— Пришли, — наконец сказал Ио, осторожно выглянув за угол. — Мне не нравится то, что они делают.

Я попросил его посторониться и глянул на маленькую внутреннюю площадь, на которой заканчивались идущие с разных сторон четыре «улицы». Это место было центром погребального комплекса.

Заговорщиков оказалось удручающе мало, половину из них составляли люди, не слишком блиставшие интеллектом и влезшие в это дело, судя по всему, исключительно ради денег. Они ничем не отличались от тех, что ворвались в мой дом. Среди них я узнал жвилья, выброшенного мной из поезда. Он все так же щеголял в повязках. Многие из его товарищей нервничали и то и дело посматривали на гробницы.

Лучэры, наоборот, вели себя на удивление спокойно. Волшебник, который едва не пристрелил меня в «Девятом скором» и судя по росту, тот самый, что прошел сквозь стену в моем особняке, присматривал за висящим над землей желтоватым шаром, в котором медленно плавал Зефир.

— Он жив? — спросил я у Ио. — Да.

Эр'Гиндо, эр'Кассо и еще один красноглазый старикан, имени которого я не помнил, стояли в стороне от всех, о чем-то тихо беседуя и каждую секунду поглядывая на часы. У эр'Кассо в руках был большой черный зонт, которым он старался защититься от падающих снежинок. Два главных врага и соперника дядюшки оказались в сговоре, отсутствовала лишь Фиона эр'Бархен. Еще один чэр ползал по земле, водя по мраморным плитам янтарной палочкой.

— Кто это?

— Маг. — Ио скрипнул каменными зубами. — С радостью бы его проглотил. Это он Зефира обработал.

— Он готовится к ритуалу. Хотелось бы знать, где сейчас Ночной Мясник, — сказал Стэфан.

Действительно, я не видел ни Ацио, ни человека, хоть немного похожего на него.

— Посмотрите у ворот, — посоветовал мне амнис Данте. — Это на противоположной стороне. Оттуда сильно разит кровью.

— Алисия, останься, пожалуйста, здесь, — попросил я девушку.

— Но…

— Ты видела своего отца после смерти? — не став ходить вокруг да около, спросил я.

Она мгновенно побледнела и тихо сказала:

— Будь осторожен. Он очень опасен.

Я кивнул, успокаивающе улыбнулся и сказал Ио:

— Защищай ее.

— Ты что, мой хозяин? — возмутился тот, но приказ выполнил и остался с Алисией.

Чтобы обежать усыпальницу по кругу, мне потребовалось минуты четыре. Я сразу их увидел. Ацио был очаровательного зеленого цвета и смотрел в сторону, не желая видеть, что делает второй. Я понимал, почему никого здесь нет — ни одно разумное существо не собиралось смотреть на работу Мясника.

Убийца, держащий в страхе огромный город, оказался ничем не примечательным седовласым господином с желтоватым лицом, тяжелой челюстью и густыми лохматыми баками. Шляпа у него была помятая и грязная, что сильно контрастировало с опрятной одеждой. В руках человек держал узкий, длинный, секционный нож. Рядом с ним стоял распахнутый саквояж с медицинскими инструментами, а вокруг была та же самая картина, которую я видел в переулке, где нашел старшего инспектора Грея.

В общем, зрелище настолько отвратительное, что описывать его совершенно не хочется.

Кажется, он как раз закончил свое дело, потому что с блаженным видом касался левой рукой врат усыпальницы.

— Ты что-нибудь предпримешь? — забеспокоился Стэфан, почувствовав, как во мне начинает нарастать ненависть.

Я вышел на открытое пространство и быстро направился к человеку, убившему чэра эр'Фавиа. Меня он заметил не сразу и, когда поднял глаза, нисколько не испугался. На его грубоватом немолодом лице неожиданно появилась смущенная и несколько виноватая улыбка, словно у ребенка, которого родители застали за несерьезным проступком.

Я посмотрел ему в глаза, светло-карие и совершенно безумные, и, подняв револьвер, нажал на спусковой крючок. Наверное, он так и не понял, что произошло, когда пуля угодила ему в лоб, и упал в кровь, на останки своей жертвы, все еще продолжая улыбаться.

Ацио, вздрогнув, обернулся на звук, неловко зашарил в кармане, пытаясь вытащить пистолет, но я не дал ему такой возможности и отправил следом за братцем, не испытывая по этому поводу ровным счетом никаких сожалений.

Почти сразу же с противоположной стороны гробницы раздались встревоженные крики и появилось несколько человек. Оглушительно загрохотало, я принял Облик и бросился на землю. Надо мной веером молний пролетел целый рой электрических пуль.

Пока двое перезаряжали тяжеленную пулеметательную машинку, я вскочил, но почти сразу же стал видимым, и остальные (то ли трое, то ли четверо, у меня не было времени считать) начали палить по мне из револьверов.

С неба упал Ио и, оказавшись между мной и противниками, распахнул каменные крылья, закрыв меня от града пуль.

— Проваливай, Пересмешник! — рыкнул он и швырнул в людей шар белого огня, внезапно оказавшийся у него в руке.

Пространство озарила белесая вспышка, и взвыло так, что у меня заложило уши. На расколотых мраморных плитах осталось два трупа, еще трое орали и катались по земле, пытаясь сбить с одежды пламя.

Где-то за гробницей тоже грохотали выстрелы, слышались высокие вибрирующие визги, а в отдалении начинал нарастать странный гремящий гул.

— Возвращайся к Алисии, Ио!

— Если с тобой что-нибудь случится, то хозяин с меня мою каменную шкуру спустит! — огрызнулся амнис.

— А если что-нибудь случится с девушкой, я тебя в порошок перемелю! — взревел я, потеряв терпение.

Он ответил очень грубо, присовокупив к этому неприличный жест, но мои слова на него подействовали, и горгулья, распахнув крылья, исчезла. Я бросился прочь, прежде чем враги пришли в себя.

— Что теперь? — спросил Стэфан.

— Это ты мне скажи! Ночной Мясник успел совершить, надо думать, последнее убийство! Что дальше?!

— Теперь все зависит от мага!

— Значит, его следует убить!

Это заявление было очень самонадеянным с моей стороны, но какой еще выбор оставался?

Грохот нарастал. Стрельба продолжалась.

Да что она там устроила?!

Когда я вернулся туда, где оставил Алисию, то никого не нашел. На площади тоже было пусто, если не считать одного трупа с разорванным горлом, одного стеклянного человека и все так же плавающего в пузыре Зефира. Там, где волшебник провел по мраморным плитам янтарной палочкой, — появились темные глубокие борозды.

Больше всего начертанный рисунок напоминал солнце, только вместо лучей были какие-то щупальца. В центре солнца лежал платок Алисии. Под ним медленно расползалось темное кровавое пятно, словно кровоточила сама земля.

Я шагнул к этой вещи, но Стэфан резко сказал:

— Не трогай!

Я остановился, словно врезался в стену, решив послушаться совета амниса.

— Все кончено. Надо уходить, мой мальчик, и очень быстро. Времени нет.

— Еще ничего не кончено, Стэфан. — Я побежал в сторону площади, где стояли статуи Князей и откуда доносилась стрельба.

— Ты не понимаешь! Ритуал совершен! И я, и Анхель чувствуем это!

— Тогда почему мы все еще живы?!

— У врат следует сломать замки и открыть их. К тому же никто из нас не знает, какая из гробниц распечатана! Только волшебник…

— Значит, надо убить его! — вновь сказал я.

Грохот стал нестерпимым, земля под ногами ощутимо вздрагивала, словно где-то поблизости танцевали вальс неуклюжие великаны. Из-за все усиливающегося снега впереди, казалось, мечутся призраки.

— Пусти меня! Пусти! Ты, проклятый…

Я и не знал, что Алисия знает так много столь интересных ругательств. Она лавиной вываливала их на Ио, который бестрасстно держал девушку за шкирку и в то же время прислушивался к тому, что происходит на главной площади.

— Тиль! — Облик Эрин был несколько потрепан, а лицо горело от гнева. — Скажи этому тупому каменному идиоту, чтобы он немедленно отпустил меня!

— Я всего лишь исполняю приказ, чтобы ты не пострадала! — обиделась горгулья.

— Если ты меня сейчас не опустишь, то пострадаешь именно ты! — пригрозила девушка, совершив еще одну безуспешную попытку вырваться.

— Я сильнее твоего амниса, крохотуля! — желчно ответил ей Ио. — Я это знаю, он это знает, и ты это знаешь! Так что побереги слова и не сотрясай воздух!

— Тиль! Скажи ему…

— Извини, но я не его хозяин, и он мне не подчиняется, — неприлично солгал я. — К тому же тебе не надо лезть под пули. Там очень опасно.

Она задохнулась от возмущения, а я из-за все заглушающего грохота крикнул Ио:

— Как далеко ты можешь улететь?!

— Не так далеко, как хочется!

— Если усыпальница откроется, не мешкай! Унеси ее отсюда как можно дальше!

— Нет, Пересмешник! Этого я не сделаю! Я не оставлю Зефира! К тому же приказ хозяина оставаться здесь еще никто не отменял!

Я скрипнул зубами и, больше не разговаривая, бросился в сторону главной площади, не понимая, почему продолжается стрельба и кто с кем сражается.

— Чэр эр'Картиа, вы самый невыносимый… — ударил мне в спину возмущенный крик Алисии, но я уже завернул за угол и дальше не слушал.

По пустой тропинке, через арку, которую поддерживали две прекрасные кариатиды, мимо разрушенной гробницы, к которой мы приходили вместе с Данте, казалось, много-много дней назад, я выскочил на площадь с правой стороны и остановился в изумлении, едва не открыв рот.

Вокруг творилось немыслимое.

По кладбищу, ломая гробницы и надгробные плиты, в снежной круговерти тяжело и неспешно шагала паровая боевая машина, на который в обычное время дрались на Арене. Она была из тех, что должны проходить испытания, а не шляться по усыпальницам, с грохотом круша все на своем пути.

Оставалось лишь догадываться, что нужно этой громыхающей жестянке здесь и кто ею управляет.

На земле валялось около десятка тел, все были разорваны, словно попали в лапы очень голодных тигров. Но тигров здесь не было, а был всего лишь разъяренный Данте в Облике и Бэсс. Впрочем, они вдвоем отлично заменяли любых хищников.

Облик моего друга — двуногое чудовище, приходящее к вам в самых жутких кошмарах. Свирепый хищник восьми футов роста, с золотистым мехом, точно таким же, как волосы Данте, и зубастой пастью, больше всего напоминающей крокодилью. Длинная шея, сплюснутая голова, мощные лапы и длинный, голый, розовый хвост.

Сейчас он сражался с чудищем, похожим на свирепую малиновую обезьяну, у которой были длинные когтистые лапы, странным бесплотным созданием в рваном лиловом плаще и шипастым бронированным гадом с рогатой головой младенца.

Говорят, что все Облики лучэров — это лишь отражение сущности Всеединого, доставшееся нам от него в наследство. Кто из чэров сейчас противостоит Данте, я мог только догадываться, ибо таких страхолюдин раньше в приличном обществе не видел.

Бэсс сражалась в стороне и находилась ближе всего ко мне, борясь с изначальным магом, которого мне следовало прибить еще в поезде. Волосы низшей пылали огнем, каждый ее шаг оставлял за собой пламя. Волшебник проигрывал и был ранен, его рука повисла плетью, из распоротой спины текла кровь, но он пока еще держался.

Стэфан что-то кричал мне, но я не слышал. В барабане револьвера оставалось три патрона, и я собирался помочь Бэсс, прежде чем случится какая-нибудь гадость. Встав на одно колено, я взвел курок и несколько секунд целился, стараясь успокоить дыхание. Проблема была в том, что противники все время перемещались, и я боялся попасть в девушку.

Бах! Бах!

Маг повалился на землю, а Бэсс бросилась на помощь к Данте. Но тот рыкнул на нее, и она отпрянула назад, ему за спину. Это было разумно, потому что кучка уцелевших заговорщиков спряталась за полуразрушенным постаментом и теперь палила в золотистого зверя, впрочем, крайне редко, так как патронов у них, судя по всему, осталось не слишком много. Для Данте же в Облике пули представляли не большую угрозу, чем занозы.

Дважды из-за укрытия, взмахивая крыльями, вылетали огненные фениксы, которых я видел в тот раз, когда загорелась церковь Пророка. Уцелевший волшебник пытался зацепить Данте огнем, но тот был достаточно проворен, чтобы уклониться, и снаряды, пролетая над землей, взрывались закручивающимся пламенем на все том же многострадальном кладбище. Крокодилья пасть моего друга сомкнулась на бронированном чудовище, взломала пластины, словно те были из бумаги, и перекушенный пополам лучэр упал в своем истинном облике под ноги Данте. Против него и разносящей огонь Бэсс остался сражаться лишь «бесплотный» призрак, а малиновая обезьяна бодрой рысцой двинулась в мою сторону.

— Тиль! — предупреждающе крикнул мне Стэфан. — Тиль! Тиль!

— Вижу, — ответил я ему, всадил последний патрон в обезьянью грудь, но лучэра не остановил. Он, кажется, и вовсе не заметил моего выстрела.

Едко пахнущая, лохматая образина нависла надо мной и что есть сил ударила руками. Я принял Облик, юркнул в сторону и дал волю Анхель. Обезьяньи кулаки разбили мраморные плиты, на которых я только что стоял, в тот же момент, когда мой нож перерезал сухожилия на ее ноге. Она завизжала, замахала лапами, пытаясь найти и зацепить меня, и стянувший силу керамбит без труда перерезал ей кожу запястья до кости. В этот миг я вновь стал видимым, и раздался крик:

— Убей его!

Обезьяна тут же присоединилась к коллекции кварцевых статуй, которые переодически создает амнис Алисии.

— Что ты здесь делаешь?!

— Меня отпустили! — Голубые глаза Эрин метали молнии. — И если еще хоть раз ты ограничишь мою свободу, то станешь таким же, как эта мартышка!

Прежде чем я нашелся что ответить, у меня над головой со скоростью соколов пролетели две горгульи. Зефир, со смертью изначального мага освобожденный из плена, присоединился к Ио. Они пронеслись над заговорщиками, швырнув в них один из взрывающихся шаров, и, не задерживаясь, направились к паровой машине, которая как раз перебиралась через канал. На плечах бронированного гиганта расцвели два взрыва, и амнисы Данте, заложив красивый вираж, пошли на второй круг.

— Да послушай же ты меня! — заорал Стэфан, перекрывая грохот. — Створки открыты! Их сдерживает только замок, и это ненадолго! Направо, забери тебя сгоревшие души! Посмотри направо!

Врата центральной усыпальницы комплекса вибрировали, и там, где смыкались створки, голубым светом горела тонкая линия.

— Что нам делать?

— Надо остановить эту штуку!

— Что?! Как?! Убить пилота?! Да для этого нужна целая пушка!

— Там нет пилота, — неожиданно сказала Алисия, побледнев, — Из труб не идет пар! Она…

— Правильно! — согласился Стэфан. — Волшебник вселил туда эльталля [50]. Его сил достаточно, чтобы управиться с таким количеством железа и сломать любой замок!

Амнисы Данте закидывали механическое чудовище взрывающимися бомбами, отрывали с его плеч и груди листы брони, но тот не обращал на горгулий никакого внимания, продолжая идти к намеченной цели.

По площади, вырвавшись из мрака, прокатили две кареты Теневых кучеров, оставляя за собой черный шлейф. Прямо на ходу из них выпрыгивали лучэры и вступали в бой. Трое присоединились к Данте и Бэсс и, приняв Облик, начали теснить тварь в рванье, оказавшуюся удивительно сильной, к краю площади. Еще двое пытались нейтрализовать волшебника собственными заклинаниями, и на этом участке площади расцвела целая феерия красок. Один бросился к воротам, размахивая руками, и на створках стали появляться нити толстой ярко горящей паутины, которая с каждой секундой «остывала», гасла и становилась все более и более осязаемой.

Двое последних, тоже волшебники, принялись бомбардировать приближающийся механизм заклинаниями. Брони на груди гиганта уже не было, были видны торчащие и разорванные трубы, из которых хлестала вода, помятый котел и работающие шарниры.

Машина с грохотом разнесла оказавшиеся у нее на дороге статуи Князей, и в тот момент, когда Данте и компания прикончили тварь в рваном плаще, разрушила фонтан. Тугая струя воды ударила в небо на несколько дясятков футов.

Теперь силы разделились. Большая часть пыталась остановить рвущуюся к цели железяку, а меньшая все еще сражалась с волшебником и горсткой уцелевших, которые лишь защищались.

Бэсс скакнула под ноги шагающей махины, и тут же золотистый зверь схватил ее за шкирку, словно котенка, и шарахнулся прочь. Дымящаяся груда железа, внутреннее содержимое которой было объято пламенем, опасно закачалась, но сумела преодолеть разделяющее ее от створок расстояние и начала со все возрастающей скоростью падать, словно подрубленная корабельная сосна.

С оглушительным грохотом и визгом ломающегося железа машина рухнула на ворота, сломав их и подмяв под себя волшебника.

Тишина, наступившая сразу за этим, была звенящей, словно все звуки оказались стерты из нашего мира. Алисия стояла, в ужасе закрыв лицо ладонями, Данте в своем обычном облике тянул Бэсс прочь и что-то кричал мне, но я не слышал ни слова. Маги, среди которых я разглядел чэру Фиону эр'Бархен, повернулись лицом к распахнутому черному зеву и медленно пятились назад.

К мосту.

Я тронул Алисию за плечо, взял ее за руку, повел прочь. Стэфан, кажется, поскуливал от ужаса, а ощетинившаяся Анхель разве что не ругалась, но из темного проема никто не спешил выскакивать.

Зефир и Ио приземлились рядом с хозяином и закрыли его спину. Мы с Алисией дошли до фонтана, когда Данте на ходу попытался вызвать Теневого кучера, чтобы убраться как можно дальше, но он не успел этого сделать. Из глубин земли донесся нарастающий стон. И через мгновение появилось оно.

Эту сущность никак нельзя было назвать тем, во что перерождается Князь после смерти. Оно не походило ни на что и одновременно являлось всем. Черное облако, все время находящееся в движении и принимающее разные формы, медленно, словно густой мед, вытекало из своего многовекового узилища. Спустя несколько мгновений оно приняло облик четырехногого создания с отвратительной жабьей пастью и острым гребнем и почти тут же вновь стало нестабильной свирепой сущностью.

Несколько мгновений оно лежало не шевелясь, словно не верило в свою свободу, а затем внезапно метнулось в сторону с такой скоростью, что я ахнуть не успел. Смерч накатил на то место, где прятались заговорщики, всосал их в себя и выплюнул разлетевшиеся во все стороны окровавленные ошметки.

Двое волшебников ударили во врага рубиновыми лучами, но тот, приняв Облик огромного паука, уже находился на крыше и тут же прыгнул, расправил крылья летучей мыши, упал остроногим когтистым градом, растекся туманом и, отползая, оставил на земле изуродованные тела.

И тогда все мы, не сговариваясь, бросились бежать. Я потащил Алисию сначала медленно, затем все быстрее и быстрее, чувствуя, как оно смотрит на нас, как насмехается, как отпускает, давая нам возможность почувствовать свободу, даря ложную надежду выжить.

Оно играло с нами куда более цинично, чем кот играет с перепуганной мышью. Оно было уверено, что нам никуда от него не деться, и хотело насладиться нашим ужасом прежде, чем уползти в город и без разбора насытиться кровью и смертью.

Алисия бежала медленнее всех, поэтому мы достаточно сильно отстали. Даже чэра эр'Бархен, несмотря на почтенный возраст, умудрялась двигаться быстрее, да еще и расставлять на ходу какие-то сияющие штуковины, должно быть, ловушки.

Впрочем, никто из нас не успел достичь даже моста. Анхель закричала, привлекая мое внимание, и я, уже зная, что будет дальше, повернулся к опасности лицом и резким рывком забросил девушку себе за спину. Из черного облака соткался огромный краб, все тело которого занимал беззубый рот. Он протянул ко мне клешни, но сверху на него рухнули Зефир и Ио. Тварь вновь потеряла форму, превратилась в дым, вытянулась, хлестнула по земле, скручивая обоих амни-сов, и получила в бок рубиновый луч от волшебницы.

Впервые оно издало звук — низкое, глубокое гудение-стон, отбросило свои жертвы, прянуло в сторону, и лохматый, а затем чешуйчатый бок метаморфа едва не сбил меня с ног. Только что голова змеи была далеко, а хвост близко, и вот уже она нависает надо мной.

И вновь рубиновый луч отбросил чудовище, повалил на остатки пьедесталов княжеских статуй, заставил растечься дымом.

Рядом оказалась Бэсс, и я крикнул ей:

— Уведи Алисию!

Разумеется, ей показалось, что я ошибся, потому что незнакомая каштановолосая девушка ничем не напоминала юную чэру, но просьбу низшая выполнила. Подхватила упавшую за руку и поволокла прочь.

Тварь бросилась на меня в третий раз, подмяв под себя вновь атаковавших ее Ио и Зефира, и я, совершенно машинально, ударил ее Стэфаном. Трость сломалась пополам, но это дало мне одну драгоценную секунду, прежде чем волшебники вновь хорошенько прицелились в дымчатую гориллу. Луч прошел сквозь меня, не причинив никакого вреда, а порождение, которое язык не повернется назвать Князем, отползло на этот раз достаточно далеко, и у меня возникла кратковременная передышка.

— Стэфан! — позвал я. Нет ответа.

— Стэфан! — Я смотрел на обломки, не веря своим глазам. — Анхель, ты его чувствуешь?

— Нет, — тихо прошептала она.

Во мне начала просыпаться злость. На всех. На уродов, решивших уничтожить устоявшийся порядок, на убийцу, загубившего множество невинных людей, на мэрию, не позаботившуюся, чтобы столь опасное место всегда оставалось надежно защищено и не бьшо похоже на проходной двор, и на гадину, из-за которой я лишился того, кого помнил с самого детства.

Зачем я бегу? Куда я бегу? От кого бегу?

Я, Тиль эр'Картиа, чэр Мертвец, который давно уже живет в долг и который один раз успел умереть сегодня, внезапно испугался смерти? Это было почти смешно, и мне стало стыдно.

Я обернулся и сказал низшей:

— Бэсс, бегите! Я выиграю время.

Возможно, у меня получится задержать это хотя бы на несколько драгоценных мгновений, особенно если не стоять на месте. Данте оказался рядом со мной, вновь в Облике, и его огромный розовый крысиный хвост едва не сбил меня с ног. Старый друг явно решил, что одного героя в этой истории недостаточно.

Облако метнулось к нам, перепрыгнуло хлестнувшие по земле рубиновые лучи, в полете вытянуло когтистые скелетообразные лапы, серебристые и влажные, и тогда я закричал.

Не знаю почему. Наверное, от безнадежности ситуации, но, кажется, впервые в жизни я осознал, как правильно и по назначению следует использовать доставшийся мне от природы Атрибут.

С первой попытки получилось не ах, звук вышел недостаточно высоким и тонким, но тварь ударилась о землю, так и не долетев до нас, взметнулась в небо черным кустом, выбросившим в нашу сторону жадные ветки, и я закричал повторно.

На этот раз более удачно — его облик задрожал, расплылся, и облако застыло на месте. Почти сразу же по нему ударили маги.

— Еще так же, эр'Картиа! Быстрее! — крикнула мне чэра эр'Бархен.

Ее волосы были растрепаны, на щеке вспух рубец, но алые глаза горели надеждой.

Я, напрягая связки, использовал Атрибут, и отползающая кошка расплылась, растеклась, обернулась дымом, впитала в себя рубиновые иглы и застонала от тоски, потому что крови сегодня больше не будет. Ни сегодня и никогда.

Светало. Я сидел на опрокинутой статуе Князя, совершенно бесцеремонно расположившись на груди прежнего Владыки, возможно, того самого, чей дух теперь лежал в центре разоренной, заполненной мертвецами площади.

Груда железа — все, что осталось от шагающей машины, продолжала дымиться. Черный провал в гробницу оставался таким же угрожающим, как прежде, хотя опасность почти миновала. На этот раз Рапгар отделался куда меньшими жертвами, чем несколько тысячелетий назад, хотя, надо думать, жители города об этом никогда не узнают.

Оно и к лучшему.

Я держал в руках обломки моей трости, больше не пытаясь дозваться амниса. Понимал, что это бесполезно. Анхель была необычайно тиха, и я не чувствовал ее эмоций. Замкнулась в себе, убита горем.

Офицеры расставляли гвардейцев по периметру площади. Дальше стояли патрули возле каждого моста и, как я понимаю, на подступах к кладбищу, чтобы ни один журналист или любопытный зевака не пронюхал, что здесь произошло. Берега каналов патрулировали хаплопелмы. Сейчас по сравнению с той тварью они казались мне маленькими, лохматыми, дружелюбными зверушками, от которых не стоит ждать беды.

Черное облако потеряло свою плотность, превратилось в бледный сероватый туман, мазавший слизью мраморные плиты и не способный порвать прочные узы, которые создали волшебники. Они трудились несколько часов, и к ним прибывали все новые и новые представители Академии Доблести, прознавшие о случившемся. Поначалу мне приходилось использовать Атрибут каждую минуту для того, чтобы оно не порвало цепи и не вырвалось на свободу, но затем надобность в моих услугах отпала. У твари больше не осталось сил, чтобы сопротивляться.

Сейчас волшебное сообщество Рапгара готовилось к тому, чтобы выбросить обузданное чудовище за пределы нашего мира. Работа шла полным ходом, и всех нас попросили отойти подальше.

Зефир и Ио, как настоящие горгульи, облюбовали высокие колонны и теперь переругивались между собой, решая, кто внес большую лепту в победу. Во время драки с сущностью Зеф лишился верхней четверти левого крыла, но на его способности летать это никак не сказалось.

Данте, все такой же юный и элегантный, как прежде, словно он только что приехал на светский прием, беседовал о чем-то с двумя господами из Палаты Семи. Те были очаровательно бледны, что и неудивительно. Трое из их славного кабинета оказались в числе заговорщиков, и теперь Князь может сделать с остальными все, что ему в голову придет.

Бэсс и Алисия, вновь ставшая самой собой и кутающаяся в теплое пальто, доставшееся ей от Влада, к моему удивлению, нашли общий язык. Они сидели в отдалении, иногда поглядывая в мою сторону, и болтали.

Меня сейчас, слава Всеединому, никто не трогал, чему я был несказанно рад. Я страшно устал и хотел лишь одного — упасть и поскорее уснуть, но нам, как важным свидетелям, запретили покидать площадь и выходить за оцепление до особого распоряжения. К тому же мне сказали, что, если что-то пойдет не так, вновь может понадобиться моя помощь.

Я только кивнул в ответ, хотя не был уверен, что теперь с меня будет хоть какой-то толк в течение недели. Я основательно надорвал связки и мог только шептать.

Снег перестал сыпаться с небес, а тот, что был, растаял. Мне показалось, что стало даже теплее, но, возможно, такое впечатление создавалось лишь потому, что наступало утро.

Когда окончательно рассвело и бледное солнце появилось на небе только для того, чтобы через несколько минут скрыться в облаках, изначальные маги завершили все приготовления, и чудовищное облако растаяло без следа, втекло в землю, в последний раз застонав. На этот раз жалобно и очень недовольно.

Мне бы очень хотелось, чтобы оно ушло безвозвратно, а еще лучше было бы, если бы каждый из запечатанных могильников больше не хранил в себе такую опасную дрянь. Впрочем, наверное, не стоит произносить такие слова вслух, иначе многие сочтут их политически необдуманными и опасными для благополучия нашего замечательного Князя.

Он появился неожиданно, как всегда суровый и властный, осмотрел творящийся разгром, коротко переговорил с чэрой эр'Бархен, что-то высказал вытянувшимся в струнку высоким чинам и отбыл — мрачный и хмурый.

Чэра Фиона эр'Бархен подошла ко мне неожиданно, и хоть я но желал ни с кем общаться, но вежливо встал и небрежно поклонился. Старый враг моего дядюшки посмотрела на меня так, словно видела впервые, и неожиданно улыбнулась. Эта ее улыбка была совсем не похожа на те, что я привык у нее видеть на светских раутах. На этот раз улыбались не только ее губы, но и глаза. Бич Амнисов сразу же стала похожа на очень близкого и родного человека, что было для меня неожиданным открытием.

— Однажды Старый Лис, говоря о вас, сказал, что он в жизни не видел такого бесполезного Облика и Атрибута.

Вопреки своим ожиданиям, я рассмеялся:

— Не думал, что он говорит обо мне в Палате Семи.

— Раньше мы встречались не только там. Он считал, что ваши способности нужны лишь для мальчишеских проказ, и был несколько расстроен, что вы не унаследовали один из известных Атрибутов предков. — Ее глаза за стеклами квадратных очков были серьезны. — Думаю, с сегодняшнего дня Гуго перестанет считать подражание голосам и звукам насмешкой судьбы и бесполезной чепухой, чэр Пересмешник.

Я криво улыбнулся и ничего не сказал. Если дядюшка и будет так считать, то я буду последним, кто об этом узнает.

— Я хочу поблагодарить вас, Тиль, за то, что сегодня вы были с нами и помогли предотвратить катастрофу.

Я не нашелся что ответить, мои слова на сегодня кончились. Чэра эр'Бархен неожиданно подошла ко мне близко-близко и взяла у меня из рук обломки трости.

— Помните наш недавний разговор на приеме у Гальвирров? Тогда вы необдуманно сказали, что волшебство не способно дать этому миру то, что дает пар и электричество. Что же, в какой-то мере вы правы, чэр. Не будь пара, мир бы пошел по иному пути развития, но не всегда технологии оказываются на коне. Только задумайтесь о том, что бы случилось сегодня, если бы в Рапгаре не было волшебников.

Я молчал и ждал продолжения.

— Беда прогресса в том, что он редко оглядывается на минувшее, мчится вперед и не хочет идти рука об руку со старыми знаниями. Прогресс многого способен достичь, но он не всемогущ. Нет ничего всесильного в нашем мире, чэр эр'Кар-тиа. Одно должно дополнять другое, и лишь тогда наша цивилизация сможет устоять перед многими опасностями прошлого и будущего. Подумайте как-нибудь об этом, юный чэр. Она соединила два обломка, повернула их, протянула мне целую трость, благосклонно кивнула и с загадочной улыбкой ушла к дожидающимся ее волшебникам.

— Ну и испугался же я, мой мальчик! — произнес Стэфан надтреснутым голосом. — Это ведь надо! Никогда не думал, что буду рад, когда меня коснется Бич Амнисов! Потерять основу своей сущности — хуже не придумаешь!

Чуть позже ко мне подошла Алисия, подобрав юбку, села рядом, не обращая внимания на холодный мрамор. Мы помолчали, дожидаясь, пока Данте договорится о том, чтобы нас наконец отпустили, а когда я посмотрел на нее во второй раз, рядом находилась Эрин.

Девушка поймала мой взгляд, поняла невысказанный вопрос и ответила:

— Я знаю, что она нравится тебе больше, чем чэра. Еще в поезде это поняла. Так что не вижу причин, почему не сделать тебе приятно, Пересмешник. Могу я попросить об одолжении?

— Все что угодно.

— Не хочу возвращаться в свой дом. По крайней мере сегодня.

— Буду рад видеть тебя моей гостьей.

Она благодарно кивнула, убрала упавший на висок каштановый завиток:

— Знаешь… Говорят, что птицы всегда поют после зимы, радуясь весне. А я так и не научилась радоваться… тому, что все кончилось гораздо лучше, чем могло бы. Почему мы всегда хотим чего-то большего и недостижимого?

— Это загадка мироздания, — улыбнулся я. — Когда достигаешь какой-то цели, всегда следует найти новую, иначе отсутствие стремления вперед приведет нас назад. В изначальную точку.

— А ты? Ты достиг чего-нибудь?

— Как говорят, каждый из нас проходит по мостам жизни, сжигая их за собой и унося в памяти запах дыма и горечь слез.

Свои последние мосты я сжег сегодня и рад этому. Меня перестали терзать мучившие вопросы, и это главное.

Данте махнул нам рукой, показывая, что можно идти. Мы встали, и я подал Эрин руку.

— Завтра в газете будет множество некрологов, — улыбнулся Стэфан.

— Мне они больше не интересны, мой друг. Я собираюсь начать новую жизнь.

На мой взгляд, очень достойная цель.

Москва.

Сентябрь 2008 — март 2009.

Алексей ПЕХОВ. ПОД ЗНАКОМ МАНТИКОРЫ.

Автор благодарит Алексея Покровского, Анастасию Парфенову, Веру Камшу, Елену Бычкову, Игоря Шауба, Михаила Федорова, Наталью Турчанинову и Ольгу Громыко. Без их неоценимого внимания и помощи эта книга никогда бы не появилась на свет.

Posta di coda lunga a distesa.

«…Дали Они нам Знание, и стали мы называть Их Учителями, а Они нас учениками. И было так. И в двадцать седьмой день месяца…».

Строчки текли легко и ровно. Ему было не привыкать писать, Себастьян занимался этим уже более сорока лет, еще до встречи с Учителями.

Закончив абзац, он отложил перо и, поморщившись, закрыл ладонями глаза. Неприятная резь и слезотечение — вот главная награда любого хрониста, особенно если работать приходится постоянно, да еще и при свете свечи. На сегодня хватит. Рукопись может подождать до завтрашнего утра, иначе пытка для глаз и спины станет попросту невыносимой и он не сможет взяться за перо еще несколько дней. А для человека, который взял на себя обязанность вести историю жизни двух Учителей, подобное недопустимо.

Себастьян, кряхтя, встал со стула и, выбравшись на маленький балкончик, полной грудью вдохнул пьянящий аромат ночи. Пахло остывающими после дневной жары камнями, персиковым ароматом кальяна и морем. Город Иштака погружался в сон, наслаждаясь ночной прохладой. Старый хронист посмотрел на горизонт, туда, где не было городских огней и царил мрак пешханской пустыни, глубины души. Он увидел то, чего попросту не могло быть. Это не укладывалось в голове, казалось неестественным, нелепым и неправильным. Всегда мудрые, всегда спокойные и уравновешенные Учителя спорили, словно двое самых что ни на есть обычных людей. Это происходило, как видно, уже давно, ибо говорили они резко и раздраженно, едва не срываясь на крик. Младший из них — высокий, темноволосый мужчина в белоснежном одеянии паломника — сидел на низком диванчике, скрестив ноги. Черные брови были нахмурены так, что сошлись у переносицы. Его старший собеседник — худощавый, длинноволосый и голубоглазый — мерил маленькую площадку широкими и нервными шагами. Глаза его лихорадочно блестели.

В запале ссоры двое не видели и не чувствовали затаившего дыхание человека. Старый хронист, холодея сердцем, вслушался в беседу двух братьев. Тех, кого он и Избранные привыкли именовать Учителями.

— Ты не понимаешь!

— Нет. Это ты не понимаешь! — воскликнул сидевший. — То, что ты предлагаешь, — безумие!

— Это обессмертит нас! Неужели ты не хочешь, чтобы о нас помнили в веках?!

— Хочу! Но не такой ценой! Тебе мало того, что ты имеешь? Ты мечтаешь слишком о многом!

— Я делаю это для людей! — Старший брат остановился.

— Нет, ты хочешь сделать это ради собственного тщеславия! Люди никогда не поймут и не простят тебя, если узнают правду.

— Люди слабы и беспомощны.

— О нет! Они достаточно сильны для того, чтобы принять знание.

Себастьяну мучительно захотелось отступить обратно в полумрак комнаты. Но предчувствие того, что этот разговор может закончиться бедой, удержало его на месте. Хронист вытер ладонью вспотевший лоб. Тихая иштакская ночь стала отчего-то слишком душной…

Часть I. REPRISE[51].

ГЛАВА 1.

Si putas in proelio ictus a tergo solam esse vincendi rationem, eo utere.[52]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

— А, валаи! — выругался Вето, когда его лошадь в очередной раз поскользнулась, присела на задние ноги — и он едва не загремел с седла в особенно глубокую и мерзкую лужу. — Искуситель бы побрал эту клятую погоду, сеньор! И эту поганую клячу!

— Эта «кляча», мой дражайший лентяй, лучших нельпьских кровей, — хмыкнул тот, кого Вето назвал сеньором.

— Простите мою дерзость, сеньор, но что-то это не очень заметно! Она упряма, как мул! — На заросшей щетиной физиономии промелькнуло истинное огорчение. — Как только мы вернемся в Эскарину, сдам ее мяснику!

— Между прочим, она стоит сорок пять этудо. — Кажется, желание слуги избавиться от столь хорошей лошади очень позабавило его спутника.

— Да? — Вето, явно не ожидавший такого поворота дел, нахмурился и с сомнением почесал огромный нос. — Ну и пусть!

— Дело твое. — Фернан едва заметно пожал плечами. — Можешь продать ее мяснику или подарить, можешь проиграть в кости. Я возражать не буду.

— Спасибо, сеньор! — Кажется, Вето был крайне удивлен такой покладистостью своего господина.

— Но учти. Впредь ты будешь ходить пешком, а сорок пять этудо я удержу из твоего жалованья, — все таким же безразличным тоном продолжил Фернан.

Услышав последнюю фразу, Вето погрустнел, вновь почесал нос и задумался. Несколько минут прошли в молчании. Наконец слуга соизволил сделать выводы:

— Сеньор…

— Да? — Фернан отвлекся от своих мыслей и посмотрел на прохиндея.

— Я тут подумал и решил, что такая замечательная животина — слишком жирно для мясника. Валаи! Бедняжка не виновата, что дорога скользкая! Это все распроклятый дождь! Именно из-за него такая грязь! Я решил не продавать ее. Вот!

— Мудрое решение, Вето. — Фернан едва сдержал улыбку. — А теперь будь любезен помолчать. Прежде чем мы доедем до Арреды, мне надо подумать.

Слуга поспешно кивнул, сплюнул, едва слышно пробормотал себе под нос привычное «валаи» и замолчал. Теперь уже надолго. Иногда он вертел головой и с огорчением пятилетнего ребенка разглядывал местность, куда его забросила нелегкая судьба. От Эскарины — столицы Таргеры — до территории, по которой сейчас ехали двое всадников, было чуть больше пяти часов езды, но разница между расположенным у Сарейского моря городом и этой дырой была разительной. Сплошные холмы и леса. Ни открытого пространства, ни моря. Одно слово — провинция.

Ночью здесь прошел сильный дождь, и дорогу, вьющуюся по склонам пологих холмов, которые до самых вершин заросли дебрями дикого винограда, развезло. Даже жаркое послеобеденное солнце так и не смогло высушить огромные лужи и привести тракт в надлежащий вид. Жирная рыжеватая грязь противно чавкала под копытами лошадей и заставляла всадников быть начеку. В любой момент животные могли поскользнуться, и люди, решившие отправиться в столь странную прогулку по ненадежной дороге, старались придерживать своих коней. Из-за этого Фернан уже опаздывал на час. Если не на два.

Спустя какое-то время холмы остались позади — и всадники въехали в небольшую долину. Быстрая речка, маленькая сонная деревушка. Ничего примечательного. Лишь шпили небольшого охотничьего замка, расположенного на дальней оконечности долины, немного оживляли пасторальный пейзаж. Фернан посмотрел на замок, удовлетворенно кивнул и ударил лошадь в бока каблуками сапог. Вето вновь пробормотал «валаи!».

Дорога была сухой, не то что во время путешествия через холмы, и скорость всадников заметно увеличилась. Через деревушку они пролетели, словно горячий августовский ураган, что иногда обрушивается на Таргеру, преодолев Сарейское море.

— И какой Искуситель дернул сеньора покойника, сохрани Спаситель его светлую душу, так далеко забраться от столицы? — пробормотал Вето и вновь сплюнул.

Фернан ему не ответил. Замок назывался Арреда и был построен лет двести тому назад тогдашним королем. Небольшой, аккуратный, почти игрушечный, Арреда не был приспособлен для обороны. Никто не собирался пережидать нападение врагов за тонкими, невысокими стенами или в двух изящных, но совершенно не приспособленных для боя башенках. Охотничий замок — вот его второе название. Раньше тут очень любили останавливаться короли, благо здесь их всегда ожидала славная охота на ланей и лесных котов. Но короли имеют премерзкое свойство умирать или быть умерщвленными. Предку нынешнего короля не повезло. Как раз во время охоты в окрестностях этого замка он получил арбалетный болт в шею и приказал долго жить. Стрелка не нашли, а безутешная вдовствующая королева так невзлюбила место, возле которого погиб ее муж, что передала эту нелюбовь своим детям. Ни один король Таргеры больше ни разу не приезжал в Арреду, и, так как замок в общем-то стоял без дела, его быстро подарили за какие-то заслуги одному из военачальников рода де Туриссано.

Так что сейчас эта затерянная меж холмов провинции Нуорра игрушка принадлежала одному из потомков де Туриссано, а если быть точным, то Мигелю де Туриссано графу Майдельскому, командующему «Ураганными головами», маршалу кавалерии Таргеры, носителю ордена Святого Антония и прочая, прочая, прочая. И как это ни прискорбно звучит, граф Майдельский вот уже часов шестнадцать как был покойником. Именно это досадное обстоятельство и заставило Фернана ранним утром покинуть столицу и направиться в замок, чтобы лично убедиться в смерти столь известной в высших военных кругах Таргеры личности.

Они проехали мимо стен, сложенных из желтого камня, и оказались у распахнутых ворот.

— Это… — Вето выглядел настолько озадаченным, что даже забыл выругаться. — А где все, сеньор?

— Сейчас узнаем.

Они въехали во двор и сразу же увидели карету, запряженную четверкой ослепительно белых лошадей. На дверцах был изображен крест Спасителя, и набожный Вето не преминул перекреститься и прошептать быструю молитву. Крест был не белого, а бордового цвета. Фернан лишь едва заметно опустил уголки губ и даже не озаботился помянуть Спасителя. Сеньор де Суоза не очень-то любил Орден отцов-дознавателей Святой Церкви. У маркиза люди, облаченные в бордовые рясы и имеющие дело с магией, пускай она хоть трижды является даром Спасителя, вызывали стойкую антипатию.

Нет, конечно, сеньор де Суоза понимал, что Орден крови Бриана нужен и стране, и Церкви, понимал, что магия всего лишь инструмент, но вот только этот инструмент оказался совсем не в тех руках… Попросту говоря, сеньор де Суоза не слишком одобрял догматы, коими Святая Церковь в лице отцов-дознавателей выжигала ересь, семя Искусителя и все то, что мешало клирикам жить на широкую ногу. По мнению Фернана, за последние два столетия Святая Церковь уж слишком часто стала лезть в дела мирские, а в особенности политические. Больше всего в этом усердствовал Орден крови Бриана. Священники в бордовых рясах совали свой нос во все дыры.

Кардинал Таргеры тоже был выходцем из Ордена крови Бриана. Ранее небывалый случай, чтобы отец-дознаватель принял на себя кардинальские регалии, а теперь пожалуйста, никого этим уже не удивишь. Фернану не было дела до внутренних склок церковников. Пускай «бордового» хоть Папой сделают, ему все равно. Куда больше маркиза тревожил другой Орден, который клирики называли не иначе как Карающим Клинком в руках Спасителя или «серыми» монахами, а народ — «гарпиями». Эти были настоящими фанатиками, и слава богу, что Орден был малочисленным. Но, похоже, последнее обстоятельство клириков нисколько не смущало. Своим фанатизмом «серые» иногда пугали даже «бордовых» братьев, не говоря уже о других многочисленных церковных орденах Таргеры. «Гарпии» были готовы сжечь любого, кто не поминал Спасителя по сто раз на дню и не чтил церковных постов. Но это так, мелочи. Ну подумаешь, сожгли на костре пару еретиков. Делов-то! Авось Таргера еретиками не оскудеет — и отцам-дознавателям еще найдется работа.

Куда страшней было совсем другое — шестьдесят лет назад возникшая в Ордене крови Бриана Таргеры палата «гарпий» очень напористо и грамотно начала рваться к власти. Святые отцы уже умудрились основать свой Орден. Что будет дальше? Пока «бордовые» еще владеют ситуацией, но кто поручится, что года через два «серые» не займут главенствующее положение в таргерской Церкви? В отличие от братьев других церковных орденов все входящие в Орден «гарпий» обладали Даром. Магией. Спаситель к ним явно благоволил.

Они могли посоперничать со своими «бордовыми» братьями и были раза в три сильнее клириков из других орденов. Чего в этом мире до сих пор не хватало, так это святош-фанатиков, у которых руки так и чешутся, дабы применить Дар отнюдь не в мирных целях! Случись так, что «умные» головы решат бросить «гарпий» в бой… если в битвах начнут использовать магию, подаренную Церкви Спасителем… Нет! Положительно лучше об этом не думать! Что будет с единой Церковью, если святоши вражеских стран начнут бросать в головы друг друга сияющие копья истинного света? Раскол и столько крови, что любая война — даже великие походы предков на восток во славу Спасителя покажутся незначительными стычками. Папа не мог не знать, какую опасность представляют «серые», но пока ничего не предпринимал. Выжидал. На взгляд сеньора де Суоза, убивать дракона надо, пока он маленький и не умеет плеваться огнем, иначе тварь вырастет и будет поздно.

Все эти мысли за долю секунды пронеслись в голове Фернана.

— Валаи! Видать, дело плохо, если «бордовые» приехали, а, сеньор?

— Скоро увидим, насколько все плохо.

Как и следовало ожидать, карета была пуста. Зато у входа в дом стояли люди. Двое. Кирасы, короткие алебарды стражников. По расцветке мундиров он заключил, что эти двое из гарнизона Эскарины. К тому же стражники были не простые, а из жандармерии. Далеко же их занесло! Увидев вновь прибывших, люди прервали разговор. Не доезжая до них ярдов десять, Фернан спешился, передал поводья слуге и медленно пошел в сторону стражников. Те с интересом и явным любопытством изучали идущего к ним дворянина.

Сеньора Фернана вряд ли кто осмелился бы назвать красавцем. Слишком резкие, угловатые черты лица. Тонкие губы, высокие, будто вырубленные палашом скулы, холодные голубые глаза, бледная кожа. Волосы, брови, прямые усы и маленькая аккуратная светлая бородка. В Таргере, где основная масса населения смугла и черноволоса, блондины встречались достаточно редко. Фернан был худощав, жилист, гибок. Но отнюдь не слаб. Двигался он легко и непринужденно, с грацией танцовщика зажигательной ральеды или опытного фехтовальщика.

Его невысокий рост служил причиной едких, а порой и ядовитых замечаний при дворе. Впрочем, замечания как-то разом прекратились, когда прогремели четыре дуэли с излишне резкими насмешниками. После трех поединков злопыхателей уносили с поляны под отходную молитву священника вперед ногами. В последнем бою не в меру говорливый бретер просил прощения у сеньора Фернана, стоя на коленях. Впрочем, ему ничего другого не оставалось — с приставленной к горлу шпагой не поспоришь. С тех пор с невысоким блондином предпочитали не связываться, а если и злословили по поводу его маленького роста, то тихо и тайно.

Всегда подтянутый, опрятно одетый, прекрасно умеющий скрывать свои эмоции от окружающих под маской спокойствия, а иногда и высокомерия, сеньор Фернан был нелюбим двором. Он не очень-то из-за этого расстраивался и платил разодетому скопищу придворных лизоблюдов тем же.

— Я приехал по делу графа Майдельского.

— Сеньор, к сожалению, граф сейчас не может никого принять. — С дворянином стражник старался быть вежливым. — Нам сказано никого не пропускать, сеньор. Простите.

— Мне не нужен граф. Сейчас мне будет достаточно увидеться с тем, кто здесь распоряжается. Не могли бы вы быть столь любезны и освободить дорогу? — Фернан позволил себе едва заметную улыбку.

— Сеньор… — начал было стражник, но его товарищ, который до этого момента молчал, наконец-то догадался повнимательней рассмотреть одежду подошедшего к ним дворянина и теперь отчаянно пихал своего напарника локтем в бок.

Дорожный костюм мышиного цвета, шляпа и перо серой расцветки, витая серебряная цепь очень тонкого, тройного плетения. Короткий серый плащ удерживался на плечах с помощью застежки. Широкий пояс, отличная шпага со сложной витой гардой. Картину довершала серьга в левом ухе сеньора. Как видно, именно продолговатый изумруд привлек первоначальное внимание стражей, и они не сразу обратили внимание на маленький серебряный значок, приколотый к костюму. А обратить на него внимание следовало в первую очередь.

Значок изображал маленькую ящерку с шестью лапами и головой петуха. Василиск.

Говоривший стражник осекся на полуслове, вытаращил глаза, как будто опасаясь, что василиск сейчас оживет. В разговор пришлось вступать второму жандарму:

— Простите, сеньор! — Алебарды разошлись как по мановению руки.

— Возьмите лошадей у моего слуги, — бросил Фернан, проходя мимо.

— Конечно, сеньор.

— Вето, присмотрись.

Слуга кивнул, и Фернан, удовлетворенно кивнув в ответ, вошел в замок. Быть может, Вето Нос чересчур любит ныть и ругаться, быть может, он слишком часто играет в кости и вообще прохиндей, каких свет не видывал, но, когда надо, слуга становился незаменимым помощником в делах самого разного рода. В том числе таких, где надо подмечать то, что обычный человек никогда при всем желании не заметил бы.

Фернан уже прошел половину широкой, увешанной головами оленей галереи, когда его догнал один из жандармов:

— Сеньор!

Он обернулся:

— Не беспокойся, твоя помощь мне не понадобится. Я найду дорогу. Лучше присмотри за моими лошадьми.

Стражник поспешил назад.

Маркиз лишь усмехнулся, покачал головой и направился своей дорогой, поочередно заглядывая в каждую комнату первого этажа. В шестой по счету комнате он обнаружил людей. Один смотрел в окно, другой перебирал книги, стоящие в большом шкафу. Заслышав шаги, оба обернулись.

— Господа. — Фернан отвесил едва заметный поклон.

— Что вы здесь делаете, сеньор?! — резко бросил тот, что стоял у окна. — Я приказал страже никого не пускать!

Мундир и нашивка старшего следователя жандармерии делали этого пузатого субъекта излишне самоуверенным. Возмущенно раздувая щеки, человек направился к Фернану. Второй вновь занялся изучением книг. Следователь заметил серебряного василиска. Вся самоуверенность и праведный гнев мигом исчезли. Он поспешно и несколько нервно стал застегивать верхнюю, расстегнутую из-за жары пуговицу мундира и постарался вытянуться по стойке «смирно» (что благодаря внушительному животу выглядело довольно забавно).

— Оставьте. Это ни к чему, — поморщился Фернан. — Вы здесь главный?

— Да, сеньор! Старший следователь жандармерии третьего участка Эскарины Хорте. — Толстяк несколько расслабился и перестал потеть.

— Хорошо, господин Хорте. Вы проведете меня к покойному?

— Всенепременно, сеньор…

Его невысказанный вопрос повис в воздухе.

— Де Суоза. Фернан Руис де Суоза маркиз де Нарриа, капитан «василисков», — милостиво соизволил назваться Фернан.

— О! Мы ждали вас, но не думали, что так скоро. После грозы дороги просто ужасны. Прошу вас.

«Василиск» направился за господином Хорте. Тот вывел его в галерею, увешанную оленьими головами. Следуя за жандармом, вот уже в который раз в жизни маркиз не переставал удивляться, какой эффект оказывал знак «василиска» на некоторых людей, носящих военную форму.

Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Контрразведка среди военных была весьма… нелюбима. Их иногда… как бы это помягче сказать?.. Боялись. Боялись до дрожи в коленках, до потных мундиров и мокрых штанов.

Слава у «василисков» была самая дурная. И вполне заслуженная. Методами своей работы в розыске шпионов, затесавшихся в ряды славной армии Таргеры, контрразведчики иногда переплевывали даже отцов-дознавателей Ордена крови Бриана. А это о чем-то говорило. Застенки, в коих держали подозреваемых, были ничуть не хуже застенков Церкви.

Впрочем, контрразведчики занимались не только тем, что ловили тех, кто выведывал государственные тайны для врагов государства. Люди, носившие на одежде серебряных ящериц, выводили на чистую воду врагов Таргеры, паршивых овец, затесавшихся в ряды армии. Начиная с мелкого капрала, продавшего продукты гарнизона торговцу, и заканчивая генералами, задумавшими предать родину. Тех, кто искал врагов среди своих, боялись, ненавидели и… терпели. Потому что методы, которые иногда использовались, полностью себя оправдывали. Шпионы выявлялись, продажные вояки отправлялись на рудники, заговоры раскрывались, и целостность армии и страны оставалась неприкосновенной.

Хорте свернул с галереи на широкую, покрытую дорогим пешханским ковром лестницу. Они поднялись на второй этаж, прошли мимо настежь распахнутых дубовых дверей и оказались в большой, ярко освещенной комнате. Фернан увидел, что одно из трех окон было разбито и легкий сквозняк играл с краем белой занавески. Камин, медвежья шкура на полу. На стене головы кабана, оленя и, судя по размеру, птенца грифона. Часть стены возле камина отчего-то была закрыта широким куском красного атласа. Фернан бросил на тряпку удивленный взгляд. Скатерть? Но что она делает на стене?

Между головой оленя и кабана — герб рода де Туриссано (лошадиная подкова под яблочным деревом), сложенный из кусочков оленьих рогов. Напротив чучела медведя — доспехи. Все остальное место в комнате было занято точно такими же книжными шкафами, как и в комнате, где Фернан обнаружил следователя военной жандармерии. В помещении находились трое. Судя по неброской, ничем не выделяющейся одежде и шляпам без перьев — младшие следователи.

— Оставьте нас, господа, — сказал маркиз. Взгляд его уже был прикован к столу, стоящему недалеко от окна кабинета.

Следователи с удивлением посмотрели на Хорте, но тот сделал страшные глаза и кивнул.

Мигель де Туриссано лежал на полу рядом со столом, тут же валялось перевернутое кресло, разбитый бокал и разбросанные бумаги. Как и сообщили утром Фернану, сеньор де Туриссано действительно был мертв. Ибо не жилец тот, у кого в спине торчит кинжал. Де Суоза поджал губы. Кажется, в некоторых государственных кругах начнется большая буря.

Он присел рядом с телом и, не дотрагиваясь до него, внимательно осмотрел. Судя по всему, покойник явно не ожидал удара в спину. Впрочем, о чем это он? Удара в спину никогда не ожидаешь. Тем он и прекрасен. Глаза графа Майдельского были открыты. Из угла рта, как видно, текла кровь, теперь она запеклась в черной бороде. Маршал лежал на левом боку. Как ни странно, на бархатном халате почти не было крови, правая рука прижата к боку. В ней кинжал. Судя по всему, перед смертью покойный достал клинок из-под халата, но воспользоваться им, увы, не успел. Фернан вгляделся в лицо убитого. Он встречался с сеньором де Туриссано пару раз на королевских приемах, но, естественно, не общался. Не тот вес.

— Хорте, — Фернан встал, — вы ведете расследование?

— Да.

— Вы трогали тело?

— Нет, сеньор. Его так и нашли.

— Кто нашел? — Фернан внимательно осматривал комнату.

— Слуга.

— Давайте по порядку, Хорте, — вздохнул сеньор де Суоза, снял перчатки, затем расстегнул застежку, удерживающую плащ. — Торопиться нам некуда.

— Покойного обнаружил слуга около пяти часов утра сегодняшнего дня, — послушно стал докладывать следователь. — Он забеспокоился, что в окне хозяина горит свет, обычно граф очень рано ложился спать, и пришел проверить, не случилось ли чего. Когда увидел, что сеньор де Туриссано мертв, вскочил на коня и погнал в столицу. Сообщили нам, сообщили вашему начальству. Когда мы приехали, все было в точности как вы видите.

— Понятно, — процедил Фернан, хотя ему ничего не было понятно. Какого Искусителя понадобилось кому-то убивать знаменитого маршала? — Что сказал лекарь?

— Первый же удар оказался смертельным. Думаю, Спаситель забрал его душу сразу же. Сеньор де Туриссано не мучился.

«Не мучился? — подумал Фернан. — Тот, кто умирает сразу, не опрокидывает стул, не сгребает со стола бумаги и бокал с вином и даже, упав, не старается дотянуться до убийцы кинжалом. Похоже, маршал опасался того, кто пришел к нему в гости, и решил заранее подготовиться».

— Крови мало.

— Лекарь сказал, что кровотечение было внутренним.

«„Быстрая смерть“! — Фернан позволил себе тихонько фыркнуть. — Наверняка задели легкое — и граф попросту захлебнулся собственной кровью».

— Слуга в замке?

— Да, но, по его словам, он ничего не слышал. Хотите допросить?

— Это успеется. А что другие слуги?

— Больше никого.

Фернан удивленно изогнул бровь:

— Вот как? А кто же следит за замком? Кто убирает, готовит?

— Граф здесь редко бывал. Когда он приезжал из столицы, обычно слуг нанимали в ближайшей деревне, да и то не всегда. Покойный любил уединение. Что до того парня, то он человек графа. Прибыл с ним из столицы.

— Пригласите его.

Хорте отдал приказ, и спустя минуту один из младших следователей ввел в комнату слугу. Им оказался высокий и уже немолодой детина в мундире сержанта «Ураганных голов», что, впрочем, и неудивительно. Граф, как и многие другие военные, набирал личных доверенных из своих же солдат. На лежащего под столом покойника слуга старался не смотреть.

— Расскажи сеньору то, что ты поведал мне, — приказал Хорте.

— А чего рассказывать-то, господа хорошие? — забубнил слуга. — Вышел посс… прогуляться, гляжу — у графа в окошке свет горит. Ну, я тогда и почуял неладное. Зашел, а он уже холодный. Ну я на лошадь — и в Эскарину, к графине, значит. А уж потом… вот.

Сержант развел руками.

— Ночью что-нибудь слышал?

— Нет, господин. Я спал. Да и далеко. Меня еще с вечера граф во флигель отослал и сказал, чтобы до утра я его не беспокоил.

— Вот как? Граф ждал гостей?

— Не могу знать, сеньор. Я никого не видал.

— Ладно, ступай.

Сеньор де Суоза вновь остался наедине со следователем.

— Господин Хорте. Кто, по-вашему, убийца?

— Я не знаю, сеньор.

— Вот как? — Фернан посмотрел на усатого толстяка с уважением. Редко кто из следователей жандармерии отваживается признаться в том, что он ничего не знает.

— Я могу высказать две версии.

— Рискните…

— Слуга… — Следователь неуверенно умолк.

«Спихнуть на него ты бы и рад, да вот только убитый слишком большая фигура в армии, чтобы его окружение поверило в такого козла отпущения, как слуга», — подумал Фернан и продолжил слушать господина Хорте.

— …Ну и конечно, не стоит исключать банальное ограбление. Этот детина-сержант сказал, что пропало несколько заметных и дорогих вещей. Но по мне, так это совершенно неуклюжая инсценировка.

— Вот как?

— Смотрите, сеньор. — Хорте подошел к разбитому окну. — Конечно, можно предположить, что убийца забрался вот по этой обвитой плющом декоративной решетке, разбил окно и убил графа, если бы не два обстоятельства. Во-первых, сеньор де Туриссано не был глухим, на шум разбитого стекла он бы обернулся, и убийца не смог бы нанести ему удар в спину. А во-вторых, на полу почти нет осколков. Все внизу, на улице. Могу предположить, что стекло разбивали не снаружи, а изнутри. Ну и конечно, бокалы. Один стоит на столе, видите? Тот, что с вином. А второй — разбитый, лежит рядом с телом. Похоже, у графа этой ночью был гость. А быть может, и несколько, только пили лишь двое.

— С чего вы взяли, Хорте?

— Можно предположить, сеньор, что, пока граф разговаривал с одним, именно с тем, кто пил вино, кто-то другой, не пивший, зашел сзади и ударил свою жертву кинжалом.

— Если учесть, что пил именно граф.

— Бутылку уже унесли. Лекари хотят проверить вино на наличие яда.

— Остается только узнать, почему убийцы не забрали орудие убийства? — хмыкнул Фернан.

— Это кинжал графа. Его сняли со стены в оружейной комнате.

— Понятно. — Зацепка с оружием убийцы ушла на дно. Кто бы ни всадил клинок в спину графа, он был достаточно умен, чтобы не пользоваться своим кинжалом. А жаль, оружие заметное. Пешханская сталь. — Что говорят отцы-дознаватели?

— Ничего.

— Вот как? — Теперь Фернан действительно удивился. Порой клирики-дознаватели с помощью Дара могли почувствовать отголоски произошедшего убийства, увидеть какие-то намеки. А тут совсем ничего.

— Они не склонны были со мной разговаривать по этому вопросу, сеньор.

— Понимаю. Где они сейчас?

— На первом этаже, в библиотеке. И… они очень недовольны.

«М-да, довольные физиономии не являются характерными особенностями „бордовых“».

— Хорошо. Спасибо, Хорте. Я сам с ними поговорю.

Он в последний раз осмотрел тело графа. По лицу покойного ползала большая зеленая муха, и Фернан отогнал ее.

— Господин Хорте, пусть ваши люди позаботятся о мертвом.

Сейчас у Фернана не было ни одного разумного объяснения, почему убили графа. Ограбление? Глупости. Есть гораздо более простые способы выкопать себе могилу и обратить на себя внимание «василисков». Разве что это был глупец или какой-то залетный парень. Борьба за наследство? Но, насколько знал сеньор де Суоза, у графа не было детей. Что еще? Большая политика? Вполне возможно. Кто-то метил на место сеньора де Туриссано? Он кому-то перешел дорогу? Лишил заслуженного звания или награды? Интересно, что скажут король и маршал армии?

— А что у вас на стене? — Фернан кивнул на кусок красной ткани, закрывающей стену.

— Рисунок, — неожиданно тоненько пискнул следователь. Сеньор де Суоза нахмурился:

— Так покажите его мне, раз уж упомянули!

— Не могу, сеньор. Отцы-дознаватели закрыли его сразу же, как вошли в комнату.

Понятно. Очередной каприз Церкви. А жандарм конечно же не рискнет класть голову на плаху гнева Ордена крови Бриана.

— Я открою, раз вы опасаетесь.

— Но…

— Думаю, Церковь не будет возражать, если один из ее верных сынов заглянет под эту тряпку.

Во всяком случае, сеньор де Суоза очень на это надеялся. Он подошел к стене, сорвал ткань, удивленно хмыкнул и отошел в противоположный конец комнаты, чтобы оценить рисунок. На белой стене четкими красными линиями была нарисована окружность. В ней всего лишь несколькими отдельными и не очень-то ровными штрихами оказалось намалевано нечто напоминающее льва с крыльями и скорпионьим хвостом. Неизвестный художник рисовал даже хуже, чем Вето, но Фернан вполне смог разобрать, что изображено на стене. Мантикора. Тварь, обитающая в пустынных скалах далекого Пешханства.

— М-м-м… Не знал, что сеньор де Туриссано имел склонность к подобного рода рисункам.

— Мы предполагаем, что это нарисовал убийца. Во всяком случае, как говорит слуга, до этой ночи здесь ничего подобного не было.

— Только сумасшедших и фанатиков во всем этом деле мне и не хватало, — зло бросил Фернан, продолжая изучать рисунок. — Рисовали кровью?

— Что? А, нет, сеньор. Это краска.

— То есть после убийства этот человек решил посвятить себя искусству и не нашел ничего лучше, как расписать комнату маршала? Краску он принес с собой? — Последние слова сеньора де Суоза прозвучали явно издевательски.

— Нет, сеньор. Краска была в замке.

— Этот некто был очень хорошо осведомлен о замке. Где лежит краска, где лежит кинжал. Мне остается только предположить, что он бывал здесь раньше.

Фернан сразу же вспомнил слугу. Да, вполне возможно… Он должен знать замок. Почему убил? Быть может, граф задержал ему жалованье или не отпустил на какой-нибудь праздник. Искуситель поймет этих слуг!

— Мы приглядываем за слугой. — Хорте, кажется, читал мысли сеньора де Суоза. — Но это мог быть и кто-то из очень хороших знакомых графа.

— Осталось найти этого знакомого и отправить на плаху, — нехорошо усмехнулся Фернан. — Боюсь, что вам предстоит сложное дело, господин Хорте.

— Так… ваша организация не будет проводить расследование, сеньор? — Господин Хорте явно расстроился, что не может спихнуть эту очень щекотливую ношу на других.

— Боюсь, что нет. Мы будем наблюдать за расследованием, но не более того. Во всяком случае, у меня на этот счет нет никаких распоряжений. Начальство лишь просило оценить обстановку. Всего хорошего, господин Хорте.

Он едва заметно поклонился, подхватил плащ и вышел из комнаты.

«Оценить обстановку»! — Фернан недовольно скривил губы. Он понимал, почему граф де Брагаре направил сюда именно его. Не будь убит маршал кавалерии, прислали бы кого-нибудь помельче, чем капитан. А так де Брагаре пришлось отправлять своего личного помощника туда, где бы справился обычный следователь жандармерии. И, несмотря на это, сеньор де Суоза был несколько зол и обижен на своего начальника. Не дело Фернана ехать за столько лиг от столицы лишь для того, чтобы увидеть покойника.

Он спустился на первый этаж, вновь прошел по просторной замковой галерее. Де Туриссано были отменными охотниками. Во всяком случае, судя по висящим на стенах головам, паре сотен оленей явно не повезло. Сам Фернан не любил охоту. Мотаться с арбалетом или мушкетом по лесу, вылавливая осторожную лань, или бросаться с пикой на кабана сеньор де Суоза считал не очень большим удовольствием. Нет, конечно, он охотился, но, на его взгляд, охота была глупым времяпрепровождением многочисленных миньонов Карлоса III, а Фернан, находясь рядом с большинством этих расфуфыренных павлинов, хотел лишь одного — побыстрее покинуть столь яркое и слащавое общество. Так что хорошей охоте низкорослый «василиск» предпочитал не менее хорошую тренировочную схватку на рапирах.

В поисках библиотеки Фернан не переставал думать о произошедшем убийстве, но в мыслях царил хаос. Убийство столь высокопоставленного человека на первый взгляд выглядело полной бессмыслицей. Да еще и этот рисунок. Явно рисовали специально. Что хотел сказать художник? Что скрывалось под знаком мантикоры? Быть может, это такой странный способ сбить расследование с истинного пути? И отчего это святые отцы-дознаватели так скоренько прикрыли столь живописную картину тряпкой? Вопросов было слишком много, а вот ответов… Ответов у Фернана Руиса пока что не было.

ГЛАВА 2.

Si ante tempus ferram denudavis contra Lamiam, vel sacerdotem vel ignotum, scias eorum primum velocitate, secundum sermone atque Salvatoris donis, tertium confidentia tua te vincere posse.[53]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

Библиотеку графа Фернан нашел в противоположном крыле замка. Трижды он встречал следователей жандармерии, изучающих комнаты на предмет улик. На него косились, но, увидев эмблему «василиска», глупых и несвоевременных вопросов не задавали и препятствий не чинили.

Размерами библиотека не уступала бальному залу средней величины. Помещение неприятно поразило сеньора де Суоза учиненным в нем разгромом. Исходя из того что Фернан видел в других комнатах замка, маршал кавалерии любил книги и относился к ним бережно. Здесь же… Будь граф жив, он бы точно поубивал тех, что сейчас вытаскивали драгоценные фолианты из шкафов и не глядя бросали на пол, где уже высилось несколько горок. Фернан поморщился и презрительно скривил тонкие губы.

В библиотеке находились шестеро. Четверо — отцы-дознаватели одной из низших ступеней, облаченные в грубые шерстяные рясы. Орденцы даже не были «озаренными».[54].

Именно они занимались так называемой сортировкой книг. Работали клирики споро и грубо и на вошедшего Фернана не обратили никакого внимания. Зато святые отцы, сидящие за столом, заметили гостя. Один из них, увидев застывшего в дверях сеньора де Суоза, нахмурился и поманил Фернана пальцем. Тот с досады скрипнул зубами, выругался себе под нос не хуже Вето и направился к поджидающим его церковникам. Если бы Фернан знал, кого он встретит в библиотеке графа, то трижды бы подумал, стоит ли сюда приходить.

Епископ Эскарины, Мигель Алессандро де Лерро, глава Ордена крови Бриана, был вторым человеком в Церкви Таргеры после Его Высокопреосвященства кардинала Хосе Пабло де Стануззи. Вторым по власти, но первым по опасности. С Его Святейшеством старались не связываться, ибо не было в рядах Святой матери Церкви (исключая «гарпий» конечно же) человека более фанатично любящего Спасителя и преследующего врагов его в лице предавшихся Искусителю.

Мигель де Лерро любил Церковь и был любим ею. Жестокий с врагами, он никогда не давал пощады тем, кто встал на пути Веры. Его боялись, и… его уважали. Потому что, несмотря на жестокость, этот человек сделал многое для своей страны. И если уж говорить честно, то жестокость не была для него удовольствием, а являлась необходимостью, инструментом в укреплении власти Церкви и славы Спасителя.

А еще де Лерро, выходец из одного из самых старейших родов Таргеры, был человеком неординарного ума. Выбрав в молодости служение Спасителю, к своим неполным сорока годам епископ успел достичь многого. Очень многого. Поговаривали, что он вполне может получить кардинальскую шапочку и посох Таргеры, ибо Его Высокопреосвященство де Стануззи был слишком стар и ему предрекали скорую встречу со Спасителем, хотя на этот счет Фернан готов был поспорить. По мнению «василиска», Старый Гриф Хосе Пабло де Стануззи при желании переживет всех ныне живущих. Молва уже несколько раз хоронила Его Высокопреосвященство, но тот жил и здравствовал, лишь усмехаясь курсирующим по Эскарине слухам о его скорой смерти, и неизменно приезжал на похороны тех, кто совсем недавно во всеуслышание «хоронил» тщедушного кардинала. Впрочем, сейчас речь была не о желчном старике. Епископ де Лерро, высокий, широкоплечий, черноглазый и смуглый, нравился женщинам и являлся предметом несбыточных желаний многих благородных дам и простолюдинок, которые не переставали недоумевать, почему такой красавец выбрал служение Церкви и загубил свою жизнь. Но к вниманию, оказываемому ему женщинами, де Лерро оставался холоден. И даже «василиски», однажды (конечно же только ради «обычного интереса») решившие сунуть нос совсем не в свою вотчину и попытавшиеся аккуратно перекопать грязное белье епископа, не смогли ничего найти. В том числе и этого самого грязного белья. Безупречно чист. Если не сказать — идеален. Чуть ли не святой. Того и гляди, запишут в соратники к Спасителю. Истинный сын Церкви со всеми вытекающими.

Его Святейшество обладал Даром. В магии Спасителя Мигель Алессандро де Лерро был одним из сильнейших клириков Таргеры, уступая лишь кардиналу.

Фернан, идя к наблюдающему за ним церковнику, превратил лицо в маску спокойствия и полной невозмутимости, хотя в его душе бушевала буря. Все объяснялось тем, что сеньор де Суоза и Его Преосвященство не любили друг друга. Причем не любили крепко. Конечно же ни на людях, ни оставаясь лицом к лицу ни один из них не позволял себе проявить своих истинных чувств. Фернан старался не связываться с Церковью, а епископ старался не злить «василисков» без крайней на то нужды. Оба были слишком умны для того, чтобы показывать зубы и лезть в совершенно ненужную драку. Они старались ограничиваться холодно-вежливыми разговорами.

Правда, несколько раз Фернан и епископ сталкивались лбами на почве интересов Церкви и «василисков», и здесь, как правило, приходилось отступать маркизу. Так как влияние Фернана не шло ни в какое сравнение с весом влияния епископа. Если Церковь чего-то очень хотела, то она этого добивалась.

Незнакомый маркизу клирик оказался одним из так называемых клинков в руках Спасителя — плотный субъект с толстым, добродушным лицом, пухлыми руками, преждевременными залысинами и серыми, словно бы под цвет дорогой рясы, сонными глазами. Смотрел он на капитана без неприязни, даже с каким-то затаенным интересом. Левая рука клирика безостановочно перебирала янтарные четки.

«Вот только „гарпии“ мне здесь для полного счастья и не хватало», — обескураженно подумал Фернан. Пожалуй, можно было сказать, что он был несколько ошеломлен тем, что встретил в замке столь влиятельных лиц Церкви. Если сам епископ Эскарины и один из немногочисленных (слава Спасителю!) «гарпий» вдруг оказались так далеко от столицы, пускай из-за убийства высокопоставленного лица, — это событие. Событие, которое заставляло задуматься, что такие люди делают в столь далеком от сферы их интересов месте? В голове Фернана ударил набат. Ударил и смолк, ибо Его Преосвященство встал со стула и с самой что ни есть благожелательной миной протянул Фернану руку для поцелуя епископского перстня. Сеньор де Суоза с непроницаемым лицом совершил ритуал.

Быть может, со стороны это выглядело очень благообразно — почтительный дворянин приветствует духовное лицо. Быть может, им удалось обмануть наблюдающего за этой сценой «гарпию», но не друг друга.

— Ваше Преосвященство, польщен встречей с вами.

— Рад видеть вас в добром здравии, сын мой. Аббат Жозе, позвольте представить вам истинного сына Святой матери Церкви сеньора Фернана Руиса де Суоза маркиза де Нарриа. Сеньор, позвольте представить вам аббата монастыря Благочестия — Жозе Наярру, епископа[55] «серых» монахов.

Слова об «истинном сыне Святой матери Церкви» в устах епископа прозвучали с явной насмешкой. Де Лерро был осведомлен, как Фернан относится к Ордену крови Бриана. Но де Суоза не обратил на намек Его Преосвященства никакого внимания. Он снял шляпу, склонился в идеальном придворном поклоне, стараясь скрыть весь букет своих истинных чувств.

Сам аббат Жозе Наярра! Епископ «гарпий»! Здесь! Паук впервые на его памяти выбрался из своей дремучей паутины. За последний год маркиз много слышал об этом человеке. В основном плохое и очень плохое. Народная молва превратила вечно сидящего в цитадели «гарпий» церковника в совершенно мифическую фигуру. В интригана, который все обо всех знает, и стоит ему лишь пальцем шевельнуть, и грешника, не чтящего Святую Церковь, тут же ждет жаркое пламя искупления. Столько страшных историй не рассказывали даже о самом Искусителе. Говорили, что в магии Наярра ничуть не уступал епископу Эскарины. Так что, увидев добродушного толстяка вместо угрюмого палача с демоническим лицом, Фернан в который уже раз отметил про себя, что слухи и реальность — совершенно разные вещи. Встреть он такого человека на улице, и ни за что бы не подумал, что перед ним один из влиятельнейших и опаснейших людей Церкви.

Насколько знал Фернан, в последнее время в отношениях между де Лерро и Наяррой пробежала большая черная кошка. «Серый» с каждым днем набирал очки и уже во многих вопросах начинал подминать честолюбивого епископа Эскарины. Говорили, что Наярра мечтает о кардинальской шапке и посохе. Это конечно же совершенно не устраивало ни Его Преосвященство, ни нынешнего кардинала Таргеры — Хосе Пабло де Стануззи. Ни тот, ни другой не хотели передавать Наярре власть над таргерской Церковью. Но, похоже, «серому» было плевать на мнения и епископа и кардинала. Он шел своим путем.

Ловко орудуя страхом и властью, аббату удалось склонить на свою сторону едва ли не половину Церковного совета Таргеры. Похоже, только теперь «бордовые» начали понимать, какую змею (а точнее, дракона) они пригрели на своей груди. Отцы-дознаватели уже отнюдь не так, как раньше, радовались появлению «серых» в этом грешном мире. Конечно же все это дела церковные, стороннему наблюдателю не заметные, к тому же «бордовые» и «гарпии» о своих трениях не распространялись и на людях вели себя так, что ни у кого и мысли не возникало об их очень натянутых отношениях.

На поклон Фернана Жозе Наярра ответил едва заметным, но благосклонным кивком.

— Сеньор, вы видели тело? — Епископ вновь сел на стул и без лишних хождений вокруг да около приступил к делу.

— Да, Ваше Преосвященство.

— Что думаете?

— Это убийство. — Фернан сохранял самое серьезное выражение лица.

Де Лерро поморщился, зато Наярра бросил на «василиска» быстрый одобрительный взгляд. Кажется, «гарпия» оценил тычок, доставшийся его сопернику.

— Сеньор, сейчас не время для шуток. Мы и так знаем, что это убийство. Самоубийцы, прости их Спаситель, не имеют привычки втыкать нож себе в спину. — Голос Его Преосвященства оставался все так же спокоен.

— Это действительно убийство, Ваше Преосвященство, и, насколько я видел, убийство жестокое, быть может заранее спланированное. Граф вряд ли успел оказать сопротивление.

— Сохрани Спаситель его душу, — пробормотал Наярра и вновь занялся своими четками.

— У вас есть предположение о причинах, толкнувших убийцу на столь мерзкий и греховный поступок?

— Нет, Ваше Преосвященство, — совершенно честно ответил Фернан. — Пока никаких предположений у меня нет.

— Расследование будут проводить «василиски»?

Наярра бросил на Фернана быстрый и цепкий взгляд. Словно дремлющая на солнце змея вдруг совершила решительный бросок в сторону того, кто посмел нарушить ее покой.

— Пока у меня таких сведений нет. Этим делом занимается жандармерия. Я всего лишь прислан как наблюдатель.

Епископ скривился, словно ему предложили исповедовать самого Искусителя, но промолчал. Фернан вполне понимал де Лерро. Вряд ли жандармерия сможет найти хоть что-то.

— Сын мой, надеюсь, вы понимаете, насколько тяжела сложившаяся ситуация?

Фернан это знал безо всяких напоминаний, его больше заботил вопрос, какой интерес у Церкви во всех этих делах?

— Могу пообещать, Ваше Преосвященство, что мы сделаем все возможное и невозможное для того, чтобы в кратчайшие сроки найти убийцу графа.

— Все в руках Спасителя, — пробормотал епископ. — Не буду вас больше задерживать. Раз вы не можете пролить свет на это дело…

Он не закончил, явно намекая на то, что и до этого момента знал, что Фернан ни на что не способен и зря занимает должность капитана «василисков». Епископ отвернулся, показывая, что разговор окончен, и вновь занялся грудой бумаг, лежащих у него на столе, но Фернан и не думал уходить. Теперь настала его очередь задавать вопросы.

— Ваше Преосвященство…

Де Лерро обернулся и приподнял брови. Похоже, он очень удивился, что маркиз все еще находится здесь.

— Да?

— Будет ли мне позволено спросить вас?..

— Спросить? Ну попробуйте. — В голосе епископа Эскарины явно слышалась издевка.

— Ваше Преосвященство, — Фернан старался подобрать приличествующие случаю слова, — я был несколько удивлен, увидев вас и уважаемого епископа Наярру так далеко от Эскарины. Какой интерес у Святой Церкви в этом мирском деле?

— Убили одного из верных сыновей Церкви, сын мой! — вместо де Лерро заговорил «серый». — Мы не могли не прийти.

Фернан молчал, но его молчание говорило куда больше всяких слов. По всему виду невысокого «василиска» даже ослу стало бы понятно, что сеньор де Суоза не верит тому, что из-за смерти графа двое отнюдь не самых последних в церковной иерархии клириков вдруг взяли да и приехали в Арреду лишь для того, чтобы разобраться, кто пронзил кинжалом графа де Туриссано. Фернан быстрее поверит в доброту душегуба, чем в то, что сказал ему Наярра.

— Полноте, брат, — вздохнул де Лерро, когда молчание уж очень затянулось. — Думаю, ведомство сеньора де Суоза должно знать, почему Церковь обратила столь пристальное внимание на смерть маршала Таргеры. Да, нас страшит и печалит немыслимая утрата такого славного и храброго человека. Да, сеньор, Святая матерь Церковь и кардинал очень обеспокоены случившимся, ибо неизвестно, к каким последствиям приведет смерть графа. Не мне вам говорить, что стервятники есть везде — и теперь за этот пост развернется борьба нескольких влиятельных родов. Его Высокопреосвященство заинтересован в том, чтобы последствия сегодняшней трагедии прошли как можно более гладко для всех. Церковь заботится о своих детях. Но есть еще одна причина нашего здесь присутствия. Граф де Туриссано хранил у себя запрещенные книги.

— Вот как? — Это откровение ошеломило Фернана.

Дело начинало пахнуть гнильцой и ладаном. Если епископ говорит правду, то выходит, что маршал не был таким уж верным сыном Святой матери Церкви, как о нем только что распространялся Наярра. Хранить запрещенные книги очень рискованно и глупо. От старого фолианта, на страницах которого кто-то нечаянно упомянул Искусителя, до великолепного костерка и усердно подбрасывающих в огонь хворост отцов-дознавателей было всего два очень маленьких и коротеньких шажка. Впрочем, де Туриссано в ближайшее время вряд ли грозило попасть в застенки Ордена крови Бриана. Маршал был на коне, маршал был нужен стране и королю, а это удерживало церковников от поспешных действий. Хранить парочку запрещенных книг для графа было не так уж и опасно. Пока. А вот найди «бордовые» такие книжки у кого-нибудь помельче и понезначительнее, и такому «букинисту» не избежать множества неприятных вопросов в церковных подземельях.

— Вот как? — вновь повторил Фернан. — Откуда у Вашего Преосвященства столь… м-м-м важные сведения?

— У Церкви множество верных детей, сеньор, — холодно бросил Наярра.

«У Святой матери Церкви полно шпионов, которым вы платите полновесным золотом», — мысленно парировал Фернан.

— Вы нашли эти… книги?

— Да. Их некоторую часть. — Епископ кивнул на два небольших фолианта, особняком лежащих на столе. — Мы не хотели бы губить репутацию столь славного, но, увы, заблуждавшегося сына. Так что было принято решение изъять эти мерзкие книги, пока их не нашел кто-то другой.

— Очень мудрое решение, Ваше Преосвященство.

На самом деле мудрое. Мертвый великий герой гораздо лучше мертвого героя-еретика. Символ, который обязательно сделают из погибшего графа, еще может послужить своей стране. А вот отступник — вряд ли.

— Надеюсь, я ответил на ваши вопросы, сын мой?

— Не совсем.

Наярра хмыкнул, епископ потемнел лицом.

— Что еще? — В голосе главы Ордена крови Бриана послышались первые нотки раздражения.

— Ваше Преосвященство, в комнате, где лежал убитый, был рисунок…

— И?..

— Почему вы приказали спрятать его?

— Я ничего не приказывал. — Епископ бросил недовольный взгляд на аббата Наярру. Тот, казалось, этого не заметил. — Его Святейшество руководствовался лишь своими соображениями.

— Я руководствовался интересами Церкви и ее детей, Ваше Преосвященство. — Наярра едва ли не цедил слова. — Завтра об убийстве будет говорить вся Эскарина… если уже не говорит. Недостает еще, чтобы просочились слухи о нелепом рисунке. Даже боюсь предположить, что молва сможет раздуть из такой вот ерунды…

— Боюсь, Ваше Святейшество, в столице все равно узнают о нарисованном на стене знаке мантикоры. Жандармы тоже люди. Один из них вполне может проговориться.

— Нет, чадо. — Сонный взгляд аббата Наярры стал неожиданно цепким и острым. Теперь «серый» уже не казался Фернану добродушным толстяком. — Я лично поговорю с каждым из этих людей.

Сеньор де Суоза задумчиво кивнул. Теперь он не сомневался, что больше никто не будет упоминать про странный рисунок, обнаруженный в комнате маршала. После разговора с «гарпией» свидетели напрочь забудут о том, что они видели в замке, ибо никто не захочет оказаться из-за своего болтливого языка в застенках монастыря Благочестия.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, Ваше Святейшество. И все же непонятно, что это за рисунок и для чего его нарисовали?

— У вас на этот счет нет никаких соображений, капитан?

— Увы, — развел де Суоза руками. — Ваше Преосвященство, Ваше Святейшество, спасибо за потраченное на меня время.

Он поклонился. Де Лерро холодно отвернулся, Наярра кивнул.

Фернан покинул библиотеку. Разговор с клириками еще сильнее запутал дело. Даже тот факт, что граф де Туриссано якобы хранил запрещенные книги, не оправдывал присутствия в Арреде глав двух могущественных орденов. С таким несложным делом могли справиться люди и помельче епископов. Фернан понимал, что клирики многое недоговаривают и знают гораздо больше. Но тут уж ничего не поделаешь, Церковь очень неохотно расстается со своими секретами. Впрочем, к Искусителю церковников и их секреты! Фернан выполнил свою задачу, узнал все, что от него требовали, а с остальным пусть разбирается его непосредственный начальник — граф де Брагаре.

Покинув библиотеку, маркиз де Нарриа заглянул в оружейную комнату. Зальчик оказался небольшим, но оружия здесь было предостаточно. На взгляд сеньора де Суоза, с помощью этого арсенала можно было вооружить небольшую армию. Фернан прошел мимо тяжелых доспехов прошлых веков, рыцарских мечей, палиц, секир, двуручных топоров и прочего оружия, заслужившего в боях неотъемлемое право находиться на почетных местах в оружейной комнате. Остановился возле висящих на стене алебард, шеф, годендаг, протазанов, гизарм и рансек.[56] Провел рукой по черному древку укороченной рансеки, подошел к противоположной стене и замер, с восхищением рассматривая шпаги, полушпаги, рапиры, чивоны, палаши и эстокады. Оружие было превосходным. Каждый клинок оказался выкован из пешханской стали. Как бы Церковь ни ругала восточных язычников, нельзя было не признать одно — оружие пешханцы делали великолепное. Правда, стоила одна такая шпага как три-четыре породистые лошади. Сеньор де Туриссано знал, на что потратить деньги. Шпага самого Фернана обошлась в сумму, о которой де Суоза предпочитал не вспоминать. Впрочем, о покупке оружия он еще ни разу не пожалел. Клинок был великолепен.

Фернан не удержался, снял со стены одну из рапир, подержал в руках, сделал выпад в воображаемого противника и с сожалением вернул клинок на место. Рядом со шпагами находились кинжалы и даги. Фернан скучающе поглядел на оружие. Застыл. Удивленно хмыкнул и поспешно выскочил в коридор.

— Эй! — окликнул он одного из жандармов.

— Да, сеньор?

— Найди мне господина Хорте. Пусть придет в оружейную комнату и захватит с собой слугу покойного.

Жандарм отправился исполнять поручение, а Фернан вернулся в оружейную и, потирая подбородок, стал внимательно изучать стену с оружием. За этим занятием его и застал Хорте.

— Сеньор? — Господин Хорте топтался в дверях. За его спиной маячили два следователя и испуганный слуга.

— А, господин Хорте. Входите, не стойте на пороге, — очнулся от раздумий Фернан. — Вы видели это? — Де Суоза кивнул на стену.

— Вы об отсутствующем оружии?

— Да. — «Василиск» поманил слугу пальцем: — Подойди-ка сюда, любезнейший. Вчера здесь было оружие?

— Нет, сеньор.

— Да? И куда же оно делось?

— Граф его продал. Еще два месяца назад.

Фернан нахмурился. Де Туриссано был известным коллекционером дорогих клинков… и вот так продать…

— С чего это маршалу распродавать коллекцию? — пробормотал «василиск». — Маршал нуждался в деньгах?

Слуга помялся и неуверенно посмотрел на маркиза. Затем все же решился:

— Немного, сеньор.

А вот это уже интересно. Следовало обязательно проверить, что там с финансами де Туриссано. Если коллекционер начинает распродавать свое любимое детище, то его дела могли быть действительно тяжелыми. Уж не вляпался ли покойный маршал в какую-нибудь пренеприятнейшую историю с долгами? Это вполне могло стать мотивом для убийства.

— Так-так… — Низкорослому Фернану приходилось задирать голову, чтобы смотреть в глаза слуги. — Значит немного…

По его прикидкам, это «немного» выливалось в приличную сумму. Конечно, де Суоза не знал, какое оружие было продано, так что точную цену он мог только предполагать, но даже самые скромные подсчеты говорили о сказочной сумме.

— Кому он продал клинки?

— Пять герцогу Лосскому…

«Василиск» задумчиво кивнул. Что-то в этом роде он и предполагал. Двоюродный брат короля тоже коллекционировал дорогое оружие.

— И один маркизу де Армунгу.

— Королевскому шуту? — удивился Фернан.

— Да, сеньор.

— Хорошо, — хмыкнул «василиск», делая себе пометку поговорить при случае с шутом о столь странной для него покупке. — А последний?

— Сеньор?

— Кому граф продал последний клинок?

— Последний клинок? Вы что-то путаете, сеньор. Больше граф ничего не продавал, я бы знал.

Фернан нахмурился, быстро пересчитал пустые скобы, служащие для удержания оружия. Выходило восемь. Пять герцогу, один шуту. Итого шесть. Один у графа в спине. Итого семь. Где восьмой?

— Хорте?

— Вижу, сеньор. — Старший следователь был сообразительным малым.

— Ты помнишь, что продал герцог?

Слуга наморщил лоб, крякнул. Фернан терпеливо ждал.

— Герцог Лосский взял три кинжала, полушпагу и мечелом. Маркиз… маркиз купил дагу с головой змеи на рукоятке. Да, сеньор. Именно дагу.

— Хорошо. И еще здесь отсутствует кинжал, который теперь в спине твоего господина. А ну-ка напряги память, любезнейший, и скажи мне, какого оружия здесь нет.

Слуга нахмурился, прошелся вдоль стены, касаясь то одного, то другого клинка.

— Сеньор, думаете, это зацепка? — осторожно поинтересовался Хорте.

— Вполне возможно, господин Хорте. Даже очень возможно.

Кажется, появилось хоть что-то. Если пропал клинок, то это и зацепка, и мотив, и шанс найти убийцу.

— Вспомнил! — Слуга довольно заулыбался. — Нет кривого пешханского кинжала с рукояткой из слоновой кости.

— Ты уверен?

— Да. Этот клинок был заметным. На рукояти буква «Т». Граф бы его ни за что не продал, хотя герцог очень просил.

— Молодец! Вот тебе за труды. — Фернан на радостях бросил отличившемуся сержанту ригес.[57].

Слуга рассыпался в благодарностях, Фернан, не слушая его, повернулся к жандарму:

— Господин Хорте, надеюсь, не мне вам говорить, в каком направлении следует работать жандармерии?

— Мы немедленно начнем поиск кинжала.

— Отлично, — удовлетворенно кивнул Фернан и, попрощавшись со следователем, покинул оружейную комнату.

Епископа Жозе Наярру Фернан встретил уже возле самого выхода из охотничьего замка. «Серый» стоял у большой картины, заключенной в мощную и, на вкус Фернана, излишне вычурную позолоченную раму. Заслышав шаги сеньора де Суоза, аббат обернулся.

— А, чадо, — протянул клирик. — Я думал, вы уже ушли. Что скажете?

Фернан посмотрел на картину. Серое угрюмое море катило огромные валы волн прямо к высокому береговому утесу. Художник был мастером. «Василиск» почти ощущал дуновение крепкого соленого ветра, чувствовал запах соли и слышал рев беснующихся волн, что в бессильной белопенной злобе бились о прибрежный утес, на котором находились двое. Злой ветер трепал их одежды и длинные волосы. Лиц Фернан не видел, изображенные художником мужчины стояли спиной к зрителю. Двое смотрели на море и… дальше. Куда-то за скрытый свинцовыми тучами горизонт. Картина была потрясающей, талантливой, глубокой. Казалось, что еще несколько мгновений — и изображение оживет.

— У меня нет слов, — наконец сказал Фернан. — Это…

— Это работа Федерико Лонереддо, жившего в Ирении больше трехсот лет назад. Гениальный художник, сам Спаситель вложил в руки этого иренийца кисть. Вы слышали о нем?

— Нет, Ваше Святейшество. — Фернан не очень-то интересовался живописью.

— Неудивительно. Он умер, так и не успев стать знаменитым. Чума Искусителя в те годы забирала много людей, и лишь Церковь магией Спасителя смогла остановить мор. До наших дней дошло лишь шесть картин Лонереддо. Все, кроме этой, в Ирении, во дворце у Папы.

— Я не знал, что вы любитель живописи.

— Немного, сын мой. — Наярра добродушно улыбнулся. — Я не так страшен, как говорят обо мне многие заблудшие овцы.

Фернан промолчал.

— Не знаю, как к де Туриссано попала эта картина… — между тем продолжил «серый». — Она называется «Два брата». Спаситель и Искуситель перед своим легендарным путешествием через море, сын мой. Они еще вместе, еще дружны, оба хотят спасти человечество и подарить ему магию. Нет еще ни ссоры, ни Кровавой ночи, ни дороги через пешханскую пустыню, ни смерти на горе Искупления. Перед нами самое начало их пути.

Фернан слушал неспешный рассказ аббата Наярры и смотрел на картину. В эти минуты легенда стала для него явью, и Фернану стоило больших трудов вернуться назад, в реальный мир.

— Ваше Святейшество, — произнес капитан, — старший следователь… Он сказал, что никто из отцов-дознавателей не смог почувствовать, как произошло это убийство.

— В этом нет ничего удивительного, сын мой. Только Спаситель всемогущ. Бывают случаи, когда дети его бессильны.

«Случаи, быть может, и бывают, — решил про себя Фернан. — Но крайне редко, если не сказать, что почти никогда. Ой не просто так святые отцы себя ведут, словно воды в рот набрали!».

— Отчего вы нахмурились, сеньор?

— Думаю, что может означать эта нарисованная на стене мантикора, Ваше Святейшество, — соврал Фернан.

— Право, не знаю. Трактовок может быть много. Например, в Святой книге есть упоминание об этом звере. Спаситель шел через каменистую пустыню Пешханства, а его преследовали мерзкие слуги Искусителя. И вот когда они уже готовы были пролить святую кровь Спасителя, с неба на них упала мантикора и растерзала. Мантикора — это возмездие, она несет свет истинным детям Церкви и борется с теми, кто задерживает Спасителя в его победном шествии.

Фернан внимательно выслушал, вежливо распрощался с Наяррой и покинул замок, оставив «серого» и дальше любоваться картиной Лонереддо.

Вето сидел возле лошадей и левой рукой подбрасывал в воздух наваху. Раскладной нож делал два оборота, тускло блестел в лучах заходящего солнца и падал на раскрытую ладонь лишь для того, чтобы спустя мгновение вновь взмыть к небу. На наваху Вето не смотрел. В правой руке он держал невесть как добытое и уже наполовину обгрызенное красное яблоко.

— Сеньор… — Заметив Фернана, прохиндей перестал жонглировать ножом, ловко поймал, закрыл и едва уловимым движением спрятал под одежду.

— Поехали. Путь до Эскарины неблизкий.

Они покинули Арреду и следующие минут двадцать проехали молча. Фернан думал, Вето доел яблоко, запустил огрызок в придорожную канаву и достал из кармана второе. Когда и с этим было покончено, слуга решился нарушить молчание:

— Сеньор…

— Да?

— Не могли бы вы мне выдать этудо на новые сапоги?

Фернан прищурился и бросил быстрый взгляд на Вето.

— Не слишком ли дорого для сапог? Или они из кожи водяного ящера?

— Нет, сеньор. Обычные сапоги.

— Лучше я устрою тебе хорошую порку, когда мы вернемся в столицу, лентяй, — проворчал для проформы Фернан.

«Василиск» знал, что слуга редко вот так нагло осмеливался просить денег. А раз просит, значит, знает, что он обязательно их получит.

— Почему я должен давать тебе этудо? — спустя минуту соизволил спросить Фернан.

— Эх, сеньор, — вздохнул Вето. — Пока вы были в замке, я все ходил, бродил. Смотрел, слушал. Ну вот и подумал: а вдруг хозяин будет настолько добр, что даст мне денег на новые сапоги?

— Ну и что ты «находил», негодяй? — хмыкнул Фернан.

— Следов много, — вздохнул Вето. — Валаи! Возле замка как будто целый полк маршировал! Да и с утра там порядком натоптали. Очень, очень сложно хоть что-то понять — он притворно вздохнул, явно набивая себе цену.

— Ну раз ничего нельзя понять, значит, обойдешься без сапог.

— Правда, — поспешно затараторил Вето, — я могу точно сказать, что ночью в замок приезжала карета.

— Эта информация не стоит этудо. Она не стоит даже медяка, мой дражайший проныра. Если бы ты мне сказал, кто приезжал в этой карете или хотя бы что за герб был изображен на ее дверях, то, быть может, я и подумал бы…

— Это еще не все, сеньор. — Вето состроил хитрую рожу. — Я кое-что услышал.

— Правда? — без всякого интереса спросил Фернан.

— Истинно так! Я как раз обходил замок и услышал один разговор…

— Да? И кто разговаривал?

— «Бордовые», сеньор.

— Продолжай.

— Так вот, — затараторил Вето, явно приободренный проснувшимся интересом хозяина. — Там у них окно было настежь распахнуто, а я как раз под ним и оказался.

— Разумеется, случайно, — хмыкнул Фернан.

— Конечно, сеньор!

— И о чем же говорили эти достойные служители Церкви?

Вето явно повезло оказаться под открытым окном библиотеки и услышать беседу двух епископов.

— Они много говорили.

— И о чем же?

— Очень много говорили, — продолжил Вето, словно не слыша повторного вопроса хозяина. — Как я понял, они искали какие-то бумаги.

— Знаю. Запрещенные Церковью книги, — разочарованно произнес Фернан. — Твоя информация не стоит и подошвы от сапог свинопаса.

— Нет, сеньор. Они искали не книги, они искали какие-то бумаги…

— Книги, бумаги? Какая разница, что хранилось в библиотеке де Туриссано?

— Есть разница. Отцы-дознаватели чуть ли не кипели.

— Ты уверен? Ничего не перепутал? — нахмурился де Суоза.

— Уверен, хозяин. Я стоял… лежал прямо под окном и все прекрасно слышал. Они искали бумаги. А один, тот, который с таким мерзким хриплым голосом…

— Де Лерро… — машинально сказал Фернан.

— Так вот, он сказал, что устои Церкви зависят от того, найдут они эти бумаги или нет. А еще этот де Лерро обвинил другого, что это из-за его некомп… некомпи… тентности. Вот так прямо и сказал.

— Продолжай.

— Это все, сеньор. Потом они лишь шипели друг на друга.

— Они не говорили, каким образом документы попали к графу и что в них было?

— Нет.

— Хорошо. Завтра можешь купить себе сапоги.

— Спасибо, сеньор!

Что же это за бумаги, раз от них зависит будущее Церкви? Что это за документы, если ради них епископы торопятся в провинцию? Уж явно не пара еретических книжек из библиотеки мертвого маршала.

Путь до Эскарины занял почти всю ночь. В столицу Таргеры они въехали, когда до рассвета оставалось не больше двух часов. Город, раскинувшийся по берегам огромной подковообразной бухты, спал. Большую часть пути Фернан и Вето преодолели по совершенно пустым, сонным, измученным летней жарой, освещенным масляными фонарями улицам. Трижды они встречали патрули городской стражи, что разъезжали на лошадях. К дворянину и его слуге стражники не проявили никакого интереса. Мало ли откуда едет благородный господин? Он не вор и не преступник, чтобы отвечать на их вопросы. Лишь лейтенант одного из патрулей вежливо поздоровался с припозднившимся сеньором. Фернан в ответ коснулся шляпы.

Вето, ехавший позади Фернана, время от времени бормотал «валаи» и отчаянно зевал. Они ехали по центральным улицам Эскарины, застроенным особняками знати, к дому Фернана, который располагался на набережной Панты — реки, впадающей в Сарейское море. Сеньор де Суоза часто ездил по этой дороге, и лошадь, уже выучившая маршрут, совершенно не нуждалась в понуканиях своего хозяина. Она, как видно, мечтала поскорее оказаться в конюшне, где с нее снимут тяжелое седло и накормят чем-нибудь вкусным.

За прошедший день Фернан устал не меньше своей животины. Долгая дорога давала о себе знать. А еще сеньор де Суоза был голоден и жутко зол на идиота, убившего графа. Всю обратную дорогу «василиск» думал о произошедшем убийстве, но в итоге у него родилась всего лишь одна разумная мысль.

Он не будет лезть в дела Церкви, отцов-дознавателей и «гарпий». Покойный каким-то образом оказался замешан в церковные дрязги, и в этом не возникало никаких сомнений. А от подобного за лигу несло неприятностями, и вполне понятно, что де Суоза совершенно не хотел ввязываться в такие дела.

До дома капитана «василисков» оставалось всего ничего. Сонные белостенные особняки с красными черепичными крышами и высокой оградой тянулись слева и справа. Затем шли обычные дома горожан. Маркиз предпочитал жить на набережной, в менее престижном, но куда более приятном районе.

Они свернули на узкую и короткую улочку Святого Шеро, упиравшуюся в набережную реки, возле которой находился дом Фернана. Улочка была так же тиха и пуста. Лишь бесчисленные ночные мотыльки танцевали вокруг стеклянных колпаков фонарей стремительную ральеду.

Всадники уже почти добрались до дома, когда дорогу им перегородили четверо пеших. Фернан, не ожидавший ничего подобного, натянул поводья. В голове с быстротой молнии мелькнула мысль о грабителях. Мелькнула и тут же пропала. Если это и грабители, то излишне наглые. Они не могут не знать, что здесь не городские трущобы, а чуть ли не центр столицы, где полно стражников. К тому же и одежда, и то спокойствие, с которым они стояли, говорили о многом. Сеньора де Суоза смущало очень странное для всякого уважающего себя грабителя обстоятельство — оружие незнакомцы держали в ножнах.

Ближе всего к маркизу находились двое. Один был настоящим великаном, Фернан вряд ли достал бы ему до середины груди. Небритая простоватая рожа, шляпа горшком, рапира. Второй, в отличие от своего товарища, облаченного в обычное платье горожанина, явно был дворянином. Одет парень неброско и не слишком уж богато, но аккуратно.

Именно этот высокий, поджарый субъект, по мнению Фернана, был самым опасным из всей четверки. Он стоял как раз у фонаря, и «василиск» смог изучить благородное лицо. Черные глаза, нос с горбинкой, густые брови и вежливая усмешка на тонких губах. Бороду незнакомец не носил, лишь черные, едва подкрученные усы.

Третий человек застыл у стены в тени, и как он выглядит, Фернан рассмотреть не мог — ему был виден лишь неподвижный силуэт. Четвертый, стоявший дальше всех, на мгновение привлек внимание «василиска». Но всего лишь на мгновение. Этот человечек оказался пожилым и очень сутулым. Из оружия — кинжал. Такие было разрешено носить горожанам. Судя по всему, этот представлял наименьшую опасность.

За спиной у Фернана тихо щелкнула наваха, раскрываемая Вето.

— Валаи, сеньор! — тихо проговорил слуга. — Плохо дело.

Обычно плаксивый голос Вето сейчас был необычайно серьезен. Фернан позволил себе неспешный и ленивый взгляд через плечо. Еще двое. Банальная ловушка. Капитан «василисков» вновь перевел взгляд на тех, кто закрывал ему путь.

— Чудесная ночь, сеньор де Суоза, — неожиданно сказал дворянин.

— Не имею чести, — холодно процедил Фернан.

— Да не очень-то и большая честь, сеньор, — усмехнулся незнакомец. — Мое имя не так уж высоко по сравнению с именем маркизов де Нарриа. Позвольте мне остаться неизвестным.

— Воля ваша, сеньор. — Спокойствие Фернана было напускным. Сейчас «василиск» походил на натянутую арбалетную тетиву. — Да, ночь действительно чудесна, здесь я с вами совершенно согласен. А теперь, когда с любезностями покончено, позвольте откланяться. Я тороплюсь.

Он тронул лошадь каблуками сапог.

— Минуту, сеньор. — Дворянин и не думал уходить с дороги.

— В чем дело? — нахмурился Фернан.

— Мне поручили передать вам послание.

Едва заметное движение бровями.

— У вас ведь есть имение в Нарриа?

— Это допрос? — холодно бросил Фернан, положив руку на шпагу.

— Простите. Я забыл о вежливых манерах. — Едва заметный поклон, все та же ироничная полуулыбка. — Меня просили передать, чтобы вы на время оставили столицу и отправились в провинцию. Ночной воздух Эскарины иногда опасен для здоровья.

А вот теперь Фернан успокоился. Этих людей послали не его личные враги и не враги рода, затаившие кровную месть. Кто-то другой, со стороны, не знающий род де Суоза и лично Фернана. Иначе бы этот некто знал, что таким образом Фернана не напугать. Скорее всего, наоборот — подобные угрозы превращали невысокого блондина в упрямого, свирепого иренийского пса.

— Это угроза?

— Что вы! — Дворянин явно издевался. — Конечно же нет!

— И кто же попросил вас передать мне подобное предупреждение?

— Предупреждение? Вы меня не так поняли…

— Я вас понял так, как мне было угодно! — отрезал Фернан. Он был уверен, что живыми их вряд ли отпустят и после разговоров дело дойдет до клинков. Для предупреждений не посылают столь хорошо обученных людей. — Если вашему хозяину угодно поговорить, он знает, где меня найти. С его псами я бесед вести не намерен! С дороги, любезнейший, или моя лошадь станцует на ваших костях ральеду!

Это было намеренное оскорбление.

— Клянусь Искусителем, вы выслушаете меня до конца, сеньор невежа! — Лицо дворянина оставалось спокойным, лишь голос стал выше.

Великан, стоявший рядом с собеседником маркиза, обнажил клинок. Те, что находились позади Вето, поступили точно так же.

— Иначе… — между тем продолжил незнакомец.

Фернан слушать не стал. Он вполне мог догадаться, что последует за этим «иначе», и что есть силы всадил шпоры в лошадиные бока. Еще была возможность прорваться и избежать схватки, в которой у них с Вето против шестерых было очень немного шансов. А дальше все произошло за несколько ударов сердца. Не ожидавшая ничего подобного лошадь прыгнула вперед, и преграждавшие дорогу едва успели отскочить в стороны.

Из полумрака выскочил третий. Совна,[58] зажатая в его руках, описала полукруг и ударила лошадь по ногам. Фернан успел выскочить из седла, прежде чем визжащее от боли животное рухнуло на мостовую.

Во время приземления сеньор де Суоза сильно приложился о землю левым боком. Не обращая внимания на разливающуюся по ребрам боль, вскочил, сорвал с себя плащ. Изящная серебряная застежка, упав на камни, жалобно звякнула. Фернан был зол — и прежде всего на себя. Он должен был предположить, что кто-то мог быть вооружен чем-то более грозным, чем шпаги и рапиры. За глупость пришлось расплачиваться лошадью. Несчастное животное с перерубленными ногами визжало на одной нескончаемой ноте и билось на камнях мостовой. Вооруженный совной воин подскочил к лошади и двумя отточенными ударами прекратил ее мучения.

— Хоть на том спасибо, — пробормотал Фернан, обнажая шпагу. В левую руку он взял дагу, все это время находившуюся в заспинных ножнах, под плащом. — Эта лошадь была мне дорога!

— И она погибла по вашей глупости! — Дворянин, стоявший шагах в пятнадцати от Фернана, тоже извлек оружие.

В воздухе сверкнула брошенная наваха, и человек, вооруженный совной, упал на колени. Нож торчал у него под лопаткой. Вето извлек из ножен чивону[59] и, спрыгнув с лошади, принялся поджидать, когда к нему подойдут те двое, что ранее перекрывали дорогу к отступлению. Слуга мастерски выбрал позицию, встав у стены и спрятавшись за животным, тем самым защитив себе спину и левый бок, и Фернан пока был за него спокоен. Нужно было позаботиться о себе.

Громила, дворянин и горожанин с кинжалом. Трое против одного. Хотя нет. Двое. Горожанину, как видно, совершенно не улыбалось выходить с зубочисткой против шпаги, поэтому он отступил в глубь улицы еще шагов на пятнадцать.

«Ну и Искуситель с ним!» — облегченно подумал Фернан.

— Этот недомерок мой! — Громила с рапирой наперевес бросился к де Суоза, опередив неспешно подходящего дворянина.

Здоровяк отсалютовал клинком, и в этот момент Фернан нанес быстрый укол. Он не собирался соблюдать приличия. Это был бой, а не дуэль, и отвечать на салют противника — значило упустить прекрасный шанс отправить врага на встречу с Искусителем. Маркиз де Нарриа никогда подобных шансов не упускал и был сторонником одного удара и короткого боя. Он не понимал, для чего некоторые играют со своими врагами словно кошки с мышью и тратят силы, рискуя получить рану, когда бой можно закончить, нанеся всего лишь один быстрый укол.

Руку пришлось вытянуть что есть силы — роста парень был отменного. Шпага пробила шею так и не окончившего салют громилы. Фернан быстро отскочил в сторону и повернулся к дворянину, краем глаза отмечая, что поверженный противник выронил рапиру и, схватившись за рану двумя руками, оседает на землю.

«Нашел когда играть в благородные игры!» — презрительно подумал Фернан.

— Это тебе за недомерка.

— Хороший удар, сеньор! — Дворянин уже держал в левой руке кинжал.

Фернан не ответил. За его спиной раздавался звон оружия и ругательства. Кажется, Вето пока вполне успешно сдерживал натиск врагов.

— И шпага отличная и несколько… оригинальная.

Дворянин стал в безупречную стойку и, вытянув правую руку, развернул ладонь так, чтобы острие его клинка смотрело Фернану прямо в лицо.

Фернан опять не ответил. Если этому господину не нравится, что у его шпаги волнистый клинок,[60] — это его проблемы. Сидел бы дома и не лез в разговоры. Де Суоза церемониться с противником не собирался.

Несколько секунд кончики их шпаг едва касались друг друга. Никто не решался начать атаку. Наконец дворянин попытался отбить клинок «василиска» вверх и вбок и нанести укол. Фернан отшагнул назад, оказался вне досягаемости укола и парировал оружие дагой. Настала очередь «василиска» опробовать защиту дворянина. Все еще блокируя дагой шпагу противника, капитан нанес укол. Дворянин не двинулся с места, отбил кинжалом шпагу Фернана, отразив укол «наружу», и что есть сил пихнул Фернана ногой в живот. Нечто подобное де Суоза и ожидал, а потому проворно отскочил назад. Во время этого прыжка дворянин, не мешкая, нанес сильнейший рубящий удар Фернану в голову. Удар был «тяжелым», и де Суоза вновь пришлось отступить, используя для отражения падающего клинка скрещенные над головой шпагу и дагу.

Поймал, провернулся, опуская руки с оружием, и резко отмахнулся шпагой, разрывая дистанцию.

— Хорошо фехтуете, сеньор.

— И вы, сеньор. Продолжим?

Дворянин был хорош. Действительно хорош! На любой выпад Фернана он отвечал великолепной защитой и сразу же, не мешкая, переходил в стремительную атаку. Фернан полностью отдался фехтованию, на все остальное просто не хватало времени. Он не знал, из какой берлоги выполз этот парень, но его обучал мастер. Противники смотрели друг другу в глаза, и лишь их тяжелое дыхание и отчаянный звон оружия говорили о том, что сошлись они не на жизнь, а на смерть. Атака, защита, ударить в голову, закрыться, подставить дагу под несущийся в живот клинок, вытянуть руку, до боли выкрутив запястье, чтобы нанести укол в горло и тут же превратить его в финт и ударить в грудь с одновременным уколом дагой в плечо. И вновь неудача!

Ответная атака дворянина была стремительной. Он кинжалом отвел клинок Фернана вниз, и, прежде чем «василиск» успел поднять дагу, шпага противника сверкнула, прорываясь через мизерную брешь. Враг отскочил в сторону. Поначалу Фернан подумал, что его не задели, но спустя секунду почувствовал, что левую половину лица жжет огнем. Провел по щеке и с удивлением отметил, что перчатка потемнела от крови.

— Цените мое благородство, сеньор. — Дворянин, как и Фернан, тяжело дышал. — Я оставил ваш глаз целым! Как вам моя роспись? Думаю, для полного совершенства следует оставить точно такую же на вашей правой щеке. Этим мы сейчас и займемся!

— Хватит пустых разговоров, сеньор Никто! — прорычал Фернан.

Опять мелькание и звон клинков. На этот раз де Суоза успел увидеть удар, нацеленный ему в правую щеку, отразил шпагу дагой и быстро уколол дворянина в живот. Казалось, что в этом человеке сидит сам Искуситель. Враг шагнул вправо, заблокировал клинок кинжалом и сильно ударил своей шпагой Фернана по левому плечу. Де Суоза пришлось «войти» в противника и одновременно нажать на скрытую кнопку, находящуюся на рукояти даги. Сработала пружина, дага щелкнула, и ее лезвие раскрылось на три части. Именно на этот «трезубец» Фернан и поймал падающий клинок. Со всей поспешностью, дабы избежать тычка кинжалом, нанес горизонтальный удар шпагой поперек живота. Дворянин находился слишком близко, чтобы поставить блок, да и шпага его потеряла всякую подвижность из-за даги-ловушки. Сеньору Никто не оставалось ничего другого, как отскочить назад и, чтобы освободить клинок, поднять и развести руки в стороны. Кончик шпаги Фернана лишь распорол камзол противника.

Как только дворянин приземлился и застыл в высокой стойке, больше приличествующей опытному тореадору, чем фехтовальщику, Фернан, воспользовавшись своим невысоким ростом, нырнул вниз и, превратившись в струну, нанес шпагой свой коронный укол. Если бы капитана «василисков» увидел его первый учитель фехтования, он бы как истинный ирениец восхищенно цокнул языком и воскликнул: «Bravo, mio chico! Perfectum ferite di prima! Perfectum!».[61] Старый мастер редко хвалил своих учеников, но этот удар действительно был совершенным. Быстрым. Опасным. Снизу вверх. И из того положения, в котором сейчас находился сеньор Никто, практически неотразимым. Шпага Фернана с быстротой молнии метнулась вперед и на два пальца вошла противнику в правую половину груди. Сеньор Никто вскрикнул, выронил кинжал и отскочил назад, зажимая рану левой рукой.

— Квиты! — усмехнулся Фернан.

Усмешка принесла с собой резкую боль. Кажется, рана, нанесенная «василиску» этим дворянчиком, оказалась достаточно серьезной. Пламя боли начинало бесноваться у виска и успокаивалось только где-то у нижней челюсти. Фернан представлял, какой у него, должно быть, ужасный вид. Вся левая половина лица в крови, которая капала на воротник и стекала по шее под рубашку.

— Ерунда! Это просто царапина! — Дворянин сплюнул кровью. — Я готов продолжать, сеньор!

Фернан, несмотря на боль, опять усмехнулся. У противника, вне всякого сомнения, задето легкое. Ну минута, ну две… больше он не продержится.

— Как вам угодно, сеньор. Ничто не доставит мне такой радости, как отправить вас на свидание с Искусителем.

Он активировал пружину, и три клинка даги вновь стали одним. Вдалеке послышались встревоженные крики и топот ног.

«Стража, как всегда, приходит поздно!» — подумал Фернан и быстрыми шагами направился к дворянину, чтобы теперь уж наверняка добить раненого. Но у того были другие планы.

— Боюсь, нам собираются помешать, сеньор. — Несмотря на ранение и сочащуюся сквозь прижатые к ране пальцы кровь, противник де Суоза все еще мог иронизировать. — Так что позвольте откланяться. Мы продолжим нашу занимательную беседу в следующий раз, и, уверяю вас, более плодотворно.

Дворянин толкнул оказавшуюся незапертой дверь ближайшего дома и с силой захлопнул ее в тот самый момент, когда «василиск» метнул дагу. Клинок застрял в дереве, и Фернан едва слышно выругался сквозь стиснутые зубы. Подобное стоило предугадать. Раз на улице не видно лошадей, — значит, у этих ребят есть совершенно иной путь для отступления. Ломать дверь дома, где скрылся сеньор Никто, не было ни сил, ни смысла. Сеньор де Суоза знал, что в подобных домах обязательно имеется выход на задний двор, с которого можно попасть в нескончаемый лабиринт узких городских улочек. Теперь врага не догнать.

Ну и Искуситель с ним! Фернан злорадно подумал, что сейчас разговорчивому сеньору-насмешнику гораздо хуже, чем ему. Жаль, что рана в легкое не оказалась смертельной, но шанс, что дворянин умрет, не успев найти хорошего лекаря, высок. Фернан искренне пожелал сеньору Никто до лекаря не добежать.

Звона клинков Вето и двух его противников больше не было слышно. Де Суоза обернулся. Слуга стоял, опираясь спиной о стену. Левая рука повисла безвольной плетью, правая зажимала рану в плече. У ног валялось двое покойников.

Фернан хмыкнул. Не повезло ребятам. Откуда же им было знать, что, когда маэстро Пито не мог прийти в дом маркиза, капитан «василисков» проводил тренировочные бои на рапирах со слугой и за прошедшие годы натаскал Вето в умении обращаться с клинком.

— Жив, бездельник?! — Фернан прижал ладонь к щеке, пытаясь остановить кровь.

— Да, сеньор! Руку задели, валаи!

Де Суоза направился к нему, перешагнул через мертвеца, в спине которого застряла наваха, и только тут вспомнил о человеке с кинжалом. Резко обернулся, вскидывая так и не убранную в ножны шпагу. Сутулый человек медленно пятился от него по улице. Крики приближающейся стражи раздавались за углом.

— Ну уж у тебя-то я спрошу, кто так хотел передать мне послание, — пробормотал Фернан и во весь голос заорал: — Стой, мерзавец!

Человек дернулся и резко взмахнул рукой. Фернан подумал, что в него хотят метнуть кинжал. Сработал инстинкт, и он отскочил в сторону. Это его и спасло. Убийца метнул не кинжал. «Василиск» скорее почувствовал, чем увидел, как нечто пронеслось мимо него и с грохотом ударило в дом, разнеся его вдребезги. Во все стороны полетели камни и ошметки того, что ранее было Вето и лошадью. Затем сеньора де Суоза накрыло теплой волной воздуха — и он потерял сознание.

Traverse[62].

Ули открыл глаза и несколько минут лежал не шевелясь, привыкая к темноте и вслушиваясь в дыхание спящих. Рядом тихонько сопела младшая сестренка. Мальчик аккуратно соскользнул со старой невысокой кровати и осторожно, стараясь не шуметь, направился к двери. Половицы под босыми ногами предательски скрипели и грозились перебудить весь дом. На каждый протяжный скрип Ули болезненно морщился и замирал. Если из-за его ночного баловства проснется отец, то в лучшем случае он отделается подзатыльником, а в худшем — его ждет порка. Жители деревни, затерянной меж лесов Ведьминой гряды, что находилась возле самой границы с Андрадой, работали от рассвета до заката и краткие часы сна ценили на вес золота.

Возле двери спал большой старый кот. Он приоткрыл глаза, неодобрительно покосился на мальчика, раздраженно дернул кончиком хвоста и вновь задремал. Ули перешагнул через Разбойника, добрался до двери избы и тихонько выбрался во двор.

Несмотря на позднее и в общем-то достаточно теплое, если не сказать жаркое лето, на улице было свежо. Ежась от ночной прохлады, Ули натянул рубаху и направился к калитке. Возле нее, от нетерпения переминаясь с ноги на ногу, стоял Ери. Земля была холодной, но обувь Ули оставил в доме, и теперь до реки придется бежать босиком.

В курятнике кудахтнула сонная курица. Недалек тот час, когда пропоют первые петухи, начнет светать — и деревня проснется. Первой конечно же встанет мать. Она выгонит коров из хлева, чтобы те присоединились к общему стаду деревни, за которым присматривает старый Джо-пастух. До этого времени надо вернуться, если Ули не хочет получить нагоняй и провести весь день, убирая хлев или таская воду, чтобы наполнить огромную дубовую бочку, что стоит на заднем дворе.

— Чего так долго? — прошипел Ери, когда Ули прикрыл за собой калитку и оказался на улице. — Я замерз!

— Отца боялся разбудить, — шепотом ответил Ули. — Пошли, что ли?

Черноволосый Ери поспешно кивнул, и двое мальчишек побежали по пустой деревенской улице. Звезды уже поблекли и горели не в полную силу, месяц побледнел, опустился к темным вершинам могучих елей, которые угрюмой стеной огораживали деревню от всего остального мира. Оставалось чуть больше часа до того, как ночного неба коснутся первые солнечные лучи. Они превратят темный бархат небосвода в алеющий шелк, и к этому времени стоит покончить с делами и оказаться в кровати.

Ери свернул с центральной деревенской улочки направо, побежал вдоль забора Карлоса-плотника. Разбойник — грозный пес Карлоса, всегда с лаем бросавшийся на любого чужака, сейчас лишь приподнял одно ухо и проводил детей сонным взглядом. Ули и Ери вот уже месяц прикармливали старого пса, чтобы тот не брехал.

За домом плотника начиналось заросшее широкими лопухами и высокой крапивой поле. Карлос был слишком большим лентяем, чтобы приводить свой участок земли в надлежащий вид. Узкая тропка вела прямо на невысокий холм. Шипя, когда особенно настырный лист крапивы жалил кожу, дети направились по заросшей тропинке. Один раз Ули громко ойкнул — острый камешек уколол ногу. Весь оставшийся путь до вершины холма мальчик прихрамывал и корчил болезненные гримасы. Достигнув цели, они остановились, посмотрели назад. Огонь горел лишь в доме, располагавшемся на самом дальнем краю деревни — у кузнеца.

Тропка с холма вела к спокойной и медленной реке, берега которой буйно заросли осокой и высоким, почти в человеческий рост, камышом. Над гладкой, точно зеркало, водой появились первые, едва видимые клочья тумана. Он стелился над рекой, путался в прибрежной траве, застревал среди камышей и пузатых гнезд вьюрков, поднимался вверх, пытаясь заползти на берег. Дети сошли с тропинки и побежали, не разбирая дороги, прямо по траве, на которой уже успели выступить мелкие и очень холодные капли росы.

— Давай пошевеливайся, пока Карлос не проснулся, — буркнул Ери и поежился.

— Не проснется, — хихикнул Ули. — Он встанет не раньше полудня!

— Ты-то откуда знаешь?

— Знаю, и все. — Ули скорчил загадочную рожицу. — Я его этим вечером вдрызг пьяным видел. Даже Разбойник спрятался в конуру от греха подальше.

— Так то вечер… — сомневающимся голосом протянул Ери. — А сейчас почти утро. Небось уже успел проспаться. Вот как встанет и пойдет на речку… А тут мы.

— Вот чего только Карлосу в такое время на речке делать?

— А я откуда знаю? Но если он нас на этот раз поймает, то уши точно оторвет!

— Не оторвет, — беспечно отмахнулся Ули. В отличие от своего приятеля, он старался не думать о том, что будет, если Карлос действительно застанет их рядом с тем местом, где он поставил сети.

Камыши возвышались перед ними сплошной стеной. Но мальчиков это нисколько не смущало. За прошедшее лето они научились ходить по зарослям с закрытыми глазами. Высокая трава шелестела, подчиняясь любому капризу легкого ветерка, что гулял сейчас над рекой и разгонял ленивый туман. Пахло тиной и рыбой. Влажная, пропитанная водой земля хлюпала под ногами, и Ери, как всегда, начал ныть, что противно вот так каждое утро ходить по этому вонючему болоту. Ули привычно цыкнул на него, и друг, обиженно засопев, умолк. Перепугав мальчиков, из камышей взлетела разбуженная утка. Заросли кончились, и началась река. Ребята зашли в нее по пояс и двинулись вдоль берега к торчащей из воды палке. Речная вода сейчас казалась теплее парного молока, и Ери наконец-то перестал ныть, что ему холодно. Дойдя до палки, дети опустили руки в воду и стали проверять поставленные Карлосом сети. Спустя несколько секунд им улыбнулась удача — в сеть попался крупный окунь.

— Ого! — восхищенно хихикнул Ери и нервно огляделся по сторонам. — Нам везет!

— Угу. — Ули пытался извлечь из сети бьющуюся добычу. — Снимай рубашку!

— А почему я? — Хорошее настроение Ери разом испортилось. — Я снимал в прошлый раз! Теперь твоя очередь!

— Слушай, я держу эту рыбину за жабры. Если отпущу и начну раздеваться, она уплывет.

Ери недовольно набычился, но рубаху снял и связал рукава. Ули тут же бросил окуня в этот импровизированный садок и вновь занялся сетью.

В воде они пробыли чуть больше сорока минут. На проверку сетей ушла уйма времени. Да и оголодавшее комарье устроило на ворующих рыбу мальчишках грандиозный пир. То и дело приходилось останавливаться и воевать с настырными кровопийцами. Когда дети выбрались на берег, дрожащие и стучащие зубами от холода, но жутко довольные своим успехом, рубаха Ери была полностью набита рыбой.

— К-как т-ты дум-маешь, — мальчик взвесил улов в руках, — с-сколько д-даст Педро?

— М-медная монета точ-чно! Если не две.

— Ух, ну и разоз-злится же Карлос, когда обнаружит, что кто-то вновь обчистил сеть и ост-тавил его с носом!

— Угу. Он два дня назад гроз-зился, что, если поймает того, кто ворует, голову оторвет. — Ули старательно выжал намокшую рубаху.

— Он может. — Ери так некстати вспомнил огромную фигуру угрюмого плотника.

— Пошл-ли, уже светает.

Ери, кряхтя, забросил рубашку с тяжеленной добычей себе на спину, и мальчики поспешили в деревню. Если все пройдет удачно, то задарма доставшуюся рыбу можно очень хорошо продать в маленькую таверну Педро и выручить за это дело денег. На ближайшей ярмарке они объедятся сладостей и купят себе все, что заблагорассудится. Вплоть до самой настоящей игрушечной шпаги в бордовых ножнах или деревянного коня! Ули даже зажмурился от удовольствия. Все деревенские мальчишки лопнут от зависти! И всего-то для этого требуется встать пораньше и проверить сеть старого пропойцы.

Дорога от реки до холма показалась жутко длинной. Особенно для Ери. Нытье и сопение не прекращалось ни на минуту. Лишь когда мальчики оказались на вершине, Ери заткнулся. Было от чего замолчать. Над деревней багровым демоном распускалось зарево пожара. Вся северная часть оказалась объята пламенем. Тревожно забил колокол на старенькой часовне. Забил и смолк, словно звонарь вдруг решил, что у него нашлись куда более важные дела. Даже отсюда были слышны крики сельчан, пытающихся справиться с огнем. В предрассветной пелене метались силуэты людей.

— Как же… — ахнул Ери, и тяжелый куль с рыбой с противным шлепком упал на землю.

Ули уже не слышал своего друга. Он несся к деревне. Дом, где он жил, полыхал, словно стог сена. Ери удалось догнать приятеля только в поле, дети бежали, не обращая внимания на крапиву. Жгучие, злые стебли стегали руки, ноги и шеи не разбирающих дороги ребят. Потянуло дымом. Огненное зарево было уже близко.

Они находились на самом краю поля, когда услышали злой, хриплый лай Разбойника и крики. Дети выскочили на объятую пламенем улицу, и тут раздался отчаянный и полный боли визг старого пса. Этот почти человеческий крик заставил Ули и Ери остановиться и испуганно отшатнуться к забору. Мальчики не могли поверить в увиденное. Такого просто не могло быть! Лохматый Разбойник лежал возле конуры, а в его боку торчала короткая стрела! Пес был мертв.

Все, что увидел ребенок дальше, показалось ему кошмаром. Кричащего плотника выволокли из дома двое людей. В предрассветных сумерках кирасы незнакомцев казались серыми, будто сотканными из хлопьев осеннего тумана. В легких кабассетах[63] отражалось пламя пожара. Карлос пытался вырваться, но неизвестные держали крепко. Они волоком протащили его по двору и бросили умоляющего о пощаде на землю. Четверо всадников, в тот момент показавшихся Ули выходцами из бездны, о которой так часто рассказывал деревенский священник, засмеялись. По улице пронеслось еще несколько неизвестных, вооруженных короткими кавалерийскими пиками, — демоны, принявшие человеческое обличье. Один из них широко размахнулся и бросил факел на крышу ближайшего дома. Вдали послышались выстрелы мушкетов. Тем временем Карлос испуганно посмотрел на возвышающихся над ним людей, увидел, что они заняты тем, что наблюдают, как разгулявшийся от брошенного факела огонь пожирает крышу, встал на четвереньки, затем на ноги и с воплем бросился бежать.

Его сшибли лошадью. Несчастный, все еще причитая, закрыл голову руками, стараясь спастись от страшных копыт. Но солдат придержал черное чудовище и что-то сказал. Ули слов не расслышал. Их заглушили раздававшиеся по всей деревне крики о помощи и плач. Этот вселенский стон перекрывал все другие звуки.

Плотник поднял голову. На его небритой физиономии промелькнуло неподдельное изумление. Он начал вставать, и в этот момент кавалерист, наклонившись, ударил человека тяжелым палашом. Даже не ударил, а лениво отмахнулся, словно отгонял от себя надоедливую и очень наглую муху. Мгновенная и едва заметная вспышка стали, в которой отразилось зарево разверзнувшегося на земле ада, — и голова Карлоса лопнула, словно это была перезрелая привезенная с юга Таргеры дыня. Обливаясь кровью, несчастный рухнул под копыта лошади.

Ери, наконец понявший, что все увиденное им происходит отнюдь не во сне, закричал. Мальчиков, прятавшихся у забора, заметили. На миг Ули увидел лицо убийцы Карлоса. Один из незнакомцев что-то сказал стрелкам. Щелкнул арбалет, и тяжелый болт с глухим звуком ударился в доски забора всего лишь в трех пальцах от головы Ули. Это привело мальчика в чувство. Он перестал таращиться на тело убитого плотника, толкнул в плечо Ери и заорал:

— Быстро! Бежим! К реке!

Мальчишки что есть силы припустили в сторону холма. Ули еще никогда в жизни так не бегал. Он был выше и сильнее Ери, так что неудивительно, что на половине дороги успел вырваться вперед. Несся по маленьким острым камешкам, сдирая кожу с подошв и глотая слезы. Он готов был бежать весь день, лишь бы оказаться как можно дальше от того, что сейчас происходило в деревне. Ули уже начал думать, что те страшные люди, которые так просто и буднично убили Карлоса, забыли о них, но за спиной раздался грохот копыт. Постанывая от ужаса, мальчик побежал еще быстрее. Он буквально взлетел на холм. Споткнулся. Упал в траву. Вскочил. И опять побежал. Ери, порядком отставший от своего друга, обернулся и всхлипнул. Двое слуг Искусителя были уже совсем близко. Мальчик приложил все усилия, чтобы страшные всадники его не догнали, но силы были неравны. Солдат, скакавший первым, оказался за спиной Ери и метнул свою короткую пику. Сила броска была такова, что оружие ударило Ери между лопаток, пробило насквозь и пригвоздило к земле. Кавалеристы пронеслись мимо тела и, натянув поводья, остановили коней. Впереди маячила фигурка бегущего к реке Ули. Один из воинов взял прикрепленный к луке седла легкий арбалет, поднял, прицелился в почти достигшего спасительных камышей мальчика. Внезапно второй сказал:

— Не стоит. Он должен уйти.

Стрелок едва заметно пожал плечами, убрал оружие и, развернув коня, направился обратно. За пикой. Напарник проводил его взглядом, вновь посмотрел в сторону реки. Мальчик уже успел скрыться в камышах. Человек усмехнулся, снял с головы шлем, отбросил его в сторону, прямо в траву. Провел рукой по слипшимся от пота волосам. Затем приподнялся на стременах и громко крикнул:

— Это наша земля! Наша!

Его крик разнесся над дремлющей рекой и стеной камышей. Кавалерист бросил последний взгляд на реку, еще раз скривил губы в ухмылке и направился туда, где пылала деревня и разносились крики людей, просящих пощады.

ГЛАВА 3.

Si oculis velatis pugnas, scias te adversarii gladium non visurum.[64]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

— Сегодня мы собрались, чтобы проводить в последний путь Мигеля де Туриссано, графа Майдельского, маршала кавалерии Таргеры, верного сына Святой матери Церкви, и помолиться за его светлую душу, дабы Спаситель принял дитя свое в объятия благостные и провел в райские кущи, где найдется место для всякого праведника. Ибо тот, кто отдал всю свою жизнь на служение стране своей и Спасителю нашему, — праведник. Истинно говорю я вам, чада мои, так помолимся же…

Сидевший в высоком кресле кардинал говорил тихо, едва шевеля губами, но его многократно усиленный магией голос разносился по собору Святого Антония и достигал ушей каждого, кто пришел в этот день проститься с маршалом. Огромный сводчатый зал самого большого в стране собора вместил более семисот человек. Капля в море.

На панихиду съезжались со всей страны. Каждый благородный род счел своим долгом прислать хотя бы одного представителя, дабы почтить память прославленного героя. Тем, кому не удалось попасть в собор, приходилось ждать на улице и в течение нескольких часов мокнуть под проливным дождем. Мелкое провинциальное дворянство, торговцы и славные жители Эскарины безропотно терпели водопады воды, желая лишь одним глазком взглянуть, как Королевские гвардейцы будут выносить гроб.

Несмотря на то что на улице хлестал ливень и было не по-летнему холодно, в соборе царила ужасная духота и давка. К концу трехчасовой службы несколько десятков благородных дам упали в обморок. Их выносили на свежий воздух через боковые двери. Фернан скользнул безучастным взглядом по очередной придворной красотке, которую выводил под руку пожилой дворянин. От дамы явственно разило дорогими и удушающе приторными духами. Ясное дело, от такой вони и капрал кирасиров рухнет в обморок, чего уж говорить о фрейлинах?

Де Суоза подумал, что, будь здесь Рийна, она бы ни за что не упала в обморок. Жена Фернана была сделана из несколько иного теста, чем придворные красотки и фрейлины Ее Величества, и духота для нее была не страшнее весенних штормов в проливе Луниты. Отчего-то именно сейчас «василиску» очень захотелось, чтобы Рийна находилась рядом…

В самом начале церковной службы Фернан специально выбрал себе место возле одной из колонн собора. На нее можно было опереться спиной. К тому же здесь намного прохладнее, чем там, у алтаря. Де Суоза вновь поднял взгляд на куполообразный потолок, расписанный историями из Святой книги. Смотреть вперед не было никакого смысла и возможности. Людей перед маркизом было слишком много, и почти все выше ростом. Так что для изучения оставались лишь порядком наскучившие церковные рисунки или же ближайший проход, по которому то и дело выносили не выдержавших чересчур долгой службы людей.

Фернан счел возможным усмехнуться. Пожалуй, кардинал Хосе Пабло де Стануззи был единственным человеком в Церкви, кого он уважал. Не любил, ибо любить выходцев из Ордена крови Бриана не входило в число достоинств Фернана, но уважал. Уважал за ясные для девяноста с лишним лет мысли и за сочащиеся через каждое второе слово ехидство и желчь, которыми кардинал любил потчевать своих приближенных. Де Суоза ни на секунду не сомневался, что Старый Гриф нарочно затянул эту погребальную мессу на столь неподобающе длительный срок. Кардинал в который раз показывал всем (начиная с короля и его двора и заканчивая церковным Советом), что его рано собрались хоронить. Де Стануззи еще может самостоятельно осуществить столь простую вещь, как трехчасовое выступление перед уважаемыми и влиятельными людьми королевства. И Его Высокопреосвященство будет разглагольствовать о дарах Спасителя еще как минимум час. Назло всем. Так что королю, королеве и всем, кто сейчас находился в соборе, придется набраться терпения, ибо даже им не подобает перебивать кардиналов и прерывать церковные службы. Старый Гриф продолжал вещать, но Фернан слушал краем уха.

— …И дал Спаситель детям своим магию, ибо кроме веры в Него лишь магия дарует нам право на чудо и защиту от Искусителя и слуг его мерзких. И лишь тем, кто всей душой и сердцем верит в Него и идет служить Ему и прославлять Его, забывая о жизни мирской, являет Спаситель свое искреннее чудо и дарует благость, имя которой — Дар. Дабы защищал он детей Его от ночного зла…

Да. Вот она, правда жизни. Только церковники могут владеть Даром, всем остальным он недоступен. Почему так, а никак иначе, задумывались многие на протяжении последних полутора тысяч лет, но ответа, кроме того, что написан в Святой книге и только что произнесен кардиналом, найти не смогли.

Никто, кроме выбравших служение Церкви, не мог творить волшебство. Пытались многие, не получалось ни у кого. Магия — этот вечно сладкий и запретный плод — всегда была рядом, на виду. Но чтобы его попробовать, следовало навсегда отречься от мирской жизни и совершить постриг. Но и после того, как люди вступали в святое лоно матери Церкви, не у всех из них просыпался Дар. Попыток подчинить магию в обход клириков было множество, но все они закончились полным фиаско. Ни один из пытавшихся не смог совершить самого простого чуда. Некоторые особенно упорные и отчаявшиеся отрекались от Спасителя и искали счастья у Искусителя, изучая запрещенные книги. У единиц что-то получалось, у большинства же — нет. И тех, и других отцы-дознаватели упорно искали, вылавливали и на виду у всех сжигали в очистительном пламени, дабы другим неповадно было стремиться к запретному. Так что основная часть магии оставалась прерогативой Святой Церкви — вместе с властью, богатством и влиянием на дела мирские. Конечно же, кроме Дара, были другие, более темные и древние науки, но в Лории их не чтили и, в общем-то, по большему счету, не знали. А вот в Пешханстве и на Черном континенте, как поговаривали, древняя магия была еще жива, и плевать там хотели на Спасителя и Церковь. Конечно же последней это не очень-то нравилось, но времена Святых походов против язычников вот уже лет триста как канули в Лету. Церковь в лице Папы не стремилась вновь отправлять своих детей в пески, воевать за мощи Спасителя и насаждать истинную веру среди горячих и жестоких иноверцев. Последний Святой поход едва не привел к катастрофе, и теперь, смотря на восток, клирики лишь грозно хмурились, но воевать не стремились.

Дама, стоявшая рядом с Фернаном и вот уже минут десять отчаянно махавшая веером, с тихим охом повисла на муже. Тому не оставалось ничего другого, как вывести ее на улицу. Фернан тут же встал на освободившееся место и оказался у самого прохода. Отсюда можно было прекрасно видеть то, что происходит у алтаря.

Кардинал, маленький, сухонький старичок с гладко выбритым, морщинистым лицом, огромным крючковатым носом и лысой головой, действительно был похож на старого и едва живого грифа. Хосе Пабло де Стануззи, не замолкая ни на минуту, продолжал читать Святую книгу. За его спиной каменным, неподвижным изваянием застыл епископ Эскарины — де Лерро. Еще дальше стояли облаченные в белое, бордовое и серое епископы рангом пониже. Среди них Фернан узнал Жозе Наярру. Там же находились король и все высшее дворянство вместе с послами некоторых сопредельных государств. Возле алтаря в две шеренги стояли сорок высоченных королевских гвардейцев. Между шеренгами располагался гроб, где покоилось тело графа. Крышка гроба была закрыта — со времени смерти маршала прошло уже пять дней.

С похоронами тянули до последнего. Ждали, когда соберутся все, кто только мог прибыть. Даже из смерти де Туриссано Таргера хотела извлечь как можно больше выгоды. Немного патриотизма и воспоминаний о былом величии и победах маршала — великолепный способ попытаться хоть как-то утихомирить вечно грызущиеся между собой дворянские коалиции.

На взгляд де Суоза, все было как раз наоборот. Смерть графа не сплотит, а скорее еще сильнее оттолкнет знать друг от друга. К примеру, теперь верные королю и дворяне, поддерживающие его брата герцога Лосского, будут интриговать друг против друга за получение лакомого поста маршала кавалерии.

Фернан почувствовал пристальный взгляд и резко обернулся. Одна из дам тут же перестала смотреть в его сторону. Де Суоза хмыкнул и поморщился. Он еще не привык ловить на себе сочувственно-любопытные взгляды. Рана, оставленная ему сеньором Никто, привлекала всеобщее внимание. Что и неудивительно. Очень сложно не заметить такое.

После того памятного поединка Фернан два дня провалялся в постели. Домой его принесли подоспевшие стражники. Лекарь, пришедший ранним утром, оказался мастером своего дела. Кривая игла так и мелькала, стежки швов были аккуратными, а края раны плотно прилегали друг к другу. Сеньор де Суоза выдержал экзекуцию безропотно и не издал ни звука. Но мастер — это, увы, не волшебник. Он не сможет сделать так, чтобы не было шрама. Теперь по бледной коже Фернана начиная от виска, заходя на скулу, через всю щеку и заканчиваясь на нижней челюсти, змеилась широкая красная линия. После того как лекарь снимет швы и пройдет какое-то время, шрам станет бледным, но, к сожалению, никуда не исчезнет. Но это произойдет еще не скоро, а пока рана доставляла Фернану массу хлопот — и не тем, что привлекала к себе любопытные взгляды, словно тугой кошелек уличных воришек, а тем, что жутко чесалась. Старая Лючита — служанка Фернана, увидев, что стало с ее господином, заламывала руки и просила, чтобы Спаситель покарал того негодяя, что испортил лицо ее хозяину. Де Суоза себя испорченным не считал и не очень уж сильно страдал от столь заметной отметины. В случае если сеньор Никто выжил, капитан надеялся не на Спасителя, а на свою шпагу.

На третий день, наконец встав и ощущая едва заметную слабость, Фернан занялся делами. В первую очередь похоронил останки бедняги Вето, попавшего под удар, который предназначался Фернану. «Василиск» ни минуты не сомневался, что сутулый человек применил магию. Удивительно, но к де Суоза не пришел ни один из отцов-дознавателей, дабы расспросить о случившемся. Городская стража тоже вопросов не задавала. Казалось, что все были заняты более важными делами, чем ночная стычка на улице Святого Шеро. Что, впрочем, понятно. Известие о гибели маршала кавалерии взбудоражило Эскарину, и все остальные темы были забыты. Никто и не вспомнил о так называемом взрыве порохового погреба на прибрежной улочке и разрушении целого дома. Подумаешь, новость! Интересно, что бы было, если бы Церковь не поспешила распустить столь своевременную ложную информацию и просочился слух о том, что некто использовал магию, которой попросту не могло и не должно было быть?

Церковь в лице Ордена пока игнорировала сеньора де Суоза, но он чувствовал, что это ненадолго и после похорон графа придется выслушать много вопросов и дать много ответов.

Рану вновь пронзило болью, и Фернан, не удержавшись, аккуратно провел по ней рукой, обтянутой перчаткой. Поморщился. Кажется, это становилось дурной привычкой.

Наконец кардинал сжалился над своими прихожанами и замолчал. Закованные в доспехи шеренги гвардейцев чеканным шагом двинулись вперед. К гробу подошли еще восемь королевских солдат, подняли его на плечи и направились к выходу из собора. Где-то на улице оглушительно громыхнули пушки, отдавая маршалу кавалерии последние почести. Гроб пронесли мимо Фернана, но уходить было еще рано. Пришлось ждать, пока мимо пройдет король и все те, кому по положению надлежало стоять ближе всех к алтарю. Фернан поймал на себе мимолетный взгляд проходящего мимо сына герцога Лосского. Де Суоза, хоть и не любил этого человека, отвесил легкий поклон. Виконту не оставалось ничего другого, как ответить тем же.

Он встретился взглядом с графом де Брагаре. Тот кивнул, и его губы едва шевельнулись. Фернан понял. Кивнул в ответ. Если глава «василисков» просит о срочной аудиенции, то эту просьбу следует удовлетворить. Сеньор де Брагаре и так был излишне терпелив целых пять дней. Не стоило злоупотреблять его расположением больше обычного.

После погребальной мессы Фернан успел заехать домой и переодеться в менее дорогую и вычурную одежду. На похороны он не поехал. И без него народу было предостаточно, так что присутствие Фернана никакой роли не играло. Он уже выполнил все приличествующие его положению обязанности и теперь мог заняться более насущными делами. Например, доложить своему непосредственному начальнику о том, что он увидел в Арреде.

Здание, где располагались «василиски», находилось в самом центре столицы, недалеко от королевского дворца. Фернан поднялся по длинной, мокрой от дождя лестнице и, не обращая никакого внимания на гвардейцев, охраняющих вход, прошел внутрь «логова „василисков“», как называли этот дом многочисленные недоброжелатели.

Он поднялся на второй этаж, толкнул знакомую дверь и оказался в приемной начальника службы контрразведки. Сидящий за столом высокий пожилой мужчина отвлекся от бумаг и встал:

— Сеньор, мое почтение.

— Здравствуйте, господин Жорже, — поприветствовал Фернан личного секретаря графа. — Сеньор де Брагаре должен ожидать меня.

— Так и есть. Будьте любезны подождать одну минуту. Я доложу о вашем приходе.

Фернан кивнул, подошел к окну, нахмурился. Сквозь пелену вновь усилившегося дождя он увидел знакомую карету с бордовым крестом на двери. Отцы-дознаватели. Де Суоза хмыкнул, прошелся по приемной, остановился возле герба «василисков». В первый раз он увидел его здесь тринадцать лет назад, когда оказался в приемной графа де Брагаре. Как давно это было! Сеньор де Суоза с детства мечтал стать военным, но, после того как семнадцатилетнего Фернана по причине его невысокого роста отказались зачислить в полк и лишили мечты и военного мундира, выбора не осталось. Этот герб — шестипалая ящерица с головой петуха — стал для него последней надеждой попасть в армию. Если бы и «василиски» отказались от блондина, то Фернану, единственному, кто выжил в ночь, когда роду маркизов де Нарриа предъявили кровавую плату, оставалось лишь два пути — или пойти служить Спасителю, или дождаться того момента, когда враги рода возьмут с него кровью, ибо за спиной его воспитательницы, графини де Турсеко, нельзя было прятаться вечно.

Ни первое, ни второе юного дворянина не устраивало. Он не хотел уходить в Церковь, ибо не очень-то надеялся на Спасителя. Где был Спаситель, когда надо было защитить его род? А насчет кровавой платы… Фернан не был трусом и в семнадцать лет уже прекрасно владел и шпагой и рапирой, но он понимал, что против могущественных родов де Дорес и де Муора, находящихся под вассальной присягой у рода де Фонсека, герцогов Лосских, ему одному не выстоять. Так что сеньор де Суоза предпочитал обезопасить себя и потребовать плату кровью за ту страшную ночь… После.

Бессменный глава разведки — граф де Брагаре — внимательно выслушал тогда еще пылкого, ожесточенного на весь свет, не умеющего скрывать свои эмоции под каменной маской холодности молодого человека. Выслушал и решил рискнуть, взяв Фернана под свое крыло и закрыв от ударов де Доресов и де Муора, ибо с «василисками» предпочитали не связываться.

Граф ни на минуту не пожалел о своем решении, ибо не было в его ведомстве сотрудника более упорного и благодарного, чем Фернан. Маркизы де Нарриа всегда платили свои долги. Это знали все, включая сеньоров де Муора, род которых в одну из прекрасных ноябрьских ночей потерял трех человек. Кое-кто догадывался, чья шпага устроила бойню, но доказать так ничего и не смогли.

За тринадцать лет службы маркиз прошел путь от рядового до капитана, получил несколько благодарностей от самого фельдмаршала де Оливейра.

Дверь кабинета графа открылась, и оттуда вышел не ожидаемый Фернаном секретарь, а совсем еще молодой черноволосый мужчина, облаченный в черный костюм для верховой езды и черный короткий плащ с бордовым подбоем. Серебряный знак «василиска» на груди, тяжелая и несколько длинноватая рапира на широкой перевязи. Заметив Фернана, «василиск» приветливо улыбнулся, сверкнул зелеными глазами, и его кошачьи зрачки на миг стали вертикальными.

Покинувшего кабинет сеньора де Брагаре звали Шейр, и он не был человеком. Этот «юноша» (а выглядел он гораздо моложе тридцатилетнего Фернана) разменял уже девятый десяток и принадлежал к малочисленной расе ламий, чье племя жило в горах Северной Таргеры.

Внешне ламии были похожи на людей, но только если не обращать внимания на их зеленые, кошачьи глаза, нереальную грацию, пластику движений и нечеловеческую быстроту. А если уж говорить о том, что Спаситель отпустил этой расе в три раза более длинный срок жизни, чем людям, то между ламией и человеком вырастала огромная пропасть. Самым удивительным было то, что между людьми и их ближайшими соседями не было никаких серьезных конфликтов. Зеленоглазых горцев считали за своих ближайших, пускай и несколько странноватых родичей. Кого за это надо было благодарить — внезапно проснувшуюся у людей терпимость к чужакам, столетия жизни бок о бок или принятие ламий в лоно Церкви? За последние двести лет между гордыми кланами горцев и людьми не было войн на почве расовой ненависти или недовольства друг другом. Таргерцы и ламии жили мирно, и это, пожалуй, до сих пор удивляло и тех и других. Да, иногда они рычали друг на друга, перемывали косточки, но лишь в своем, узком кругу. Если какой-нибудь житель Ирении (или того хуже — Андрады) в присутствии таргерца начинал рассуждать о зеленоглазых ублюдках или же в присутствии ламий говорил о вспыльчивых черноволосых идиотах, реакция и у «ублюдков» и у «идиотов» была одна — невеже чистили рыло. Мол, если мы и ругаемся, то это наше дело, а вам в наши дела лезть нечего. Это можно было назвать взаимовыгодным союзом. Кланы ламий охраняли северную, горную границу между Таргерой и Бритонью, а люди снабжали зеленоглазых всем тем, что нельзя было найти в пустынных горах.

— Фернан, — «ф» Шейр произносил несколько шипяще, — рад, что ты в добром здравии. Тут за последние два дня о тебе такого порассказали, что я не знал, чему верить.

— Все ложь, — рассмеялся Фернан и пожал руку приятелю.

— Как вижу, не все. — Глаза цвета ранней весенней листвы на секунду замерли на щеке Фернана. — Не думал я, что найдется в столице шпага, способная на такое, если только…

Шейр замолчал, но де Суоза вполне понял, как должен звучать невысказанный вопрос ламии.

— Нет, дружище, этот парень был не из вашего племени.

— Ну и хвала Спасителю, — облегченно выдохнул ламия. — Моему народу не хотелось бы осложнений. Но твой противник был быстр как сам Искуситель. Раз ты жив, я смею надеяться, что этот ловкач мертв?

— Я тоже надеюсь на это, — нехорошо усмехнулся де Суоза. — Но когда я видел его в последний раз, он был живехонек, хоть и порядком продырявлен.

— Жаль, — искренне огорчился Шейр. — Кто-то из все еще никак не успокоившихся де Муора? У него было что-то личное к тебе?

— Ко мне или к моему роду. А быть может, еще что-то. Не знаю, Шейр. Это не де Муора и не де Доресы. Они предпочитают какое-то время меня не замечать, впрочем, как и я их. У нас враждебный нейтралитет. — Он криво усмехнулся. Будь воля маркиза — он бы отомстил всем, но приходилось считаться с кучей политических факторов и забыть о мести на неопределенный срок. — Кто был? Я уже ломал над этим голову, но этот человек мне неизвестен.

— Жаль, — вновь повторил ламия. — Если найдешь его, не забудь пригласить меня. Я хочу посмотреть на ваш разговор.

— Всенепременно, — хохотнул Фернан, знающий, что Шейр больше предпочитает не смотреть, а участвовать в «разговорах» подобного рода. — Если что, я знаю, где тебя найти.

Маркиз знал нрав Шейра. В принципе он был похож на нрав любого мужчины-ламии. Вспыльчивый, порой бесшабашный, всегда рискующий, если не сказать ходящий по грани. Если женщины ламии могли перебороть свое врожденное «кошачье» бешенство и скрыть его где-то глубоко внутри, отгородившись от него этикетом и людскими законами, то мужчины в большинстве своем были куда менее сдержанными. Особенно когда находились в кругу себе подобных, ибо в окружении людей им приходилось взнуздывать свой мерзкий характер, не принимать дружескую шутку за оскорбление и не провоцировать конфликты.

— Как поживает Рийна? — Ламия был не прочь затеять светскую беседу.

— Все еще в плаванье. Должна быть через неделю.

— Теперь я понимаю твое пасмурное настроение. — Шейр сочувственно подмигнул де Суоза и принялся надевать перчатки. — Что же, передавай сеньоре мои приветствия.

— Заглядывай в гости, когда она приедет, мы сто лет тебя не видели. И кстати, не называй ее сеньора, ведь знаешь же, как она к этому относится.

— Раз ваш брак скреплен узами Церкви, — значит, быть ей сеньорой. — Шейр радостно хохотнул. — Нет большего удовольствия, чем дразнить львицу, дружище! Кстати, я только сейчас представил, что наша дражайшая Рийна сделает с твоим фехтовальщиком, если наткнется на него раньше тебя.

Фернан улыбнулся. Зеленоглазый «василиск» набросил на плечи плащ:

— Хочу тебя предупредить, что граф передал расследование смерти маршала мне. Я знаю, что начинал это дело ты, и надеюсь, ничего против моей персоны не имеешь?

— Все в порядке, — совершенно искренне ответил Фернан. — Ты ознакомлен с ситуацией?

— Да, твой отчет уже у меня. — Шейр похлопал по одному из своих карманов.

— Что думаешь?

— Гнилье. Хотя есть кое-какие наметки.

— Вот как?

— Эта мантикора на стене… Есть предположения, но лучше я вначале все проверю.

— Держи в курсе. Это убийство меня заинтересовало.

— Не только тебя. Вся Эскарина бурлит. Да и «бордовые» словно с цепи сорвались. Кстати, они сейчас у старика. Приказали мне сообщать о каждом шаге расследования.

Шейр презрительно опустил уголки губ. Он, как и Фернан, не любил, когда отцы-дознаватели начинали путаться под ногами.

— Сеньор де Суоза, — позвал Фернана вышедший из кабинета полковника «василисков» Жорже, — сеньор де Брагаре готов вас принять.

— Благодарю. Удачи, Шейр. Не пропадай.

— И тебе, Фернан, — протянул руку ламия. — Не забудь пригласить на ужин, когда вернется Рийна.

— Всенепременно.

Фернан пожал руку и последовал за секретарем в кабинет.

— Сеньор, к вам сеньор Фернан Руис де Суоза маркиз де Нарриа.

— Спасибо, Жорже. Заходите, сеньор!

Полковнику «василисков» Варгасу Фердинанду де Сантушу графу де Брагаре было за пятьдесят. Широкоплечая, чуть ли не квадратная фигура начальника наводила на мысль о том, что сеньор де Брагаре ранее работал кузнецом. Причем без передыха в течение лет ста, если не больше. Говаривали, что в молодые годы граф без труда сгибал пальцами подковы. Лицо у Варгаса Фердинанда было красным, глазки маленькими и черными. А если к этому прибавить кустистые брови, густую черную бороду, тяжелую, выступающую вперед нижнюю челюсть, пронзительный взгляд исподлобья, то понятно, почему на тех, кто видел графа впервые, тот производил впечатление злобного и недалекого вояки (чего, собственно, тот и добивался). Человек, благодаря стараниям которого «василиски» упрочили свое и без того крепкое положение в рядах армии, предпочитал, чтобы враги при первой встрече считали его дураком и тупицей, нежели опасным противником.

Кроме сеньора де Брагаре в кабинете находилась уже знакомая Фернану по Арреде парочка епископов. Мигель Алессандро де Лерро, повернувшись к Фернану спиной, изучал висящую на стене картину, а Жозе Наярра, расположившись в удобном глубоком кресле, перебирал янтарные четки. Оба епископа были облачены в парадные церковные одежды. Похоже, клирики нагрянули к сеньору де Брагаре сразу же после панихиды. И снова вместе. При их горячей «любви» друг к другу это наводило на некоторые неприятные размышления. Когда скорпионы, засунутые в один горшок, перестают драться и начинают действовать сообща, следует быть осторожным.

— Ваше Преосвященство, Ваше Святейшество, сеньор. — Фернан отвесил три поклона. — Счастлив приветствовать вас.

— Думаю, скажу за нас троих, сеньор, что и мы счастливы видеть вас в добром здравии, — начал разговор «гарпия». — Воистину в ту ночь вас охранял Спаситель.

— Вне всякого сомнения, Ваше Святейшество. Спаситель был со мной, но я больше полагался на шпагу.

Жозе Наярра нахмурился, пытаясь решить, что это — богохульство или всего лишь невежество? Фернан, полный безмятежного спокойствия, выдержал пронзительный взгляд серых глаз. Молчание затягивалось, и граф де Брагаре прочистил горло.

— Не будете ли вы так любезны, сеньор де Суоза, как можно подробнее рассказать нам о том, что произошло ночью, когда вы возвратились из Охотничьего замка? — Епископ Эскарины наконец-то отвлекся от изучения живописи.

— Конечно, Ваше Преосвященство.

— Присаживайтесь.

Фернан проигнорировал предложение де Лерро и остался стоять. Епископ предпочел этого не заметить, зато аббат Наярра едва улыбнулся. Фернан начал рассказывать, стараясь ничего не упустить и вспомнить все подробности прошедшей ночи. Епископы внимательно слушали, сеньор де Брагаре, казалось, дремал. Сутулого человека де Лерро попросил описать дважды.

— У вас есть предположения, почему эти люди совершили на вас столь наглое нападение? — спросил де Лерро, когда Фернан закончил свой рассказ.

— Нет.

— Ходят слухи, что некоторые роды хотят потребовать с вас плату кровью. Насколько я знаю, противостояние между вашими домами длится уже второй век?

— Нет, Ваше Святейшество, это всего лишь слухи. Думаю, если бы это была плата кровью, они бы назвались. У меня нет предположений, чем было спровоцировано нападение.

— Вы задумывались, каким образом убили вашего слугу и уничтожили дом?

«Они меня за дурака держат», — с изрядной долей раздражения подумал Фернан.

— Уж точно это был не порох. Думаю, Ваше Преосвященство гораздо лучше меня сможет объяснить, как некоему человеку удалось использовать Дар. Ведь это была магия, не так ли? Магия Искусителя?

Де Лерро недовольно поджал губы:

— Вы ведь понимаете, что все, что я сейчас здесь скажу, не должно выйти за пределы этого кабинета?

— Вы можете положиться на эти стены, Ваше Преосвященство. — Де Брагаре наконец-то соизволил вступить в разговор.

Де Лерро выразительно посмотрел на личного секретаря графа, занявшего небольшой столик в углу комнаты.

— Можете доверять господину Жорже, как и мне, епископ. Он служит у меня уже больше двадцати лет.

Де Лерро несколько помедлил, пожевал губами.

— Хорошо… Да, сеньор де Суоза, вы абсолютно правы, против вас была использована магия. И мой Орден очень интересуется тем еретиком, что решил преступить законы Святой матери Церкви. Даром имеют право пользоваться лишь святые отцы, все остальное — от Искусителя. Мы уже ищем преступника, он оставил достаточно ощутимый след, и при должной удаче, вместе с благосклонностью Спасителя разумеется, мои братья смогут предать этого человека очищению.

— Я очень буду этому рад, Ваше Преосвященство. — Фернан с радостью подбросил бы вязанку хвороста в костер, на котором предстоит жариться еретику. — Могу ли я помочь вам еще чем-то?

Де Лерро бросил на Фернана подозрительный взгляд. А не издеваются ли над ним? Но де Суоза был невозмутим.

— Мы с аббатом Наяррой узнали все что хотели, сеньор. Я буду надеяться, что о проведенном расследовании смерти маршала вы сообщите нам незамедлительно. Теперь же позвольте вас оставить. Граф… Маркиз…

Епископ Эскарины направился к двери, которую уже поспешно отворял выскочивший из-за стола господин Жорже. Аббат Наярра с трудом выбрался из кресла, пошел следом за де Лерро, но на полпути внезапно остановился и повернулся к Фернану. Прежде чем «василиск» успел понять, что происходит, «гарпия» оказался возле него и бесцеремонно положил пухлую ладонь на левую щеку Фернана.

— Сейчас будет горячо, — пробормотал аббат монастыря Благочестия, и лицо Фернана на краткий миг обожгло огнем.

Спустя секунду «серый» убрал руку и посмотрел на сеньора де Суоза со скрытой насмешкой.

— Вот видите, сын мой. Лучше полагаться на силу и мудрость Спасителя, чем на шпагу. Первый дарует исцеление, зато вторая только боль. Всего доброго, сеньоры.

Он вышел прежде, чем Фернан нашел слова, чтобы ответить. Провел рукой по лицу. Не поверил. Подошел к высокому зеркалу в вычурной бронзовой раме. Едва сдержал ругательство. Швы исчезли. Шрам из широкой ярко-красной полосы превратился в едва видимую белую линию. Создавалось впечатление, что с момента ранения прошел как минимум год.

— Клянусь своей безгрешной душой! — пророкотал граф де Брагаре, когда дверь закрылась. — Иногда сила Паука начинает пугать даже меня!

— Да, — ошеломленно выдохнул Фернан, — лучший способ поверить во всемогущество Церкви — увидеть маленькое чудо.

— Думаю, если бы этот толстяк захотел, то не осталось бы никаких следов.

— Но он не захотел.

— Кто поймет «гарпию», мой мальчик? Проклятье! — Глава «василисков» в раздражении стукнул кулаком по столу. — Эти кровопийцы в течение часа гоняли меня… Меня!!! Словно я мальчишка! И не только они! Фельдмаршал хочет немедленных результатов! Король, представь себе, позабыл о фаворитках и тоже хочет результатов! Теперь и клирики! Хотел бы я знать, каков интерес Церкви в этом паршивом деле?

Фернан вздохнул и начал рассказывать все то, чего не было в его письменном отчете. История вышла достаточно долгой. Пришлось задержаться на самом убийстве, на пропаже кинжала и на рисунке мантикоры на стене.

— Кинжал уже ищут. Всех воров и скупщиков краденого взбаламутили, я лично пообещал награду. Быть может, клинок и всплывет, но не уверен.

— Сеньор, вы лучше меня знали графа де Туриссано. У него были проблемы с деньгами?

Граф де Брагаре помолчал, затем неохотно кивнул:

— Насколько я знаю, очень большие проблемы. Неумная игра на скачках и любовь к лошадям заставила маршала несколько э-э-э… поиздержаться.

— Настолько поиздержаться, что он начал продавать свое любимое оружие?

— И даже еще хуже. Он практически разорен. Да и этот дурацкий рисунок… Здесь больше вопросов, чем ответов. Зачем рисовали? Почему именно мантикора? Какие-нибудь религиозные фанатики?

— Вполне возможно, что и так, сеньор. После нападения на меня… тот… с Даром… Де Лерро как воды в рот набрал. Говорит, что его люди не смогли почувствовать следов убийцы.

— Понял, на что ты намекаешь и почему ничего не сказал нашему славному епископу. Думаешь, тот, кто владеет магией Искусителя, попросту стер все следы, и наши святоши ничего не могут почувствовать, а говорить, что их Спаситель оказался слабее Искусителя, не хотят? Вполне возможно… Значит, ты связываешь нападение на тебя и убийство маршала?..

— По всему видно, что и там и там замешаны магия и Искуситель, иначе Церковь никогда бы не ввязалась в наши дела. К тому же нападение произошло сразу после того, как я вернулся из Охотничьего замка. Почему напали — не знаю. Быть может, посчитали, что я узнал нечто такое, что опасно знать…

— М-да… — Де Брагаре потер виски. — Куча предположений — и больше ничего. Надеюсь, что Шейр сможет хоть как-то помочь.

— Единственное, о чем могу говорить с полной уверенностью: люди, устроившие мне ночную встречу, были военными.

— Что заставляет тебя так утверждать? Именно военными, а не обычными наемниками?

— Именно военными, сеньор. И хорошими военными. Быть может, из бывших. Вы бы меня поняли, если бы только их увидели. То, как они держали оружие, двигались, произносили слова… Могу даже предположить, что из пехоты. На кавалеристов не сильно похожи. С такой-то походкой…

— Не буду спорить, я привык доверять твоему чутью. Но тогда сразу назревает предположение, что они никак не связаны с историей, приключившейся в Арреде. Если парни из бывших, то они вполне могли иметь зуб на «василисков».

— Вряд ли бы они стали действовать сообща с человеком Искусителя. Тот, кто пользуется запрещенным Даром, опасен.

— Тоже верно. Мог бы и дослушать, что тебе хотел сказать тот дворянин, — ворчливо пробубнил граф. — Сядешь ты наконец?! И вина налей! Мне тоже.

— Если бы я стал его дослушивать, сеньор, — Фернан аккуратно разлил по высоким бокалам терпкое красное вино, — то, боюсь, сейчас не сидел бы здесь. Был шанс прорваться и избежать поединка. Увы, не получилось.

— В итоге гора трупов. Ладно, попробуем проверить среди военных, но, как сам понимаешь, шанс небольшой. Вот с твоим дворянином куда легче. Хороших лекарей в Эскарине не так уж и много. Если он выжил, то обязательно обращался за помощью. Пускай жандармерия и порыщет, а то они от безделья уже мучаются… Еще что-нибудь?

Фернан рассказал о том, что слышал Вето под окном библиотеки.

— Не наше дело! Совсем не наше! Забудь об этом разговоре! — резко бросил де Брагаре. — Если они что-то ищут, то Спаситель им в помощь! Мы тут ни при чем и в их дела не лезем. Ни при каких обстоятельствах! Посадить «бордовых» себе на шею я не хочу. Мы их потом вовек с себя не сбросим.

— Все равно стоит подумать, что это за бумаги и как они попали к маршалу.

— Вот и подумай. Про себя. И без шума. А делом будет заниматься Шейр. Пусть он ищет, кто выигрывает от смерти графа.

— Многие, сеньор. Я могу назвать только тех, кто точно проиграет — король и его люди.

— Король уже проиграл! — Граф состроил самую кислейшую из всех возможных физиономий. — Вчерашним королевским указом маршалом кавалерии назначен сеньор де Герошто.

Сеньор де Суоза болезненно поморщился. Сводный брат герцога Лосского не с первого, так со второго раза смог забраться на ранее недостижимую для него вершину. Что же, в этой битве победили люди герцога. Стоит возблагодарить Спасителя, что победа прошла бескровно и роды, настроенные против де Герошто, не затеяли славную бучу.

— Чем руководствовался король в столь несвойственном для него поспешном решении?

— Своей глупостью, наивностью и вынужденным отсутствием де Оливейры и маркиза де Армунга.

— Король все еще прислушивается к шуту?

— Король ко всем прислушивается, побери его демоны! — Де Брагаре не стеснялся в выражениях. — Он слишком наивен, а когда рядом нет старикана де Оливейры или, на худой конец, шута, Его Величество склонен к опрометчивым поступкам! То есть одной рукой он лезет под юбку красотки, а другой подписывает государственные указы!

— А капитан фон Гроссберг уже не имеет влияния?

— Капитан Королевской гвардии — льедец, Фернан. Он, как и все льедцы, слишком рассудителен и умен. А еще верен, как старый пес, но дорогу сеньору Лосскому перебегать не будет. Не шут. Король принял решение, и точка. Обратно ничего не вернешь. Но мало того что Его Величество отдал маршальский жезл де Герошто, который, мягко говоря, симпатизирует тому, в ком течет более древняя кровь, так еще и сеньор де Нуньо, которому, в общем-то, и надлежало быть маршалом, крайне расстроен. Очень расстроен.

— Дело серьезное?

— Серьезное? — Де Брагаре покосился на открытую бутылку вина, и Фернан вновь наполнил фужеры. — Сеньор де Нуньо, оскорбленный тем, что жезл достался его кровному врагу, спешно покинул Эскарину и отбыл в свое загородное имение. Как говорят, он с крайним сожалением говорил о глупости Его Величества.

Вопреки ситуации Фернан усмехнулся. Зная вспыльчивый характер известного сквернослова столицы — сеньора де Нуньо, можно было только предполагать, какие слова тот произносил.

— Его Величество мастерски теряет своих сторонников.

Что правда, то правда. В последнее время Карлос III делает все, чтобы остаться без верных людей. Того и гляди, те пойдут на поклон к сеньору Лосскому.

— Жаль, что де Нуньо не стал маршалом, — продолжил разговор Фернан. — Я слышал, он неплохо показал себя под Тудено.[65].

— Неплохо… — пробурчал де Брагаре. — Все, кто был под Тудено, показали себя неплохо. Даже виконт Лосский… Официальная причина, по которой де Нуньо не стал маршалом, — слишком молод для такой ответственной должности! Ха! Когда он с сотней кирасиров брал батарею «Черных шапок», никто и не подумал назвать его слишком молодым!

— Сеньор де Герошто — тоже неплохой выбор… — осторожно прощупал почву Фернан.

— Неплохой… — эхом откликнулся полковник. — Да пусть он будет хоть самим Спасителем, Фернан! Де Герошто верен Лосскому, а впоследствии это обстоятельство может стать опасным для трона! Я, в отличие от тебя, мой мальчик, слишком долго играл в дворцовые интриги и плату кровью! Филипп Мариу де Фонсека герцог Лосский, несмотря на всю свою кажущуюся лояльность, человек амбициозный и гордый. Кровь его рода гораздо старше королевской, и герцог имеет все права на Львиный трон. Рано или поздно Его Светлость предъявит права на то, что его род так долго ждал. Но это еще не все плохие новости на сегодня.

На взгляд Фернана, плохих новостей было вполне достаточно. Он едва заметно приподнял бровь.

— Тулина, мой мальчик.

— Нет! — Фернан уже все понял.

— Да. Тулина отдана герцогу Лосскому, точнее, теперь он вице-король Тулины. Войска уже перебрасываются на северо-восток. У короля не было выбора, мне приходится это признать. Сеньор де Фонсека — один из немногих, кто сможет удержать провинцию для Таргеры.

Да, тут де Брагаре прав. Герцог и его армия смогут удержать для страны столь лакомый кусок. Тулина — самая молодая, но самая важная для Таргеры провинция. Именно из-за нее последние четыре года Таргера и Андрада находятся в крайне напряженных и отнюдь не дипломатических отношениях. Вот-вот пограничные стычки перерастут в большую войну. Это вопрос времени. И оно уже на исходе.

Все началось чуть более восьмидесяти лет назад. В то время Тулина, провинция Андрады, представляла собой спорный, не очень-то большой кусок земли. Непроходимые леса и гряда низких гор. Андрада и Таргера некогда ладили друг с другом. Но внезапно андрадскому королю втемяшилось в голову отдать свою дочь, некрасивую и неумную особу сорока лет, за шестилетнего таргерского короля. Благодаря взятке, сунутой андрадским папашей регенту Таргеры, тот дал на брак свое согласие. В итоге страну подняла на смех вся Лория. А в качестве приданого дочки в столь нелепом бракосочетании король Андрады всучил Таргере в ту пору самую ненужную из всех своих провинций — Тулину. Через год регент Таргеры внезапно, как это и случается со многими регентами, слишком глубоко запускающими руки в казну государства, умер. Новый регент был более умным и верным. Он нашел причину, по которой смог отправить уродливую дочурку обратно к папаше в Андраду. И даже Тулину вернул, но андрадский король до того расстроился из-за возвращения своей любимой доченьки, что в сердцах бросил: «Пусть Таргера подавится этими землями».

Регент, как уже было сказано, оказался человеком умным и настаивать не стал, здраво полагая, что и горам в Таргере найдется какое-нибудь применение. И нашлось. Правда, только через семь десятков лет. В Ведьминой гряде нашли залежи изумрудов. Судя по всему, это было самое богатое месторождение в Лории, разом обогатившее казну Таргеры до умопомрачительнейших размеров.

Тут-то андрадцы и опомнились. Эти ушлые, хитрые и ловкие любители тухлого сыра и змеиного мяса потребовали немедленно вернуть их исконные земли обратно. Таргерцы заявили, что это их земля и дареное обратно не возвращают.

И началось…

В итоге долгих споров, так и не придя к полюбовному соглашению, страны начали готовиться к войне. А пока активной кампании не велось, приходилось потихоньку обмениваться тычками и уколами во время все учащающихся пограничных стычек. Так что назначение герцога Лосского вице-королем было крайне своевременным, ибо Его Светлость своего не упустит и костьми ляжет, но свои земли не отдаст никому. Это было плюсом. А минусом было то, что теперь все доходы, получаемые из Тулины, будут проходить через руки сеньора Лосского. А даже с той мизерной частью денег, которая, вне всякого сомнения, осядет в казне рода де Фонсека, герцог развяжет себе руки и обретет неограниченную власть. И если у него только возникнет желание, то он вполне сможет профинансировать все военные кампании до второго пришествия Спасителя. То бишь, если говорить простым языком, с такими деньгами у герцога может возникнуть жгучее желание посягнуть на трон.

— Но и это еще не все… Паук добился своего. Десять «гарпий» отправляются к границе вместе с солдатами. Король решил любыми способами и во что бы то ни стало защитить свои земли.

«Пока свои», — молча добавил Фернан.

Сейчас он услышал худшую из новостей за день. Да нет, куда там! Худшую из новостей за год! Если «серые» священники начнут использовать боевую магию Спасителя, предназначенную лишь для борьбы с выродками Искусителя, во время войны, то чем ответит Андрада? Что будет с Церковью и с миром? Неужели Жозе Наярра не понимает, какую бурю могут разбудить его люди?!

— Что думает об этом де Лерро?

— Ты видел его лицо? Он в ярости! Похоже, кардинальский посох с каждым часом удаляется от нашего красавчика все дальше и дальше. А уж про настроение Старого Грифа можешь не спрашивать. Сам видел, как зол он был во время погребальной мессы. Впрочем, все это дело высокой политики. У нас полно своих забот.

— Для меня будут поручения?

Граф не ответил. Посмотрел на вино, сгреб огромной лапищей несчастный фужер, сделал маленький глоток. Задумался. Фернан терпеливо ждал. Наконец де Брагаре соизволил продолжить разговор:

— Паршивый год. Кислит. Не находишь?

— Нет, сеньор. Отличное вино.

— Врешь небось, — вновь глоток. Опять раздумья и взгляд ленивого кота. — Средне. Сойдет для того, чтобы травить гостей.

Никто из них шутке не усмехнулся.

— Господин Жорже, спасибо. На сегодня вы можете быть свободны.

Секретарь ничем не показал своего удивления, собрал бумаги со стола, поклонился, вышел из кабинета и плотно прикрыл за собой дверь. А вот Фернан удивления не сдержал, и его брови поползли вверх. Господин Жорже был главным и единственным поверенным де Брагаре в таких вопросах, о которых не подозревал даже король. Верный секретарь на протяжении вот уже двух десятков лет. Граф бесконечно доверял ему и даже во время секретных бесед, где каждое слово являлось государственной тайной, не отсылал прочь.

— Дело касается Леоноры. — Граф пристально следил за реакцией Фернана.

Сеньор де Суоза оправдал ожидания своего начальника — он ничего не сказал, лишь откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Есть над чем подумать, правда? — зло рыкнул граф и подошел к окну. — Вот этой бы рукой раздавил гниду, если бы поймал!

В подтверждение своих слов сеньор де Брагаре медленно, с видимым удовольствием сжал кулак, как видно представляя, что мечта всей жизни наконец-то осуществилась и Леонора в его власти. Затем граф надолго замолчал и, гневно раздувая ноздри, принялся смотреть в окно.

Леонора… Произнося это слово, Фернан чувствовал, как по языку растекается горечь бессилия. Никто не знал, кто скрывается за этим именем. Это была всего лишь кличка, которая приносила головную боль всей контрразведке. Имя, из-за которого у графа де Брагаре портилось настроение, пропадал аппетит и начиналось несварение желудка. Все, что «василиски» могли узнать о Леоноре, — это то, что она состояла на службе в армии Таргеры и имела доступ в самые высшие военные круги.

Леонора — лучший и самый таинственный из информаторов, работающих на военную разведку Андрады. Сведения и военные секреты, что она передавала врагу, заставляли фельдмаршала таргерской армии буквально исходить кипятком. Впрочем, как и короля. «Василиски» приложили массу усилий, чтобы поймать неуловимого шпиона, организовывали столь хитрые и многоходовые комбинации, что сами диву давались, но рыбка и по сей день благополучно избегала расставленных контрразведкой Таргеры сетей. Она знала, когда, где и как ее будут ловить, и попросту уходила на дно. Не помогло даже то, что круг знающих о предстоящей операции сузили до предела. Утечка все равно происходила, Леонора оставалась на свободе, и поток секретной информации к врагу не ослабевал. Именно Леонора сообщила андрадцам о тщательно скрываемой тайне открытия залежей изумрудов в Тулине. Дважды «василискам» удавалось перехватывать информацию, которую шпионка собиралась передавать андрадцам. Когда увидели, что едва не попало в руки недружественной страны, граф де Брагаре, как умный человек, слег от «тяжелой болезни» и неделю провел в своем отдаленном имении, пережидая разразившуюся в Эскарине бурю.

А буря, надо сказать, вышла знатной. Чины, награды и репутации так и падали. В сведениях, уже готовых для пересылки, было все, начиная от расположения и перебросок того или иного военного полка и заканчивая цветом чепца любимой бабушки второго адъютанта адмирала флота. Надо ли говорить, что Леонора стала для «василисков» самым главным и самым неуловимым противником? Репутация контрразведки была, мягко говоря, подпорчена, и, чтобы ее восстановить, следовало поймать неуловимого вредителя. Но, увы, ничего не получалось. Даже обширная сеть информаторов и агентов, работающих в Андраде, бессильно разводила руками. Леонора оставалась для «василисков» недостижимой и очень желанной целью.

— У меня есть свое мнение о причинах смерти де Туриссано, Фернан. И боюсь, это не связано с Церковью.

— Я весь внимание, сеньор.

— Граф искал Леонору, и, кажется, он смог сделать то, что не удавалось всему моему ведомству. Это было его личное дело. После того случая, когда перехватили информацию шпионки, несколько близких друзей маршала лишились регалий. Так что граф жаждал крови.

— Он ее и нашел.

— Тоже верно. Но, скорее всего, он узнал, кто такая эта Леонора. Я видел маршала за день до смерти, Фернан. И он был крайне взволнован. Сказал, что напал на след и через несколько дней принесет мне доказательства.

— Жаль, что он их не принес. То есть вы считаете, что он умер из-за нашей головной боли, имя которой Леонора?

— Да. Если де Туриссано был так близок к разгадке, то вполне возможно, что Леонора его и убила. Мы не знаем, кто она. А граф… граф мог открыться кому-то из своих ближайших друзей, и этот ближайший друг оказался тем, кого и он и мы ищем.

— Вы хотите, чтобы я…

— Проверь. Только тихо. Без всякого шума. Если все так, как я думаю, то у нас есть неплохой шанс схватить эту девицу, или кто там она, за задницу. Покрутись, ты это умеешь. Близкий круг друзей маршала, его однополчане и помощники. Быть может, стоит поговорить со вдовой, она могла что-то знать о делах мужа.

— Уже приступаю, сеньор. — Фернан поставил бокал на стол и встал.

— Сядь. Это еще не все. Информатор со стороны Андрады стукнул, что в скором времени Леонора должна передать очередные данные. На этот раз мы должны ее взять, ибо, если андрадцы получат эти сведения, плакало все преимущество Таргеры.

— О чем идет речь? — непонимающе нахмурился Фернан.

Граф подошел к стене, снял картину, на которую недавно любовался епископ Эскарины, и отомкнул ключом сейф. Достав оттуда папку из красной кожи, передал ее Фернану:

— Вот. Совершенно секретная информация.

Фернан открыл и без всякого интереса уставился на кипу чертежей:

— Что это?

— Проект нового фрегата. В два раза мощнее тех, что сейчас есть в Лории. Больше скорость, больше пушек. Моряки говорят, что из-за оригинальной конструкции корпуса его не всякое ядро пробьет. Оружие победы. Как нам сообщили, эти чертежи уже у Леоноры.

— Но каким образом?

— Не знаю, Искуситель меня забери! Не знаю! Она сущая ведьма! Представляешь, что случится, если это попадет в Андраду? Мы рассчитывали, что они смогут создать такие корпуса как минимум через полтора года! Теперь же… Думаю, ты понимаешь, что чертежи не должны попасть к врагу?

— Сколько у нас времени?

— Не больше трех недель. Быть может, информатор сможет сообщить о времени и месте передачи информации врагу. Но я бы на это не рассчитывал. За послом Андрады уже налажено наблюдение. Так что действуй. И вот еще что… Тебе, как капитану, придется завтра заглянуть в Роперру.

Фернан недовольно скривился, но ему ничего не оставалось, как согласно кивнуть.

ГЛАВА 4.

Si ferrum dextra tenes, daga in sinistra, manu non obliviscatur, noli neglegi in utraque tenendum esse.[66]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

Нежное и едва ощутимое касание. Секундная пауза и вновь ее пальцы ласково прошлись по левой щеке Фернана. Прямо вдоль шрама.

— Я знаю, что ты не спишь, — прошептала она.

— Тебя всегда было сложно обмануть, — не разлепляя век, ответил Фернан. — Ты вернулась…

— А ты надеялся, что отметина меня испугает? — фыркнула она, и острый ноготок прошелся по щеке «василиска» уже не так нежно. — Со шрамом ты стал просто неотразим.

В ее голосе слышалась едва уловимая ирония. Фернан усмехнулся.

— Кстати, не трудись рассказывать, как ты его заработал. Не успела я покинуть «Лунного крокодила», как уже все знала. Правда, я думала, что рана будет более свежей.

— Порт всегда славился сплетниками. Что до свежести, так это работа «гарпии».

Ее пальцы на мгновение остановились, а затем вновь продолжили свой путь по щеке.

— Мне это не нравится. — В голосе жены проскользнула тревога.

— Мне тоже. Я ждал тебя только через неделю, — сказал Фернан, чтобы сменить тему.

— После Гипра меня ждал попутный ветер. Да и «Крокодил» ходит быстро.

— Я рад, что ты вернулась домой, Рийна, — сказал Фернан и поднял веки.

Бледные сапфиры зимы и темные изумруды лета. Глаза в глаза. Фернан смотрел прямо в зеленые, сейчас с вертикальными щелочками зрачков глаза Рийны. Минутное молчание, говорящее им куда больше всяких слов. Так же они молчали, когда увидели друг друга в первый раз восемь лет назад.

— Я тоже рада, что вернулась домой. Я скучала, — наконец ответила ламия и, расстегнув пуговицу на своей рубашке, потянулась к Фернану…

Рапира мелькнула рядом с лицом, и «василиску» стоило большого труда парировать выпад. Сеньор де Суоза контратаковал, стараясь уколоть противника в левое плечо, но провалился в вязкое плетение защиты. Отскочил, застыл в предельно узкой боковой стойке, заложив левую руку за спину и направив острие рапиры прямо в горло противника.

— Атакуйте! — пригласил тот, опуская оружие и отдавая инициативу в руки блондина.

Фернан начал осторожную атаку, пытаясь завязать клинок оппонента, но тут же ему пришлось отразить укол, нацеленный в живот, затем в плечо, в ногу, в грудь и вновь в живот. Отшаг вправо, Фернан попытался отбить клинок противника в сторону и перейти в нападение, но проделал это слишком медленно и вражеская рапира ударила сеньора де Суоза в правый бок.

— Вы убиты, сеньор!

— В четвертый раз за это утро, — хмыкнул Фернан и, морщась, потер саднящий бок.

— В пятый, сеньор. Вы забыли об уколе в предплечье.

— Вы совершенно правы, маэстро Пито. Сегодня просто не мой день.

— Вы очень невнимательны. — Учитель фехтования недовольно покачал головой.

— Думаю, на сегодня хватит. — Фернан отдуваясь, подошел к умывальнику и ополоснул вспотевшее лицо.

— Как пожелаете, — поклонился учитель фехтования и прислонил тренировочную рапиру к стене. — Но если вы позволите спросить…

Он замолчал.

— Конечно же. Я внимательно вас слушаю.

— Сеньор, когда вы получили этот шрам, вы дрались так же? — В голосе пожилого иренийца проскользнула тревога. Вопреки всему Фернан рассмеялся:

— Что вы! Я дрался, как сотня львов! Сегодня просто не мой день, вот и все.

— Как скажете, сеньор… — В голосе учителя звучала неуверенность. — Вы намерены найти этого человека?

— Быть может, — уклончиво ответил Фернан.

— Мне было бы интересно с ним встретиться. Его учителем, вне всякого сомнения, был ирениец. Я хотел бы узнать имя маэстро.

«Конечно же ирениец! Только в ваших школах разрешены столь частые удары в лицо и в глаза»,[67] — подумал Фернан и сказал:

— Если мне представится такая возможность, маэстро Пито, то вы сможете спросить у этого человека интересующее вас имя.

— Благодарю вас, — склонил седую голову учитель фехтования.

— Вина?

— Вы очень любезны.

Пока Фернан разливал вино, маэстро Пито молча стоял у корзины с тренировочными рапирами. Один из лучших учителей фехтования в Эскарине и равный Фернану по силе противник, он был уважаемым человеком в высшем свете. Пито обучал мастерству фехтования детей некоторых благородных дворян. Как говорили, результаты были ошеломляющими. Пятидесятилетний, несколько полноватый ирениец больше походил на пекаря, чем на фехтовальщика. Фернан познакомился с этим человеком около шести лет назад, и теперь раз в неделю маэстро приходил в дом сеньора де Суоза. В течение часа они упражнялись в маленьком тренировочном зале, что находился на втором этаже особняка маркиза. Пито не учил, ибо вряд ли он мог чему-нибудь научить Фернана. Они сражались. «Василиску» повезло — он сумел найти себе достойного противника, и во время кратких еженедельных встреч оба получали непередаваемое удовольствие от танца клинков.

Платил сеньор де Суоза полновесным золотом и гораздо больше, чем те, кто приглашал иренийца обучать своих отпрысков. К оплате Фернан подходил с крайне трезвым расчетом и считал, что лучше заплатить лишнее этудо, чем точно свинья оказаться проколотым из-за отсутствия хорошей практики. Впрочем, если бы «василиск» не платил учителю фехтования, тот бы и так с удовольствием приходил в невысокий серый особняк, расположенный на прибрежной улочке. Как и Фернан, маэстро был рад достойному противнику. Обычно количество их побед было равным, но сегодня Фернан был разгромлен в пух и прах и пропустил пять уколов.

Маркиз протянул вино иренийцу и стал расстегивать ремни, скрепляющие защитную кожаную кирасу.

— Вам надо внимательнее смотреть за тем, как вы наносите сдвоенный укол, сеньор. Слишком сильно раскрываетесь.

— Если в левой руке дага, то открытая брешь не является фатальной.

— И все же следует быть осторожнее, — упрямо склонил седовласую голову учитель.

— Совершенно с вами согласна, маэстро Пито, — раздался голос Рийны. — Доброе утро, господа.

Она стояла в дверях, облаченная в узкие рейтузы, обтягивающие ее стройные ноги, и в ослепительно белую рубашку с острым воротником. На руках Рийны были кожаные перчатки. Правая рука держала изящную рапиру из пешханской стали — подарок Фернана.

Учитель фехтования едва слышно пробормотал что-то себе под нос по-иренийски. Фернан вполне сносно владел языком южных соседей Таргеры и без труда понял, что тот сказал. «Сеньора вернулась. Кажется, теперь я понимаю, почему сеньор был сегодня так невнимателен». Фернан усмехнулся. Маэстро, как всегда, был прав.

— Сеньора, польщен оказанной честью. — Ирениец изящно поклонился.

— И я очень рада вас видеть, — улыбнулась Рийна. — Прошу вас — Рийна. Сеньора я только для врагов и незнакомцев. Как вижу, вам сегодня удалось загонять моего мужа.

Ее слова звучали отнюдь не угрожающе. Скорее игриво. Пожалуй, маэстро Пито был из тех немногих, кому Рийна, как и все ламии, не любившие, на их взгляд, глупый человеческий официоз, прощала, когда к ней обращались «сеньора».

— Ну что вы, сен… Рийна. Куда мне, старику? Просто повезло.

— Не скромничайте, маэстро. Ваши занятия уже окончены?

— Сеньор устал, — едва улыбнувшись глазами, сказал Фернан. Он знал, что произойдет дальше.

— Но не учитель? — Смеющиеся зеленые глаза обратились на иренийца. — Вы ведь уделите даме несколько минут, маэстро?

— Я весь в вашем распоряжении, Рийна. — Пито поклонился, пряча довольную улыбку.

Если бы учитель фехтования решился признаться самому себе, то сказал бы, что приходит сюда не ради денег и даже не ради огненно-стальных вспышек поединков с сеньором де Суоза. В этот дом маэстро приходил ради этих недолгих и бесконечно прекрасных минут. Именно они грели его сердце и самолюбие. Радовали его мастерство и рапиру на протяжении следующих двух месяцев. И причина была вовсе не во внешности Рийны, ибо учитель фехтования понимал, что здесь у него не было никаких шансов. Раз полюбившую ламию уже не заставишь смотреть в другую сторону. Причина была в бое. Кратком. Остром. Опасном. Щекочущем нервы. В бое с равным, а порой и превосходящим его противником. Ибо ничто не разжигает мастерство так, как поединок с ламией.

Учитель фехтования поставил так и не выпитый бокал вина на подоконник и обнажил свою рапиру.

— Надеюсь, вы не будете очень уж сильно спешить?

— Конечно. Скажем, по пять этудо, чтобы у нас появился интерес? — Ее губы растянулись в озорную улыбку.

— Лучше по десять, сен… Рийна. Сегодня я хочу показать вам один очень интересный укол.

— О! Опр-р-ределенно вы оказываете мне честь, маэстро!

— Не сочтите за труд подождать минуту. Я надену перчатки.

— Извольте.

Она повернулась к мужу и подмигнула. Тому не оставалось ничего другого, как усмехнуться. Он подошел к стулу, повернул его так, чтобы видеть предстоящую схватку, сел и положил руки на спинку. Рийна стояла к нему вполоборота, внимательно следя за тем, как ирениец с кажущейся медлительностью надевал перчатки и закатывал рукава. В который раз Фернан залюбовался своей женой. Как и все женщины ламий, окружающим она казалась обманчиво хрупкой и совершенно безобидной. Не было в ней ни силы, ни мощи, которую любят приписывать некоторые люди этой расе. Зато она была гибкой, изящной и быстрой. Смертоносно быстрой. Смуглая, на полголовы выше Фернана, с черными, короткими волосами и длинной челкой, падающей на глаза. Она привлекала к себе внимание. Ибо ламиям было позволено то, что не было позволено обычным женщинам. Например, ношение мужской одежды. Или слишком короткая прическа. Или владение рапирой. Пока достойные леди занимались вышиванием, не менее достойные ламии брали от жизни все. Например, становились капитанами двадцатипушечных фрегатов. В северных горах права у женщин и мужчин одинаковые. Не то что у людей. Женщины ламий наравне с мужчинами участвовали в клановых войнах горного племени. Правда, в отличие от своих мужей и отцов, они были куда осторожнее и старались сдерживать свою природную вспыльчивость, бесшабашность и резкость. Но если уж ураган проснулся, то берегись!

Она почувствовала, что маркиз наблюдает за ней. Обернулась. Вопросительно подняла тонкую, изящную бровь. Пересечение взглядов. Фернан едва заметно покачал головой, и Рийна вновь перенесла все свое внимание на учителя фехтования, но «василиск» до сих пор «видел» ее глаза. Именно два чарующих, загадочных изумруда с вечными озорно пляшущими искорками веселья заставили Фернана заметить Рийну. Восемь лет назад они пересеклись взглядами, и сеньор де Суоза утонул в изумрудном океане. Тогда-то он и понял, что сделает все, но эта женщина во чтобы то ни стало станет его.

Они не отрываясь смотрели друг другу в глаза. Долго. Ламия не выдержала первой.

«Почему вы так смотрите, сеньор?» — Ее голос был холоден.

«У вас неплохая рапира, сеньора». — Тогда Фернан не знал, что она не любит, когда к ней так обращаются.

«Рийна. Для вас капитан Рийна, сеньор. Что до моей рапиры, то она не продается», — уже не столь вежливо произнесла ламия и отвернулась.

«Моя шпага лучше».

«Вы все еще здесь? — Зеленые глаза изучили наглеца с ног до головы. — Хм… Вы так уверены в своей шпаге?».

«Испытайте ее, сеньора», — усмехнулся Фернан, специально зля ее.

Яростная вспышка глаз, впрочем тут же погасшая. Ламия легко спрыгнула с высоченного корабельного борта на пирс.

«Испытание, господин наглец? Что ж, извольте. На боевом оружии. Здесь и сейчас».

«Вы оказываете мне честь».

«Не боитесь, что моя рапира попортит вам бороду или отрежет ухо вместе с этой глупой серьгой?».

«Сделайте это, капитан Рийна. Ради вас я буду безмерно счастлив расстаться с любимым ухом».

«Что будет мне наградой в случае победы?» Впервые на губах ламии появилось бледное подобие улыбки.

«Думаю, рапира из пешханской стали от хорошего оружейника более приличествует капитану такого замечательного корабля».

«По карману ли вам такое оружие, сеньор?» Теперь в ее голосе слышалась насмешка.

«Как видите. — Фернан извлек из ножен свою шпагу. — Выиграйте, и я выплачу пари».

«У вас волнистый клинок? Что же… это может быть интересным, сеньор. Только шпага против рапиры. Никаких даг и кинжалов».

«Как пожелаете, капитан Рийна».

«Отлично! Приступим?».

«Не так быстро. Что получу я, если выиграю?».

«Вы слишком самоуверенны! Сначала выиграйте!».

«И все же?» — продолжал настаивать Фернан.

«Хорошо! — в раздражении бросила она. — Что вы хотите?».

«Сегодня вечером у сеньора де Троо прием. Если я выиграю, вы будете меня сопровождать».

«Вы так любите светские приемы?» Ее глаза разом поскучнели.

«Ненавижу», — совершенно искренне сказал Фернан.

Она посмотрела на него с проснувшимся интересом. Оценивающе и куда более внимательно, чем в первый раз.

«У вас есть имя, сеньор? На тот случай, если я передумаю забирать ваше ухо и решу взять сердце?».

«Фернан Руис де Суоза маркиз де Нарриа к вашим услугам, капитан Рийна», — поклонился он.

«Рийна шан Марьердес ун Таш'шда из клана Дочедез к вашим услугам, сеньор де Суоза». — Она откинула упавшую на глаза челку.

«Приступим? Люди ждут».

Вокруг них собралась толпа портовых зевак и моряков с «Лунного крокодила», невесть каким образом успевших пронюхать о поединке дворянина и ламии. Люди уже образовали круг диаметром около пятнадцати ярдов, впрочем не решаясь подходить к беседующим противникам ближе.

«Сколько вам лет, сеньор?».

«Двадцать два». — Он посмотрел на нее с вызовом.

«Совсем еще мальчишка, — пробормотала ламия. — А мне шестьдесят пять. По сравнению с вами я уже старуха. Быть может, вы отступитесь? Признаюсь честно, мне расхотелось забирать ваше сердце».

«Я не отступлюсь, — бросил он. — И вы не старуха. Шестьдесят пять лет… у ламии это… По меркам вашего народа, вы моложе меня, капитан Рийна. Что до сердца, то считайте, что вы его уже забрали. В позицию!».

Зеленые глаза ошеломленно сверкнули, и ее рапира взлетела в приветственном салюте.

Восемь лет назад в пасмурный зимний день сеньор де Суоза показал один из лучших своих боев. Она была быстра и стремительна. Он расчетлив и внимателен. Они оба выиграли и оба проиграли. Шпага и рапира нанесли уколы одновременно. На подбородке Фернана и на левом запястье ламии проступили едва видимые капельки крови. Ни он, ни она ни разу не спросили друг друга, кто из них поддался в той схватке. Капитан «Лунного крокодила» в тот же день получила в подарок новую рапиру и изумительной красоты черное платье, в котором она и отправилась вместе с Фернаном на прием к сеньору де Троо. Впрочем, ни он, ни она там не задержались.

По негласному уговору оба противника использовали боевое оружие, хотя маэстро Пито, как учитель фехтования, не очень-то одобрял столь явную небрежность. Ошибки могли случаться с каждым, в том числе и с опытным фехтовальщиком. Но в данном случае Пито шел на уступки и полностью доверял опыту ламии.

Бой, как это бывало и раньше, завершился чуть менее чем за минуту. Тренировочный зал взорвался от звона клинков. Рапира и шпага превратились в размытые вихри. Рийна атаковала яростно и быстро. Она все время перемещалась и искала брешь в обороне противника. Учитель фехтования избрал жесткий стиль защиты, практически не двигался с места и лишь отражал сыпавшиеся на него уколы. Единожды ирениец перешел в атаку, но едва не попался на встречный финт и лишь уклонение спасло его от укола в бок. Так что учителю фехтования вновь пришлось уйти в глухую оборону.

Бой закончился неожиданно. Маэстро Пито внезапно закрутил рапиру противницы, да так, что она против всякой воли Рийны подлетела вверх. Ламия гибко выгнулась, избежала укола, стала разворачиваться, но ирениец забросил правую руку со шпагой себе за спину и нанес совершенно неожиданный укол «через спину». Шпага проскользнула между левым боком и левой рукой Пито и ее острие застыло, едва касаясь рубашки Рийны.

— А вот и укол, капитан. — Учитель фехтования дышал тяжело, но, кажется, был невыразимо счастлив.

— Браво! — Рийна тоже раскраснелась и запыхалась. — Это было неожиданно.

Она осторожно отошла на два шага, подальше от острия клинка.

— Ваша похвала для меня очень ценна, Рийна. — Ирениец опустил шпагу и поклонился.

— Маэстро Пито, не возражаете, если выигранные вами этудо я приплюсую к вашему месячному жалованью?

— Конечно, сеньор де Суоза. — Ирениец пристегнул клинок, подхватил камзол и взял в руки шляпу. — Сеньор… Рийна… Счастлив вам служить. Всего доброго.

— До свидания, маэстро Пито.

— Удачного дня, маэстро.

Они подождали, пока учитель фехтования покинет зал.

— Ты специально проиграла ему?

— Не говори глупостей! — Рийна тряхнула челкой и подошла к умывальнику. — Какой интерес поддаваться? Он действительно был быстр.

— Но не настолько, чтобы ты не успела уклониться.

— Зазевалась. Не тебе же одному сегодня проигрывать. Какие у тебя планы на сегодня?

— Вначале завтрак. Затем меня ждет неприятная прогулка в Роперру.

— Издержки службы, сеньор. Не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

— Ну если тебе нравятся подобные места, то изволь, — хмыкнул Фернан. — Твоему кораблю требуется пополнение?

— Я потеряла четверых, когда пешханцы дали по нас залп с правого борта. Вдруг найду подходящие кандидатуры на замену…

— Что же, тебе обычно везет. Вот только лошади в конюшне не лучшие. Та замечательная ночка стоила мне двух нельпьских лошадок.

— Ну, моя-то лошадь цела. Я пойду переоденусь к завтраку.

— Лючита уже все приготовила?

— Да. Не задерживайся, а то она снова будет ворчать.

После двух дней непрекращающегося ливня распогодилось. Солнце припекало, со стороны моря дул едва ощутимый ветерок. Чайки, парящие вдоль линии дремлющего прибоя, пронзительно кричали и устраивали драки друг с другом по самому незначительному поводу. На самом горизонте виднелось белое пятнышко паруса. Корабль стремился в порт.

Фернан и Рийна отпустили поводья, лошади медленно шли вдоль берега моря.

— Фер, мальчик, который привел нам лошадей. Откуда ты его взял? — спросила ламия, после того как закончила рассказ о последнем плавании «Лунного крокодила».

— За него попросил сеньор де Брагаре. В последнее время старик стал сентиментален.

— Не ругай любезного графа. К тому же если бы ты не хотел, то не согласился бы взять мальчишку в услужение.

— Ну не мог же я отказать полковнику. Мальчик — единственный выживший из деревни, что была в Тулине. Андрадцы совершили рейд и вырезали всех жителей. Мальчишке чудом удалось выжить. Конечно, это плохая замена Вето, но я отдал паренька Педро в помощники на конюшню. Быть может, из этого Ули выйдет какой-нибудь толк.

— Андрадцы? — Рийна уже думала о своем. — По меньшей мере странный для них поступок.

— Он был странным до твоего отплытия. Пока тебя не было, пожиратели змей четырежды пересекали границу и столько же раз нападали на наши поселения. Думаю, тебе не стоит объяснять, что никто в тех лесных деревушках не выжил.

— Значит, мальчику повезло вдвойне. Но все равно мне не очень верится в то, что ты рассказал. Андрадцы всегда были слишком осторожны и слишком элегантны, чтобы браться за кувалду, когда требуется шпага. Они интриганы, а не убийцы. Вторгаться на наши земли, убивать мирных жителей, к тому же так жестоко… Это на них совершенно не похоже. Неужели андрадцы не понимают, что приближают войну?

— Боюсь, что понимают. И стремятся к этому. Они хотят выгнать всех таргерцев с земель Тулины. Благодаря этим наглым рейдам сеньор Лосский стал вице-королем Тулины, а «гарпиям» развязали руки.

— Есть неопровержимые доказательства нападения наших утонченных соседей?

— Свидетельства мальчика — раз, несколько вырезанных деревень — два. В телах множество арбалетных болтов, у которых расцветка оперения андрадских кавалерийских полков, — три, к тому же найден андрадский шлем.

— Вот как? — В голосе ламии все еще слышалась изрядная доля скептицизма.

— Эти живодеры торопились… Факты говорят сами за себя. Слишком много следов со стороны Андрады. Залежи изумрудов и их блеск затмили разум королей. Нет ничего удивительного в этих нападениях.

— Что говорит их посол?

— То же, что и всегда. Жерар де Альтеньи не понимает, о чем идет речь, и его славная страна не замешана в столь задевающих ее светлую честь нападениях. И Таргера должна найти совесть и вернуть Андраде ее исконные и подлым обманом захваченные земли. Что еще может сказать этот лис? Если так пойдет дальше, то через месяц, быть может два, мы возьмемся за мушкеты. Развернута кипучая деятельность, полки перебрасываются к северо-восточной границе. Кстати, кланы ламий тоже собирают силы. Им не терпится повоевать.

— Мужчины, — сухо бросила она. — Мои ребята тоже будут рады достать красные платки.[68].

— Я не хочу, чтобы ты уезжала. — Он говорил ровным, безжизненным голосом, смотря не на нее, а на чайку, парящую над волнами.

Она едва слышно вздохнула:

— Знаю, что не хочешь.

— Но уезжаешь…

Он понимал, что это надо, но слишком боялся потерять ее. Все смертны, а мушкетная пуля может догнать даже быструю ламию. За годы жизни вместе Фернан уже смирился с тем, что Рийне приходится уходить в плавание. Он не пытался остановить ламию, признавая ее право делать то, что она считает нужным. Не пытался изменить сложившийся порядок вещей, но тревога за ее жизнь была всегда.

— Ты ведь сам понимаешь… если начнется война, все военные корабли будут на вес золота. Мое место на «Крокодиле».

— Это опасно.

— Жить вообще опасно, Фер. — Она вздохнула, затем тряхнула головой, словно отгоняя мрачные мысли. — Граф де Туриссано тому примером. Давай не о плохом. Лучше расскажи о том, что тут происходило в мое отсутствие.

Фернан начал рассказ с того момента, как убили маршала де Туриссано, и не упускал ни единой подробности. История вышла долгой и закончилась разговором в кабинете сеньора де Брагаре. В том числе Фернан рассказал и о Леоноре, ибо привык посвящать жену во все тайны своей службы. Не единожды Рийна помогала Фернану в его делах.

— Мерзкое дело, — поморщилась ламия. — Я бы на твоем месте забыла об этом убийстве и занялась Леонорой.

— И почему мне все об этом говорят? — вздохнул Фернан.

— Потому что это правда. А вон и Роперра! Кто быстрее?!

Фернан гикнул и, принимая игру, послал лошадь вдогонку. На время забыты и убийство маршала, и предстоящая война, и неуловимая Леонора. Были только Фернан, Рийна и ветер с запахом морской соли.

Роперра — огромный угрюмый замок, казалось вырастающий прямо из камней прибрежного утеса, располагался не далее чем в получасе езды от столицы. Последние триста лет это грандиозное сооружение с квадратными куполообразными башнями по краям являлось не чем иным, как тюрьмой. Именно туда Фернан и направлялся. Обычно ему удавалось избежать путешествия в это малоприятное место, но иногда, когда графу де Брагаре надоедало выносить окончательное решение по делам военных преступников и подписывать смертные приговоры, Фернану или другим капитанам «василисков» приходилось исполнять неприятную работу. Дело в том, что в Роперре находились камеры для военных преступников. Утверждение окончательных приговоров по солдатам, нарушившим закон, оставляли на «василисков». Полковник контрразведки уже не единожды возмущался тем, что «василиски» занимаются не своим делом и для юридической игры в «казнить-помиловать» есть люди менее занятые, например, та же жандармерия. Но все просьбы графа де Брагаре оставались без внимания. И «василискам» приходилось соблюдать столь неприятную многолетнюю традицию.

У Рийны кроме совместной прогулки с Фернаном в посещении тюрьмы был свой интерес. Уже трижды благодаря помощи мужа капитану «Лунного крокодила» удавалось найти для своего корабля новых членов команды. Конечно же из бывших морских разбойников. За помилование и избавление от «пеньковой тетки» некоторые пираты служили верой и правдой. Во всяком случае, теперь у «Крокодила» был лучший на флоте рулевой и канонир.

Находящиеся на стене стражи издалека увидели двух всадников и успели подготовиться к встрече. Ворота были открыты, и Фернана с Рийной ожидал теплый прием. Впереди и чуть сбоку стоял лейтенант, сразу за ним, выстроившись в ряд, — десяток алебардистов. Если что случится, то парни с алебардами встанут на колено и располагающиеся за ними солдаты, вооруженные мушкетами, смогут беспрепятственно выстрелить. К слову сказать, фитили у мушкетов тлели.

С тех пор как пятерым дворянам из семьи де Льедес удалось воспользоваться беспечностью охраны, проникнуть в тюрьму и вытащить из камеры одного из своих родственничков, уже смирившегося с тем, что ему придется распрощаться с головой, стража бдела. Ибо после того скандального случая начальника тюрьмы обезглавили, а всех стражников разогнали. Новый комендант не хотел лишиться головы и теплого местечка и подходил к охране заключенных со всей серьезностью.

Фернан и Рийна натянули уздечки, и животные пошли шагом. Лейтенант стражи прищурился, узнал маркиза. Алебардисты расслабились, стражники с мушкетами затушили фитили и сняли оружие с подпорок.

— Сеньор де Суоза… Сеньора…

— Рад видеть вас в добром здравии, лейтенант.

— Комендант уже меня предупредил, следуйте за мной, капитан.

Они прошли через мощные ворота, затем через небольшой тюремный двор и оказались в небольшом служебном помещении. Там их уже ждал маленький человечек в сером помятом мундире. Судебный исполнитель.

— Добрый день, сеньор де Суоза. В этом месяце всего пять человек, — сразу приступил к делу судебный исполнитель. — Желаете изучить бумаги или пройдетесь по камерам?

— Как обычно, господин Хосе.

— Вы, как всегда, не изменяете своим правилам, сеньор. — Судебный исполнитель позволил себе легкую улыбку. — Я провожу вас.

— Среди заключенных есть моряки или пираты?

— Сожалею, сеньора. На этот раз нет, — сказал господин Хосе, изучив бумаги.

Ламия огорченно поджала губы.

— Подождешь меня здесь? — едва слышно произнес Фернан.

— Чего уж теперь? Раз приехала, то до конца. Ты же знаешь, что решетками и вонью меня не испугаешь.

Фернан усмехнулся и предложил жене руку.

Прежде чем попасть в сектор тюрьмы, где держали военных преступников, им пришлось пройти через восемь постов стражи, подняться по крутой лестнице на третий ярус и миновать шесть дверей. Кроме судебного исполнителя Фернана и Рийну сопровождали тюремщик и четверо стражников.

— Экономите на освещении? — хмыкнул де Суоза, когда они подошли к абсолютно темному коридору.

— Должно быть, забыли поменять факелы, — попытался оправдаться тюремщик и отправился назад.

— А кормить они их не забывают? — пробормотала Рийна. В полумраке ее глаза едва заметно горели зеленым, а зрачки стали вертикальными, вбирая в себя крохи скудного освещения.

— Дворяне среди заключенных есть? — между тем спросил Фернан у господина Хосе.

— Нет, сеньор. Спаситель миловал.

Вернулся тюремщик с факелами. Два отдал стражникам, один оставил себе. Поджег.

— Мы можем идти, господа.

В коридоре было сухо. Запах сена настойчиво лез в нос. Рийна чихнула. Справа от Фернана находились камеры, отгороженные от основного коридора стальными решетками. Насколько мог заметить сеньор де Суоза, они были пусты. В этом месяце преступников оказалось мало. По пути тюремщик то и дело задерживался и поджигал потухшие фонари.

Наконец они остановились и надсмотрщик, покопавшись в здоровущей связке ключей, раздобыл нужный и отпер решетку. Первыми в камеру вошли двое стражников, за ними последовал господин Хосе, потом Фернан и Рийна. Тюремщик и двое других стражей остались в коридоре.

Запах сена в камере был гораздо сильнее. Сеньор де Суоза подумал, что, в отличие от других тюрем, здесь худо-бедно заботятся о чистоте. И то хорошо. В камере находилось двое. От яркого света факелов они щурились и прикрывали глаза руками.

— Капрал Пятого пехотного полка Филипп Нербо. Полк расквартирован под Ольедой, — стал перечислять сухие факты господин Хосе, то и дело сверяясь при свете факела со своими записями.

— Кто из вас Филипп Нербо? — сухо бросил Фернан.

— Я, сеньор, — нервно ответил один из заключенных и облизал разом пересохшие губы.

— Преступление совершено… так, так. Вот. Обвиняется в изнасиловании. Обвинение полностью доказано городским магистратским судом города Ольеды. Приговор вынесен… Подпись и печать главного судьи Ольеды прилагается… Приговор — смерть через повешение. Приговор передан на окончательное утверждение в юрисдикцию жандармерии и вашему ведомству, сеньор.

— Подробности? — Голос сеньора де Суоза был все так же сух и официален.

— Изнасилование и убийство, — через несколько секунд копания в бумагах ответил господин Хосе. — Двенадцатилетняя девочка. Насколько известно, это не первый случай.

— Повесить, — бросил Фернан.

— Пощадите, сеньор! Демоны попутали! Пощадите! — заорал приговоренный и бросился к Фернану. — Сеньор!

Один из стражников ударил преступника пяткой алебарды в живот, перехватил алебарду и что есть силы добавил древком по шее. Приговоренный без звука рухнул на сено.

— Пускай полежит пока, сволочь, — пробурчал стражник. Рийна на лежавшего без сознания преступника смотрела бесстрастно.

— Этот? — Фернан кивнул на вжавшегося в угол и полумертвого от страха второго заключенного.

— Рядовой роты мушкетеров капитана Антонио де Вадере. Рота расквартирована в Эскарине. Зовут… только кличка — Лохматый. Обвиняется в изнасиловании. Обвинение полностью доказано магистратским судом города Эскарины. Приговор вынесен… Подпись и печать третьего помощника второго городского судьи Эскарины прилагается… Приговор — смерть через повешение. Приговор передан на окончательное утверждение в юрисдикцию жандармерии и так далее… Изнасиловал дочь капитана де Вадере.

— Вот как? — Фернан ехидно улыбнулся, и от его улыбки Лохматого начало колотить. После того как утвердили приговор его сокамернику, солдат уже догадывался, что его ждет. — Изнасиловал не кого-нибудь, а именно дочь прославленного сеньора де Вадере?

— Точно так, сеньор. Его… — господин Хосе несколько смутившись, покосился на Рийну, — его сняли прямо с бедняжки. Есть пять свидетелей.

Рийна, как и Фернан знавшая, в чем тут дело, едва не прыснула. Сеньор де Суоза молчал, буравя узника взглядом. Тот усиленно исходил холодным потом и вот-вот собирался упасть в обморок.

— Сеньор? Вы утверждаете приговор?

— Минутку, господин Хосе. Эй, ты! Да-да, любезнейший, я тебе говорю. Как хорошо ты стреляешь?

— Стреляю? — не ожидавший такого вопроса заключенный вытаращился на Фернана.

— В документах написано, что ты мушкетер. Так ты умеешь стрелять?

— Умею.

— Повторяю свой вопрос. Как хорошо ты стреляешь, солдат?

— Попаду в этудо с двадцати шагов, сеньор.

— Неплохо. Совсем неплохо! — крякнул Фернан. — Господин Хосе, думаю, не стоит отправлять столь хорошего стрелка на встречу с веревкой. Один удар кнутом, чтобы знал, как лезть в постель к благородным дамам. Потом помиловать и освободить. И вот еще что… восстановите его на службе, только не в роту капитана де Вадере, а… оформите перевод в егерский полк полковника де Гедо. Он постоянно жалуется, что ему не хватает хороших стрелков.

— Хорошо, сеньор, я распоряжусь и прослежу, — без всякого удивления пробормотал судебный исполнитель, что-то записывая себе в бумагах.

Тут, похоже, до солдата дошло, что он чудом избежал смерти и у него сегодня новый день рождения.

— Сеньор! Спасибо! Благодетель! Спаситель! Отслужу, сеньор! Отслужу, клянусь Спасителем! — Размазывая по небритой роже слезы, помилованный на коленях пополз к Фернану, но тот уже выходил из камеры.

— Отслужу, благодетель! Отслужу! — орал счастливчик. Помилование в общем-то объяснялось отнюдь не тем, что парень умел хорошо стрелять. Просто Фернан знал некие подробности про дочурку капитана де Вадере. Та еще особа. К тому же крайне слаба на одно местечко, и «василиск» был склонен предположить, что, скорее всего, эта во всех отношениях неправедная дама изнасиловала солдата, а не наоборот. Вояки давно уже шутили о доступности капитанской дочки. Видать, когда папаша обнаружил очередного ухажера, дочка взяла да обвинила любовника в изнасиловании, дабы честь де Вадере не пострадала (хотя о чести, на взгляд Фернана, думать надо было несколько раньше). Конечно, Лохматый сам виноват, но его глупость и любовь к плотским утехам была наказана порцией страха и месячным заключением в тюрьме. Впредь десять раз подумает. К тому же девиз маркизов де Нарриа гласил: «Мы всегда платим долги», а к сеньору де Вадере у Фернана был давний маленький счетец. Капитан как-то раз испортил «василиску» настроение, и теперь тот не преминул отплатить сеньору тем же.

Вопли счастливого мушкетера все еще были слышны, и Фернан поморщился:

— Господин Хосе, пусть один из стражников выпустит этого… Иначе помилованный рискует охрипнуть.

Тюремщик остановился у очередной решетки, но открывать ее не спешил.

— В чем дело? — нахмурился Фернан. Рийна посмотрела через решетку и удивленно хмыкнула. В отличие от мужа, ламия великолепно видела в темноте. Из камеры раздалось звяканье цепи.

— Прикован?

— Он опасен, сеньор, — неохотно ответил тюремщик. — Одному из стражников сломал руку и шесть ребер.

— Открывайте.

— Сеньор?.. — Тюремщик все еще сомневался.

— Он прикован. Или вы уже и закованного в цепи боитесь?!

— Этот язычник опасен, — недовольно засопел тюремщик, но спорить с «василиском» не стал и полез за ключами.

— Разумно ли это, сеньор? — осторожно осведомился переминавшийся с ноги на ногу господин Хосе. — Начальник тюрьмы запретил входить в эту камеру без усиленной охраны.

— Вы же сказали, что он прикован.

— Д-да, сеньор.

— Тогда ваши страхи более чем необоснованны, любезнейший! Впрочем, можете подождать здесь.

Замок щелкнул, тюремщик открыл решетку и поспешно отошел в сторону. Фернан, презрительно хмурясь, взял у него факел и вошел в камеру. Рийна дышала мужу в затылок и держала руку на рапире. Господин Хосе и самый храбрый из стражников замыкали шествие.

В первую секунду, когда свет от факела высветил из тьмы заключенного, на сеньора де Суоза навалился совершенно детский страх. На короткое мгновение Фернану показалось, что у стены сидит один из демонов Искусителя. Угрожающе огромный, черный, неподвижный силуэт. Затем страх прошел, и капитан «василисков» смог спокойно разглядеть скованного цепями человека. Узник действительно был огромен и, судя по ширине плеч, очень силен. Его кожа была черна как смоль, а глаза с неестественно белыми белками внимательно изучали вошедших. Фернан удивленно дернул бровью. Пришельца с Черного континента он ожидал увидеть меньше всего.

— Господин Хосе, — как сеньор де Суоза ни старался, в его сухом тоне то и дело проскальзывали ошеломленные нотки, — кто этот человек?

— Дело сложное. Этот язычник… он так и не назвал своего имени… был захвачен в провинции Ллога.[69] Насколько стало известно, преступник из Страны Дождливого Берега.

Фернан тихо присвистнул. Далеко же его занесло от родных земель! Дождливый Берег для «василиска» был не более чем легендой. Эта страна находилась в самом сердце Черного континента, за знойной пустыней Са, за горной цепью, чьи вершины подпирали собой небо, в непроходимых, полных опасностей джунглях. О живущих там людях ходили настоящие сказки. Чужаков в Страну Дождливого Берега не пускали.

— Преступник и еще трое таких же, как он, воинов сопровождали женщину. По нашим предположениям — колдунью. Ведьма начала колдовать, а воины бросились на стражников и священников. Двенадцать солдат и двое клириков погибли. Ведьму и троих других язычников расстреляли из арбалетов и мушкетов. Этого общими усилиями взяли в плен. Так как он замешан в убийстве военных, в том числе и офицера, попал под нашу юрисдикцию. Его привезли в Таргеру шесть дней назад. Церковь, а точнее, Орден крови Бриана требует его выдачи, обосновывая это тем, что он еретик, был в сговоре с ведьмой, поклоняющейся Искусителю. К тому же он отрицает Спасителя и, по-видимому, являлся тем, кто убил двух церковников. Просьба о выдаче подписана епископом Эскарины Мигелем Алессандро де Лерро и скреплена печатью Света.

— Как тебя зовут? — обратился Фернан к узнику. Тот остановил на «василиске» взгляд, но никак не показал, что понял, о чем его спрашивают.

— Он понимает по таргерски?

— Еще как, сеньор! — отозвался один из стражников, стоявших возле двери.

— Ты знаешь, что Орден крови Бриана хочет забрать тебя? Я говорю о людях в бордовых одеждах. Догадываешься, что они с тобой сделают?

— Огонь, — глухо сказал чернокожий.

— Не сразу. Вначале они будут говорить с тобой. Долго. Так долго, что огонь покажется тебе милостью. И пригласят «серых». Вижу, ты о них уже наслышан. Не хочешь рассказать мне, почему ведьма напала на людей?

Молчание.

— Как знаешь. Господин Хосе, подготовьте все надлежащие бумаги для клириков.

— Да, сеньор.

Не оглядываясь, он вышел из камеры. Рийна осторожно дотронулась до его локтя:

— Этот человек меня заинтересовал.

— Не понимаю.

— Ты так просто отдал его церковникам.

— Но он виновен в убийстве.

— Знаю, — вздохнула ламия. — Просто… ты же знаешь, я умею чувствовать… Это необычный человек.

— Даже необычные люди совершенно обычно сгорают на кострах.

— Как знаешь. Это просто мысли вслух.

Они побывали еще в одной камере. Один из заключенных обвинялся в том, что продавал провиант полка спекулянтам. За столь злостные махинации парня ждали медные рудники. Второй узник в пьяном угаре ударил офицера. Палашом. Насмерть. Этот скоро должен был отправиться в петлю. За все время слушания обвинений из головы Фернана не выходил чернокожий воин. Когда с делами было покончено и все направились к выходу, Фернан принял решение. Несмотря на недоуменные взгляды окружающих, он вернулся назад и попросил еще раз отпереть камеру, где находился преступник. Сеньор де Суоза покосился на жену. Та сузила глаза и кивнула, понимая, что сейчас понадобится ее помощь. Ламия обладала редким даже среди своего народа талантом отличать правду от лжи и чувствовать искренность собеседника. Именно благодаря этому качеству она и отбирала среди заключенных нужных ей для пополнения команды людей, заранее предугадывая, как поведет себя тот или иной человек после обретения свободы — сбежит или будет верно служить. Еще ни разу Рийна не ошиблась в своем выборе.

— Что вы хотите, сеньор? Вы ведь уже утвердили приговор.

— Минуту терпения, господин Хосе. — Фернан подошел к заключенному почти вплотную, и кто-то из стражников испуганно заворчал, справедливо опасаясь за здоровье невысокого «василиска». Но чернокожий пленник не шевелился и держал руки на виду. В его карих глазах нельзя было прочесть ни тени эмоции. — Ты хочешь жить?

Тот ответил, когда молчание стало невыносимым:

— Все хотят. Мне рано уходить к лоа.[70] — Он говорил почти без акцента, но слишком уж растягивал слова. В глазах застыло ожидание.

— Что ты сделаешь, если я подарю тебе жизнь и свободу?

Спящее ожидание сменилось надеждой.

— Я буду служить вам. Жизни не пожалею, — выпалил пленник на одном дыхании.

Фернан обернулся к Рийне, но та неотрывно смотрела на чернокожего, и тот дал верный ответ:

— Клянусь лоа-не![71].

Ламия удовлетворенно кивнула:

— Он говорит правду.

— И ты не причинишь никому вреда?

— Не причиню. Клянусь!

— Господин Хосе, потрудитесь освободить этого человека. — Послав все в бездну Искусителя, Фернан решил рискнуть.

— Сеньор! — вскричал тот. — Этот человек опасен! И осужден!

— Что с того? Я отменяю приговор. Все бумаги по нему перешлете полковнику де Брагаре. Пока узник переходит под мою ответственность.

— Но что… — У судебного исполнителя просто не было слов. — Но что вы с ним будете делать? Ведь без цепей…

— Недавно я потерял слугу. Этот человек решил поступить ко мне на службу. Согласитесь, что я не могу держать лакея, у которого на руках цепи. Снимайте!

— Но на это потребуется время! Надо вызвать кузнеца и оповестить начальника тюрьмы!

— Чудесно! Мы никуда не торопимся и подождем, когда вы приведете заключенного на тюремный двор, — тоном, не допускающим возражений, бросил сеньор де Суоза. — Приступайте!

— А Церковь? Что мне сказать епископу де Лерро?

Казалось, что еще чуть-чуть — и господин Хосе заплачет.

— Что сказать? Скажите правду. Скажите, что я забрал этого человека.

Он подал руку Рийне, и они в одиночестве направились по тюремному коридору к выходу. Ошеломленные стражники, тюремщик и судебный исполнитель остались в камере, судорожно решая, как быть — рискнуть и освободить так напугавшего их чернокожего или же ослушаться приказа «василиска».

— Мне думается, что я совершил глупость, — недовольно пробормотал Фернан. Риск все же велик. — Надо же было тебе упомянуть о нем…

— Все будет хорошо, дорогой, — промурлыкала ламия. — Он говорил правду.

— Сейчас правда, завтра ложь.

— Насколько я могла понять, он поклялся духами предков… Эта клятва у народа, живущего у Дождливого Берега, нерушима. Теперь только ты можешь освободить его от клятвы.

— Ты знакома с их традициями?

— Понаслышке. Кок с «Крокодила» знает множество историй. В том числе и об этом народе.

— Остается лишь довериться коку и твоим чувствам.

— Если то, что сказал нам судебный исполнитель, правда, то этот человек очень хороший воин. Думаю, он сможет заменить тебе Вето, дорогой.

— Покрошить на мелкие кусочки солдат из провинциального гарнизона — на это много ума не надо.

— Я не о том, — поморщилась ламия. — Просто ты не знаешь легенд Черного континента. А между тем люди, живущие там, рассказывают, что иногда из Страны Дождливого Берега выходят гамбо…

— Кто такие гамбо? — перебил ее Фернан.

— Страшные колдуньи, Фер. Что-то вроде демонов в человеческом обличье. Ну так вот… как говорят, выходящих из джунглей колдуний храма Дождей всегда сопровождает четверка непобедимых воинов Дождя…

— На каждого непобедимого воина всегда найдется арбалетный болт или пуля из мушкета.

— Дыма без огня не бывает, дорогой. Так что, кажется, ты только что заполучил себе в слуги одного из воинов храма Дождей.

— Знать бы еще, что это такое, — вздохнул Фернан.

— Ты, как я вижу, уже жалеешь о своем поступке.

— Есть немного, — неохотно согласился Фернан. — Но соблазн перейти дорогу любезному епископу был выше моих сил. Мне придется приложить кучу усилий и заполнить целую гору бумаг, чтобы защитить моего новоявленного слугу.

— Как говорил Спаситель — делай добро, и оно к тебе вернется. Ваши детские игры меня смешат. Ты и епископ, словно мальчишки, досаждаете друг другу по мелочам.

— Но он первый начал! — неожиданно пискляво произнес Фернан, и они оба расхохотались.

Разговор с начальником тюрьмы вышел сложным. Лишь присутствие женщины и должность Фернана заставляли коменданта говорить с гостями вежливо. Надо сказать, что освобождение столь опасного заключенного привело сеньора в состояние тихого бешенства. Впрочем, за ним явственно проскальзывал страх перед отцами-дознавателями. Связываться с епископом де Лерро ему не хотелось. Главный тюремщик уже проклял день, когда в его заведение приехал Фернан. Сеньору де Суоза пришлось потратить массу времени для того, чтобы выбить согласие коменданта на то, чтобы прикованного отпустили.

Фернан разговаривал с Рийной, когда на тюремный двор привели чернокожего пленника. Ламия удивленно охнула.

Впрочем, маркиз тоже был порядком изумлен. Узник шел без цепей, спина прямая, голова высоко поднята. Стража шествовала на безопасном отдалении, судорожно сжимая в руках алебарды. Грозный черный мастиф в окружении стаи вусмерть перепуганных дворняг.

Тогда, в полутемной камере, Фернану не удалось хорошенько разглядеть человека, теперь же, на солнечном свету… Он знал, что пленник высок, но не представлял насколько. Чернокожий оказался настоящим гигантом. Фернан едва доставал ему до середины груди. Узник был облачен лишь в набедренную повязку, и бугрящиеся под угольно-черной кожей жгуты мышц не давали повода усомниться в зверской силе этого человека. Такими ручищами можно гнуть стальные прутья. Теперь сеньор де Суоза понимал, почему стража чувствует себя так неуютно. Пожелай пленник убить того же Фернана… Черный демон без труда мог разорвать «василиска» на части.

Несмотря на огромные габариты и немалый вес, освобожденный двигался мягкой, стелющейся походкой. Почти беззвучно. Почти как Рийна.

— Как тебя зовут? — спросил Фернан, когда великан остановился, не дойдя до него четырех шагов.

— Абоми, талела.[72].

Фернан решил пока не узнавать, что означает «талела». Он внимательно изучал своего нового слугу. Голова Абоми была то ли лысой, то ли бритой. Широкий, приплюснутый нос, пухлые губы, белые зубы, черные глаза, по которым совершенно невозможно было понять, о чем думает гигант. Под веками чернокожего, от носа до скул, тянулись аккуратные, можно даже сказать изящные, волнистые шрамы белого цвета. Еще один шрам, более широкий и прямой, начинался от переносицы и заканчивался на темени.

«Скорее всего, искусственные», — подумал Фернан. Он как-то слышал, что некоторые племена Черного континента украшали себя подобным образом.

Череда шрамов спускалась с шеи на грудь, превращаясь в некое подобие гротескного, но в то же время и прекрасного ожерелья. То ли паук с человеческим черепом, то ли еще какая-то тварь… Работа неизвестного мастера поражала. Паук казался живым.

Абоми заметил заинтересованный взгляд Фернана и позволил себе ответить на невысказанный вопрос:

— Это Сукри — геде![73] Умбо[74] Дождя, талела.

Фернан рассеянно кивнул, конечно же ничего не поняв. Рийна же лишь задумчиво сузила глаза. Похоже, в данном вопросе ламия ориентировалась куда лучше своего мужа.

Внимание Фернана привлекла татуировка, находящаяся на левом плече Абоми. Тончайшая работа изумительной красоты. Рисунок был белым и явственно выделялся на черной коже: жуткая голова павиана, оскалившего огромные клыки.

— Это веве[75] моего геде-побратима, талела, — все так же невозмутимо произнес чернокожий.

— Кто тебе их сделал?

— Верховная гамбо,[76] когда я только родился, талела. А знаками меня почтил сам Сукри, когда я стал одним из унси-нада.[77].

— Ты унси-нада? — вырвалось у Рийны. — Воин Дождя?

— Я был им, талели.

— А эта татуировка? — Ламия указала на правое предплечье Абоми, где с десяток мелких белых значков образовывали нечто вроде браслета.

— Она защищает меня от козней ю-ю.[78].

— Злых духов?

— Да, талели. Вам нравится?

— Очень красивая.

— Если талели и талела захотят, то я с радостью сделаю им такие же.

— Быть может, позже, сейчас нам надо идти.

И так на них глазели все стражники. Фернан не желал больше здесь оставаться.

— Как скажете, талела. Вы подарили мне жизнь и свободу. Я ваш слуга.

— Что за ремешок на твоей шее?

Абоми потянулся к кожаному лоскутку, обернутому вокруг шеи, но тут же поспешно отдернул руку.

— Люди в бордовых одеждах надели его на меня, и теперь геде и лоа не могут разговаривать со мной. Геде-побратим не может проснуться.

Фернан задумался. Церковники не просто так надели на Абоми этот ошейник. Слугам Искусителя перед сожжением надевали такие же. Как говорят, сила Спасителя не давала им колдовать.

— Наклонись, — принял решение Фернан. Абоми послушно наклонился, и сеньор де Суоза без труда снял с могучей шеи ремешок. Бросил на землю.

— Спасибо, талела, — с достоинством кивнул слуга.

— Называй меня сеньор.

— Да, сеньор, — сказал Абоми и ослепительно улыбнулся.

ГЛАВА 5.

Si cum simulacris pugnas, oblivisceris se ferram manu tenere.[79]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

— Быстрее, Фер! Беги!

Отдаленные крики. Боль. Ужас. Отчаянная ругань сражающихся людей. Звон оружия. Ржание лошадей. Беснующееся в ночи пламя пожара.

— Быстрее, Фер! Беги!

Обледеневшая снежная корка могла поспорить с битым стеклом. Снег обжигал и резал обнаженные ступни. Холод ледяными пальцами забирался под тонкую рубашку. Рукоять кинжала пылала в ладони сильнее страха и застывших на морозе слез.

— Быстрее, Фер! Беги!

Сейчас он видел себя со стороны — маленькая испуганная тень, что есть сил несущаяся через холодный яблоневый сад. Впереди холод, за спиной огонь и смерть — дар де Доресов и де Муора, объединившихся и потребовавших с де Суоза плату кровью. Противостояние родов должно было закончиться этой ночью.

В ушах все еще звенел крик старшей сестры, загородившей дорогу убийцам.

— Быстрее, Фер! Беги!

Снег искрился в бледном свете полной луны, и казалось, что какой-то сумасшедший богач рассыпал по зимнему саду алмазную пыль. Не далее чем в двадцати ярдах от старой, укрытой снежным покрывалом яблони появился призрак — черный всадник на черном коне. Он посмотрел на Фернана, поднял руку с палашом и…

Фернан открыл глаза и долго лежал, вслушиваясь в тишину. Дом был погружен в сон. Рядом мирно спала Рийна. Он осторожно, чтобы не разбудить чуткую ламию, встал, накинул халат и подошел к окну. В городе властвовала ночь, и в темной речной воде отражался свет уличных фонарей. На миг сеньор де Суоза вновь закрыл глаза. Он не ожидал, что проклятый сон опять вернется и постучится в дверь его страхов. А ведь «василиск» так надеялся, что после двухлетнего отсутствия кошмаров прошлое наконец-то оставит его в покое. Выходит, что нет. Выходит, что восемнадцать лет — это не срок. Он ничего не забыл.

Скривил губы. «Забыл»! Такое не забывается! Та ночь до сих пор стоит у него перед глазами, словно это произошло лишь вчера. Нападение без всякого соблюдения кодекса чести, резня, сестра, люди с оружием, бой в узком коридоре, где отец и брат сдерживали врагов, побег через окно, сад, в котором для него теперь всегда бушует вечная зима, человек на лошади. И крик, преследующий его ночами. Крик, о котором не знала даже Рийна.

«Быстрее, Фер! Беги!».

Он прислонился лбом к холодному стеклу и в который раз попросил время повернуть вспять. Но время молчало. Молчало, как и Спаситель, к которому он больше никогда не взывал. Фернан не единожды думал, что бы он сделал, если бы вновь оказался там. Уж точно бы не побежал. Ослушался. Остался. Не дал бы сестре спасти его ценой собственной жизни. Фернан всегда так думал после того, как кошмар уходил, исчезал без следа, словно клочья тумана, разогнанные свирепым ветром. Но стоило сну вернуться — и сеньор де Суоза не мог ничего поделать. Он вновь становился перепуганным двенадцатилетним мальчишкой. И вновь убегал, лишь для того чтобы стать последним из рода де Суоза маркизов де Нарриа. Убегал что есть сил, оставляя за спиной сражавшихся родичей и пламя пожара. А затем просыпался и слышал звенящий в ушах крик Терезы.

Фернан отвернулся от окна. Провел рукой по белокурым волосам и, стараясь не шуметь, вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь. Сейчас ему не уснуть. Где-то под сердцем тяжелым камнем заиндевел голос вечно молодой сестры. Подумать только! Теперь он старше ее на тринадцать лет!

Одна из теней в комнате шевельнулась, двинулась навстречу замершему от неожиданности Фернану.

— Темной ночи, талела.

— Темной? — Вот и все, что смог спросить у высоченной фигуры «василиск».

— Так мой народ приветствует друг друга. Ночь священна.

— Темной ночи, Абоми.

— Вас мучают плохие сны, талела?

— Кто тебе сказал? — Фернан старался не показывать удивления.

— Ночь время геде. Они сказали мне.

— Ты разговариваешь с духами? — Рийна уже успела донести до Фернана объяснение некоторых слов, которыми изъяснялся Абоми.

— Нет, хозяин, — впервые на памяти сеньора де Суоза Абоми не назвал его «талела». — Я не могу с ними разговаривать. Я не гамбо, не унган[80] и не боккор.[81] Это духи разговаривают со мной. Иногда. Они сказали мне, что вас мучают сны прошлого. Это не простые сны. Когда человек спит, он слаб. Ю-ю могут забираться к нему в голову и мучить.

— Почему ты не спишь? — сменил тему капитан «василисков».

— Я охраняю вас, талела. Это долг нада.

— Со мной ничего не случится, Абоми. Иди спать.

Недолгое молчание.

— Как пожелаете, талела. Лоа этого дома станет охранять ваш сон. Сегодня кошмаров не будет.

Абоми покинул комнату. Похоже, темнота его нисколько не смущала. Слава Спасителю, что Лючита уже спит, а не то новый слуга Фернана напугал бы ее еще раз. Сеньор де Суоза усмехнулся. Увидев здоровенного Абоми, вошедшего в дом следом за господами, старая служанка решила, что настал судный день и в резиденцию Фернана ворвался один из демонов Искусителя. Весь вечер Лючите пришлось свыкаться с мыслью, что отныне ей надо жить вместе с самым настоящим еретиком, не прошедшим ритуала посвящения Спасителю. Хорошо, что Рийна догадалась купить Абоми одежду — широкие пешханские штаны, рубаху и жилет, иначе Лючиту точно бы удар хватил при виде чернокожего в одной набедренной повязке.

Думая об Абоми, Фернан все еще хмурился. Прошло слишком мало времени, чтобы он начал доверять слуге. А вот Рийна, казалось, вовсе не беспокоилась: мол, клятву Абоми дал, и теперь на нем можно хоть верхом ездить. На вкус Фернана — уж лучше оседлать льва, чем этого воина. Во всяком случае, от льва хотя бы знаешь, чего ожидать.

В течение часа сеньор де Суоза заполнял бумаги в своем кабинете. Следовало построить мощную оборону, прежде чем взбешенный де Лерро и его святая бордовая рать бросится на штурм и попытается обвинить «василиска» во всех смертных грехах вплоть до убийства Спасителя на горе Искупления…

Второй раз он проснулся оттого, что в спальне кто-то был. Стараясь, чтобы дыхание оставалось ровным, сеньор де Суоза приоткрыл глаза и заметил силуэт застывшего человека. Он прекрасно выделялся в свете заглядывающей в окно луны.

Вор? Убийца? Опять кровные долги?

Фернан выхватил из-под подушки кинжал. Рийна, мгновенно проснувшаяся от резкого движения мужа, успела перехватить руку, прежде чем Фернан метнул оружие. Одеяло отлетело в сторону, открывая взору незнакомца ее обнаженное тело.

Ритуал, через который проходят все новорожденные.

— Что ты здесь делаешь, Абоми? — Ламия прекрасно видела в темноте и без труда узнала застывший у окна силуэт. Сейчас ее голос был резок и холоден.

— Я не причиню вреда, талели.

Фернан расслабился. Действительно, если бы слуга задумал плохое, у него было бы достаточно времени, чтобы убить их обоих. Рийна отпустила руку мужа и до подбородка натянула на себя одеяло.

— Пахнет кровью, хозяин.

— Что?..

— Кровь. На улице. Плохо. Геде-побратим чувствует ее. Вот-вот проснется.

Фернан начал серьезно подумывать о том, чтобы немедленно отправить этого человека обратно в тюрьму. Держать в доме сумасшедшего небезопасно. Рийна думала несколько иначе. Она выбралась из-под одеяла и, нисколько не стесняясь своей наготы, стала надевать штаны и рубашку.

— Что ты делаешь?! — Фернан уже не мог удивляться.

— Надо проверить.

— Что проверить? Неужели ты веришь…

— Подожди нас за дверью, Абоми!

Слуга молча покинул спальню.

— Фер, помнишь, я говорила, что этот человек странный?

— Он и есть странный, если считает, что разговаривает с духами! И если ты решила ему верить…

— Я верю ему как тебе! — В зеленых глазах полыхнула ярость. Спустя секунду она сбавила тон и заговорила с ним как с маленьким ребенком: — Фер, я достаточно времени провела на Черном континенте, чтобы усвоить, что о людях из Страны Дождливого Берега ходит много сказок. Но одно я знаю совершенно точно — они действительно обладают на первый взгляд совершенно невероятными способностями. Кроме магий Спасителя и Искусителя есть более древнее и темное волшебство. Как-то раз я видела, как ученица гамбо одним щелчком пальцев разнесла береговой маяк! Точнее, не она, а те, кого она призвала. Народ Абоми называет этих существ геде или духами, мы — демонами… Какая разница, как называть, если итог один и от смены имени не меняется их сущность и сила?! Ты видел его татуировки и шрамы. Он не колдун, точнее, не совсем колдун… этот человек — воин Дождя, давший тебе клятву. Он может слышать существ, о которых даже «гарпии» только догадываются. Отбрось свою врожденную недоверчивость! Если он говорит, что дело плохо, значит, так оно и есть. Давай просто проверим, хорошо?

— Ты права. — Фернан постарался думать разумно и успокоил кипящую ярость. — Давай проверим. Чувствую, сегодняшней ночью поспать нам уже не удастся.

Абоми ждал в темной комнате напротив спальни.

— Говори, — приказала Рийна, проводя рукой по своим непокорным после сна волосам.

— Кровь. На улице.

— Нам следует открыть дверь? — угрюмо поинтересовался Фернан.

— Не знаю, талела. Там может быть опасно.

Сеньор де Суоза резко развернулся, вошел в спальню и вернулся оттуда с обнаженной шпагой.

— Хорошо! Давайте покончим с этой комедией!

— Талела даст мне оружие?

Фернан проигнорировал вопрос. Они спустились по лестнице в холл первого этажа. Сеньор де Суоза подошел к двери, Рийна поспешно зажигала свечи. Абоми поднял голову к потолку и втянул носом воздух. Сейчас он опять напомнил Фернану большого черного пса.

— Духи не ошиблись, хозяин. Теперь и я ощущаю кровь. Много. Прямо за дверью.

Несмотря на все еще оставшийся скепсис, Фернан старался действовать осторожно и отпирать дверь не спешил. Прислушался. На улице властвовала тишина.

— Я открою?

На вопрос Рийны Фернан ответить не успел.

— Лучше это сделать мне, талели. Там может быть опасно.

Она обожгла слугу зеленым огнем. Абоми не отвел взгляда. Все та же невозмутимость каменной горгульи. Над камнем пламя не властно.

— Мой долг защищать вас.

— Твой долг защищать моего мужа!

— Если с вами что-то случится, значит, я плохо его защищал, талели. — Упрямством и логикой Абоми мог посоперничать с ослом.

— Открой дверь, Абоми. — Фернан разом прекратил этот глупый спор.

Он стал рядом со слугой, держа наготове шпагу. Предосторожность была отнюдь не лишней. Фернан помнил и о нападении на улице Шеро, и о своих недругах. Дворяне Таргеры до сих пор еще практиковали кровавую плату (пусть и не так, как в прошлые века), и порой ночные нападения на дома благородных все еще случались. Правда, не верилось, что враги решат связаться с «василисками».

Абоми убрал засов и резко распахнул дверь. Перед их глазами предстала ужасающая картина. На мостовой, в четырех шагах от двери, в луже крови лежал человек. Лица Фернан не разглядел, но, судя по богатой одежде, дворянин. Даже испустив дух, человек не разжал руку, в которой держал обнаженную рапиру.

— Кто-то взял плату кровью, — пробормотал Фернан. — Абоми, внеси тело в дом.

Сеньор де Суоза вышел следом за слугой. Огляделся. Как и следовало ожидать, улица была пуста, а городская стража находилась у Спасителя за пазухой. Впрочем, это уже традиция. Стража приходила, только когда уже все заканчивалось.

— Он еще жив! — Выкрик Абоми, склонившегося над телом человека, оторвал Фернана от созерцания улицы.

— В дом его! Живо! — рявкнул сеньор де Суоза. — Рийна, разбуди Лючиту! Пусть нагреет воды! И принесет чистые тряпки!

«Василиск» вошел в дом последним, подобрав перед этим рапиру раненого, захлопнул за собой дверь и задвинул засов. Тем временем Абоми аккуратно положил свою ношу на ковер. Только сейчас Фернан увидел лицо незнакомца.

— Проклятье! — Вот и все, что он смог сказать.

— О нет! — Рийна уже успела вернуться и теперь бросилась к раненому. — Шейр! Только не это!

Фернан был рядом. Он с поспешностью стал расстегивать камзол тяжелораненого ламии. Руки «василиска» мгновенно стали красными и липкими. Лицо Шейра было землисто-бледным, глаза закрыты, он едва дышал.

— О нет! — Ламия словно завороженная смотрела на истекающего кровью родственника. Фернан впервые в жизни видел ее такой растерянной и испуганной.

— Не стойте столбом, капитан! — Его резкий окрик привел Рийну в чувство. — Быстро за лекарем!

Она бросилась к двери, впрочем не забыв прихватить с собой рапиру Шейра. Фернан расстегнул камзол и стал аккуратно разрезать некогда белую, а теперь покрасневшую рубаху ламии.

— Абоми, — глухо бросил он, — догони сеньору и сопровождай ее.

Слуга черным призраком растворился в ночи. Фернан уже жалел, что за лекарем отправил Рийну. Следовало пойти самому, ламия лучше разбиралась в ранах. Появилась Лючита с чистыми тряпками.

— Что творится! Что творится! Защити нас, Спаситель! Хороших людей убивают прямо на улицах!

— Вода?!

— Уже несу, сеньор.

Наконец рубашка был разрезана. Фернан увидел раны, выругался. Дело было даже хуже, чем он считал.

— Г'ьето. Г'ьето тего, — едва слышно прошептал Шейр.

Фернан на мгновение замер, бросил быстрый взгляд на лицо друга. Но тот так и не открыл глаз, только едва слышно застонал. На Фернана накатила волна злости на проклятых убийц.

— Держись, дружище! — прорычал сеньор де Суоза и разорвал одну из тряпок.

Они молчали. Тишину кабинета нарушало лишь оглушительное тиканье больших льедских часов. Часам было все равно.

Рийна, облаченная в черное закрытое платье, задумчиво крутила в руках большое красное яблоко. Ее зеленые глаза потускнели и казались уставшими.

— Если бы я только была быстрее…

— Не кори себя. — Фернан поморщился. — Уж ты-то тут ни при чем. С такими ранами его мог вытащить только Спаситель.

Она упрямо закусила губу, но затем неохотно кивнула.

— Я никогда не чувствовала себя такой бессильной, Фер.

Он положил свою руку поверх ее.

— Когда ты уезжаешь?

— Я не еду. Адмирал флота объявил всеобщую боевую готовность. Капитанам запрещено надолго покидать свои корабли. — Она горько усмехнулась. — Шейр был из клана Дочедез, и мой долг кузины доставить его тело в родные горы. А тут этот проклятый приказ…

Фернан недовольно нахмурился. Плохо, что Рийна остается в Эскарине. Ламия все еще не могла прийти в себя после смерти родича, но что будет через два дня? Рийна жаждет крови и, вне всякого сомнения, постарается отыскать убийцу Шейра. А это опасно. Тот, кто убил одного ламию, сможет убить и другую.

— На него напали не здесь, — сказал Фернан.

— Шейр пришел к нашему дому уже раненым. Ему не хватило четырех шагов, чтобы постучаться в дверь. Каких-то жалких четыре шага…

— Удивительно, что он вообще смог до нас добраться. Восемь ранений… и этот странный ожог на спине… Опять магия Искусителя?

— Не знаю.

— А если пригласить… — осторожно начал «василиск».

— Нет! Никакие «гарпии» не подойдут к телу! — гневно перебила она его.

— Как знаешь, — примирительно произнес сеньор де Суоза. — Твой кузен прекрасно владел рапирой. Восемь ранений…

— Если здесь замешана ламия, я найду ее… или его.

— Не обязательно ламия, Ри. Не стоит списывать людей со счетов.

— Кто мог желать ему смерти? У него не было кровников, это я знаю точно.

— Он вел дело о смерти маршала. Боюсь, что Шейру удалось что-то раскопать. Поэтому его и убили. Я жалею, что во время нашей последней встречи не настоял на том, чтобы он рассказал мне о своих предположениях. Проклятье, Ри! Знать бы, где упаду…

Она промолчала. Положила яблоко на стол, горько усмехнулась и, проявляя свои истинные чувства, резко оттолкнула плод от себя. Он прокатился через весь стол и ударился об пол. Фернан не сделал попытки поймать яблоко. В некоторых случаях он предпочитал не вставать на пути настроения своей жены.

— Перед смертью он что-то сказал на вашем языке.

— Почему ты раньше молчал?!

— Да не до этого было. — Фернан виновато пожал плечами.

— Что он сказал? — Она встала, обошла стол и подняла яблоко с пола.

— Откуда же я знаю? — Сеньор де Суоза так и не удосужился выучить сложный язык ламий.

— Ну хотя бы примерно…

— Он произнес всего лишь одно, ну, может быть, два слова… — Фернан замолчал, припоминая. — Хето… хотя нет, там скорее мягкое «гэ»… гето?

— Г'ьето? — вскинулась она.

— Точно! Именно это слово! Второе… второе, хоть убей, не могу вспомнить.

— «Г'ьето» — означает «рисунок».

Фернан задумчиво побарабанил пальцами по столу. Шейр, вне всякого сомнения, хотел рассказать о странном рисунке мантикоры на стене кабинета графа де Туриссано. Опять эта проклятая мантикора! Было с чего рвать волосы на голове. Расследование не продвинулось ни на шаг. В высших кругах уже нетерпеливо топали ножками. Сеньор де Брагаре был зол на весь белый свет, и под его руку лучше не попадаться.

Шейр умер вчера, но расследование, уже со всей пристрастностью проведенное «василисками», ни к чему не привело. Нашли лишь место, где произошел бой, и многочисленные следы крови. Ни тел убитых, ни брошенного оружия, ни свидетелей. Тихо, как в могиле. Разве что несколько сгоревших, словно от пожара, деревьев. И страшный ожог на спине ламии. До поры до времени «василиски» смогут скрывать этот факт от церковников. Но как долго? Фернана беспокоило, что слуги Искусителя второй раз за неполный месяц будоражили столицу. И это под носом у «гарпий» и «бордовых»! Использовали силу Искусителя дважды, — значит, не погнушаются обратиться к Дару и в третий раз. Действовали парни нагло и совершенно безнаказанно. Кто это делал? Кто убил графа? Леонора? Предположим, что полковник де Брагаре прав и маршал погиб потому, что слишком близко подошел к разгадке личности лучшего осведомителя Андрады. Следовательно, за всем этим стоят военные Андрады? Не зря же напавшие на Фернана люди так походили на солдат! Что же, это предположение ничуть не хуже остальных. Вот только зачем разведка Андрады связалась с магией Искусителя? Тьма их знает! Столько вопросов — и ни одного ответа.

— Абоми.

— Талела?

— Пойдем со мной.

Абоми достаточно сильно отличался от говорливого прохиндея Вето. Чернокожий слуга больше молчал и скорее напоминал тень, вечно следующую за сеньором де Суоза, чем живого человека. Поначалу это Фернана раздражало, он терпеть не мог, когда кто-то стоял у него за спиной, но спустя какое-то время незримое присутствие Абоми начало вселять в «василиска» уверенность в собственной безопасности. Абоми надежно прикрывал спину.

Они вошли в кабинет.

— Садись.

— Талела? — Абоми выглядел непонимающим. — Я не могу сидеть в вашем присутствии.

— Садись. Ты ведь не хочешь, чтобы я свернул себе шею, наблюдая за тобой?

Слуга поколебался, но затем все же подвинул к столу кресло и сел. Кресло протестующе скрипнуло.

— Я хотел задать тебе несколько вопросов…

— Да, талела. — Глаза Абоми были бесстрастны.

— Я уже слышал версию судебного исполнителя и теперь очень хотел бы услышать твою историю о том, что произошло в провинции Ллога. Женщина, которую ты сопровождал… она и вправду умеет колдовать?

— Она была одной из десяти великих гамбо храма Дождя.

Это все, что удосужился сказать Абоми. Как видно, слуга считал, что большего и не требуется. Фернан же подумал о том, что даже самого великого и сильного колдуна могут убить обычные солдаты.

— Значит, колдунья… Почему она напала на солдат?

— Это ложь, талела! Гамбо и мы просто шли по улице. А люди в бордовых одеждах… Они позвали солдат и сказали, что госпожа служит вашему темному богу. Приказали схватить и убить. Мы дрались, защищаясь.

Фернан потер подбородок, задумчиво разглядывая гневно раздувающего ноздри Абоми.

— Так защищались, что убили двенадцать солдат и двоих клириков?

— Эти… — Он осекся. — Эти люди, талела, выпускали из огненных палок мертвых геде. Гамбо и один из моих братьев умерли, так ничего и не поняв. Кли-ри-ки, — старательно выговорил Абоми незнакомое слово, — заранее подготовились. Нас окружили. А потом огненные геде, спящие в трубках солдат, вновь заговорили — и двое моих братьев погибли. Я решил дорого продать свою жизнь и порадовать Сукри.

Фернан хмыкнул. Выходит, его слуга собственноручно отправил на встречу со Спасителем целых четырнадцать человек.

— Ты порадовал своего бога, можешь быть уверен, — ровным тоном произнес Фернан. — Какое у тебя было оружие?

— Ума, талела.

— Ума? — Фернан никогда не слышал ни о чем подобном.

— Меч.

«Василиск» задумчиво кивнул.

— Почему твоя госпожа оказалась так далеко от храма Дождя?

— Гамбо прогневала Набота, талела.

— Кто такая Набота?

— Это мать Сукри. Она великая и ужасная змея.

Похоже, у народа Страны Дождливого Берега был целый пантеон несуществующих божков.

— Моя госпожа пожалела Рзули[82] и дала ей часть силы. Гамбо опасалась гнева верховной богини, и ей не оставалось ничего, кроме как бежать прочь от мести Набота и ее мужа — Хозяина Перекрестков. На самый край земли.

— Ллога для твоего народа край земли?

— Пустыня Са — край земли. Гамбо решила, что нам следует уйти за край. А там мы нашли других людей. Вас. Никто из моего народа не знал, что мир такой большой.

— Ты тоже прогневал богиню?

— Нет, талела. Только гамбо.

— Тогда зачем ты пошел с ней?

Абоми посмотрел на своего хозяина с недоумением. Затем осторожно и вкрадчиво, словно разговаривая с маленьким и не очень-то умным ребенком, произнес:

— Я был унси-нада, талела. Я был воином храма Дождя. Этими знаками меня наградил сам Сукри. Моя жизнь принадлежала гамбо. Я был ее тенью и ее опорой. Там, где спала ее магия, просыпался мой меч. Мой долг — охранять жрицу Дождя и следовать за ней куда угодно, и не важно, как к ней относится Набота. Гамбо ушла, забыла о храме и отвернулась от богини, и я последовал за ней. — Он поймал взгляд Фернана. — Да, талела. Я не исполнил свой долг и не смог защитить ту, на которую мне указал Сукри. Я больше не унси-нада. Я просто воин и ваш слуга до конца моей жизни, сеньор.

Фернан дернул бровью. Абоми впервые назвал его сеньором.

— До конца жизни? Ты хочешь остаться в Таргере, пока не умрешь?

— Если только вы не прогоните меня, талела. Я буду защищать вас до последней капли крови.

— Такая верность меня удивляет, Абоми. — Он хотел увидеть в глазах слуги правду, но, как всегда, наткнулся лишь на бесстрастность камня.

— Вы спасли меня от огня. В огне сгорает лоа. После такой смерти человек уже никогда не родится заново. Вы спасли мой лоа, а я поклялся, талела. Вы должны помнить.

— Я помню. Но ни одна клятва не вечна.

— Кроме той, когда клянутся духами предков. Духи священны, талела. Тех, кто нарушит эту клятву, ждет расплата. Псы Хозяина Перекрестков перейдут радужный мост и заберут мою душу.

— И ты не хочешь вернуться домой? На родину?

— Я хочу вернуться, талела, но я больше не унси-нада. Я ушел с гамбо, и теперь Набота не смотрит в мою сторону. Я чужак. Для храма Дождя я умер. Мне нет дороги назад.

— Хорошо. — Фернан принял окончательное решение. — Идем, Абоми. Сегодня у нас будет очень тяжелый день.

Рийны дома уже не было. На столе рядом с красным яблоком лежала записка, где в двух поспешно написанных строчках было сказано, что ламию и других капитанов срочно вызвали в адмиралтейство и раньше вечера она не вернется. Сеньор де Суоза нахмурился, аккуратно сложил записку и убрал в карман. Главное, чтобы Ри после всех своих дел в адмиралтействе не натворила глупостей и не стала искать убийцу Шейра.

Быстро переодевшись, Фернан спустился в холл, где его уже ждал Абоми. Высоченный слуга, невозмутимо сложив руки на груди, застыл у двери. Стоявшая в противоположной части холла Лючита недовольно косилась на новое приобретение хозяина. За те дни, что Абоми находился под крышей дома сеньора де Суоза, старая служанка так и не смогла привыкнуть к присутствию чернокожего гиганта. В любую минуту Лючита ожидала гнева Спасителя или хотя бы вторжения отцов-дознавателей в ее вотчину — на кухню.

— Сеньор…

— Да, Лючита?

— Сеньор, — зашептала старушка, не спуская с Абоми настороженного взгляда, — а когда этот… когда он уйдет?

— Боюсь, что очень не скоро. Это мой новый слуга.

Лючита осенила себя крестом и сплюнула через левое плечо.

— Он не страшнее Вето, Лючита.

— Черен, как демон Искусителя, спаси меня Святая Мария! Я его боюсь, сеньор. А вдруг он украдет столовое серебро?

— Я лично прослежу, чтобы ничего не пропало, — стараясь сохранить серьезное выражение лица, ответил ей Фернан.

— Ну тогда пусть остается, — все еще сомневающимся тоном произнесла служанка. — Но чтобы на кухне я его не видела! Еще молоко скиснет!

Маркиз важно кивнул, тем самым скрепляя их договор.

— Лючита, к обеду можешь меня не ждать.

Она вновь стала ругать Фернана за то, что тот очень плохо питается и совсем не следит за своим здоровьем. Сеньор де Суоза в который раз торжественно поклялся, что обязательно прислушается к ее наставлениям. Он уже был у двери, когда ворчание женщины внезапно прекратилось и она спросила:

— А что делать с вещами кузена госпожи Рийны?

— Выброси, — после некоторого раздумья сказал «василиск». — Одежда вся в крови, думаю, сеньоре не следует отправлять ее вместе с телом.

— А с вещами?

— Вещами? — нахмурился Фернан. — Насколько я знаю, сеньора Рийна уже собрала все вещи сеньора Шейра.

— Наверное, она не заметила в камзоле внутреннего кармана. Там были бумаги…

— Где они?!

— Где и одежда. Мне их принести?

— Да, Лючита. Будь так любезна.

Пока служанка отсутствовала, Фернан нервно расхаживал по холлу Больше всего маркиз походил на терьера, напавшего на лисий след. Вернулась Лючита и протянула хозяину лежащие на подносе бумаги. Охотничье предвкушение сменилось разочарованием. Документы были черны от пропитавшей их крови.

Фернан взял их в руки и стал внимательно рассматривать.

Всего лишь двадцать небольших в несколько раз сложенных листов. Ничего рассмотреть было нельзя. Фернан с сожалением отбрасывал от себя листы. Первый. Второй. Третий. Четвертый. Пятый. А вот это уже интересно! На шестом листе уцелело несколько строчек:

«…У каждого двадцатого прослеживается активная „нить“. Ее свободное существование может привести к тому, что мир сойдет с ума. Чтобы зло никогда не попало в руки простых людей и чтобы чудо оставалось в руках Избранных…».

Понять, что было дальше, не представлялось возможным, кровь уничтожила все следы. Впрочем, даже из тех строчек, что были различимы, Фернан не вынес для себя ничего ценного. Он понимал, что в его руках оказался ключ, но, к сожалению, маркиз пока не смог найти замок, дабы отворить дверь разгадки. Вне всякого сомнения, на горизонте опять появилась тень Святой матери Церкви. Фернан с уверенностью мог сказать, что в последних происшествиях так или иначе замешаны клирики.

Убийство маршала де Туриссано — и тут же высшие церковные иерархи ныряют в это дело с головой, прикрываясь историей, что хотят спасти доброе имя графа, хранящего в своей библиотеке еретические книги. На самом деле Церковь ищет какие-то жизненно важные для себя бумаги, невесть каким образом оказавшиеся у сеньора де Туриссано. Уж не эти ли документы они искали? Затем странное ночное нападение. И магия Искусителя. И вновь клирики. А теперь смерть Шейра и бумаги, в которых явный церковный слог. Слишком уж много совпадений.

Конечно, Святая матерь Церковь кинжалам, шпагам и наемникам предпочитает яды и интриги, но времена меняются. Пятьдесят лет назад мушкеты были в диковинку, а аркебузы не могли соперничать с арбалетами. Теперь же все изменилось и с каждым годом арбалетов становится все меньше и меньше.

Убийства. Загадки. Церковь. И проклятая Леонора. Как она связана со всем этим, Фернан просто не представлял.

Сеньор де Суоза еще раз медленно прочитал уцелевшие строчки и оторвал взгляд от записей только тогда, когда каждое слово глубоко въелось в его память. Затем подверг надпись внимательному изучению. Вне всякого сомнения, это копия. Фернан узнал размашистый почерк Шейра. Скорее всего, ламия успел скопировать бумаги. Весь вопрос состоял в том, были ли у Шейра оригиналы или только копии? И если были оригиналы, то где они сейчас? В руках убийц или надежно спрятаны?

Фернан задумался, затем быстро написал короткую записку.

— Лючита, передашь это сеньоре Рийне, когда она вернется.

Он протянул служанке послание вместе с окровавленными бумагами и, получив подтверждение, что все будет так, как приказал сеньор, вышел вместе с Абоми во двор. Здесь уже давно торчал Ули, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Мальчик держал за уздечки двух лошадей. Увидев Абоми, Ули вытаращил глаза, но, слава Спасителю, не побежал. Фернан взял из рук мальчика уздечку, поблагодарил. Похоже, Педро все же сможет натаскать мальчишку. Абоми уселся на лошадь без труда, но опытный взгляд Фернана заметил скованность слуги.

— Ты раньше ездил на лошади, Абоми?

— Нет, талела. Но думаю, это не сложнее, чем ездить на пабуто.

— И кто такие пабуто?

— Это такая большая ящерица, господин. Она иногда ест львов.

Услышав такое откровение, «василиск» раз и навсегда решил для себя, что ни за какие сокровища мира не отправится в Страну Дождливого Берега.

— А, сеньор де Суоза! — Увидев Фернана, лысый крепыш едва не подпрыгнул за прилавком. — Рад вас видеть. Это он?

— Да, мастер Хресто.

Торговец оружием с неподдельным восхищением изучил Абоми.

— Сеньор, вы, как всегда, точно описали все размеры. Ширина плеч, длина рук. Думаю, ваш заказ подойдет гиганту идеально. Он понимает по-нашему?

— Да, — коротко сказал Фернан.

— Великолепно! — умилился мастер Хресто, как будто ему только что сообщили, что его маленький сын не далее как пять минут назад научился ходить. — Ты понимаешь меня?

— Да.

— Ух! — вытаращился оружейник. — Где вы нашли такой потрясающий экземпляр, сеньор?

— В тюрьме.

— Как чуд… э-э-э… вы сказали, в тюрьме, или мне послышалось?

— Вам не послышалось, мастер Хресто. Мой слуга был зол и убил больше десятка солдат.

Торговец испытующе посмотрел на высоченного чернокожего. Абоми бросил на мастера Хресто взгляд, ясно говорящий, что еще один глупый вопрос — и к десятку солдат прибавится один оружейник.

Они без всяких слов прекрасно поняли друг друга.

— Воин, да? — пробормотал себе под нос мастер Хресто, в мгновение ока став серьезным. — Эй, парень, держи.

Он достаточно быстро бросил Абоми лежащий на прилавке палаш. Слуга ловко поймал оружие за рукоять. Сейчас, находясь в руках Абоми, клинок отнюдь не казался грозным оружием, а больше всего походил на маленькую и очень легкую игрушку.

— Воин, — удовлетворенно кивнул оружейник. — Ваш заказ готов, сеньор. Не сочтите за труд подождать несколько минут, я сейчас все принесу.

Фернан кивнул, и мастер Хресто удалился куда-то во внутренние помещения лавки.

— Зачем вы привели меня сюда, талела? — Абоми положил палаш на место.

— Я подумал, что моему слуге требуется хорошее оружие.

Абоми понимающе склонил голову и больше вопросов не задавал. Фернан еще днем раньше посылал Педро с запиской к мастеру Хресто, чтобы тот подобрал для Абоми что-нибудь стоящее. Теперь оставалось дождаться и увидеть, что ему приготовили. Вкусу и опыту мастера Хресто Фернан всегда доверял и покупал клинки именно здесь. Ранее торговец сам был отличным оружейником и создавал воистину прекрасные экземпляры, но потом пришла старость — и всеми делами занялись его дети, а мастер стал торговать не только оружием собственного изготовления, но и других известных мастеров.

Наконец появился донельзя довольный собой торговец, а следом за ним трое подмастерьев со свертками черной ткани. Они положили свою ношу на прилавок и ушли, а торговец радостно потер руки. Фернан терпеливо ждал. Мастер Хресто любил маленькие представления, и сеньор де Суоза не имел ничего против того, чтобы потешить самолюбие старого оружейника.

— Я тут подобрал несколько экземпляров, сеньор. Учитывая мерки, присланные вами, и некоторую экзотичность, — быстрый взгляд в сторону Абоми, — э-э-э… заказа, ну и срочность выполнения оного, мне пришлось немного подсуетиться.

— Все ваши старания будут оплачены.

— О, я в этом нисколько не сомневаюсь, сеньор! Вы всегда были щедры. Кстати, как вам нравится ваша новая дага? Как я слышал, она уже успела побывать в бою? — Секундная остановка карих глаз на щеке Фернана.

— Она безупречна, мастер.

— Как и пружинный механизм с секретом! — довольно усмехнулся продавец. — Моя личная разработка! И спешу вас уверить, такая дага есть только у вас!

— Наверное, всем остальным жалко платить столь большие деньги? — Фернан улыбнулся.

— Все остальные невежды, сеньор! Они не способны оценить хороший клинок! В отличие от вас, конечно же! — Мастер Хресто отвесил поклон. — Но давайте вернемся к вашему заказу, а то я что-то заболтался… М-да… Пусть ваш слуга выберет то, что ему по душе.

Торговец жестом заправского фокусника откинул ткань, открывая взору покупателей первое оружие. Секира. Короткое черное древко, два хищных полулунных и, скорее всего, очень тяжелых лезвия. Абоми взял оружие двумя руками, взмахнул.

— Вручать ему обычную шпагу или чивону не имеет смысла, все равно он не знает высокого искусства фехтования. Не подходит? Думаю, что и второй вариант вас оставит равнодушным.

В скромных и потертых черных ножнах на столе лежал баргел.[83] Рукоять и гарда тоже были простыми, без всяких украшений и вычурности. Абоми аккуратно взял саблю в руки, вытащил клинок из ножен на четверть. Пешханская сталь всегда дорого ценилась в Лории.

— Откуда это у вас?

— Старые запасы, сеньор. Редкая вещица.

Между тем Абоми полностью вытащил широкую саблю из ножен. Взмахнул. Баргел со свистом рассек воздух. Слуга подкинул клинок вверх, (так что тот, превратившись в размытый круг, сделал в воздухе два полных оборота), поймал тяжелое оружие одной левой рукой, закрутил, закинул за спину, там перебросил в правую руку, рубанул снизу вверх, взялся обеими руками, закрутил со страшной силой, на миг став похожим на взбесившуюся от урагана мельницу, и замер, белозубо улыбаясь.

— Они созданы друг для друга, — наконец смог вымолвить потрясенный мастер Хресто.

— Что скажешь, Абоми?

— Хорошее оружие, талела. В нем спит лоа.

— Не знаю, кто там спит, но отдам его вам бесплатно. Платить будете только за клинок, сеньор, — позволил себе шутку торговец.

— Сколько? — коротко бросил Фернан. Мастер Хресто назвал цену. Сеньор де Суоза не выразил удивления. Нечто вроде этого он и ожидал.

— При мне нет нужной суммы. Вот задаток. Желаете, чтобы я написал расписку?

— Что вы?! — замахал руками торговец. — Я верю вам как себе! Заплатите, когда сочтете нужным.

Абоми тем временем ослабил ремень на ножнах и забросил баргел себе за спину. Носить эту кривую саблю на поясе было не очень-то удобно, а вот за спиной — самое то.

— Я хотел бы сделать еще один заказ, мастер Хресто.

— Я весь в вашем распоряжении, сеньор де Суоза.

— Мне нужен кривой пешханский кинжал с рукояткой из слоновой кости. Приблизительно вот такой величины. Никаких особых украшений. На рукояти изображена маленькая буква «Т».

— Сложный заказ, — поджал губы оружейник. — Я должен узнать еще что-то?

Фернан уже несколько раз обращался к мастеру Хресто с подобными просьбами. Вот и сейчас оружейник понял, что дело нечисто.

— Мне нужен кинжал, мастер. Или хотя бы информация о том, у кого он находится. Естественно, мне не требуется клинок, который привезут из Пешханства. Тот, что я ищу, где-то в Таргере. Большего вам знать не следует. Разве только то, что заплачу я за него ту же сумму, что и за баргел.

— Я вас понял, сеньор.

— Вот и чудесно. Как только у вас появится хоть какая-то информация, срочно свяжитесь со мной, — сказал на прощание Фернан и, не дожидаясь ответа, вышел из оружейной лавки.

ГЛАВА 6.

Si harquebus te minatur, noli in itinere glandis stare; iustus recessus non ad cladem, sed ad victoriam ducit.[84]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

— Эй, любезнейший! — Фернан окликнул человека, стоявшего у входа в жандармерию. Судя по бляхе, висящей на груди парня, тот был помощником младшего следователя. — Как я могу найти господина Хорте?

Жандарм нахмурился и покосился на Фернана. На этот раз сеньор де Суоза не надел знака «василисков», да и его одежда — простые черные штаны, белая рубаха и кожаный жилет — больше подходила какому-нибудь мелкому провинциальному дворянчику, а не капитану контрразведки. Единственное, что украшало скромный костюм, так это хорошая шпага и серебряная цепь на груди Фернана. Впрочем, сеньору де Суоза досталось минимум внимания. Куда интереснее было глазеть на Абоми. Чернокожие не были редкостью в Эскарине, благо жители провинции Ллога, являющиеся таргерскими подданными, приезжали в столицу. Но на Абоми все же постоянно обращали внимание. Во-первых, благодаря его росту и силе, во-вторых, из-за достаточно экзотичной внешности. Не каждый день можно встретить человека со столь обильным количеством шрамов на лице. А уж если ко всему вышеперечисленному прибавить блестевшую на солнце лысую голову, пронзительный взгляд черных глаз, огромную саблю за спиной и два тяжеленных золотых кольца в ушах (подарок Рийны), то на Абоми пялились все, кто только мог. Тот переносил столь пристальное и нездоровое внимание к своей персоне воистину с королевским достоинством.

Фернан едва заметно дернул уголком рта. Маркиз, конечно, догадывался, какое зрелище они со слугой представляют. Маленький блондин с вечной холодно-презрительной миной и высоченный угрюмый слуга. К тому же у обоих на лице шрамы…

— Сеньор, — осторожно начал парень, — вы спрашиваете о старшем следователе?

— А что, у вас служат два господина Хорте? — с некоторой долей раздражения в голосе бросил Фернан. — Да, я ищу господина Хорте, старшего следователя жандармерии. У меня к нему дело. И я был бы весьма благодарен, если бы ты счел за труд сказать, где я смогу его найти.

— Сеньор, господин Хорте больше не служит… Он… умер.

— Что ты такое говоришь?! Когда?!

— Уже с неделю.

Фернан выругался:

— Как это произошло?

— Он упал с лошади. Несчастный случай. Если у вас было дело к покойному, то лучше обратитесь к полковнику. Я мало чем могу вам помочь, сеньор.

В кабинет к начальнику жандармов попасть оказалось гораздо сложнее, чем самому злостному преступнику выбраться из Роперры. Полковник, как оказалось, был занят важными государственными делами, от которых зависело будущее страны. Фернану было предложено записаться на прием и прийти недельки через три. Сеньору де Суоза пришлось извлечь из кошелька знак «василиска» и ткнуть им в нос адъютанту. Как всегда, ящерица с петушиной головой открыла ранее не желающую открываться дверь в цитадель кабинета начальника жандармерии. Увидев вошедшего, главный жандарм города, проводивший время за стаканчиком вина и скромным (шесть блюд) вторым обедом, хотел было заорать и вышвырнуть наглеца вон, но узнал капитана, находившегося на службе у графа де Брагаре, и заткнулся.[85] Абоми, вошедший следом за хозяином, бесцеремонно вытеснил побледневшего адъютанта в коридор и захлопнул дверь. Фернан счел себя обязанным высказать пару мыслей по поводу того, что он думает о некоторых жандармах, отказывающихся разговаривать с контрразведкой. Этих слов вполне хватило для того, чтобы перепуганный столь неожиданным и незапланированным визитом «горячо любимой» контрразведки полковник ответил Фернану на все возникшие вопросы.

Сеньор де Суоза покидал резиденцию жандармерии крайне обеспокоенным и задумчивым. Следователь, который вел дело о смерти графа де Туриссано, был мертв. Как и Шейр, занимавшийся этим же самым делом по ведомству «василисков». Но если ламию попросту убили, то с господином Хорте случился несчастный случай. Несчастный ли? Этот вопрос не давал Фернану покоя. По словам полковника жандармов, господин Хорте редко ездил на лошади и предпочитал карету. Возникал вполне закономерный вопрос, какого Искусителя следователь на этот раз изменил своим привычкам? Лошадь взбрыкнула, и не удержавшийся в седле следователь свернул себе шею. Или ему помогли ее свернуть. Фернан не верил в несчастный случай. Как удачно для убийц маршала! В последнее время слишком много смертей среди людей, которые так или иначе были связаны с делом графа де Туриссано. Теперь мертв еще и следователь, возможно тоже что-то узнавший. Но это было еще не все. Со вчерашнего дня дело о смерти маршала было временно приостановлено. Формулировку «временно приостановлено» можно понимать как угодно. В том числе и как полное закрытие расследования.

Фернан презрительно фыркнул. Слава Спасителю, что хоть эти олухи жандармы не додумались сочинить нелепую причину приостановления дела. Ну, например, самоубийство графа. А что? Надоела сеньору де Туриссано жизнь, вот он и того… вбил себе в спину кинжал по самую рукоять. С кем, собственно говоря, не бывает?! На вполне резонный вопрос сеньора де Суоза — кто приказал сотворить столь вопиющую глупость? — полковник жандармов долго мялся, юлил, пытался намекнуть на тайну следствия, и, лишь после того как Абоми по приказу своего хозяина в буквальном смысле взял жандарма за горло, «василиск» услышал ответ. Приказ отдал сам фельдмаршал армии. Причина? Неизвестна. Полковнику сказали, он и сделал, а обсуждать приказы — не его забота. Фернан никак не мог понять, что подвигло старика де Оливейра на столь странный и несвойственный для него поступок.

Разговор с графом де Брагаре ничего не дал. Полковник «василисков» тоже ничего не понимал и больше всего походил на вот-вот готовый взорваться вулкан. Во всяком случае, его личный секретарь господин Жорже старался не попадаться начальнику на глаза. Фельдмаршал де Оливейра отказался отвечать на письма и срочные депеши сеньора де Брагаре и безвылазно сидел в своей резиденции. Старик или совсем выжил из ума, или опасался чего-то, или на него кто-то надавил. Но кто может надавить на фельдмаршала армии?!

Только король. Или Церковь.

Послав все догадки к Искусителю, Фернан занялся своими делами. Весь день прошел в разъездах и опросах ближайших друзей и сослуживцев покойного маршала кавалерии. Сеньору де Суоза пришлось обойти всех, кто находился в Эскарине, но это не принесло результата. Да, конечно, у каждого были свои предположения по поводу смерти графа. Ограбление, кровная месть, борьба за чины и власть, долги, но ничего дельного из этих многочисленных предположений Фернан не вынес. Бесконечные слухи, да и только. Все то же самое можно было услышать на любом городском рынке, а не тратить на расспросы целый день. Ни один из тех, с кем разговаривал Фернан, ни словом не заикнулся о Леоноре и том расследовании, что самостоятельно проводил граф.

Домой Фернан возвращался в крайне мрачном расположении духа. У него оставалась лишь одна зацепка — вдова покойного. Возможно, она могла что-то знать. Весь вопрос в том, насколько граф доверял жене и посвящал ее в свои дела. Судя по слухам, в последнее время супруги почти не общались. Но призрачный шанс все же есть…

Встречу с графиней Майдельской пришлось отложить до завтрашнего утра. Сейчас не самое лучшее время для визитов. Вряд ли Фернана удостоят аудиенцией столь поздним вечером.

Городские улицы были полны народа. После случая на улице Святого Шеро осторожный сеньор де Суоза предпочитал не ездить по Эскарине слишком поздно. Зачем рисковать собственной головой? Пустые переулки тоже находились под запретом. Фернан не был трусом, скорее осторожным игроком. Он предпочитал не лезть в пасть к демонам Искусителя, если существовала возможность обойти их стороной. Кто знает, что может прийти в голову неведомым убийцам? Сейчас же опасности не было, вокруг слишком много свидетелей. Ни один, даже самый отчаянный, головорез не решится напасть в столь неподходящее время.

После оглушающей дневной жары, из-за которой маялись все жители славной столицы Таргеры, нежная прохлада вечерних сумерек воспринималась не иначе как дар Спасителя. Царило полное безветрие. Фиолетовое небо потемнело, и лишь там, где солнце уходило на ночлег за море, горизонт вспух пылающим багрянцем. Ночь наступала сумеркам на пятки. Звезды и луна перестали быть похожими на бледных призраков потустороннего мира и засияли на фоне быстро темнеющего небосвода. В воздухе витал едва ощутимый аромат магнолий и моря.

Фернан не сразу понял, что за искорка подмигивает ему из чердачного окошка одного из домов. Прежде чем мозг пришел к решению, сработали инстинкты. «Василиск» что есть силы натянул поводья, заставив лошадь встать на дыбы. Громыхнул выстрел, и тяжелая пуля, предназначавшаяся голове Фернана, угодила животному в грудь.

Абоми, бросив свою лошадь вперед и влево, закрыл массивным корпусом кобылы спрыгнувшего на землю хозяина. В отличие от слуги Фернан знал, что на перезарядку мушкета уходит достаточно много времени, и начал действовать. Он бросился к дому, где засел неудачливый убийца. Абоми, соскользнув со спины животного, бежал следом.

На улице воцарился хаос. Женщины визжали, кто-то пытался как можно быстрее покинуть опасное место, кто-то призывал стражу. Перед дверью дома Фернан посторонился, и Абоми, не снижая скорости, вышиб ее плечом вместе с петлями. Слуга бросился вверх по лестнице.

— Не убивай его! — заорал ему в спину Фернан. — Живым! Слышишь?! Живым!

Испуганно заголосила выскочившая на шум женщина, но, заметив взъерошенного, точно воробей, Фернана и обнаженную шпагу, сочла за лучшее скрыться в одной из комнат.

Сеньор де Суоза, перескакивая через две ступеньки, ринулся догонять Абоми. В голову Фернана пришла совершенно нелепая мысль: если дела и дальше пойдут подобным образом, то он разорится на лошадях. Он уже потерял третье животное за этот месяц. Сеньор де Суоза позволил себе тихий и несколько нервный смешок. Вполне простительная слабость в данной ситуации. Он чудом избежал смерти.

Дверь на чердак была выбита. Здесь воняло чесноком и пометом летучих мышей. Чердачное окно выделялось светлым квадратом на фоне сгустившегося вечернего мрака. Абоми нигде не было, должно быть, он уже успел выскочить на крышу. Возле окна лежал мушкет. Его так и не притушенный фитиль все еще продолжал тлеть. Фернану оставалось лишь возблагодарить святых, что убийца решил использовать новомодное оружие, а не старый, проверенный временем арбалет. У арбалетов нет фитиля. А ведь если бы не огонек, выдавший затаившегося стрелка, быть бы Фернану покойником.

Сеньор де Суоза пригнулся, дабы избежать встречи с висящей под низким потолком гирляндой чеснока, пошел к мушкету и едва не наступил на лежавшее на полу тело. Из-за мрака, царящего на чердаке, труп можно было увидеть, лишь наступив на него. В который раз за день Фернан выругался, развернулся и стал спускаться по лестнице. Испуганной хозяйке он посоветовал вызвать стражу, а сам, взяв со стола подсвечник с тремя горящими свечами, вернулся на чердак, чтобы уже при свете рассмотреть мертвеца.

Судя по всему, незнакомца убили не ранее чем две — ну, может быть, три минуты назад. Смуглый, темноволосый парень, вне всякого сомнения, был тем самым человеком, что так жаждал влепить в лоб Фернану пулю. По всему выходило, что на чердаке он был не один. Кто-то успел избавиться от неудачника, прежде чем сюда добрался маркиз. Сеньор де Суоза без труда обнаружил небольшую ранку. Крови почти не было. Судя по всему, стрелка убрали сразу же после неудачного выстрела, использовав для этого нечто напоминающее стилет. Ударили под основание черепа. Быстрая смерть. Жаль.

Над головой раздался шорох. Спустя несколько секунд в окне появилась расстроенная физиономия Абоми.

— Талела, я не смог догнать этого человека. Он ушел по крышам. Очень быстрый. Быстрее меня.

— Ты смог его разглядеть?

— Только силуэт. Женщина.

Женщина? А вот это уже зацепка. В городе не так уж много наемных убийц-женщин. А что эта, с позволения сказать, сеньора — убийца, факт неопровержимый. Слишком профессиональный и мастерский удар. Да и стилет — оружие женщин. Следует поворошить городское дно, быть может, хоть кто-то что-то слышал.

— Опиши ее.

— Быстрая. И ловкая. Как пабуто.

Как пабуто? Ах да! Местная ящерица, на которых ездят верхом… Как пабуто… Или как ламия! Если догадка верна, то вполне понятно, отчего Абоми не смог за ней угнаться. Ламия-женщина? А вот это уже интересно! Стоит поговорить с Рийной, она может что-то знать.

Фернан деловито и без всякой брезгливости обыскал карманы стрелка, но ничего интересного не нашел. Извлек из заспинных ножен дагу, ловким движением вспорол левый рукав куртки покойного. Та же участь постигла и рубашку. Маркиз действовал скорее по наитию, чем полагаясь на разум. И ему повезло. Он нашел то, что искал. Стрелок был военным. Небольшая татуировка на левом плече. Это было еще интереснее, чем догадка о ламии.

Татуировка изображала знак роты мушкетеров капитана де Вадере.

— Плохо, — нахмурилась Рийна, выслушав за ужином рассказ Фернана. — Удача не всегда будет на твоей стороне. Они убили Шейра и этого следователя. Так просто эти люди от тебя не отстанут и в третий раз уж точно попытаются довести свое дело до конца.

— Думаешь, я этого не понимаю? — угрюмо спросил Фернан.

— Их надо убить прежде, чем они доберутся до нас.

— Вся беда в том, что я понятия не имею, кто они такие и что им от меня понадобилось. Чувствую, придется изменить принципам и носить кирасу.

— Если захотят убить, то тебя не спасет никакая кираса. И меня начинает интересовать эта женщина…

— Ламия? — хмуро бросил Фернан, ковыряясь вилкой в тарелке.

— Это всего лишь твое предположение, Фер. Я постараюсь узнать. Нашего народа в Эскарине не так уж и много, но, боюсь, ты ошибаешься. Никто из нас не занимается убийствами по заказу. Это претит нашим правилам.

Да, это действительно было так. Горцы никогда не занимались заказными убийствами, считая подобный заработок низким и недостойным. Им было проще умереть с голоду, чем пойти на убийство ради денег. Некоторым людям следовало бы взять на вооружение кое-какие принципы зеленоглазых гордецов.

— Опр-р-ределенно следует проверить стрелка.

— Следует, — неохотно кивнул Фернан. — Но не сейчас. Слишком много других дел.

— Я была в доме Шейра. Ничего.

— Или он хорошо спрятал оригиналы, или их у него отобрали во время ночной схватки.

— Или бумаги выкрали из его логова, прежде чем там оказалась я, — закончила Рийна.

— Замки на дверях были взломаны?

— Нет, но это ничего не значит. Если работал опытный вор…

— Ты могла пропустить тайник.

— Знаю. Поэтому оставила в доме Шейра четверых моряков с «Крокодила».

Фернан кивнул, одобряя поступок жены. Ушлые ребята, быть может, смогут найти то, что пропустила ламия. К тому же, если в берлогу Фернана в поисках оригиналов нагрянут незваные гости, четверо крепких парней смогут дать им достойный отпор.

— Что думаешь о бумагах?

— Все в крови, — огорченно вздохнула она. — Из тех скудных крох, что уцелели, ничего не понять.

— Поэтому мне и нужны оригиналы.

— Не только тебе, дорогой.

Рийна, как всегда, была права. Люди, напавшие на Шейра, скорее всего, тоже искали бумаги. И Церковь искала. И еще Искуситель знает кто. Пока о своей находке Фернан решил помалкивать. Он не собирался сообщать о ней даже графу де Брагаре, не говоря уж о церковниках. Искуситель знает, сколь нужна Святой матери Церкви пропажа (если, конечно, в замке сеньора де Туриссано речь шла именно об этих бумагах). Рисковать своей жизнью сеньор де Суоза не собирался. Церковь свято хранила секреты и слишком уж часто уничтожала случайных свидетелей, сунувших свой непомерно длинный нос в ее дела. Пока все окончательно не прояснится, маркиз будет нем как могила.

На рынок Восьми башен свозили товары со всей Лории. Среди множества торговых рядов, голосящих и наперебой расхваливающих свой товар торговцев, придирчивых покупателей, бдительной стражи и ловких карманников можно было найти все что угодно. Товары привозили из всех стран Лории, а также с Черного континента, из Пешханства и даже из далекого И-Синя.

Абоми, несмотря на толчею, царящую на рынке, без труда пробирался через толпу. Желающих оказаться на пути чернокожего великана не было. Фернан шел сразу за ним, иногда останавливая слугу и указывая, куда следует идти дальше. Сеньор де Суоза находил, что подобный стиль передвижения очень удобен. Можно было не бояться, что кто-то отдавит тебе ноги. Да и пронырливые карманники и приставучие торговцы старались держаться от угрюмого гиганта подальше, а следовательно, и те и другие не покушались на кошелек Фернана. Замыкал маленькую колонну пыхтящий толстяк Педро. Он вел за собой лошадей, на которых приехали сеньор де Суоза и Абоми. Конюх едва поспевал за своим господином. Наконец они оказались в дальней части рынка Восьми башен. Именно в этом месте торговали лошадьми. Конные ряды тянулись покуда хватало глаз. Здесь можно было найти лошадь на любой вкус, начиная от массивного, неповоротливого тяжеловоза и заканчивая низкими, проворными охотничьими лошадьми, для которых бег по пересеченной местности был не сложнее бега на ипподроме.

Фернан направился вдоль конных рядов по уже ставшему привычным маршруту.

Воняло навозом. Людей здесь было не так много, как в других частях рынка. Все же лошадей покупали не так часто, как лук, рыбу или молоко. Обойдя стороной двух кирасиров, отчаянно торгующихся с владельцем великолепного гнедого коня, сеньор де Суоза и его слуги оказались возле большого загона, где стояло чуть больше десятка расседланных коней нельпьской и андазальской породы.

— Сеньор де Суоза? — Торговец, как видно, очень удивился, увидев «василиска». — Вы…

— Мне нужна лошадь, любезнейший, и побыстрее, — холодно бросил Фернан, снимая с рук перчатки. Настроение маркиза уже было порядком испорчено спешным отбытием Рийны на корабль.

Война близко, эти два слова могли испортить настроение кому угодно. Зная Рийну, Фернан опасался, что, если начнутся морские сражения, жена бросит «Лунного крокодила» в самую гущу боя. Когда дело доходит до сражений, адмиралы корсарам не указ. Пуля — дура. Никто, даже ловкая ламия, не застрахован от случайного выстрела. Отпустить ее на войну было для Фернана равносильно смерти. Удержать дома — тоже. Глупый, безумный «вопрос свободы воли». Они это решили с самого начала. Ни тот, ни другой никогда не поставит «я хочу» выше интересов и желаний любимого.

— Но… ведь на той неделе я продал вам прекрасную чистокровную…

— Она подохла.

— По… — Торговец поперхнулся. — Подохла?! Но отчего, сохрани мою душу Спаситель?!

— Не имею никакого понятия. Просто подохла.

— Сеньор! Клянусь! Это была хорошая лошадь! Я сам ее выбирал и…

— Полноте, мастер! Полноте! Я вас ни в чем не обвиняю. Что поделать, если животные умирают. В этом нет вашей вины. Продайте мне другую, и забудем об этом досадном недоразумении.

— Выбирайте, сеньор. — Торговец все еще не верил, что проданная им лошадь вот так просто взяла и издохла. Но Фернан не собирался рассказывать ему, при каких обстоятельствах погибло животное.

— Не вижу ничего хорошего, — произнес «василиск» после десятиминутного изучения товара.

— У меня лучшие в Таргере кони! — обиженно пробурчал торговец.

— Не сомневаюсь, — коротко бросил Фернан. — Но ничего подходящего для себя я не нашел.

— Быть может, сеньора заинтересуют другие породы?

— Разве есть что-нибудь лучше нельпьских лошадей? — с изрядной долей пренебрежения в голосе спросил «василиск».

— Не сочтите за труд проследовать за мной, — заговорщицки подмигнул торговец.

Фернан, снедаемый проснувшимся любопытством и порядком заинтригованный, направился за продавцом. Молчаливый Абоми и неуклюжий Педро шли следом.

В самом конце конных рядов, среди обычных крестьянских лошадок, мулов, ослов и старых, усталых меринов находился квадратный загон, где в полном одиночестве стояла кобыла.

— Вы мне хотите предложить это? — с удивлением поинтересовался Фернан и воззрился на продавца.

— Вам нравится? — с улыбкой потер руки торговец.

— Нет. Совершенно не нравится, — холодно бросил сеньор де Суоза, и улыбка торговца потускнела. — Неужели вы думаете, что она может кому-то понравиться?!

— Сеньор! Это лошадь из табуна самого пешханского султана!

— Если пешханский султан любит кататься на недомерках, это его дело!

Фернан был прав. В отличие от мощных и высоченных лошадей нельпьских пород, эта казалась едва ли не карликом. Маленькая, ослепительно белая, с пушистым хвостом и непомерно длинной гривой. Тонкие, стройные ноги, поджарое тело.

— Не такая уж она и маленькая, сеньор! Это вам просто кажется после таргерских лошадей, — торговец принялся разубеждать «василиска», — зато она очень проворна и быстра как ветер. Вы никогда не пожалеете о своей покупке.

— Я никогда не пожалею, потому что не куплю ее. — Фернан развернулся, чтобы уйти, но тут голос подал ранее молчавший Педро:

— А лошаденка-то и вправду неплоха, хозяин.

— Вот как? — Маркиз внимательно посмотрел на конюха. За то время, что Педро служил Фернану, в вопросах о лошадях «василиск» привык доверять слуге. — Ты в этом так уверен?

— Если сеньор позволит мне ее осмотреть…

— Хорошо, — принял решение Фернан.

В самом деле, он ведь ничем не рискует. А услышать мнение многоопытного Педро, являющегося истинным докой в данном вопросе, было бы интересно.

Конюх и продавец вошли в загон. Педро спросил о возрасте, нраве, предках и бывшем хозяине кобылы. Внимательно изучил зубы, уши, глаза, копыта и гриву белоснежного создания. Затем были ощупаны ноги.

Фернана отвлек голос Абоми:

— В ней живет лоа ветра, талела. — На лице чернокожего слуги расплылась довольная улыбка. — Хорошее животное! Быстрое.

— И этот туда же, — возведя очи горе, пробурчал капитан.

— Никаких изъянов, сеньор. — Кажется, Педро уже успел влюбиться в белую кобылу. — Хорошее животное, хоть и мелкое.

— Очень быстрая! — подхватил торговец. — Из лучшего пешханского табуна! Снежная обгонит ветер! Вы не пожалеете, сеньор!

— Я уже жалею… Так говорите, она проворна?

— Без труда обгоняет андазальских рысаков! Да что там рысаков! К тому же она неутомима!

— Она объезжена? Признает нового седока?

— Да. Но сеньоры не спешат покупать…

Фернан поморщился. Вполне понятно, что никто из дворян не рвется брать низкорослую и тонконогую лошадку. Когда всю жизнь привык сидеть на андазальских рысаках или нельпьских чистокровках, эта Снежная кажется чересчур… непрезентабельной. Того и гляди, засмеют.

— Значит, говорите, обгонит ветер? — Задумчиво сощурив голубые глаза, Фернан посмотрел на мирно стоящую и отнюдь не кажущуюся быстрой кобылу, и стал натягивать перчатки.

Снежная покорно слушалась всех команд и шла легко и изящно. Она действительно могла поиграть в пятнашки с бурей. Удивительно резва и прыгуча. Фернан не удержался и попробовал. Лошадь почти без разбега и без всякого видимого труда в прыжке преодолела высоченный барьер загона. После этого сеньор де Суоза решил, что столь удивительное создание вполне заслуживает того, чтобы быть купленным. За немалые деньги, между прочим. Цене Снежной позавидовала бы любая нельпьская кобыла. Оставалось лишь надеяться, что, если случится третье покушение, никто из врагов не причинит вреда белоснежной красавице.

Сейчас маркиз направлялся к вдове маршала де Туриссано. До дома графа — большого особняка, находившегося всего лишь в пяти минутах ходьбы от королевского дворца, — пришлось добираться больше часа. Искуситель дернул сеньора де Суоза поехать по центральной улице столицы. Она, покуда хватало глаз, была запружена народом. Не протолкнуться. Взмокшие стражники едва справлялись с людским потоком, пытаясь оттеснить многочисленных зевак к стенам домов и хоть как-то освободить центральную часть улицы.

Фернан выругался, натянул поводья. Проще было переждать эту толчею, чем продираться через зевак. Наконец стража разобралась с запрудившими улицу горожанами и очистила проезжую часть. Но гомон толпы не стихал, да и Фернан не спешил отправляться в путь.

— Что случилось, талела? — Похоже, даже невозмутимый Абоми был порядком удивлен таким столпотворением. — У вашего народа какой-то праздник?

— Не у народа. У них, — угрюмо бросил Фернан, кивком указывая на едущую по улице троицу святых отцов, облаченных в бордовые одежды.

Когда церковники из Ордена крови Бриана проезжали мимо, люди замолкали, но, стоило клирикам миновать их, вновь начинался гомон, пускай не такой громкий, как ранее. «Бордовые» внимательно вглядывались в лица зевак, явно кого-то разыскивая. Холодный, цепкий взгляд одного из них скользнул по невозмутимому каменному лицу Фернана и впился в Абоми. Сеньор де Суоза, готовый к любым неприятностям, напрягся. Но святой отец еще раз посмотрел на чернокожего слугу «василиска», явно запоминая на будущее, и двинулся дальше по улице.

— Я не понимаю, хозяин…

— Сегодня очередного последователя Искусителя ждет пламя на площади Десяти Святых. Еретика провезут по этой улице, поэтому столько людей. Сейчас все сам увидишь.

Толпа возбужденно зароптала, подалась вперед. В конце улицы появилась процессия. Впереди дюжина всадников из церковной стражи самого кардинала. За ними два десятка пеших алебардистов и столько же мушкетеров вперемешку. Далее целый сонм разномастных клириков всех орденов Таргеры (впрочем, основная масса — братья Ордена крови Бриана), распевающих святые гимны во славу Спасителя и в устрашение Искусителя. Какой-то молодой монах нес Святой Крест Спасителя, с которым Церковь в прошлые века ходила еще в Святые походы против восточных язычников. Каждый из тех, кто видел святую реликвию, спешил осенить себя крестным знамением. Фернан, дабы не выделяться, тоже перекрестился.

Клирик, нараспев читающий Святую книгу, опять разномастные священники, два десятка угрюмых лысых детин в грубых шерстяных рясах — отцы-дознаватели, выбивающие признания, и, наконец, четверка лошадей, везущая телегу, окруженную двойным кольцом. Внешним — опытными вояками из гвардии кардинала и внутренним — «озаренными» «бордовыми», готовыми в любую минуту пустить в ход Дар, если найдется безумец, который решится прорваться к телеге. На повозке возвышался столб, к которому веревками был крепко привязан молодой человек. Грубое рубище с намалеванным крестом Спасителя, шапка еретика, на лице живого места нет от побоев. Видимо, отцы-дознаватели хорошо поработали, выбивая из парня нужное признание. На шее у осужденного была завязана ленточка, блокирующая проявление магии, — точно такую же Фернан сорвал с Абоми. Со связанного пленника не спускали глаз двое «гарпий», едущих на той же телеге. Какой-то клирик перечислял преступления, совершенные приговоренным против Спасителя, Святой матери Церкви и народа Таргеры. Хранение запрещенных книг, богохульство, служение Искусителю, смущение праведных прихожан ложным учением и конечно же попытки использовать проклятый Дар Искусителя. Все как всегда. Шествие замыкали всадники со штандартами Таргеры и Святой матери Церкви.

Завидев обреченного, толпа взвыла, заревела, заулюлюкала, засвистела, разом превратившись из людей в животных. В связанного полетели тухлые яйца, гнилые овощи, грязь, навоз, а то и самые обычные плевки. Кто-то потрясал кулаками, кто-то слал предавшемуся Искусителю сонмище проклятий.

Лицо Фернана окаменело. Он ненавидел это. Ненавидел, когда с виду обычные люди в одно мгновение превращались в стадо свирепых зверей. Ненавидел подобные фарсы и казни, устраиваемые клириками во устрашение собственной паствы, чтобы другие, не дай Спаситель, никогда не пошли по ложному пути. Воистину после таких вот ужасных спектаклей и публичного сожжения казнь военных преступников, когда петля на шею — и все дела, казалась «василиску» истинным милосердием. Да, Абоми был прав. Сегодня у этих «людей» был праздник.

Это произошло, когда телега с еретиком уже проехала мимо Фернана и отдалилась ярдов на тридцать. Из окон дома, мимо которого в данный момент проползала телега, громыхнули выстрелы. Несколько солдат и по крайней мере двое клириков упали. Паникующие зеваки, давя друг друга, бросились во все стороны, разом забыв о бесплатном развлечении. На счастье Фернана, впереди стояло несколько стражников, и только благодаря им и их алебардам испуганная толпа не добралась до сеньора де Суоза и Абоми. Впрочем, Фернану сейчас было не до толпы. Он, привстав в седле, наблюдал за тем, что творилось у телеги с еретиком. Из-за суетящихся людей было сложно разобраться в ситуации. Вроде бы после того как прозвучали выстрелы, из толпы зевак выскочило чуть меньше десятка вооруженных людей, которые постарались пробиться через заслоны и освободить связанного. Завязалась потасовка.

Редкий, небывалый случай! Давно уже обреченных Церковью на сожжение не пытались отбить. На памяти Фернана в последний раз нечто подобное происходило лет пятнадцать назад, и все закончилось полным провалом. Тогда было поймано и публично сожжено целое «гнездо» сторонников Искусителя. Человек десять. Впрочем, и сейчас попытка освобождения еретика вряд ли окажется успешной. Слишком мало отступников и слишком много солдат и клириков. Либо нападавшие были безумно храбры, либо глупы, но, скорее всего, это жест отчаяния. Попытка освободить своего товарища из цепких и отнюдь не ласковых лап «бордовых» с треском провалилась.

Храбрость не спасает даже отчаянных. На ней против толпы вооруженных воинов, да к тому же с фанатизмом сражающихся за свое правое дело, далеко не уедешь. Церковная стража стала теснить немногочисленных нападавших. Кто-то из последователей Искусителя вскинул руки, призывая запретную магию. Двое воинов-церковников тут же с криками отпрянули, бросая оружие и закрывая глаза руками. С неба сорвалось ослепительное копье истинного света, и неудавшийся колдун превратился в мокрое место. Так и не слезший с телеги «серый» (именно он применил Дар) как ни в чем не бывало продолжал следить за связанным пленником.

Одному из нападавших удалось вырваться из окружения. Сжимая в руках шпагу, он бросился в сторону Фернана. Но не добежал. Стражники оказались быстрее. Один ловко подцепил крюком алебарды бегущего за ногу. Тот споткнулся, с размаху рухнул на мостовую, выронил шпагу. Широкополая шляпа слетела с головы незнакомца, и по его плечам рассыпалась грива черных волос.

Девушка.

Она попыталась встать, дотянуться до шпаги, но кто-то из солдат что есть силы ударил ее ногой в живот. Еще раз. И еще.

Возле телеги все уже было кончено. Большая часть слуг Искусителя погибла. Четверых связывали. Отцам-дознавателям придется посуетиться и разжиться дровишками. Кажется, вместо одного сегодня будет полыхать множество костров. «Бордовые» пребывали в суетливом возбуждении. Солдаты шныряли по близлежащим домам, отлавливая последних стрелков. По улице носились всадники.

— Вы совершаете ошибку, слепцы! — Вопль поваленной на мостовую девушки отвлек внимание Фернана от происходящего возле телеги. — Искуситель хотел дать вам свободу! Свободу от оков, в которые загнала вас Цер…

Она не договорила. Тот самый «бордовый», что ранее внимательно изучал Абоми, бросил короткое приказание, и какой-то из стражников без малейших колебаний ударил девушку алебардой в живот и навалился на древко. Вкручивая. Последовательница Искусителя тоненько вскрикнула и умерла.

К этому времени улица уже была очищена от зевак и оцеплена городской стражей. Фернану наскучило смотреть на избиение тех, кто пытался спасти приговоренного. Собственно говоря, сеньору де Суоза даже не было их жаль. Он никогда не жалел глупцов. Чего они добились? И товарища не спасли и сами попались. А тех, кто еще был жив, не далее как через час ждало очистительное пламя. Печальный итог. Участь дураков.

Странно, что всего лишь один воззвал к силе Искусителя, все остальные пользовались вполне земным оружием. Фернан вновь фыркнул. Эти люди действительно были глупцами. Один владеющий Даром Искусителя (да и то как-то невыразительно) против… скольких? Маркиз затруднялся сказать, какое количество клириков, обладавших Даром Спасителя, тут собралось.

— За мной, — коротко бросил Фернан Абоми, одновременно нашаривая в поясном кошеле знак «василисков».

У него возникла вполне здравая мысль: если вдруг в столице объявилось столь многочисленное «гнездо» поклонявшихся Искусителю, то не найдется ли среди тех, кого обезвредили «бордовые», старого знакомого Фернана — неприметного, сутулого человека, без труда разнесшего целый дом и убившего Вето? Надежда конечно же была слабой, маг подобной силы сотворил бы гораздо больше вреда, чем тот, кто нанес легкие ранения троим воинам Церкви. Но чем Искуситель не шутит?

До телеги и тел убитых еретиков Фернан не добрался. Двое крайне недовольных и раздраженных клириков не самого низкого ранга преградили дорогу сеньору де Суоза. Позади них появилось несколько настороженных арбалетчиков.

— Стой, чадо! Дальше тебе нельзя!

— Мне можно, святые отцы. — Фернан, стараясь не делать резких движений, показал клирикам знак «василиска».

Те расслабились, а арбалетчики и вовсе отошли в сторону, от греха подальше. Пусть церковники сами разбираются с контрразведкой.

— То, что здесь происходит, не касается «василисков», сын мой. Это дело Церкви.

Говорил пожилой священник. «Озаренный».

— Конечно, святой отец. — Фернан не собирался делать глупости и вступать в спор с «бордовым». Он не настолько силен в риторике, да и времени на то, чтобы переспорить святого отца, потребуется много. Века два. — Но я действую с одобрения Его Преосвященства епископа де Лерро.

Брови отца-дознавателя удивленно дрогнули.

— Неужели?

— Совершенно верно. — Это была маленькая ложь. Точнее, почти правда. — Мое ведомство ведет расследование того, что случилось на улице Шеро. Быть может, я смогу опознать кого-то из еретиков и помочь Церкви.

— Я не думаю…

— Вы можете проехать, сеньор. Если кто-то желает помочь Церкви во славу Спасителя, то не стоит ему отказывать, брат Артуро, — произнес голос за спиной Фернана.

— Да, Ваше Святейшество, — покорно склонил голову собеседник маркиза.

Фернан резко обернулся и встретился взглядом с восседающим на лошади клириком. Тем самым, что приказал убить девушку.

— Благодарю… — отрывисто бросил сеньор де Суоза.

— Брат Агирре. Старший отец-дознаватель.

У брата Агирре было и другое имя — Бордовый Палач. Тот еще тип. Выглядит добряк добрячком, а как еретиков каленым железом пытать — он первый…

— Фернан Руис де Суоза маркиз де Нарриа.

— Наслышан. — В карих глазах — задумчивость.

— Так я могу проехать?

— Конечно же, сын мой.

— Жди здесь, — приказал Абоми Фернан и направил Снежную мимо расступившихся святых отцов и стражников.

Тела убитых еретиков уложили в ряд, пленных, словно баранов, погрузили на повозку, поближе к «гарпиям». «Василиск» внимательно осмотрел и живых и мертвых и недовольно поджал губы. Тот, кого искал сеньор де Суоза, был пожилым, а эти… совсем еще дети. Девчонки и мальчишки. Вряд ли кому-нибудь из них исполнилось хотя бы восемнадцать. Самым старшим был человек, которого клирики везли на сожжение. Этому Фернан дал бы лет двадцать.

— Вы кого-нибудь узнали, сеньор? — Бордовый Палач подошел тихо. — Еретик с улицы Шеро среди них?

— Нет. Этого человека здесь нет.

Жаль. Фернан с радостью задал бы ему несколько вопросов.

— Не все победы сразу, как учил нас Спаситель. Я буду молиться, чтобы еретик рано или поздно попал на костер.

— Я тоже буду за это молиться, — ничуть не покривив душой, ответил Фернан и подумал, что иногда у него и Церкви совершенно одинаковые желания.

Встретиться с вдовой маршала де Туриссано оказалось намного проще, чем рассчитывал Фернан.

Он вполне допускал, что после смерти мужа у вдовы не будет ни сил, ни желания разговаривать с человеком из контрразведки. Так что к родовому особняку де Туриссано сеньор де Суоза подъезжал с затаенным ожиданием того, что ему откажут в аудиенции.

Тем приятнее было удивление, когда дворецкий выслушал его и, попросив подождать в холле первого этажа, ушел осведомиться, сможет ли графиня принять сеньора. Вернувшись, слуга сообщил, что сеньора готова переговорить с господином и не соблаговолит ли сеньор пройти за ним в приемную для гостей.

— Мой человек?

— Он может подождать вас здесь.

— Хорошо.

Комната, где принимали гостей, была погружена в полумрак. Тяжелые, черные портьеры, висящие на окнах, едва-едва пропускали солнечный свет. Впрочем, не только окна были занавешены черным. Большое зеркало, находящееся у одной из стен, также оказалось закрыто темной тканью. Обстановка была богатой — одна мебель черного дерева чего стоила. Ничто не указывало на тот факт, что Мигель де Туриссано был на грани разорения. С древними родами всегда так — даже не имея в кармане самой мелкой монетки, они держат осанку и ведут себя так, словно в любой момент могут купить половину Таргеры.

Кроме той двери, через которую вошел Фернан, было еще две: одна на противоположном конце комнаты и другая, сейчас приоткрытая, — аккурат возле зеркала. Благодаря тому что дверь была распахнута, в приемную для гостей проникал едва ощутимый аромат. Аромат церковных свечей. Сеньор де Суоза хмыкнул, осторожно прошелся по комнате, изучая висящие на стенах картины, на которых были изображены какие-то сцены из охоты. Вполне… мило, но не более того.

— Мой муж любил их, хотя я предпочитаю восхвалению охоты восхваление Спасителя.

Фернан отвернулся от картины и поклонился.

— Сеньора, прошу прощения за несвоевременный визит, когда в вашем доме такое горе. Примите мои искренние соболезнования.

Она едва заметно кивнула.

— Присаживайтесь, сеньор де Суоза.

Он сел в указанное кресло, графиня расположилась напротив. Несколько секунд они молчали, внимательно изучая друг друга. Фернан впервые общался с Януарией Марией де Туриссано графиней Майдельской, хотя слышал о ней порядочно.

Несмотря на сорок с лишним лет, ей удалось сохранить красоту. Высокая, стройная, с длинными черными волосами и лицом истинной таргерской дворянки. Она имела успех у мужчин. Раньше. Те времена давно минули, но и сейчас, даже облаченная в глухое черное платье, она приковывала к себе взор. Графиня была хороша, пока не случалось посмотреть ей в глаза. А там уже давно не осталось ничего от прежней ослепительной и беззаботной красавицы. Темные озера усталости. Силы. Спокойствия. Глаза старухи. Или монахини. Впрочем, последнее сравнение было ой как близко к правде.

Как говаривали, после того как в тридцать лет у графини родился пятый мертвый ребенок и даже самой тупой повивальной бабке стало понятно, что Януария Мария не может иметь детей, графиня изменилась. Что и неудивительно, особенно если учесть тот факт, что после последних неудачных родов сеньора должна была отправиться в мир иной. Никто из лекарей не смог остановить открывшееся кровотечение. Как говорят, отчаявшийся маршал обратился за помощью к клирикам. Орден «гарпий» смог помочь и явить чудо. Графиню спасли, но, как шептали некоторые недоброжелатели, жизнь-то «серые» красавице вернули, а вот душу забрали. Ибо после своего чудесного исцеления Януария Мария де Туриссано стала совсем другим человеком.

Исчезла веселая хохотушка, утонченная интриганка, устроительница балов и всеобщая любимица. На ее место пришла холодная, замкнутая и набожная женщина, все свое время проводящая в молитвах во благо Спасителя и жертвующая Церкви деньги, ранее уходившие на балы, охоту, художников, скульпторов и светские мероприятия. Сеньора отдалилась от высшего света, стала жить затворницей, общаясь лишь с клириками, домочадцами да мужем. Вначале граф пытался что-то сделать, вернуть ее, но у него ничего не вышло. В итоге маршал опустил руки. Расторгать брак он не стал, они до последнего дня жизни маршала оставались мужем и женой, но жили обычно порознь, да и общались мало. Как говаривали, в последние два года своей жизни сеньор де Туриссано просто не мог выносить графиню (а вместе с ней и всех клириков) и жил в своем поместье в Майделе. Скачки, охота, череда любовниц… и войны. Все что угодно, лишь бы забыть о женщине, которая для него в одночасье стала чужой.

Фернан вполне цинично находил, что произошедшее с графом и графиней — великолепный шанс для любого умельца стихоплета из подобной истории склепать вполне удобоваримую трагедию для труппы любого заезжего балагана. Чем не история? Он прославленный военачальник. Она первая красавица. Они любили друг друга, но детей у них не было, а потом пришли слуги Искусителя (клирики отметаются как люди, не ценящие чувство юмора и высокое литературное искусство), украли у нее душу. И стали муж с женой друг другу ненавистны, да так, что искал маршал забвения в войне и умер, геройски погибнув на поле битвы в момент победы. Графиня что-то сказала, и Фернан, досадуя на себя за непозволительно глупые мысли, спросил:

— Простите?

— Я внимательно вас слушаю, сеньор. Какое дело заставило вас приехать в мой дом? — В ее голосе не было никаких эмоций. Он был ровным и совершенно бездушным, словно сеньора де Туриссано разговаривала со стенкой, а не с живым человеком.

— Сеньор де Брагаре попросил уточнить некоторые детали…

Фернан хотел продолжить, но тут дверь отворилась — и в комнату вошел пожилой человек, облаченный в серую рясу. Все заготовленные маркизом слова разом завязли на языке. Вот уж кого он никак не ожидал увидеть в доме графини, так это «гарпию»! Между тем «серый» подошел к графине и замер у нее за спиной.

— Это брат Керушто. Мой душеприказчик.

Фернан, стараясь сохранить лицо невозмутимым, кивнул. В мыслях царил полный хаос. «Гарпия»! Здесь! У графини! Да еще и душеприказчик! С каких пор «серые» стали заниматься не своим делом?! Что связывает их с графиней?

— Вы можете не опасаться брата Керушто. У меня нет от него тайн. — Несмотря на все старания «василиска» выглядеть спокойным, Януария Мария заметила его замешательство. — Желаете вина?

— Если только вы составите мне компанию, сеньора.

— Я не пью.

— Что же, тогда я тоже воздержусь. Благодарю.

— Вы хотели задать мне вопросы?

— Да.

— Но разве дело не приостановлено? — Она едва заметно приподняла бровь. — Насколько я знаю, в связи с обострением ситуации в Тулине расследование по поводу убийства моего мужа отложили на неопределенный срок. — Теперь в голосе графини звучало явное пренебрежение ко всем следователям.

— Это так, сеньора, но контрразведка не получала подобных распоряжений, к тому же я пришел к вам несколько… по другому делу.

— Вы полагаете, я смогу вам помочь?

— Быть может, благодаря мудрости Спасителя вы поможете мне в этом маленьком деле.

Она задумчиво кивнула:

— Слушаю вас.

— Сеньора, вы не знали, чем занимался граф в последний месяц?

— Мой муж, — в ее голосе появилось легкое презрение, — не посвящал меня в свои дела. Да, собственно говоря, я не очень этим интересовалась. А в чем дело?

Фернан на миг задумался, затем, осторожно подбирая слова, спросил:

— Вы ничего не знаете о Леоноре?

— Нет! — сказала как отрезала. — Он был грешен, но я никогда не интересовалась его очередными любовницами! Это все?

Неверный вопрос! Похоже, больше графиня не желала общаться.

— Если позволите, еще один вопрос.

— Хорошо, — недовольно произнесла она, вновь опускаясь в кресло. — Но будьте любезны, побыстрее. Мне надо молиться.

— Вы ничего не знаете о бумагах, над которыми в последнее время работал ваш муж? — спросил Фернан, скрывая в своем вопросе две подоплеки: документы, которые искала Церковь, и бумаги, в которых сеньор де Туриссано записывал свои выводы о расследовании дела Леоноры. Граф де Брагаре неоднократно упоминал, что такие бумаги существовали.

Сказано все это было наугад, чтобы проследить реакцию. Вопрос оправдал ожидания Фернана. Графиня все так же оставалась спокойной, разве что в ее черных глазах застыл самый настоящий лед, а вот «гарпия» дернулся словно от пощечины и теперь не спускал с «василиска» самого что ни на есть недружелюбного взгляда.

— Бумаги? — Ее голос был холоден. — Я никогда не слышала ни о каких бумагах, сеньор. Что в них было?

— Важные военные сведения. От них зависит безопасность Таргеры. Эта женщина… Леонора могла похитить бумаги, — соврал Фернан, понимая, что о бумагах клириков сейчас лучше не заикаться.

«Серый» немного расслабился.

— Что же, удачи вам в поисках. — Графиня встала. — Сожалею, что не смогла вам помочь.

— Благодарю вас, сеньора, за то, что уделили мне время. Вы не знаете, кто мог знать о делах вашего мужа?

— Если вы о военных сводках и прочей мирской суете, то советую поговорить с полковником Луишем Филиппе де Каэро. Он был правой рукой моего супруга, а сейчас командует его личным полком. Всего доброго, сеньор.

— Всего доброго, сеньора. Да хранит вас Спаситель, брат Керушто.

До самого выхода из дома графини Фернан думал о том, что здесь делает «серый» и каким образом графиня оказалась замешана в деле о церковных бумагах. Не возникало никаких сомнений, что его невинный вопрос был истолкован именно так, как он рассчитывал. И «гарпия», и вдова думали о бумагах, что искала Церковь. Тех самых, из-за которых погиб Шейр.

ГЛАВА 7.

Si pugnare cogeris, sit regalis tuis pugna.[86]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

Пекло невыносимо. Казалось, что даже птицы должны вот-вот рухнуть с небес. Висящее в зените солнце безжалостно жарило лучами несчастную землю и всех, кто осмелился в этот день выползти на улицу. Фернан, облаченный в тонкую белую рубаху, истекал потом и проклинал солнце и всех тех, кто был повинен в том, что ему пришлось покинуть столицу в столь ужасающе жаркий день. Так что все, начиная с Леоноры (наверное, умирающей от икоты) и заканчивая сеньором де Туриссано (по три раза в минуту переворачивающемся в гробу), были помянуты Фернаном не самыми ласковыми словами.

Досталось также заседающим в генеральном штабе умникам, которым взбрело расквартировать полк «Ураганных голов» так далеко от столицы. Сеньор де Суоза ругался, но облегчения ему это не приносило. Воздух дрожал из-за поднимающегося от нагретой земли жара, и находиться в подобном пекле было смерти подобно.

— Вечером будет гроза, талела. — Абоми впервые за полдня путешествия подал голос.

Фернан покосился на слугу и почувствовал новую волну раздражения. В отличие от сеньора де Суоза Абоми, казалось, не ощущал жары.

«Даже не вспотел», — подумал Фернан, а вслух спросил:

— Ты в этом так уверен, Абоми?

— Лоа говорят, что будет гроза. — Безразличное пожатие широких плеч.

— Хорошо бы, чтобы твои лоа не ошиблись, — пробурчал Фернан, посмотрев на ясное небо. Ни облачка.

— Лоа никогда не ошибаются, — с упреком в голосе ответил слуга. — Очень сильная гроза. Очень.

Сеньор де Суоза промолчал и лишь еще раз посмотрел на проклятое безбрежно голубое небо и раскаленное солнце. Гроза? Глупость какая! Если только вечером…

До вечера была еще уйма времени. Так что Фернану оставалось лишь трястись в седле, надвинув шляпу на глаза, дабы хоть как-то защититься от жалящих солнечных лучей, вот-вот готовых взорвать его голову.

После обеда ничего не изменилось, пекло еще сильнее, чем утром. Даже скудная тень не приносила никакого облегчения. Мир, казалось, застыл в сонном ожидании… чего-то. Даже кузнечики, засевшие в благоухающем полевом разноцветье, прекратили стрекотать и затихли. Фернан косился на небо, но, кроме небольшого белого облачка на горизонте, никаких предвестников обещанного слугой ненастья не было. Сеньор де Суоза нервничал все сильнее и сильнее. Раздражение росло в нем, словно тесто на дрожжах, и «василиску» оставалось лишь стиснуть зубы, чтобы не вспылить по самому незначительному поводу. Сейчас его раздражало все. Его бесила жара; ему казалось, что лошадь упрямится и плохо слушается уздечки; ему не нравилось, что Абоми молчит. Плохое настроение захватывало его, а между тем в животе поселился неуютно тяжелый леденящий комок страха. Да-да. Именно страха. Так Фернан не боялся уже очень давно. Чем больше времени проходило, тем сильнее растекался по всему телу острый холодок, вот-вот грозящий перерасти в самую настоящую панику. Один раз «василиску» даже пришлось остановиться, спрыгнуть со Снежной и, бормоча проклятия, бродить по заросшему высокой травой полю, с остервенением рубя заросли ни в чем не повинной травы шпагой. На все странности своего хозяина Абоми реагировал с невозмутимостью каменной стенки. То есть совершенно никак.

Фернан знал причину раздражения, за которым он пытался скрыть от самого себя растущую волну ужаса. Знал и от этого злился еще сильнее. И не мог признаться даже самому себе, как он боится.

— Проклятье! — наконец пробормотал маркиз. — Вот уж не думал, что после стольких лет… Ладно… Посмотрим!

Он со злостью вогнал шпагу в ножны, вскочил на лошадь и безжалостно всадил ей каблуки в бока, посылая в стремительный галоп. Снежная обиженно всхрапнула и рванула вперед. Все так же молчавший Абоми старался не отставать от хозяина. Бешеная скачка продолжалась до той поры, пока они не оказались возле перекрестка. Один из указателей показывал на Копе, другой в местечко, носившее название Нарриа.

Полк кавалеристов, куда, собственно, и направлялся Фернан, дабы задать свои вопросы полковнику Луишу Филиппе де Каэро, располагался под городком Копа.

— Забери меня Искуситель! — Фернан решился. — Сделаем небольшой крюк. Вперед!

Он повернул на извилистую дорогу, заросшую диким виноградом. Дорога вела в Нарриа. Следующие два часа маркиз не разговаривал, полностью отдавшись скачке.

Старый яблоневый сад зарос крапивой и чертополохом. Фернан остановил Снежную, со страхом и трепетом оглядел яблони, которые, как и он, помнили ту страшную зимнюю ночь. Этот сад… сколько лет он боялся его? Сколько лет он страшился вернуться сюда?! С той самой февральской ночи он ни разу не возвращался в Нарриа. Ни разу не был на своей земле.

Род де Суоза владел этим местом вот уже четвертое столетие, и негоже было последнему из маркизов де Нарриа продавать то, что когда-то подарили его семье короли династии де Фонсека. Да. Это все еще была его земля, пускай с того момента, как он ее покинул, прошло долгих восемнадцать лет. Несмотря ни на что, Фернан так и не решился продать наследие предков. Впрочем, как и отстроить поместье заново. Он не мог сюда приезжать. Ему было физически больно здесь находиться. И страшно. Так что часть земель, принадлежавших роду де Нарриа, давно уже не чувствовала ногу хозяина. Всеми делами занимались управляющие. Обширные виноградники приносили стабильный доход, но сам маркиз до сегодняшнего дня сюда не приезжал.

— Подожди меня здесь, Абоми. Я быстро.

Фернан спрыгнул с лошади. Раньше здесь была металлическая ограда, но за прошедшие годы она успела исчезнуть, как и многое из того, что принадлежало роду де Суоза. «Василиск» остановился на самой границе сада, с трепетом и страхом всмотрелся в высокие, в человеческий рост, заросли крапивы и чертополоха. Во рту пересохло, ледяной ком вот-вот грозил разорвать живот и грудь. Лоб и спина были мокрыми от выступившего отнюдь не из-за жары пота.

— Да что со мной такое?! — пробормотал Фернан и, пересилив себя, вошел в сад.

В свой сад.

Почти сразу же ему пришлось обнажить шпагу и прорубать дорогу через буйные заросли. По сторонам он старался не смотреть, все еще боясь увидеть за деревьями призраков прошлого и услышать крик «Быстрее, Фер! Беги!». Но в саду было тихо, лишь едва ощутимый ветерок колыхал ветви старых яблонь. Возле одного из деревьев Фернан остановился, поколебался, а затем сорвал с нижней ветки одно из немногочисленных яблок. Вдохнул аромат плода. Аромат детства. Подкинул в руке.

Спустя несколько минут блужданий Фернан вышел к небольшому, полностью заросшему широкими листьями кувшинок пруду. Впрочем, это давно уже был не пруд, а маленькое болотце, и лишь потемневшая статуя цапли напоминала сеньору де Суоза о том, каким это место было раньше.

За прудом… Его сердце на миг покрылось толстой коркой льда. Фернан молча, стиснув зубы, смотрел на то, что раньше было особняком и родовым гнездом де Нарриа. Огонь и время не пощадили даже камни. От всего строения осталась лишь одна покрытая темной копотью стена да какие-то едва различимые остатки обугленных балок. Кругом заросли сорняков и молодых деревьев. Фернан долго смотрел на свой прежний дом. Смотрел не отрываясь. И видел не обгоревшие и заросшие диким плющом развалины, а величественный особняк из далекого детства.

Страх исчез.

Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. Все так же молча и теперь уже совершенно бесстрастно убрал шпагу в ножны, развернулся и пошел назад.

— Сеньор…

Голос заставил его резко обернуться и положить руку на оружие.

Старик. Широкополая соломенная шляпа, загорелая кожа, седые обвислые усы. Одежда крестьянина.

— Сеньор, я могу вам помочь?

— Кто ты? — спросил Фернан и сам не узнал своего голоса. Карканье вороны, и никак иначе.

— Малуш. Я здешний смотритель.

— Смотритель чего?

— За садом смотрю. И за земелькой, сеньор. Ну и за могилками конечно же.

— Могилами?

— Да, сеньор. Бывшие господа этой земли. Все здесь похоронены. Я вот и приглядываю по мере сил.

— Покажи, — глухо бросил Фернан.

Старик словно бы и не удивился столь странной просьбе незнакомца. Лишь пожал плечами и с готовностью повел «василиска» в самые заросли. Они обошли стороной пруд, развалины и, проблуждав по одичавшему саду, вышли к небольшой хижине, в которой, скорее всего, жил старик. Тут же находилась большая ухоженная могила.

— Вот, сеньор. Здесь они все, защити их Спаситель. Страшная то была ночь… Я-то не видел, но, говорят, маркиз дрался как лев. До сих пор его в округе вспоминают.

Фернан кивнул, не спуская взгляда с белого могильного камня, на котором чьей-то умелой рукой были выбиты знакомые имена.

— Я думал, их похоронили в фамильном склепе.

— Нет, сеньор. Здесь. В саду. Кровники и похоронили.

Фернан скривил губы в гримасе боли. Надо отдать должное де Доресам и де Муора. Они нашли в себе совесть и похоронили врагов, хотя для этого им понадобилось приложить силы… Вскрыть мерзлую землю…

— Никто тогда не уцелел, кроме младшего сына. Правда, я его так ни разу и не видел, — между тем бормотал старик. — Говорят, в столице он. Большой человек. Ну Спаситель ему судья…

— А ты-то с чего взялся за это?

— Я здесь живу, сеньор. Это лучше, чем в полях или в лесу. Яблочки опять же. А за могилкой приглядеть мне не в тягость.

— И впредь приглядывай.

Сеньор де Суоза отстегнул от пояса кошелек, вынул несколько монет, положил в руку оторопевшего старика и пошел прочь. Развалины, пруд и сад он миновал едва ли не бегом.

Абоми терпеливо ждал у лошадей. Фернан бросил слуге яблоко и глухо бросил:

— Поехали.

Как оказалось, он отсутствовал больше получаса. За это время горизонт на западе успел стать черным. Приближалась гроза. Следовало поторопиться, иначе ненастье застигнет их в дороге. Назад Фернан не оглядывался.

Его разбудили крики людей и звон оружия. Не понимая, в чем дело, и, в общем-то, толком и не проснувшись, Фернан слез с кровати и побрел к двери. То, что он увидел в коридоре, ведущем к лестнице на первый этаж, не поддавалось никакому разумному объяснению. Здесь кипел бой. Десяток людей, облаченных в черные полумаски и плащи, сражались с вставшими насмерть отцом, старшим братом и пятью слугами. Средний брат — Филиппе — и еще как минимум четверо воинов отца лежали на полу. Мертвые.

Фернан, застыв от ужаса, смотрел, как сражаются и умирают люди.

Он видел, как Алессандро не смог избежать укола в правое плечо. Несмотря на серьезную рану, брат перебросил рапиру в левую руку и пронзил горло ближайшего к нему человека в маске.

Он видел, как один из слуг — кажется, это был Родриго — оказался не слишком расторопен, и чивона какого-то убийцы размозжила ему голову.

Это был сон.

Кошмар.

Кровавый и слишком нелепый, для того чтобы стать реальностью. И Фернан не мог отвести взгляд от этого ужаса. Не мог шевельнуться, стряхнуть с себя липкую паутину страха и проснуться.

Между тем бой довольно быстро продвигался в его сторону. Враги теснили оборонявшихся. Тем с каждым шагом приходилось отступать. Погиб еще кто-то из слуг. Беззвучно осел на пол Алессандро, получивший удар дагой в живот. Сразу двое врагов пронзили упавшего брата шпагами и вновь ринулись в бой. К рычащему отцу, на котором до сих пор не было ни единой царапины.

Фернан вскрикнул, бросился вперед. Откуда-то из бокового коридора в одной ночной рубашке, но с окровавленным кинжалом в руке, выскочила Тереза. И тут их заметил маркиз де Нарриа.

— Тереза! Уведи Фернана! Живо!

Она неловко подхватила лежащую на полу рапиру, затем потащила брата за собой, обратно в его спальню.

— Быстрее, Фер!

— Фернан! За ней! — рявкнул отец. Белые волосы мокрыми прядями облепили его вспотевший лоб.

Он послушался, бросив последний взгляд на отца и единственного из оставшихся на ногах слуг. Нападавшие отступили назад, опустили шпаги. Им тоже этот бой дался тяжело.

— Скорее, Фер! Окно! Окно!

Тереза сунула ему кинжал, схватила стул, размахнулась и выбила стекло. Противный звон. Осколки полетели в снег.

— Мы должны им помочь! — заупрямился Фернан, но Тереза (откуда у нее только силы взялись!) подтолкнула его к окну.

— Алессандро, Филиппе погибли! Ты последний мужчина в роду! Ты должен спастись и взять с де Муора и де Доресов кровью! Мария, Эсмеральда, Лусия и мама убиты! Они никого не щадят! Быстрее, Фер! Беги!

В коридоре раздалось жестокое, беспощадное щелканье арбалетов. Фернан вскрикнул, но сестра лишь бросила на него гневный взгляд и вновь подтолкнула к окну. В двери появились двое убийц.

— Быстрее, Фер! Беги!

Тереза бросилась вперед, закрывая собой брата, неловко замахнулась рапирой. Дальше он не смотрел.

Снега в феврале намело много, и сугроб смягчил падение. Ему повезло. Ни один из осколков выбитого стекла не поранил ноги, да и пальцы, судорожно сжимавшие кинжал, не разжались.

Фернан выбрался из снега и бросился бежать. Где-то за спиной раздались крики подлетевших к окну убийц. В ушах звенел крик сестры: «Быстрее, Фер! Беги!» Над головой прошелестел арбалетный болт.

Кто-то до сих пор еще сражался. Звенело оружие. Двое полуодетых мужчин бились у замерзшего пруда с двумя всадниками в черном. По счастью, последние были слишком заняты, чтобы обратить внимание на юркую тень. Лошади ржали, бойцы ругались, оружие звенело. Фернан упал, в рукава и за шиворот его тонкой рубахи тут же набился снег. Вскочил, обернулся. Правое крыло особняка уже было охвачено пламенем.

— Быстрее, Фер! Беги!

Крик сестры все еще звучал у него в ушах.

Он побежал через сад. Остротой замерзшая снежная корка могла поспорить с битым стеклом. Снег обжигал и резал обнаженные ступни. Холод ледяными пальцами забирался под рубашку. Рукоять кинжала пылала сильнее страха и застывших на морозе слез.

— Быстрее, Фер! Беги!

Снег искрился в бледном свете полной луны, и казалось, что какой-то сумасшедший богач рассыпал по зимнему саду алмазную пыль. Не далее чем в двадцати ярдах от старой, укрытой снежным покрывалом яблони появился призрак — черный всадник на черном коне. Он поднял руку с палашом и послал лошадь вперед. Фернан замер, смотря, как на него несется посланник самого Искусителя. Его смерть.

Он отскочил в сторону в самый последний момент, а затем метнул кинжал. Метнул так, как его учил отец. Всадник пронесся мимо, и клинок удачно вошел человеку прямо под левую лопатку. Враг завалился в седле и рухнул в снег.

Фернан вскочил, сжимая в руке дагу. Сон все еще был где-то рядом. Дышал в затылок.

Свеча на столе горела ровно. Она едва освещала большую комнату, которую «василиск» снял в местном трактире. За окном тихонько ворчал уже отбушевавший свое гром. Тихо шелестел дождь. Сеньор де Суоза посидел несколько минут, отходя от очередного кошмара, затем убрал дагу обратно под подушку. Встал, подошел к столу и налил себе вина. Руки едва заметно дрожали.

Он опять убегал. И опять бросил сестру одну. Да, так было надо. Последний мужчина рода должен был выжить во что бы то ни стало. Но сейчас ему от этого не легче.

Проклятье!

— Темной ночи, талела, — произнес Абоми.

— Темной, — совершенно машинально ответил ему Фернан. — Ты вообще когда-нибудь спишь?

— Мне не требуется много сна. За меня спит мой геде-побратим. Я должен охранять ваш сон.

— Никто не может спасти меня от моих же снов, — горько усмехнулся Фернан и посмотрел в окно.

До рассвета по крайней мере еще два часа. Спать бы и спать… Но не сейчас. Не после кошмара. Когда прошлое настойчиво стучится в дверь и превращается в кошмар… Нет уж! Увольте!

«Быстрее, Фер! Беги!».

Он стиснул зубы, чтобы не застонать. Проклятье! Настанет ли когда-нибудь конец этим снам?!

— Вас мучают ю-ю, талела. Они питаются вашими снами.

— Жаль, что я не могу пронзить твоих духов шпагой, Абоми.

— Обычное оружие их не убьет.

— Жаль.

— Я могу избавить вас от них.

Сеньор де Суоза вздрогнул, посмотрел на едва видимый в полумраке силуэт слуги.

— Как?

Тот зашевелился, встал, вышел на свет, закатал рукав, обнажая правую руку. Фернан уставился на уже виденную им белую татуировку-браслет.

— Она защищает от козней ю-ю. Магии. Любой злой магии, талела. И от злых духов, которые насылают сны. Я могу сделать вам такую же.

Фернан посмотрел на слугу, стараясь определить: а не шутит ли он? Абоми бесстрастно выдержал взгляд хозяина.

— Абоми, — вздохнул Фернан, обуваясь, — я не верю в духов.

— Вам не обязательно верить в лоа, хозяин. Они существуют и без вашей веры. И причиняют вред тоже без вашей веры. Они есть. И вы есть. Эта веве сможет защитить вас от зла. Клянусь.

Фернан задумчиво кивнул. Сейчас ему предложили избавиться от кошмаров. Осуществить мечту всей его жизни. И он колебался. Не веря. Боясь поверить…

— Хорошо! — наконец решился сеньор де Суоза. — Как только появится время, ты сделаешь мне такой… рисунок.

— Ночь темна, — невозмутимо ответил ему Абоми. — У нас много времени.

Фернан послал все к Искусителю и начал закатывать рукав. Ничем, кроме клочка раскрашенной кожи, он не рисковал. Если татуировка окажется бесполезной, он всегда может спрятать ее под одеждой.

Абоми достал из сумки невесть как там оказавшуюся маленькую баночку с какой-то черной и очень пахучей субстанцией, шесть разномастных и страшных на вид игл и зажег еще несколько свечей.

— Сильная гроза. Злые лоа! — удовлетворенно произнес Абоми, рассматривая упавший на дорогу дуб.

Если в Нарриа прошла всего лишь обычная, пускай и затяжная гроза, то в Копе, находящейся в шести лигах от Нарриа, бушевала самая настоящая буря. Кругом поваленные ненастьем деревья и бурные потоки ручьев после дождя. Сам городок тоже не избежал ударов стихии. У некоторых домов была сорвана черепица и выбиты стекла. У мельницы, что находилась на самой окраине города, оторвало крылья. Многие горожане благодарили Спасителя за то, что он защитил их жизни в эту ужасную ночь.

Фернан ехал через Копу, глазея по сторонам. Копа — обычный провинциальный городок, подобных ему по всей Таргере не сосчитать. Единственное, чем он славился, — так это своими знаменитыми сырами. И именно здесь последние два года был расквартирован полк «Ураганных голов», ранее находившийся под личным командованием ныне покойного сеньора де Туриссано. Оставалось лишь найти дом, где живет полковник де Каэро, задать командиру интересующие Фернана вопросы и отправиться из этой дыры обратно в столицу. К сожалению, сведений о месте жительства полковника у сеньора де Суоза не было, вопросы, заданные горожанам, также ни к чему не привели. Настроение опять начало портиться. Во-первых, из-за вернувшейся жары. Во-вторых, из-за того, что, как назло, на улице не было ни одного солдата, у которого можно было бы спросить дорогу. В-третьих, из-за татуировки болела рука.

Фернан и не думал, что это будет настолько болезненно. Да, за всю трехчасовую процедуру он не произнес ни слова, лишь шипел сквозь стиснутые зубы, когда особо толстая игла прокалывала ему кожу. Пока чернокожий воин наносил рисунок, он безостановочно шептал себе под нос какие-то фразы на непонятном языке. То ли духов заклинал, то ли ему просто делать было нечего. Апофеозом всему было то, что, когда татуировка оказалась завершена, Абоми без всякого предупреждения вылил Фернану на руку стакан уксуса. И вот тогда сеньор де Суоза не удержался и взвыл. Боль была ужасной. Впрочем, стоило слуге положить руку на татуировку и шепнуть пару словечек, как она стихла. Теперь маркиз, который все еще не верил, что он согласился на подобную глупость, стал «счастливым» обладателем татуировки-браслета. Она ничем не походила на татуировку Абоми. Черная, а не белая. И вместо непонятных значков — пляшущие человечки и волнистые линии.

— Солдаты, хозяин, — негромко произнес Абоми.

— Вижу. Но это не те солдаты, — пробормотал Фернан, сощурив глаза.

Шедшие по улице люди не очень-то походили на кавалеристов. Темные рубахи, блестящие кирасы, лихие широкополые шляпы с желтыми перьями и черные штаны в желтую полоску. Короткие шпаги. Мушкеты на плечах.

— Хотел бы я знать, что здесь делают вояки гарнизона Тильза, — пробормотал Фернан.

— Сеньор? — Они сразу заметили знак «василиска» и конечно же насторожились, ожидая самого худшего. Контрразведка успела заработать среди военных самую наидурнейшую славу.

Фернан поморщился и сделал едва уловимый жест рукой. Мол, беспокоиться не о чем.

— Как мне найти полковника де Каэро?

И вновь недоуменное молчание и переглядывание Сеньор де Суоза клял про себя солдатскую солидарность. Ребята были из другого полка, но, несмотря на это, не собирались вот так просто выдавать командира дружественного подразделения. Иногда глупая игра военных в «бедные воины против сволочей „василисков“» доходила до абсурда.

— Луиш Филиппе — мой приятель, — легко соврал Фернан и позволил себе легкую улыбку. Те несколько расслабились.

— Так вы не по службе, сеньор?

— Я по личным делам.

И это тоже было правдой. Фернан был лично заинтересован в поимке убийц, Леоноры и всех тех, кто покушался на его жизнь.

— «Ураганные головы» покинули город. Сейчас они в лиге от Копы, на маневрах перед дислокацией, — сказал солдат с бородавкой на щеке.

— Куда перебрасывают кавалеристов? — спросил Фернан, когда солдаты уже собирались направиться своей дорогой.

— В столицу. А мы, стал быть, вместо них теперь, в Копе бдеть будем. Доброго денечка, сеньор! — совсем уж по-доброму пожелал один из мушкетеров.

— Доброго, — ответил ему Фернан.

Сейчас маркиза заботил только один вопрос: кто и по какой причине решил перебросить один из элитных кавалерийских полков Таргеры в столицу, когда столь опытные (в большинстве своем) ветераны в самом скором времени могли понадобиться в Тулине? Также Фернана очень беспокоило, на чьей стороне находится полковник Луиш Филиппе де Каэро — короля или герцога Лосского? И будет ли вышеупомянутый полковник с радостью исполнять приказы нового маршала кавалерии — сеньора де Герошто? Насколько знал Фернан, род де Каэро не был связан теплыми узами дружбы с родом сводного брата Его Светлости. Отсюда следовало, что полковник не был рад назначению нового маршала, и вместе с тем… Вместе с тем все равно это очень подозрительно. Столь немалые силы вдруг ни с того ни с сего перебрасывают в столицу, хотя их надо направлять совсем в другое место. Любой умный человек, в крови которого есть толика опыта предков, поигравших в дворцовые интриги и плату кровью, начнет думать, что дело здесь нечисто.

Трое кавалеристов с лихим гиканьем пронеслись через все поле, и их палаши с легкостью разнесли висящие на вкопанных в землю шестах глиняные горшки. Кавалерия развлекается. Фернан тихонько фыркнул. И как они вообще живы-то в такую жару?

«Ураганные головы» расположились возле какой-то маленькой деревушки, находящейся у излучины реки, что протекала возле соснового леса. Тем, кому не удалось разместиться в крестьянских домах, пришлось обустраиваться в военных палатках. А таких вояк оказалось большинство. Палаток и военных шатров вдоль берега безымянной речушки было больше, чем грибов после летнего дождя.

О каких маневрах шла речь — непонятно. На взгляд Фернана, ветераны (почти каждый, кто состоял в полку, отличился по крайней мере в двух военных кампаниях) предавались ничегонеделанию и разгильдяйству, что, впрочем, простительно. В особенности в такой жаркий день. Кто-то загорал, кто-то дремал в теньке, кто-то попивал винцо, пел песни, ухаживал за лошадьми, правил оружие, боролся или играл в карты. Маневры! Ха! Похоже, перед переброской полка ребятам решили предоставить отдых.

На Фернана и Абоми практически не обращали внимания. Лишь двое или трое покосились на знак «василиска», но никакого недовольства, а тем паче агрессии в их взглядах не было. В отличие от мелкой военной шушеры провинциальных гарнизонов, ветераны были не из пугливых. Королевские кирасиры, не раз добывавшие победу для страны своей сокрушительной атакой, и сами могли испугать кого угодно. Они были ураганом и на торжественных парадах, и во время сражений. О них при жизни слагали легенды, и бояться контрразведки, к тому же бояться без всяких на то причин, не входило в планы удалых усачей. Так что самый первый кавалерист, к которому обратился Фернан, поднялся с травки и без всяких сомнений и колебаний поведал «василиску» о том, как ему найти полковника де Каэро.

Фернан направил лошадь к деревне, проехал мимо кирасира, лениво бренчавшего на гитаре, взобрался на горбатый мостик через звонкий ручей и въехал в деревушку. Внимание маркиза привлекла разрушенная, а точнее, почти разобранная, старая церквушка, стоявшая на самом краю деревни. От нее осталась лишь основа фундамента, а также внушительное количество каменных глыб и дощатой рухляди. Ярдах в двадцати от развалин рабочие отстраивали новую церковь. Судя по размеру основания и наполовину завершенным аркам, новая церковь будет раза в три больше старой. Несколько кавалеристов расположились на нагретых солнцем камнях разобранной церквушки и резались в карты. Мимо, распугивая кур, пронесся курьер с корреспонденцией.

— Фернан! Дружище! Какими судьбами?!

Сеньор де Суоза обернулся на голос, прищурился и натянул поводья. Улыбнулся, отчего его лицо перестало казаться каменной маской.

Человек, который обратился к Фернану, был облачен в форму лейтенанта кирасиров. Правда, форма оказалась в некотором беспорядке — ворот рубахи расстегнут, перевязь, на которой висел тяжелый кавалерийский палаш, съехала набок, а в черных коротких волосах и густых усах была солома. Господин кавалерист совсем недавно изволил проснуться.

Фернан знал этого человека. Мигель Луи де Турсеко виконт де Коста. Друг детства. Именно род де Турсеко, с которым род де Суоза был связан очень дальними родственными узами, рискнул принять Фернана в свой дом и на время защитил от жаждущих крови де Доресов и де Муора. Фернан и Мигель оказались ровесниками, так что не было ничего удивительного, что мальчишки сдружились и хранили эту дружбу долгое время, пока судьба и воля Спасителя не забросила одного в полк кавалеристов и на войну, а другого — в пучину интриг контрразведки. В последний раз Фернан видел Мигеля больше двух лет назад, на военном параде в честь очередной победы армии Таргеры под Тудено. С тех пор сеньор де Турсеко совсем не изменился, разве что усы стали гуще, да из карих глаз пропали искорки вечного смеха. Если подбирать слова, то Фернан сказал бы, что Мигель заматерел. Что и неудивительно. Три военные кампании… Если часто смотришь в глаза смерти, и не такое случается.

Фернан спрыгнул с лошади и пошел к другу. Даже несмотря на то что род де Турсеко поддерживал герцога Лосского, а не короля, как это делал род Фернана, «василиск» и кирасир оставались друзьями.

Крепкое рукопожатие. Изучающие взгляды. Скупые, но много говорящие усмешки. Мигель на мгновение задержал взгляд на шраме Фернана, но ничего не сказал. Затем стрельнул глазами в сторону Абоми:

— У тебя новый слуга? А где прохиндей Вето?

— В куда лучших краях, чем эти.

— Жаль… Так что привело тебя в эту дыру? Не поверишь, но я давно так не удивлялся! Думал, что мне это со сна мерещится. И только не говори, что приехал, чтобы меня повидать.

— Не скажу, — рассмеялся Фернан. — У меня просто есть разговор к полковнику де Каэро.

— У старины де Каэро проблемы? — встревоженно нахмурился Мигель, разом растеряв все свое хорошее настроение. Он ни на минуту не забывал о том, где служит Фернан.

— Нет. Никаких проблем, — поспешил успокоить приятеля Фернан. — Всего лишь несколько вопросов.

— Сеньор де Туриссано? — бросил пробный камень Мигель.

Фернан лишь улыбнулся, не говоря ни «да», ни «нет».

— Ну мне-то ты можешь рассказать. — Друг шутливо пихнул его в кулаком в бок.

— Увы, — развел руками Фернан.

— Вот так всегда, — деланно вздохнул Мигель и стал вынимать из своих волос солому. — Приедет с загадочным видом, напустит туману — и сиди думай, что контрразведке понадобилось на этот раз. Как сам?

— Потихоньку.

— Ну не так уж и потихоньку. Гляжу, ты все еще изрядный дуэлянт. Кто это так постарался?

Сеньор де Суоза машинально провел рукой по шраму.

— Дела давно минувших дней, — скупо ответил Фернан. — Я смотрю, ты уже лейтенант.

— Да уж не капитан… — Сеньор де Турсеко хитро сощурил глаза. — Но не жалуюсь. Это мне после Тудено присвоили. Теперь вот командую пятью десятками прожженных ветеранов и головорезов. Ребята готовы голыми руками выпотрошить всю Андраду. А мой командир де Фонсека. Видела бы меня маменька, ни за что бы не поверила, что сынок выбился в люди.

— Хватит на себя наговаривать, — отмахнулся Фернан. — Тебе давно уже пора было стать лейтенантом.

— Ты, как всегда, предупредительно вежлив! — фыркнул Мигель и поправил перевязь с палашом. — Если бы не та дуэль, где я сцепился с офицерчиком из Шестого кавалерийского, давно бы ходил в капитанах. Но наше дело молодое… к тому же теперь дуэли запрещены. Полковник постарался. Не любит терять солдат вне сражений. Так что и капитанский мундир в скором времени мне будет к лицу.

— Вот как?

— Патент на повышение уже подписан, — подмигнул Мигель.

— Мои поздравления.

Некоторое время они шли бок о бок и молчали. Наконец Фернан произнес:

— Слышал, ты дружен с виконтом Лосским.

— Знаю, что ты его не любишь, — поморщился Мигель. — Но он отличный командир, и после Тудено половина ребят за ним хоть в огонь. Я у него в непосредственном подчинении. Не жалуюсь.

— Он де Фонсека.

— Ну и что? Он куда лучше короля.

— Давай оставим этот разговор… — поморщился «василиск».

— Ты прав. Кстати, мы уже пришли. Я туда не пойду, поутру наш командир обычно пребывает в плохом настроении. — Мигель скривился. — Так что жду тебя здесь. Надеюсь, ты не очень долго. Как насчет бутылки винца после окончания дел?

— Не откажусь.

Сеньор де Турсеко кивнул и расположился на сене, сваленном в кучу у входа в большую бревенчатую избу. Кавалерист извлек из ножен прямой широкий палаш и начал править клинок.

К командиру «Ураганных голов» Фернану удалось попасть без всякого труда. Адъютант полковника — воин в летах — и бровью не повел. Без всяких возражений и расспросов отворил дверь и пропустил «василиска».

Полковник Луиш Филиппе де Каэро сидел на стуле за массивным, грубо сколоченным столом, заваленным кипами бумаг. Впрочем, и пол не избежал подобной участи. Кроме бумаг на столе высилась открытая и наполовину пустая бутылка белого вина, два фужера из иренийского хрусталя, сыр, нарезанная свиная колбаса, пара луковиц и ржаной крестьянский хлеб. В еде командир кавалеристов оказался человеком непритязательным. Хотя… Фернан скосил глаза на бутылку вина. «Лесной источник». Мускатное. 1526 год от Прихода Спасителя. Хороший год и хорошее вино. У этого человека есть вкус.

— Сеньор де Суоза? — Голос у полковника был сиплый и как будто шершавый.

Фернан вежливо кивнул и сел на указанный Луишем Филиппе стул. Полковник предложил сеньору де Суоза вина. Тот едва заметно покачал головой. Колбаса, сыр, хлеб. Тот же отрицательный жест. Сеньор де Каэро пожал плечами, взял со стола кинжал, отрезал хлеба, бросил на него колбасу и принялся усиленно жевать. С минуту они молчали, изучая друг друга.

Командующий кирасирами был в плечах куда шире Фернана. Как и у всех кавалеристов, часть его волос была заплетена в несколько тонких косичек, перевязанных черно-белыми ленточками. Черно-белый — знак полка. Все лицо сеньора де Каэро оказалось усыпано темными оспинами, нос слишком красный и выделяющийся на фоне бледной и нездоровой кожи. Жидкие, тонкие усики, бакенбарды и не менее жиденькая бородка клинышком. Глаза командира кирасиров были темными, почти черными, словно антрацит.

Дверь за спиной Фернана отворилась, и полковник, перестав жевать, кивнул. Человек, вошедший в комнату, заставил сеньора де Суозу налепить на лицо маску холодной вежливости и отвесить легкий поклон.

Луис Магильяэш де Фонсека де Нийо виконт Лосский собственной персоной. Внешне виконт очень походил на своего отца — герцога. Чувствовалась порода Великого рода де Фонсека. Луис Магильяэш был высок и мускулист. Длинные, собранные в хвост черные вьющиеся волосы и пронзительные синие глаза. В отличие от других кирасиров полка, усов виконт не носил, хотя непременные косички в волосах были. Брился гладко. Несмотря на жару, черно-белый мундир виконта оказался застегнут на все пуговицы и изрядно запачкан грязью.

Сеньору де Фонсека едва минуло двадцать, а он уже был капитаном. Это достаточно высокое звание для столь молодого возраста виконт Лосский получил не благодаря своей родовитой крови, могуществу отца и нескольким шагам, отделяющим его от трона. Это звание виконт Лосский заработал в бою. Когда, презрев все и вся, повел свой отряд прямо на цепь готовых к стрельбе мушкетеров. Когда выровнял положение на левом фланге и остановил прорыв пехоты противника. Когда собственной храбростью помог выковать оглушительную победу под Тудено.

Фернан сеньора де Фонсека не любил. И не любил, в общем-то, беспричинно. Чисто из эгоистических побуждений. Да, сеньор де Суоза вполне признавал, что этот порой излишне импульсивный молодой человек обладает кучей талантов, как то: несомненный полководческий дар, храбрость, начитанность, верность роду, обходительность и хорошо подвешенный язык. Говорили, что виконт очень далеко пойдет. Но было одно «но». Луис Магильяэш — из рода де Фонсека, Великих герцогов Лосских. Бывших королей Таргеры. Нынешних противников короля. А также де Фонсека сюзерены де Муора и де Доресов, то есть кровные враги рода де Суоза. Так что, если вдуматься, причины не любить сеньора де Фонсека у Фернана были. И достаточно веские. Раньше «василиск» несколько раз встречался с этим молодым воякой, но дальше прохладных кивков и пары ничего не значащих фраз разговоры между ними не заходили. Дворяне из разных политических лагерей редко вели светские беседы.

— Честь имею, сеньор. — Фернан, как менее родовитый, здоровался первым.

— Честь имею, сеньор. — Если Луис Магильяэш и был удивлен появлению «василиска» в кабинете командира полка, то ничем этого не показал. Разве что синие глаза на миг сощурились и метнулись к шраму. Похоже, виконт Лосский заметил, что с момента их встречи во время панихиды сеньора де Туриссано рана Фернана зажила с потрясающей быстротой.

— Вина? — спросил полковник де Каэро.

— Благодарю, командир. Чуть позже. Я с ребятами закончил патрулирование местности.

— Вижу. Переодевайтесь и приходите вместе со всеми офицерами через полтора часа.

Виконт Лосский кивнул, бросил в сторону Фернана последний, задумчивый взгляд и, попрощавшись, вышел.

— Ну-с, приступим. — Сеньор де Каэро вытер руки взятой со стола бумагой, скомкал ее и бросил через плечо на пол. — Простите мне мои невежливые манеры, сеньор, но на голодный желудок разговора бы у нас не получилось. С этой переброской полка одни неприятности, даже нормально поесть нет времени.

— Приказ был настолько неожидан? — вежливо спросил Фернан.

— Этот — да. Нет, я догадывался, что из-за трений в Тулине нас перекинут поближе к границе, но такое… нас хотят отправить прямо в столицу. Интересно знать, что мои ребята забыли в Эскарине?! Вы же военный, сеньор! Должны понимать, что подобные вещи на пороге войны…

Полковник не стал заканчивать свою мысль, и Фернан поздравил себя с маленькой победой. Во-первых, потому что командир «Ураганных голов» оказался неожиданно разговорчив и знак «василисков» его нисколько не смущал. Во-вторых, сеньор де Каэро, как и Фернан, недоумевал по поводу столь нелепого приказа.

— Кто отдал подобное распоряжение?

Полковник запнулся, хмуро покосился на «василиска», но все же сказал:

— Новый маршал кавалерии. Сеньор де Герошто.

Нечто подобное Фернан и ожидал. Сводному братцу герцога Лосского палец в рот не клади. Что-то затевалось. Явно. Знает ли об этих финтах с переброской полков сеньор де Брагаре? Скорее всего. Тогда почему ничего не делает? Или делает, а Фернану просто ничего не известно. Ведь не может же он быть посвящен во все дела, проходящие по ведомству «василисков».

— Но если честно, — сеньор де Каэро подхватил кусочек сыра, отправил его в рот и запил вином, — говорят, приказ исходил от самого де Оливейра…

Фернан на эту новость лишь огорченно покачал головой. Он не понимал, что такое происходит с фельдмаршалом, который всегда отличался трезвостью рассудка, был старым роялистом и всей душой поддерживал нынешнюю королевскую династию. А тут за неделю сразу два несвойственных для фельдмаршала поступка — закрытие дела де Туриссано и теперь странный приказ о переброске очень боеспособного полка в столицу, где, если честно, ему не место.

— Но полно… Полк еще в моих руках, и глупостей не будет. Я готов вас внимательно выслушать, сеньор де Суоза.

Фернан задумался, не зная с чего начать.

— Я облегчу вам задачу, — вздохнул полковник и, встав со стула, подошел к стоявшей в комнате кровати.

Оказалось, все это время сеньор де Каэро сидел босиком.

— Как я понимаю, приказ фельдмаршала прекратить расследование убийства контрразведки не касается?

— Вы очень прозорливы, — осторожно сказал Фернан.

Рябой полковник лишь понимающе хмыкнул и стал натягивать сапоги. Маркиз терпеливо ждал. Обувшись, полковник вновь уселся на место, затем постучал пальцами по крышке стола, смотря куда-то поверх головы Фернана.

— Странная смерть, не правда ли, капитан? Очень странная. Маршал был хорошим командиром и солдатом…

— Но не человеком?

— Ну… его жена… впрочем, вы-то должны быть осведомлены обо всех этих слухах. Когда любимая женщина ни с того ни с сего вдруг уходит едва ли не в монастырь… В последние годы сеньор де Туриссано часто горячился и бывал груб в общении, но солдаты его любили. А это убийство… Оно всех подкосило. Ветераны до сих пор грустят да вспоминают те кампании, в которых им довелось бок о бок сражаться вместе с маршалом. И дураку ясно, что убили не из-за долгов и не по кровной мести.

— Так, значит, вы считаете, что долги здесь ни при чем? Но, насколько я знаю, в последнее время граф очень много задолжал. Кредиторы наседали. Сеньору де Туриссано даже пришлось продать кое-что из своей коллекции оружия.

— Но это не причина для подобного убийства.

— Хм… надеюсь, вы поделитесь своими предположениями, полковник.

— Отчего же не поделиться. Но мне хотелось бы услышать, любезный капитан, что все же привело вас ко мне?

— Леонора, — скупо бросил Фернан.

Он угадал. Попал с завязанными глазами. Услышав о Леоноре, полковник сморщился, словно только что съел лимон, и дернул себя за одну из косичек.

— Нечто подобное я и предполагал. Граф де Брагаре рассказал?

— Совершенно верно.

— Подробности вам известны?

— Кое-что. Но я был бы вам благодарен, если бы вы поведали мне все с самого начала. Вдруг я что-то упустил.

— Я советовал маршалу не ввязываться в эту свистопляску со шпионами, — зло бросил сеньор де Каэро и насадил на кинжал кусок колбасы. — Вот и доигрался командир… Все началось с того, что вашему ведомству удалось перехватить документы, которые Леонора собиралась переправить в Андраду. Лучше бы ваши люди схватили эту суку, а не проклятые бумажки, сеньор! Ну а потом полетели головы. Трое наших старших офицеров попали под чистку. Чины, награды, положение в обществе. Из-за этой пронырливой бабы они лишились всего! За дело пострадали или нет, теперь уже не важно. Полк для сеньора де Туриссано давно стал семьей. А он, как и все нормальные люди, не любил, когда позорят его семью. Граф дал самому себе слово докопаться до истины. Взять с Леоноры кровью. Пустить ее по солдатам, если это вам угодно. Чтобы на всю жизнь запомнила, мразь, что не следует трогать кирасир. Сеньор проводил расследование больше года. Своими силами. Вложил в это предприятие целое состояние. И, кажется, вплотную подошел к разгадке личности неуловимого андрадского шпиона. Боюсь, именно поэтому маршал и умер.

— Я-а-асно, — протянул Фернан. — У нас возникали точно такие же предположения. Вы знаете, до чего смог докопаться граф?

— Отчасти, — неопределенно сказал полковник. — Сеньор де Туриссано практически не распространялся по поводу столь щекотливого дела. Вполне разумно, на мой взгляд. Правда, это его не спасло. Но я почти ничего не знаю… Пара фраз да бумаги, найденные мной в столе после смерти командира.

— Бумаги?! — вскинулся Фернан.

— Совершенно верно, сеньор. Именно они.

— Я могу их увидеть?!

Полковник порылся в горе листов на своем столе, отбросил в сторону несколько карт и каких-то конвертов и молча протянул Фернану добытую из недр бардака коричневую папку. Сеньор де Суоза повертел ее в руках, приподнял бровь, увидев размашистую надпись на корешке — «Леонора». Открыл. Секунду смотрел, не понимая. Закрыл. Чувствуя, что в нем начинает просыпаться ярость, осторожно положил папку на краешек стола. Сказал подчеркнуто ровным голосом:

— Если это шутка, то она не смешна, полковник. Папка пуста.

Тот на миг прикрыл глаза.

— Я не собирался шутить, сеньор.

— Тогда извольте объяснить.

— Да нечего тут объяснять, — хмуро ответил полковник, беря в руки папку, а затем бросая ее обратно в ворох мусора на столе. — Это все, что осталось от бумаг. Дня за четыре до своей смерти граф уничтожил все документы по этому делу. Насколько я знаю, после Арреды он должен был встретиться с полковником де Брагаре и все ему рассказать. А эти… документы были слишком опасны. Все сожжено.

Фернан почувствовал глухую злость. Опять неудача! Стоило ли столько ехать, чтобы увидеть пустую папку?!

— Понимаю ваше разочарование, — поджал губы полковник. — Но думаю, я все же смогу вам помочь. Налейте себе вина. Я скоро приду.

Полковник вышел из комнаты, а Фернан, поколебавшись, плеснул в пустой бокал немного мускатного. Сеньор де Каэро вернулся через несколько минут, неся под мышкой тяжеленную шкатулку. Она тут же привлекла к себе внимание «василиска». От ларчика явственно несло глубокой стариной. Обычное дерево, потемневшее, местами рассохшееся. Но было в нем что-то, что приковывает к себе взгляд. Вязь букв на боку. Сеньор де Суоза сощурил глаза. Кажется, это староиренийский. Да к тому же еще и церковный. Язык был в ходу еще во времена прихода в мир Спасителя и Искусителя, а сейчас лишь клирики читают на нем молитвы, да и то меньшую их часть. На массивной деревянной шкатулке было вырезано распятие Спасителя.

— Интересный предмет, — чтобы хоть что-то сказать, произнес маркиз.

— Да. Это вещица графа из церковного клада. Все никак не соберусь передать графине.

— Церковного клада?

— Неужели вы не слышали? — удивился полковник.

— Я мало с кем общаюсь, — развел руками Фернан. — Подобные новости нечасто до меня доходят. По долгу службы я интересуюсь несколько иными… вопросами.

Полковник де Каэро позволил себе вежливую улыбку, явно оценив намек.

— Хотите услышать эту историю?

— Да, но несколько позже. Вначале давайте закончим с делами.

— Узнаю хватку контрразведки, — отчего-то хохотнул командир кирасир. — Что же, дела так дела. Граф, как я уже говорил, уничтожил этот мусор, попросту бросив бумаги в камин. Сжег. А тут на днях я стал перерывать доставшееся мне наследие и наткнулся на забытую шкатулку. Кроме пары побрякушек и распятия там лежало вот это.

Полковник достал пачку листов. Они были перевязаны куском тонкой бечевки. Фернан развязал ее и стал внимательно пролистывать документы. Полковник следил за «василиском» и жевал сыр. В комнате воцарилась тишина, лишь бумажные листы шуршали в руках сеньора де Суоза.

Пока ничего интересного он не увидел. Счета. Расписки. Сводки из штаба. Отчет по состоянию дел в полку. Несколько рапортов. Приказ о назначении. Опять счета. Несколько личных писем, которые Фернан пробежал мельком. Светские приветствия. Погода. Последние столичные сплетни. Ничего важного.

Письмо от жены. Его сеньор де Суоза проглядел куда внимательнее. В глаза сразу же бросился холодный, можно сказать, ледяной и презрительный тон официоза, словно и не жена писала мужу. Холодное, в пять слов приветствие, сухая констатация фактов и перечисление событий, произошедших в поместье, «пока сеньор муж изволит заниматься неугодной Спасителю войной». Вообще Спасителя сеньора Януария Мария упоминала по случаю и без случая. Также были не забыты изречения из Святой книги.

Фернан призвал все свое упрямство и продрался через эту религиозную шелуху. Вся беда была в том, что плода под шелухой не было. Маркиз де Нарриа с недоумением подумал, отчего граф не сплавил эту холодную гадюку в монастырь. Ведь мог. Не очень-то религиозный Фернан на этот раз не преминул возблагодарить Спасителя, что Рийна ничуть не походила характером на графиню.

Письмо, как и остальные бумаги, было отложено в сторону. Вновь счета, рапорты и доклады. Наконец он наткнулся на то, что искал. Изучил. Хмыкнул. Показал де Каэро. Тот кивнул:

— Да, именно это я и хотел вам показать.

— Она так и лежала? Среди прочего мусора?

— Совершенно верно.

«Василиск» нахмурился, потеребил изумрудную сережку в левом ухе. На бумаге, заинтересовавшей Фернана, было всего лишь три слова. В середине листа большими буквами было выведено — «Леонора». Также значились — «Лиса» и «Коралловый риф». «Леонора» была обведена в жирный кружок. От кружка к «Лисе» шла пунктирная линия. Еще одна линия, но на этот раз сплошная, от «Лисы» тянулась к «Коралловому рифу». Около «Леоноры» стоял небольшой вопросительный знак. «Коралловый риф» трижды подчеркнут.

Все. Больше ничего не было.

Фернан усиленно соображал. Как видно, писал граф. Личные заметки. Вопросительный знак напротив «Леоноры» мог означать только одно: к моменту написания этой бумаги граф не знал, кто она такая. Пунктир от «Леоноры» к «Лисе». Что бы это значило? И кто такая эта «Лиса»? На ум приходил только один человек, которого за глаза называли Лисом, — Жерар де Альтеньи, посол Андрады в Таргере. Контрразведка и раньше подозревала, что этот пронырливый андрадец имел связи с Леонорой или по крайней мере знал, кто она такая. Теперь же есть хоть какие-то наметки, что андрадский шпион связан с послом враждебной для Таргеры страны. Кто или что такое «Коралловый риф», «василиск» не представлял совершенно. Тайное имя еще одного шпиона? Какая-то местность, кличка животного или название трактира? Ясно было одно: судя по количеству подчеркиваний (перо даже продавило бумагу), этот самый «Коралловый риф» был очень важен для графа. Ключ. Путеводная ниточка к разгадке Леоноры.

«Проклятый вояка! — в раздражении подумал Фернан. — Мог бы не уничтожать документы или хотя бы написать на этом клочке хоть какую-то информацию!».

Сеньор де Суоза молча сложил листок пополам и убрал во внутренний карман. Полковник против такого самоуправства ничуть не возражал. Разве что уголки его губ иронично приподнялись.

— Вы удовлетворены?

— Скажите, сеньор, почему этот важный документ только сейчас попал в руки контрразведки? — сухо спросил Фернан, даже не подумав отвечать на вопрос.

Полковник был не робкого десятка. Он всего лишь скучающе пожал плечами:

— Я не так давно нашел шкатулку в вещах командира. А что до бумаг… У меня в подчинении целый полк, и мчаться в Эскарину, чтобы передать вам этот документ, мне было недосуг, а отправлять с посыльным — себе дороже. Нынче посыльные ненадежны, а дороги опасны. Рано или поздно контрразведка должна была прийти ко мне сама. Как видите, это и произошло.

Фернан недовольно поджал губы и сухо произнес:

— В былые времена сокрытие подобной информации приравнивалось к государственной измене.

— Сейчас не былые времена! — отрезал полковник. — Даже ваше ведомство теперь трижды думает, прежде чем арестовать военного. Давайте забудем этот разговор. Документы у вас, маркиз. Я помог чем смог.

Сеньор де Суоза проклял себя за несдержанность. Как контрразведчик, он мог позволить себе задавать куда более резкие вопросы куда более грубым тоном. Но такое обхождение было не для полковника де Каэро — выходца из очень влиятельного рода. Здесь стоило соблюдать вежливость и не оскорблять командира кирасир ни за что ни про что.

— Приношу свои извинения, если оскорбил вас, сеньор. Издержки работы.

— Понимаю. — Тому тоже не было резона ссориться с «василиском» из-за… недоразумения.

— Леонору следует поймать, и вам это не хуже меня известно.

— Хотите, поделюсь своими соображениями? Только между нами, — неожиданно усмехнулся полковник.

— Извольте.

— Боюсь, вы никогда ее не поймаете. Леонора может оказаться мифом. Сказкой. Громким пшиком. Контрразведка ловит ее уже несколько лет, а камень лежит на том же месте. Да и не только контрразведка. Вы знаете, что клирики тоже пытались ее поймать?

— Я слышал подобный… слух, — осторожно ответил Фернан.

— Это не слух, маркиз. Совсем не слух. Клирики попытались, и у них ничего не получилось. И у «гарпий», кстати, тоже. Совсем ничего, вы понимаете?!

— Да, — поняв, куда клонит полковник, произнес сеньор де Суоза. — Вы пытаетесь убедить меня, что наша неуловимая девочка обладает силой, дарованной ей Спасителем?

— Ну можно, конечно же, предположить, что Леонора опережает вас, потому что обладает точной и своевременной информацией или что она — это несколько разных людей, но… Я бы выбрал ваш вариант… Хотя почему сразу Спасителя? Остается еще и Искуситель.

— Клирики бы враз почувствовали такого мага.

— Вы в этом так уверены, капитан? — Полковник нехорошо усмехнулся. — Вы когда-нибудь задумывались о тех силах, что подарили людям Спаситель с Искусителем? И чем они отличаются друг от друга? Не каждый «озаренный» клирик может отличить темную сторону от светлой. Так-то вот. И именно поэтому у отцов-дознавателей Святой матери Церкви, да простоит она еще тысячи лет, всегда будет работа. Впрочем, это всего лишь мои предположения, сеньор де Суоза. Не смею вас задерживать, всего доброго.

Фернан кивнул. Полковник дал ему пищу для размышлений. Очень сытную и богатую. Правда, с гнильцой.

— Вы обещали рассказать про клад. Это действительно интересно.

— А… Этот клад не иначе как дар самого Спасителя, — хмыкнул полковник. — Видели на краю деревни остатки церквушки?

— Конечно.

— Как сказали клирики, это строение датируется пятым веком…

Фернан присвистнул.

— Вот-вот. Как подумаю, что видели эти камни… Тысяча лет — долгий срок.

— Зачем же тогда ее разрушили?

— Это инициатива клириков. Церквушка простояла двести лет без всякого ремонта… Кровля еле держалась, проще было разрушить и отстроить новую, чем ремонтировать эту рухлядь. Быть может, она бы и сама рано или поздно развалилась, но кусок упавшей стены насмерть убил местного священника, и было решено снести здание. Епископ попросил сеньора де Туриссано о помощи. Несколько солдат помогали рабочим ломать стены. Они-то и нашли клад. За фреской, что у алтаря. Все находки датированы вторым-третьим веком. Золотая церковная утварь, несколько книг, в том числе и откровение Учеников Спасителя, и крест, как говорят знающие люди, принадлежавший самому Святому Агусто. Конечно же, клирики сразу же наложили на сокровища свои лапы. Впрочем, никто из нас не возражал. А шкатулку маршал оставил себе.

— Что было в шкатулке?

— Не знаю. Быть может, и ничего. Вряд ли бы командир решился взять у Церкви что-то важное.

Фернан кивнул, хотя в его голове забрезжила кое-какая мыслишка. Кажется, «василиск» понял, откуда нежданно-негаданно у сеньора де Туриссано появились бумаги, так рьяно разыскиваемые церковниками. Почему бы им было не вылезти вот из этой самой шкатулки? Чем не версия? Осталось только узнать, что содержится в документах и почему их так ищет Церковь. Фернан сделал себе пометку — лично съездить на квартиру к Шейру и провести обыск. Погибший ламия вполне мог спрятать подлинники у себя в каком-нибудь из тайников. Рийна могла что-то упустить.

— Что же, спасибо, сеньор. Вы мне очень помогли.

— Всегда пожалуйста.

Маркиз уже дошел до двери, когда его окликнул полковник де Каэро:

— Сеньор де Суоза!

— Да?

— Ходит слух, что вы не очень любите виконта Лосского…

«Василиск» промолчал, лишь приподнял бровь.

— Мой вам совет. Не вставайте у него на пути. Он хоть и молод, но за ним род де Фонсека. Зачем вам лишний враг?

— Он мне не враг. Просто мы слишком разные люди, чтобы дружить. Всего хорошего, полковник.

— Всего хорошего, капитан.

— Да! Вот еще что. Что вы знаете о мантикоре?

Это было как озарение. Фернан действовал по наитию. Стрелял впотьмах по бегущей лани. И промазал.

— Мантикоре? — Полковник нахмурился. В глазах непонимание. — О чем вы?

— Так… — разочарованно протянул Фернан. — Прощайте, сеньор.

— Ну как? — спросил Мигель, когда Фернан вышел на улицу. — Узнал что-нибудь у нашего командира?

— Нет, — соврал сеньор де Суоза. — Не очень он разговорчив.

Фернан не собирался посвящать в свои дела даже друга.

— Кто бы сомневался. Так что? Вина?

— Изволь.

Они пошли прочь из деревни, к палаткам. Абоми молча следовал за ними, ведя в поводу Снежную и свою лошадь.

— Эта замена Вето… Где ты его откопал? Я таких рож даже в страшных снах не видел.

— В тюрьме. Убил нескольких клириков.

— Ого! — Мигель с уважением и немалым удивлением покосился на Абоми. — Твой слуга умеет выбирать врагов! Думаю, Его Преосвященство жутко рад тому, что этот громила избежал застенков Ордена крови Бриана и костра?

— Не знаю, если честно. Не имел чести видеть его кислую рожу после освобождения Абоми.

Де Турсеко лишь хохотнул:

— Как поживает любезная сеньора де Нарриа?

— Спасибо, я передам привет от тебя.

Мигель хмыкнул, но промолчал. Отчего-то они с Рийной сразу невзлюбили друг друга, но ради Фернана в конфронтацию не вступали и держались в подчеркнуто вежливой манере, которая очень часто была готова взорваться снопом искр и грохотом. Ламии все время приходилось сдерживать свой бешеный темперамент под маской воспитанной и обходительной сеньоры. Все попытки «василиска» примирить жену и друга заканчивались полным провалом.

— Учти, дружище, брак тебя погубит, — то ли в шутку, то ли всерьез сказал сеньор де Турсеко.

— Именно поэтому ты все еще холостяк?! — фыркнул Фернан.

— Ты же знаешь, что так удобней. Женитьба не для меня. Во всяком случае, не сейчас. — Мигель был заядлым бабником и связывать себя браком в ближайшие годы не планировал.

— Как здоровье графини де Коста? Она еще не раздумала тебя женить?

— Ну что ты! Она сказала, что не умрет, пока не найдет мне подходящую партию, и тогда я сказал, что она будет жить вечно!

Фернан расхохотался:

— Нет! Ты все-таки загонишь ее в гроб!

— Скорее она меня, — уныло ответил Мигель. — У матушки железная рука.

Фернан улыбнулся от уха до уха. Ему вспомнилась история о том, как они с Мигелем воровали со стола черешню, при этом умудрились разбить дорогую вазу из иренийского хрусталя, и обладающая крутым нравом графиня де Коста устроила сыночку и своему подопечному знатную порку.

Они вышли из деревушки, миновали горбатый мостик. Неожиданно Мигель грязно выругался. Фернан посмотрел на приятеля с удивлением.

— У тебя неприятности, Фер. Большие.

Возле дороги, расположившись на траве, сидело четверо. Еще трое стояли, держа в поводу лошадей. Все семеро смотрели на шедших в их сторону Мигеля и Фернана.

Военные. Кирасиры «Ураганных голов». Сеньор де Суоза еще успел недоумевающее подумать, что это на них так смотрят, когда де Турсеко, едва разжимая зубы, вновь выругался:

— Проклятье! Это я виноват! Надо было вести тебя другой дорогой! Как я не догадался, что им может стать известно о твоем появлении?!

— Что происходит?!

— Видишь вон того, в красной рубахе? Молодого? Это де Муора. Самый младший.

Фернан про себя помянул Искусителя.

— Я не знал, что кто-то из них у вас в полку.

— Этот в личном отряде виконта Лосского. Как и я. Интересно, кто ему дал знать о тебе?

Ясное дело — кто. Не иначе как виконт постарался.

— Надеюсь, Спаситель вынесет и этот молокосос не будет глупить, — пробормотал Мигель. — Пошли. И очень тебя прошу, сохраняй спокойствие.

— Я спокоен как камень, — бесстрастно ответил Фернан. Маркиз не собирался драться с одним из своих кровников ни при каких обстоятельствах. Не здесь и не сейчас.

Де Муора не отрывал взгляда от Фернана. Наконец, когда до «василиска» было не больше двадцати шагов, кирасир порывисто вскочил с травы и вышел на дорогу. Мигель тихонько зашипел сквозь стиснутые зубы. Фернан остановился в двух шагах от де Муора. Они молчали, смотря друг на друга. У одного в глазах — холодная насмешка. У другого — вся ненависть мира.

Сеньор де Муора оказался молод. Очень молод. Лет восемнадцать. Невысокий, чуть выше Фернана, безусый, с карими глазами навыкате, он вместе с тем был куда как кряжистее и мускулистее сеньора де Суоза.

— Сеньор Фернан Руис де Суоза маркиз де Нарриа? — Несмотря на кипящую в карих глазах ненависть, де Муора говорил спокойно.

Фернан едва заметно поклонился.

— Эрландер Симоеш ду Эшпириту маркиз де Муора, — представился кровник. — Я искал встречи с вами.

Он замолчал, ожидая от Фернана ритуальной фразы, но его ждало глубокое разочарование. «Василиск» действительно не собирался сегодня драться.

— Вы со мной встретились, сеньор. Счастлив вас видеть. А теперь извините, я спешу.

Тот на миг опешил, но затем взял себя в руки и отчеканил:

— Сеньор! Я. Искал. Встречи. С вами! Извольте удовлетворить мою просьбу!

— Я еще раз говорю вам, что спешу. Будьте так любезны уйти с дороги, — все так же вежливо отвечал маркиз. Остальные кирасиры молча наблюдали за действом.

— Успокойтесь, Эрландер. Не здесь и не сейчас, — встрял в разговор Мигель.

Де Муора раздраженно дернул плечом, словно отгонял муху. Молод. Горяч. И глуп. И… едва ли не лопается от ненависти.

— Сеньор! Я не думал, что де Суоза трусы!

Это оскорбление ничуть не тронуло Фернана.

— Трусы или не трусы, это вас не касается. Вам же ясно было сказано, молодой человек, что сейчас не время и не место. Извольте пропустить нас.

— Я требую плату кровью! — прорычал кирасир, кладя руку на палаш. — Здесь и сейчас! Немедленно!

— Вы не можете ничего требовать от меня, сеньор грубиян! — Фернан говорил уже не столь любезным тоном. Этот де Муора начал его порядком раздражать. — Кажется, вы не понимаете, что наша беседа невозможна?! Буде у вас появится желание поговорить, пришлите мне своих людей, предварительно обсудив все, что следует, с главой вашего рода.

Де Муора заскрежетал зубами. Он вполне понимал, что его семья вряд ли разрешит вступать в драку с де Суоза. Не тогда, когда за его плечами стоит вся контрразведка. Оставалось лишь плюнуть на мнение рода и ловить шанс. Сейчас или никогда. А победителей, как говорят, не судят.

— Дуэли в полку запрещены, — вновь встрял Мигель.

— Среди однополчан, лейтенант! Но не между чужаком и кирасиром. — К троице подошел воин в летах. — К тому же это вопрос родовой крови. Вы слышали требование сеньора де Муора?

— Если вы думаете, что меня испугает ваша глупая ящерица, то вы жестоко ошибаетесь! — словно читая мысли Фернана, вскричал де Муора.

— Как посмотрит на это ваш род?

Фернан знал, что и де Муора, и де Доресы запретили своим сыновьям драться с де Суоза. Слишком опасно. Политически. Вот только и те и другие забыли о таких вещах, как молодость, глупость и горячность собственных детей.

— Дела моего рода вас не касаются! Если вы так боитесь того, что скажет моя семья, то вот вам причина… Мы… мы будем драться за честь кавалерии!

Фернан едва не расхохотался. Ну что за глупость?! Да плевал он на честь этой кавалерии! Последнюю фразу «василиск» едва не произнес вслух, но вовремя сдержался. Вот чего ему не хватало для полного счастья, так это вызова на дуэль от всех присутствующих.

— Вы ниже меня по званию. — Он всеми силами пытался избежать поединка. Ему не были нужны неприятности с кровниками. Сейчас «василиску» было выгодно, чтобы временное перемирие между родами продолжалось как можно дольше.

— Я капитан, — нехорошо улыбнулся де Муора, чем лишил Фернана еще одной попытки решить конфликт мирным путем.

Вот тебе номер! В таком возрасте такое звание! Не иначе как де Фонсека постарались!

— Капитан не капитан. Я не собираюсь потакать вашей мальчишеской глупости.

Эрландер Симоеш пошел красными пятнами и скривил рот. Его пальцы, сжимающие палаш, побелели от напряжения.

— Тысяча демонов! Да вы и в самом деле трус! Де Суоза только и могут, что убивать в темноте и в спину!

— Насколько я помню, все только что высказанные обвинения в отношении вашего рода уместны. Именно вы любите бить в спину. Что же до вашего отца, брата и дяди, я бросил им вызов, и они его приняли. Не моя вина, что эта троица так плохо владела шпагами.

Де Муора сдавленно зарычал, дернулся, но лапища седого ветерана упала на плечо молокососа, и тот застыл, хотя его и колотило от бешенства.

— Капитан, — вкрадчиво произнес ветеран, — это недостойно чести дворянина не отвечать на вызов кровника.

— Как говорят некоторые, у контрразведки нет чести, — ядовито усмехнулся Фернан. — К тому же вы в отличие от сеньора Глупца должны понимать, что при любом исходе поединка неприятности будут у всех. Я предлагаю перенести наш разговор на другое время. Это разумно.

— Вызов брошен, — осуждающе покачал головой ветеран.

— Искуситель свидетель! Эта белая крыса трусит и пытается спрятаться за юбкой твари, которую он смеет называть женой!

— Ну полно, капитан! — рыкнул на де Муора ветеран. — Потрудитесь вести себя как дворянин и не смейте оскорблять женщин! Не превращайте плату кровью в балаган!

— Это действительно далеко зашло. — Голос Фернана был спокоен, но внутри клокотала ярость. Если юный глупец так сильно хочет умереть, это его полное право. Фернан сделал все, что мог, для того чтобы избежать схватки. — Я рад встретиться с вами и отдать долг. Именем рода и крови.

— Я приму долг. Именем рода и крови, — торжествующе произнес де Муора. — Вот мой секундант. Можете обсудить с ним все вопросы. У вас есть секундант, сеньор? Если нет, кто-нибудь из моих людей согласится оказать вам честь.

Последнее слово Эрландер попросту выплюнул.

— Я его секундант, — выступил вперед Мигель. Де Муора кивнул и подошел к своим товарищам. Один из них одобрительно хлопнул его по плечу.

— Сеньор, — обратился седовласый к Мигелю, — вы вызваны, каким оружием предпочитает сражаться ваш подопечный?

— Оставьте! — в раздражении бросил Фернан. — Давайте поскорее покончим с этим фарсом! Вы вполне можете обратиться не к моему секунданту, а ко мне. Если уж все сегодня изволили пойти против правил и устроить дуэль за «честь кавалерии», то мне все равно, каким оружием драться. Пусть сеньор де Муора потрудится выбрать клинки. Я полностью доверяю его выбору.

— Как пожелаете, — поклонился кирасир. — Позвольте поблагодарить вас от имени сеньора де Муора за оказанную честь. Он в свою очередь предлагает вам выбрать место поединка и правила боя.

— Хорошо. Давайте для начала найдем место, где нас не побеспокоят.

Ветеран кивнул. Спустя минуту вся компания двинулась в путь. Фернан и Мигель шли шагах в тридцати за ними.

— Талела, — подал голос Абоми, — чего они хотят?

— Подраться, — угрюмо бросил Фернан. — Это один из глупых обычаев нашего народа.

Больше слуга ни о чем не спрашивал.

На идущую группу людей солдаты косились, но ни о чем не спрашивали. Кое-кто, как видно, догадался о том, что должно произойти, и провожал их заинтересованными взглядами. Несколько человек присоединились, желая стать зрителями. Откуда ни возьмись появился виконт Лосский. Переговорил с де Муора, бросил в сторону Фернана оценивающий взгляд и пошел рядом со своим вассалом, что-то ему втолковывая. Сеньор де Суоза с ненавистью покосился на кирасира, он нисколько не сомневался, что стравить кровников — идея де Фонсека.

— Ты совершил глупость, — глухо бросил Мигель.

— Знаю. — Фернан представлял, что с ним сделает Рийна, если только узнает, что из-за нее он ввязался в совершенно ненужную драку. Оторвет голову. В лучшем случае…

— Я про то, что ты отдал право выбирать оружие этому выскочке.

— Какая разница, что он предпочтет — рапиру или шпагу?! — раздраженно бросил Фернан. Он уже злился на себя за то, что позволил втравить себя в столь ненужный ему поединок.

— Ты забываешь о том, что он, как и я, кавалерист. Не будет ни шпаг, ни рапир. Будут палаши. Помяни мое слово.

Фернан выругался. Он так разозлился, что не подумал об этом обстоятельстве. Проклятье! Рийна точно оторвет ему голову, если только он останется жив.

— Как де Муора владеет палашом?

— Превосходно. А ты?

— Брал несколько уроков, — сухо бросил Фернан.

— И то хорошо. Надеюсь, если все пойдет удачно, ты не будешь убивать глупца?

— Почему же? — Сейчас «василиск» хотел именно этого — «убить глупца». И ему было плевать, что смерть кровника разрушит негласное перемирие и заставит род де Муора взяться за оружие.

— За ними де Фонсека. И разве мало вашей крови пролилось? Не глупи. Незачем звать Искусителя к себе в дом.

Фернан угрюмо пробормотал очередное ругательство, но ничего не сказал, признавая правоту Мигеля. И подвернулся же ему под ноги этот лупоглазый юнец! Долг крови, тьма его забери! Таргера столетиями славилась тем, что высокородные развлекались платой кровью. Род шел на род. И причин для этого были сотни. Начиная с разницы в политических взглядах и нахождения в разных дворянских партиях, поддерживающих те или иные роды, и заканчивая глупым спором из-за того, «на чьей земле растет сухая яблоня» или «кто не захотел приехать на свадьбу моего внука». Очень часто с момента начала платы кровью и вражды родов проходило столь значительное время, что причины обоюдной ненависти забывались, а ненависть оставалась. Иногда в подобных кровавых междоусобицах погибали целые династии. Плата кровью за прошедшие века сходила на нет, уже была не той, что раньше, но до сих пор существовала. Обладая очень сложным этикетом, целым сводом законов и правил вызовов на дуэль, когда один дворянин мог потребовать плату от другого, кровавая месть порой принимала самые причудливые оттенки, а еще чаще забывались такие слова, как «честь», «традиция», и ритуальные поединки превращались в банальные ночные нападения и уничтожение не отдельных людей, а всего рода поголовно. Де Муора решил пойти по правилам и при всех потребовать с Фернана цену крови за убитых родичей. Что же, его право. Весь вопрос, согласится ли сеньор де Суоза заплатить.

— О чем ты думаешь? — обеспокоено спросил Мигель.

— Как уравнять шансы.

Мигель было открыл рот, но потом лишь махнул рукой. Понимал, что сейчас Фернана лучше не трогать.

И река, и палатки полка остались позади. Люди прошли через сосновую рощу и вышли на широкое поле. Вдали виднелись лошадиные барьеры и пара полос с препятствиями. Именно здесь кавалеристы тренировали своих лошадей. Из лагеря за дуэлянтами пошло больше двадцати человек. Кирасирам не терпелось увидеть дуэльный поединок. Группа остановилась, и Фернан с Мигелем подошли к ним.

— Вы выбрали оружие? — обратился сеньор де Турсеко к седовласому ветерану.

— Да. Палаши.

Сеньор де Муора торжествующе улыбнулся. Виконт Лосский задумчиво тер подбородок, наблюдая за реакцией «василиска». Реакции не последовало.

— Вы выбрали место? Правила? — спросил секундант де Муора.

Фернан на миг задумался, с прищуром посмотрел на ухмыляющегося противника.

— Да, — наконец ответил он. — Думаю, нам подойдет вот это.

Все посмотрели в указанном направлении.

— Вы имеете в виду…

— Совершенно верно.

— Но удобно ли там проводить поединок, капитан? — удивился секундант. — Рядом с конным барьером вам будет неудобно и…

— Я имею в виду не рядом с барьером, а на нем, — мерзко ухмыльнулся Фернан.

Все возмущенно загалдели, обсуждая предложение безумного блондина. Кто-то воскликнул: «Неслыханно!».

— Это невозможно!

— Нет ничего невозможного, сеньор де Муора! К тому же где драться за честь кавалерии, как не здесь? Что до правил — проигрывает тот, кто первым оказывается на земле. Мертвый или живой — не важно. Вы согласны или желаете отложить поединок?

— Нет! Если вы желаете умереть на конном барьере, я ничего не имею против! — бросил де Муора и широкими шагами направился к месту поединка. Все потянулись за ним.

— Что ты задумал, Спаситель тебя образумь?! — пробормотал Мигель.

— Доверься мне.

Конный барьер представлял собой обычное круглое бревно, поднятое над землей на целых два ярда. На нем и предстояло сражаться дуэлянтам. Двигаться можно только вперед или назад. Это защищало Фернана от неожиданных боковых наскоков, которые так любили применять спешенные кавалеристы.

Сеньор де Муора при помощи своих товарищей взобрался на бревно и, положив палаш себе на плечо, поджидал, когда подойдет Фернан.

— Видишь тех двоих здоровяков, что помогли ему взобраться?

— Те, что с лисьими физиономиями?

— Да. Братья де Доресы.

— Час от часу не легче. Твой приятель Лосский собрал вокруг себя всю шайку.

— Я тоже в его шайке, не забывай! Да и он тут ни при чем.

— Охотно верю, — сказал Фернан, хотя в его словах не было ни капли доверия к де Фонсека.

Он подошел к барьеру, снял кожаный жилет, не глядя бросил его на траву рядом с мундиром противника. Туда же отправилась витая серебряная цепь. Избавился от шпаги и даги, передав их Мигелю. Распустил шнуровку на рукавах легкой рубашки и закатал их. Обнажилась свежая татуировка, но, похоже, никто не обратил на нее должного внимания.

— Одолжишь клинок? — попросил Фернан у де Турсеко.

Тот молча отдал другу свой палаш. Фернан взвесил клинок в руке. Тяжел. Куда как тяжелее шпаги. И короче. И шире. И баланс совершенно иной. Прямой кавалерийский палаш оттягивал руку и был несколько непривычен. Зато чашеобразная гарда полностью защищала запястье. Для пробы Фернан несколько раз взмахнул клинком, рассекая воздух. Подошел к виконту Лосскому:

— Сеньор, не хотите остановить своего человека?

— Рад бы, да не могу. — Виконт с явно наигранным сожалением развел руками. — Плата кровью. Тут я не властен.

Поняв, что кровопролития избежать не удастся, Фернан подал знак Абоми. Могучий слуга без труда поднял своего господина и поставил на противоположную от де Муора сторону барьера. Фернан несколько секунд постоял, сделал легкий шажок вперед, затем назад. Даже лучше, чем он думал. После прошедшего дождя дерево уже успело высохнуть, и ноги не скользили. При должной сноровке вполне можно удержаться. Сеньор де Суоза взял палаш в левую руку.

— Маркиз! — раздался веселый голос Эрландера. — Палаш не дага! Потрудитесь взять его в правую руку!

Кто-то из зрителей обидно рассмеялся.

— Благодарю за совет, сеньор, — ответил Фернан, но руку не поменял. Если уж доставлять врагу неудобства, то по полной программе.

Де Муора больше не улыбался. Кажется, до юного глупца наконец-то стало доходить, что Фернан не самый сговорчивый противник.

— Готовы? — спросил седовласый.

— Да, — коротко ответил Фернан.

— Готов.

— Сходитесь, господа!

Фернан осторожно двинулся вперед. Правая рука спрятана за спиной, левая держит клинок высоко над головой, направив острие палаша в лицо приближающемуся противнику. Де Муора приближался легким, текучим шагом. Похоже, наличие под ногами столь ненадежной опоры его нисколько не смущало.

Они встретились ровно на середине барьера. Застыли в высоких подвешенных стойках, держа клинки в позиции Святого Антонио.[87] Палаши едва ли не касались остриями. Противники смотрели друг другу в глаза. Никто не решался атаковать первым. Вокруг места дуэли повисла тишина. Зрители не произносили ни слова. Все были слишком заняты, чтобы говорить. Лишь насекомые звенели в траве да из соснового леса доносилась птичья разноголосица.

Прошла минута. Никто не двигался. Палаш постепенно начинал оттягивать Фернану руку. Не так-то это просто держать тяжеленный клинок на весу.

Наконец де Муора решился и бросился в атаку, целя в голову, плечо и снова в голову.

Три удара. Три шага вперед.

Две защиты. Три шага назад.

Званг! Званг! Званг-г!

Сталкиваясь, клинки издавали противный звон. Последний удар Фернан чуть не пропустил, едва не попавшись на ложный финт, нацеленный ему в левое предплечье и лишь в последний момент переведенный в голову.

Вновь замерли друг против друга, выискивая слабину.

В этом кратком, едва занявшем три секунды поединке сеньор де Суоза понял, что противник ему достался опасный и, несмотря на свой возраст, опытный. Что и неудивительно — в войнах опыт приходит быстро или не приходит совсем (в последнем случае вместо него приходит смерть). Единственным минусом де Муора была его излишняя самоуверенность и нахрапистость. И этим можно было воспользоваться.

Фернан внезапно атаковал противника рубящим ударом в правую щеку. Тот быстро закрылся, спасая лицо, но «василиск» и не собирался нападать столь просто. Лихо закрученный финт закончился ударом во внешнюю часть левого бедра. Сеньор де Муора очень неосмотрительно оставил левую ногу впередистоящей. Палаш без труда рассек ткань бриджей, плоть и царапнул кость. Фернан отшагнул назад, извлек клинок из раны резким поворотом запястья, и противник, выронив палаш, рухнул с барьера на спину.

Кто-то ахнул.

— Все! — бросил Фернан, разводя руками.

— Нет, не все! — просипел бледный как мел Эрландер, зажимая рану обеими руками.

— Вы можете продолжить поединок? — вздернул бровь сеньор де Суоза.

— Да! Забери вас Искуситель!

— Нет, не может, — подал голос виконт Лосский.

— Но… — Де Муора едва не терял сознание, но все еще продолжал спорить.

— Помолчите, сеньор! Вы не можете продолжать бой! — бросил ему де Фонсека и, напрягшись, посмотрел на Фернана.

Да что там виконт! Все, как один, в том числе и стиснувший зубы де Муора, смотрели на капитана «василисков». Фернан легко спрыгнул с барьера и, оказавшись рядом с поверженным противником, приставил острие палаша к ямке между ключицами Эрландера. Ненависти в карих глазах де Муора поубавилось. Теперь они были полны боли и… нет, не страха. Обреченности. Кирасир знал, что сейчас произойдет.

Фернан был в своем праве. Вот если бы он лежал раненым на траве, де Муора и пальцем не смог бы его тронуть, до тех пор пока сеньор де Суоза не оправился бы от ран. А так… Это именно Фернана вызвали на бой, требуя крови, но не смогли ее взять. И он имел полное право добить вызвавшего его. И никто из присутствующих «василиску» бы и слова упрека не сказал. Таковы правила.

Молчание затягивалось. Фернан очень хотел добить этого наглеца, но, как ни велико было его желание, осторожность на первом месте. Посадить себе на плечи разъяренных де Муора «василиск» не хотел, а потому он поступил как должно, а не как бы ему хотелось.

— Думаю, мы неплохо развлеклись за честь кавалерии, не так ли, сеньор? — «Василиск» предлагал юнцу вполне удобный путь к отступлению и… к жизни.

Похоже, рана пошла де Муора на пользу. Он разом поумнел.

— Вы оказали мне честь, капитан, — преодолевая боль, произнес Эрландер.

Несколько солдат облегченно выдохнули. Фернан отошел в сторону, вытер кровь с палаша рукавом мундира де Муора и с благодарностью отдал клинок Мигелю. К поверженному противнику сразу же бросились офицеры и стали хлопотать над раной.

— Сеньор… — обратился к маркизу виконт Лосский, — благодарю, что не стали убивать моего офицера.

— Пустяки, — ровным тоном ответил Фернан, набрасывая жилет. — Надеюсь, этот достойный воин поправится.

Виконт согласно склонил голову и пошел к раненому товарищу.

«Поправится-то он поправится, но хромать будет долго. А значит, не станет крутиться у меня под ногами», — удовлетворенно подумал Фернан.

— Думаю, тебе стоит уехать, — тихо сказал товарищу Мигель. — И как можно быстрее.

— Вижу, — бросил Фернан.

Его тоже беспокоила парочка двойняшек де Доресов. Такие же молокососы, как и де Муора, хотя куда как здоровее. И тоже рвутся в бой, словно озверевшие от ярости кабаны. Сегодня для полного счастья осталось поцапаться с этими лисьими рылами, и можно считать, что день прошел удачно. Фернан попрощался с Мигелем, вскочил в седло Снежной. Уже собирался уезжать, когда его окликнул раненый де Муора:

— Маркиз! Надеюсь, у меня будет возможность продолжить наш разговор во славу кавалерии?

— Надеюсь, что у вас не будет такой возможности. В следующий раз я вас просто убью. Подумайте над этим хорошенько.

Сказал и, не дожидаясь ответа, послал Снежную вперед.

Прошло уже больше часа с того момента, как они покинули окрестности Копы, а де Суоза все еще не мог отойти от происшедшего. Проклятье! Он едва не отправил юнца на встречу со Спасителем и чуть было не разрушил перемирие между враждующими родами.

— За нами всадники, талела. — Абоми поравнялся с Фернаном.

Тот осадил Снежную. Обернулся и, привстав в стременах, стал смотреть на дорогу, по которой они только что проехали. Действительно, всадники. Шестеро. Едва различимые точки. Далеко. Здесь будут только минут через десять. Путешественники? Возможно. Или конный патруль «Ураганных голов»? Тоже вариант. Тогда почему они так гонят коней? Даже с этого расстояния видны клубы пыли.

Фернан не верил в совпадения и склонен был ожидать худшего. Эти люди вполне могли мчаться по его душу. Встречать их здесь… двое против шестерых — не очень хороший расклад.

— Будь начеку, — бросил он слуге.

Бежать бесполезно. Рано или поздно их все равно нагонят. Дорога прямая, а лошади кирасир — мощные зверюги — всегда славились своей выносливостью. Да и не очень-то привык Фернан убегать. Он проверил, как выходит шпага из ножен, и принялся поджидать всадников. Правда, сеньор де Суоза сразу же отвлекся от дороги, ибо Абоми его удивил. Слуга сидел на корточках и запихивал в рот песок, собранный с дороги. Зрелище было столь неожиданным и нелепым…

— Что ты делаешь, забери меня Искуситель?!

Абоми лишь покачал головой. С набитым ртом много не наговоришь. Спустя минуту он выплюнул мокрый и потемневший песок на землю и сложил из него нечто напоминающее пирамидку. Фернан молча внимал, уже не зная, смеяться ему над подобным чудачеством или плакать. Слуга прополоскал рот водой из фляги и сплюнул на мокрый песок. Затем настал черед кружений вокруг этой маленькой кучки. Это действие сопровождалось песнопением. Сеньор де Суоза закатил очи горе. Блаженных ему как раз и не хватало. Абоми, кажется, вошел в некое подобие транса. Он слышал ритм и кружился, кружился, кружился. Бросив обращать внимание на, казалось, ничего не видевшего и не слышавшего слугу, «василиск» опять стал смотреть на дорогу.

Всадники за это время успели преодолеть значительное расстояние, и уже можно было различить их лица. Фернан выругался. Парочка де Доресов и еще четверо обычных солдат в кирасах. В два счета они преодолели расстояние, разделяющее их и Фернана, и осадили лошадей. «Василиск» в сердцах помянул виконта Лосского. То ли недавние события его так ничему и не научили, то ли он действительно ничего не знал. В последнее маркиз не очень-то верил. Де Доресы никогда и ничего не делали без ведома своего сюзерена. Проклятые восемнадцатилетние щенки! Да еще эти вояки! Четверо солдат, прибывших вместе с двойняшками, маркизу не понравились. Суровые лица опытных рубак. С такими мило не потолкуешь.

— Господа, — он вопросительно склонил голову, — вы путешествуете?

— Мы искали вас!

— Неужели и вам потребовалась плата кровью?

— Нет! — рявкнул один из де Доресов. — С бешеных собак не просят кровью! Их убивают!

— Точно!

— Господа, потрудитесь говорить по отдельности, вы двоитесь у меня в глазах, — с издевкой произнес Фернан.

Близнец, который находился справа, спрыгнул с лошади и обнажил палаш. Тот, что слева, все еще находился в седле и пролаял приказ. Один из кирасиров потянулся к арбалету, притороченному к седлу. Фернан выхватил шпагу и дагу.

Абоми опередил их всех. Он поднял ногу и что есть силы опустил ее на песчаную пирамидку. Солдат, который уже поднял арбалет, с воплем вылетел из седла и, пролетев добрых тридцать ярдов, рухнул на дорогу. Фернан не поставил бы и самой мелкой монеты на то, что этот парень остался жив.

— Магия! — испуганно закричал кто-то из солдат. Лошади словно взбесились. Один из кавалеристов, несмотря на всю свою сноровку, не удержался в седле и упал. Удивляться не было времени. Первый де Дорес уже бросился на «василиска», второй как раз спешился. Абоми кинулся к хозяину на поддержку, но тот только рявкнул:

— Займись солдатами! С детьми я справлюсь сам!

— Детьми?! — неожиданно тоненько вскричал один из братьев-двойняшек и начал атаку.

Вся схватка — росчерки палашей, визг и звон металла — Фернану запомнилась плохо. Он только и делал, что крутился волчком и постоянно уклонялся, уходя от сыпавшихся на него с двух сторон ударов палашей. Де Доресы применили банальные клещи, и, если бы не опыт маркиза, ему пришлось бы туго. Ловкий мангуст против двух кабанов. Приходилось все время беречь спину и держать обоих противников у себя на виду. Один из де Доресов (Фернан так и не смог отличить их друг от друга) пошел напролом, отчаянно размахивая палашом. Пришлось отпрыгнуть в сторону, походя «подрезав» правое плечо противника. Волнистый клинок сделал свое дело. Нападавший вскрикнул и, выронив палаш, схватился здоровой рукой за рану.

Второй братец, зарычав, бросился вперед, но, оставшись один на один, Фернан без труда отогнал противника. Развернувшись, «василиск» совершил выпад и нанес прямой сильный укол в живот и так уже раненного противника. Резко дернул шпагу на себя и вверх.

Время благородных игр кончилось. Эти дети знали, на что шли. Они напали первыми. Фернан не собирался оставлять живых свидетелей. Нет свидетелей — нет и кровавой платы. Во всяком случае, у рода убитых не будет никаких доказательств. А догадки… На догадках далеко не уедешь. Маркиз знал, что нападение де Доресов и де Муора на его семью было организовано со скрытого одобрения рода де Фонсека, но доказать ничего не мог. Так же и здесь. Пусть докажут.

Де Дорес еще несколько секунд простоял на ногах, а затем упал на колени и согнулся в три погибели, пытаясь удержать потроха. Уцелевший брат зарычал, взмахнул палашом, пытаясь нанести рубящий удар в голову. Фернан отшагнул влево и круговым движением шпаги ударил противника в шею. Отскочить не успел, и кровь, которая сейчас показалась ему раскаленной, ударила в лицо. Сеньор де Суоза отвернулся от мертвеца, проверяя, как дела у Абоми. Тут тоже все было кончено. Упавший с лошади кирасир распрощался с головой, так и не успев подняться с земли. Других ждала не лучшая участь. Тяжелый баргел в руках слуги оказался страшным оружием.

— Плохие воины, — невозмутимо произнес слуга, вытирая кривой клинок куском ткани.

— Проверь того, что вылетел из седла. Если он вдруг выжил, добей. Потом постарайся замести все следы.

Фернан не хотел рисковать. Пока Абоми проверял мертвеца, «василиск» подошел к де Доресам. Тот, что был с распоротой шеей, уже умер. Раненный в живот вот-вот должен был испустить дух. В который раз за этот день сеньор де Суоза выругался. Видит Спаситель, он не хотел убивать этих детей. Они его вынудили.

Де Дорес застонал. Фернан подошел к нему, осторожно перевернул. Крови был целый океан. И даже больше. На то, что осталось от живота умирающего, капитан старался не смотреть.

— Молитву… за упокой… пож…ста, — прошептал де Дорес.

Сеньор де Суоза кивнул и начал читать молитву. Мальчишка умер через минуту, но Фернан все же закончил обращение к Спасителю. Подчиняясь какому-то наитию, расстегнул мундир мертвого, затем пуговицы рубашки, дабы достать нательное распятие и вложить его в руку мертвого кровника. Он задолжал де Доресам за похороны родственников.

Цепочек было две. Одна, как и положено, — с распятием, а вот вторая… Фернан озадаченно нахмурился. На ней висел медальон — простая серебряная пластинка, на которой было выбито изображение мантикоры.

— Совпадение, — пробормотал «василиск» и встал с колен.

Поколебался. Затем все же решил проверить. Подошел ко второму де Доресу. Тут крови было еще больше. Вся одежда мертвеца пропиталась ею. Пальцы скользили на пуговицах, но Фернан не отступил. Добрался до цепочек. Выругался. Здесь тоже был медальон с изображением мантикоры. Единственное отличие — пластинка была в крови.

Он снял цепочку с шеи де Дореса, подошел к его брату. Поступил точно так же. Рискованно забирать личные вещи кровников. Если найдут, его ждут неприятности, но тут уж ничего не поделаешь. Эти мантикоры… Или неслыханная удача, или паранойя. Было над чем подумать.

— Талела, тот человек мертв.

— Хорошо. Сними с мертвецов медальоны и покажи мне.

Слуга подошел через минуту, протянул на раскрытой ладони четыре распятия.

— Больше ничего?

— Больше ничего. У вас все лицо в крови. Вот.

«Василиск» взял из рук слуги тряпку и флягу с водой. Умылся. Вытерся. Еще раз посмотрел на мертвецов. Было… гадко. Убивать детей, пускай они уже скачут на лошадях и размахивают палашами, всегда гадко.

— Уходим, пока нас не увидели, — глухо бросил Фернан и пошел к Снежной.

Часть II. RIPOSTE[88].

Posta streve[89].

В трактире «Омар и сеть» было тихо, что и неудивительно. Вряд ли кто пожелает сидеть в такой духоте ранним утром. Это к вечеру здесь будет не протолкнуться от посетителей — в основном рыбаков, жителей ближайшего квартала, да моряков с многочисленных кораблей, благо от трактира до порта рукой подать. Все лавки и столы окажутся заняты, а тому, кому не хватит места, придется искать себе выпивку в менее презентабельных заведениях.

Сейчас же в трактире пусто — почти все лавки подняты на столы. С кухни несло жареной рыбой и чесноком. Хозяева готовились к вечеру загодя. Толстый рыжий кот с большой белесой подпалиной на спине дрых, развалившись прямо на стойке. Хозяин заведения на рыжего наглеца никак не реагировал, прощая ему столь фривольное поведение. Это вечером коту придется ретироваться на кухню, а если кухарка будет очень зла, то и на улицу, а сейчас, пока посетителей нет, пусть дрыхнет, благо заслужил — поймал в кладовке крысу и показал добычу хозяину. Впрочем, кот не спал, да и как тут заснуть приличному и уважающему себя коту, если поют песни?

За одним из столов сидели четверо. Вообще-то хозяин трактира не очень любил утренних выпивох, но на эту четверку правила не распространялись по двум причинам. Во-первых, трактирщик был умным человеком и не собирался лишать свое заведение щедрых клиентов. Во-вторых, трактирщик был очень умным человеком и не имел привычки связываться с опасными людьми, особенно из-за таких пустяков, как лишняя бутылка красного вина и сковородка жареной трески. А то, что посетители были опасными ребятами, не вызывало никаких сомнений. Слухи об этих ребятах ходили самые что ни на есть премерзкие. Правда, к слухам трактирщик прислушивался разве что краешком уха (меньше знаешь — лучше спишь) и не горел желанием вникать, какого рода делами занимаются его постоянные утренние клиенты. К чему? Лишь бы платили хорошо да его не трогали. Вот и сейчас он принес им бутылку красного и целый противень угрей и, получив целых два ригеса, убрался на кухню, дабы не крутиться у гостей под носом и не слышать лишнего.

Трое из сидевшей за столом четверки вряд ли привлекли бы к себе внимание стороннего наблюдателя. Люди как люди. Одеты как мастеровые средней руки. Из оружия — лишь широкие кинжалы, которые стража разрешала носить горожанам. Двое мужчин не отрывали взгляда от своих тарелок. Все их внимание было сосредоточено на жареных угрях, которые, по справедливости сказать, сегодня вышли на славу. Оба едока казались братьями-близнецами, хотя при ближайшем рассмотрении было видно, что один лет на пятнадцать старше другого, старого и молодого роднили лица — бесстрастные маски профессионалов, которые без зазрения совести прирежут любимую бабушку и не поморщатся. А еще глаза. У них были глаза солдат, которые вдосталь повидали крови, понюхали пороха и пережили не одну кавалерийскую атаку. Любой более-менее наблюдательный человек ни за что не стал бы с ними связываться. Себе дороже.

Третий мужчина тихонько цедил вино из кружки и из-под полуприкрытых век с ироничной улыбкой наблюдал за тем, как его товарищи завтракают. На первый взгляд этому человеку можно было бы дать лет сорок-сорок пять. Широкое лицо, редкие волосы, бесцветные глаза и огромные седые бакенбарды. Фигуру он имел плотную, а руки с толстыми пальцами и большими ладонями наводили на мысль о большой физической силе.

Четвертым, и последним, посетителем таверны была женщина. Вот она-то постоянно привлекала к себе взгляды, ибо полукровки, рожденные от союза ламии и человека, всегда славились своей красотой. Смуглая кожа цвета оливок с острова Гипр, большие зеленые глаза, черные блестящие волосы цвета воронова крыла и невероятная гибкость и пластика движений. Получив от предка-ламии все, кроме долгожительства и ночного зрения, Милена была незаменимым человеком в команде господина Умберто. Сейчас она держала в ладонях кружку с горячим напитком из мяты и бергамота и мурлыкала песню. Песенка была незатейливой — о рыбаке, утонувшем в море, и его любимой, оставшейся на берегу. Никто из троицы мужчин против песни не возражал, благо голос у Милены был красивым.

Звякнул колокольчик, дверь открылась, и в трактир вошел дворянин. Полукровка покосилась на него, но петь не перестала. Одет вновь прибывший был скромно, но аккуратно. Высокий, поджарый. Черные глаза, нос с горбинкой, густые брови, тонкие губы сжаты в одну прямую линию и почти не видны из-под подкрученных усов. Находись в трактире Фернан, он бы без труда опознал в этом человеке сеньора Никто.

— А, — протянул широколицый, — сеньор де Рьезо, рад приветствовать вас! Мы вас ждали. Присаживайтесь. Мигель! Хватит жрать! Принеси сеньору стул!

Молодой положил недоеденного угря на тарелку и, встав из-за стола, выполнил поручение. Гость сел, бесстрастно оглядел всю четверку. Мигель вновь принялся за еду, стараясь наверстать упущенное и догнать старого, уже опередившего его на целых пол-угря. Милена прекратила петь и, прихлебывая из кружки ароматный напиток, изучала сеньора де Рьезо. Ее зеленые глаза были задумчивы.

— Желаете вина? За радость нашей встречи!

— Не могу сказать, что рад вас видеть, господин Умберто, — хмуро бросил дворянин. — Моему сюзерену рекомендовали вас как опытного человека, а между тем его приказ не был выполнен.

— Странно, — хмыкнул господин Умберто, похоже нисколько не оскорбившись, услышав подобное обвинение. — Разве мы… — он понизил голос, — не выследили и не кончили по вашему приказу того ламию? Поверьте, это было не так просто, как кажется.

— Ламию убили не вы, а человек заказчика.

— Проклятый колдун… — пробурчал Мигель. — Да этот выродок Искусителя с трех шагов промахнулся, и если бы не мы…

— Если бы не я, — поправила Мигеля Милена.

— Если бы не Милена, — легко согласился молодой, — ну и наша помощь, разумеется, этот парень легко бы ушел целым и невредимым. Ваш человек его едва опалил…

— Но он все же ушел. И бумаги не найдены, хотя вам было поручено вначале просить, а потом уже хвататься за шпаги.

— Он бросился на нас первым, — все так же недовольно произнес Мигель, явно пытаясь затеять ссору. — А теперь «василиски» стоят на ушах…

Господин Умберто тихонько шикнул на компаньона, тот заткнулся и занялся рыбой.

— У нас репутация, сеньор де Рьезо. Безупречная репутация. Мы всегда точно выполняем заказы наших клиентов. Так было, и так будет. Не наша вина в том, что некоторые клиенты не хотят раскрывать все карты. Вы не потрудились сообщить нам, что цель окажется ламией. Мы ожидали человека и не подготовились соответственно. Так что в неполном выполнении этого заказа вы можете винить только себя.

Сеньор де Рьезо пронзительно посмотрел на господина Умберто, но от язвительных комментариев воздержался.

— Вы пробовали искать бумаги у него на квартире?

— Нет. Это невозможно. Там постоянно находятся больше шести человек. Моряки. С ними я связываться не буду. Особенно если мне за это не платят.

Де Рьезо вновь кивнул:

— Ладно, это уже не ваша забота. На самом деле я говорил о другом провале. «Василиск» остался жив.

— Блондинчик? — наконец-то подал голос Старый и, бросив рыбьи кости на тарелку, вытер жирные руки. — А мы тут при чем, господин хороший?

— Перезо прав, — все так же степенно произнес господин Умберто. — Какие претензии к нам? Стрелка вы привели своего. Разве наша вина, что этот парень так плохо обращается с мушкетом? Нам было поручено избавиться от него, что Милена и сделала. И, прошу заметить, она сработала чисто. Убивать блондина нас не просили.

— Сеньор, — промурлыкала Милена, ее глаза весело сверкнули, — мне до сих пор еще не заплатили за работу. Негоже обижать девушку и лишать ее куска хлеба.

Де Рьезо помрачнел еще больше, но потом достал кошель и отсчитал положенное количество этудо. Сложил их столбиком на столе. Женщина к деньгам не притронулась. За нее это сделал господин Умберто. Сгреб монеты ладонью и убрал себе в кошель.

— С вами приятно иметь дело, сеньор.

— Надо завершить заказ, — хмуро бросил де Рьезо.

Вежливое молчание.

— Избавьтесь от блондина. И как можно быстрее. И проверьте, не мог ли он припрятать бумаги вашего живучего мертвеца ламии.

— Это другой заказ, сеньор, — оторвавшись от напитка, цокнула языком полукровка.

— И другая цена, — вновь влез в разговор неугомонный Мигель.

— О каком блондине идет речь?

— Не стройте из себя идиота, любезнейший мастер Умберто! Вы прекрасно знаете, о ком я говорю! Де Суоза!

— А-а-а… не тот ли это дворянин, что едва ли не в одиночку расправился с ребятами Мариуша-великана на улочке Святого Шеро? Говорят, он прекрасно владеет шпагой.

— Это все разговоры.

— А еще знающие люди говорят, сеньор, — продолжил Умберто, словно не слыша де Рьезо, — что он проткнул одного дворянина насквозь. Как свинью. В легкое.

Де Рьезо машинально дотронулся до правой стороны груди, отдернул руку. Поморщился.

— До вас доходят очень интересные слухи.

— Не жалуюсь. Человеку моей профессии приходится быть в курсе всего. В отличие от господ дворян…

— Сбавьте тон, любезнейший!

— Как угодно. — Умберто скучающе пожал плечами. — Но, пожалуй, мы не будем браться за ваш заказ. Слишком рискованно. Я не хочу связываться с военной разведкой. От них за лигу несет неприятностями.

— Это ваше окончательное решение?

— Да.

Де Рьезо посмотрел на Милену:

— У блондинчика жена — ламия.

Милена прищурилась, поставила кружку:

— Меня заинтересовало это дело, Умберто.

— Я же сказал, риск слишком велик. А тут, оказывается, еще и ламия. Теперь я могу сказать точно — нет.

Милена метнула в главу четверки яростную зеленую молнию, но тот остался невозмутимым. У полукровки был бзик. Она ненавидела своих зеленоглазых родственников и готова была убивать их на завтрак, обед и ужин. Как это и бывало с детьми от смешанных браков, при отсутствии должного воспитания полукровки превращались в очень опасных и совершенно неконтролируемых созданий. Если эта сучка получает неземное удовлетворение от убийства очередного проворного родственничка, это ее дело. Он не будет подставлять свою голову под удар. Проклятый дворянчик! Знает, куда надавить! Милена теперь согласится перерезать хоть всю контрразведку, лишь бы дотянуться до ламии, которую можно будет безнаказанно убить.

— У заказчика есть предложение, от которого вы не сможете отказаться.

Господин Умберто не ответил. Он уже принял решение и не собирался идти на попятную. Сеньор де Рьезо назвал сумму, в которую неизвестный оценил голову «василиска» и его женушки. Мигель не смог сдержаться и охнул. Перезо одобрительно крякнул и вопросительно посмотрел на командира их команды. Умберто выругался. Милена победно улыбнулась.

— Мне нужна вся информация, — вздохнул господин Умберто. — Мигель, закрой рот и принеси еще одну бутылку вина.

Ночь была темной. Густые облака полностью скрыли луну, и ее свет мало чем мог помочь. В эту ночь вода в Панте казалась особенно черной, и шлюпку, на носу которой предусмотрительно не зажигали фонаря, с берега видно не было. Клоп и трое его ребят — все, как один, отчаянные контрабандисты — налегали на весла. Посудина быстро плыла по реке, и берега с горящими на них масляными фонарями проносились справа и слева. Господин Умберто сидел на носу и ждал, когда Клоп доставит его команду к точке высадки. Умберто уже не первый раз имел дело с маленьким контрабандистом и платил ему вполне приличные деньги, чтобы тот иногда выполнял его поручения и забывал о них на следующий день. Особняк де Суоза находился на набережной, и Умберто счел за лучшее подобраться к нему по воде, на лодке, а не по суше — на лошадях. Так меньше шансов нарваться на случайных свидетелей.

В лицо дул едва ощутимый, долетающий с моря бриз. Умберто усмехнулся. Прямо как в молодости, когда он служил в морской пехоте Второго королевского…

Вспоминая прошлое, господин Умберто надел на лицо полумаску, на голову — широкополую шляпу. Посмотрел на команду. Перезо спал, Мигель в который раз проверял миниатюрный арбалет. Милена опустила правую руку в речную воду, играя в кошки-мышки с водяными брызгами. В ее левой руке то появлялся, то вновь исчезал длинный стилет. Даже сейчас, в полумаске, лицо полукровки было красиво, и один из контрабандистов, как раз сидящий напротив Милены, не переставал расточать ей улыбки, впрочем, без всякого успеха. Умберто вновь посмотрел на левый берег. А вот и особняк. Операция готовилась в спешке, проклятый де Рьезо совершенно не дал им времени, но Умберто все же успел пройтись мимо дома жертвы. Ничего необычного — дом как дом. Перезо сказал, что попасть внутрь будет несложно.

Вновь вернулись сомнения. Стоило ли браться команде за столь рискованный заказ? Да, с теми деньгами, что им посулили, можно оставить все дела и до конца жизни не знать забот. Но убийство «василиска» (второго за неделю!) отвесит контрразведке такую пощечину, что та перевернет весь город — и придется на полгода залечь на дно. Также господина Умберто беспокоила женушка «василиска». На этот раз с ними не будет унылого, сутулого колдуна, который ранил ламию-«василиска»… Придется надеяться на то, что им удастся убить и мужа, и жену в постели. Если же нет, вся надежда остается на Милену и арбалет. Там еще чернокожий слуга. Говорят, он здоров как бык. Впрочем, и не таких к Искусителю отправляли…

Контрабандисты перестали работать веслами, шлюпка по инерции проплыла оставшийся участок реки и почти бесшумно коснулась бортом маленькой каменной пристани, аккурат возле дома жертвы. Здесь находилось несколько длинных и изящных гондол, но людей не было.

— Вперед! — отдал приказ Умберто, и три тени в черном покинули шлюпку. — Не жди нас, Клоп.

— Счастливой охоты, брат, — пожелал убийце контрабандист, и лодка не мешкая отчалила и спустя несколько мгновений растворилась в темноте.

Через парадный вход вламываться в дом было неразумно. Они перебрались через забор возле конюшни — и оказались в маленьком саду. Было тихо и темно. Фонарь горел лишь у боковой двери, ведущей в особняк. Заперто. Что и неудивительно, умные люди всегда запирают дома на ночь, но для Перезо дверь никогда не была преградой. В плотной пелене туч появилось окно, куда тут же проник лунный свет, и работа с отмычками пошла быстрее. Спустя каких-то три минуты они уже оказались внутри дома. Закрыли за собой дверь. Остановились, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте.

— Не спим, — одними губами прошептал Умберто, извлекая из-за спины короткую саблю.

Перезо, вооруженный двумя длинными ножами, и Мигель, доставший арбалет, двинулись вперед. Умберто и Милена, державшая руку на рукояти рапиры, шли следом. Где находится спальня господ, они приблизительно знали. Но чтобы туда попасть, следовало миновать крыло слуг и подняться на второй этаж.

Шли медленно и осторожно, вслушиваясь в тишину погруженного в сон дома. Они без труда услышали приближающиеся шаги и успели подготовиться. Человек нес в руках свечу и отчаянно зевал. Судя по всему, толстяк был слугой. Умберто едва ощутимо дотронулся до руки Милены. Та поняла его без всяких слов. Бесплотным призраком оказалась за спиной своей жертвы, зажала ей рот рукой и легко провела ножом по горлу. Оказавшийся рядом Перезо помог отволочь тело в боковое помещение. Крови на полу почти не было.

Лестница на второй этаж. Поднимались быстро, прикрывая друг друга. Череда комнат. По счастью, лунный свет заглядывал в окна, и в комнатах было прекрасно видно без всяких потайных фонарей. Тренировочный зал. Коридор. Стол, шкафы, тикающие часы. Судя по всему, рабочий кабинет. Опять комнаты. Наконец, так никого и не встретив, они оказались у цели. Из этого помещения можно было попасть в спальню. Двери в нее оказались закрыты. Умберто знаками привлек внимание своих людей. Показал, что нужно делать. Мигель зажег два потайных фонаря. Да, лунного света хватает, он заливает комнату, но неизвестно, что будет в спальне. Если там опущены шторы, то парни окажутся в полной темноте.

Против ламии. Которая, в отличие от них, ночью видит не хуже совы.

Внимание Перезо привлек едва слышимый шорох. То ли из-за массивного стола, то ли из комнаты, куда вел второй выход из этого помещения. Да. Скорее всего, оттуда. Там было темно, а здесь уже горели фонари. Умберто упрекнул себя за торопливость. Подал знак Мигелю, и тот взял арбалет на изготовку, направив его в сторону темного проема.

Из темной комнаты ОН вышел медленно. Не таясь. Мигель забыл о том, что нужно стрелять, и помянул святую покровительницу. Об арбалете было забыто. Профессионализм впервые в жизни изменил ему. Никто из четверки не шевельнулся, все, как один, смотрели на НЕГО. ОН не возражал. Словно демон, вылезший из пудреницы фрейлины, ОН легко вскочил на стол, давая убийцам рассмотреть себя при свете луны и фонарей.

Люди не шевелились, пораженные невиданным зрелищем. Существо, усевшееся на стол, походило на обезьяну. Павиана. Очень большого павиана. Умберто как-то раз видел подобных тварей в зверинце, но они не шли ни в какое сравнение с тем чудовищем, что сейчас смотрело на них. Этот был огромен. И страшен. Вытянутая собачья морда вся испещрена белыми полосами. Она казалась гротескной и очень уж уродливой. Густая черная шерсть сияла в лунном свете, словно ее покрывал иней. Под шкурой перекатывались бугры мышц. Но больше всего господина Умберто поразили глаза — маленькие черные антрациты, в которых отражался свет их фонарей. Эти глаза не могли принадлежать бессловесной твари. Глаза человека… или демона Искусителя.

Тварь угрожающе посмотрела на Умберто, и того пронзил укол суеверного страха. Между тем павиан протяжно зевнул, показав чужакам огромные желтоватые изогнутые клыки. Даже отсюда Умберто почувствовал доносящийся из раскрытой пасти запах падали и… вскрытой могилы. Чудовище захлопнуло пасть и тихо, очень тихо, едва слышно зарычало. Черные глазки оставались бесстрастны.

— Мигель, — наконец оправившись от шока, прошептал Умберто, сжимая в мокрых от пота ладонях саблю, — пристрели тварь.

Мигель облизал пересохшие губы и стал поднимать арбалет. Павиан прыгнул без всякой подготовки и предупреждения.

Он попросту взвился в воздух и всем своим немалым весом обрушился на Мигеля. Тот рухнул на пол, арбалет вылетел из его рук. Перезо бросил в тварь нож, но не попал. Чудовище схватило лапами голову полуоглушенного Мигеля, без труда оторвало ее и швырнуло в Перезо. Этот нелепый и страшный снаряд угодил убийце в живот, заставив согнуться в три погибели. Милена испуганно взвизгнула, прянула в сторону, вскидывая рапиру. Умберто бросился в противоположном направлении, налетел на стол, перевернул его. Упал на ворох бумаг и черепки разбитой вазы. Вскочил. Между тем демон бросился на Перезо. Тот попытался отмахнуться ножом, но тварь оказалась зверски быстра, увернулась от клинка, и страшные клыки разорвали давешнему приятелю и сослуживцу Умберто горло.

— Уходим! — рявкнул господин Умберто и бросился прочь.

Милене не надо было повторять дважды. Она оказалась очень быстра. А еще умна. Не стала бежать следом за своим командиром в темноту комнат и коридоров, а бросилась к окну, надеясь спастись. Павиан оказался куда быстрее полукровки. Прежде чем Милена выбила стекло, когтистая лапа ударила ее в бок, сломала ребра и вырвала здоровый кусок плоти. Стекло лопнуло, и безвольное тело упало с высоты второго этажа. Послышался удар. Чудовище рыкнуло и, развернувшись, бросилось в темноту, преследуя последнего уцелевшего.

Он догнал Умберто на лестнице. Тот услышал погоню, отбросил бесполезную саблю в сторону и припустил еще сильнее, но не сделал и трех шагов, как что-то тяжелое ударило его в спину. Опрокинуло.

Ему каким-то чудом удалось вскочить. Страшный удар лапой попал Умберто в лицо, сломал нос, челюсть и вновь поверг на пол. Тварь оказалась у него на груди, прижала к полу. Несмотря на недюжинную силу, убийце не удалось сбросить с себя чудовище. Глаза заливало кровью. В лицо ударил смрад тухлого мяса. Умберто из последних сил постарался дотянуться до ножа, и павиан оторвал ему руку. Боли не было. Лишь удивление и совершенно глупая мысль: «Неужели это все?» Последнее, что видел в своей жизни господин Умберто, — это клыки и черные человеческие глаза на морде ужасного Демона.

ГЛАВА 1.

Si vinci nolis, locum ne deligas, ubi non est, ut vincas.[90]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

Было раннее утро, а дом Фернана уже стоял на ушах. Двенадцать ребят из контрразведки, пришедших вместе с полковником де Брагаре, старательно шныряли по коридорам и комнатам. Господин Жорже, тоже явившийся следом за своим начальником, морщился и ежесекундно подносил к носу надушенный носовой платок. Личный секретарь графа де Брагаре привык иметь дело с бумагами и цифрами, а не с кровью. Ужасающая картина, увиденная им в одной из комнат особняка сеньора де Суоза, испортила аппетит на всю ближайшую неделю. Во всяком случае, так можно было предположить, посмотрев на лицо секретаря графа. Одуряющий запах крови не мог отбить даже усиленно надушенный платок, и работать, записывая отчеты «василисков», приходилось через силу.

— Ор-ригинально, — протянул Варгас де Брагаре. Он, в отличие от своего секретаря, изучал труп с оторванной головой с бесстрастным выражением лица. Это словечко «ор-ригинально», краснолицый начальник контрразведки повторял все утро. — Как тебе это, Жорже?

Господин Жорже в ответ лишь скривился.

— Ты прав, — полковнику нужен был не собеседник, а слушатель, — будет дураку уроком, как залезать в чужие дома.

— Опр-р-ределенно он так обрадовался этому уроку, что от счастья потерял голову, — сказала Рийна, выйдя из спальни.

Она куталась в тяжелый халат Фернана, а ее короткие черные волосы были в беспорядке.

— Доброе утро, ми… Рийна.

— Не такое уж оно и доброе, сеньор, — произнесла ламия, внимательно изучая трупы, и тут же гневно зарычала: — Эти ублюдки заляпали кровью весь пол!

Полковник, кажется, смутился.

— Прошу прощения за дурные манеры и мой ужасный вид, граф. Я не выспалась.

— Понимаю.

— Если позволите, я переоденусь.

— Конечно. Ребята, убирайте тела, а потом давайте по домам; думаю, на сегодня все. Господин Жорже, вы тоже свободны. Пусть художник нарисует морды покойников и покажет нашим осведомителям. Может, сможем узнать, кто такие…

— И что им тут понадобилось? — закончил за начальника его секретарь.

— Что им тут понадобилось, тупому андрадцу ясно! — Граф в сердцах пихнул ногой лежащий на полу миниатюрный арбалет. — Ладно, заканчивайте и можете быть свободны. Фернан! Наконец-то! Где тебя носит?

— Следовало отдать распоряжения по поводу похорон слуги, сеньор.

— Идем в кабинет, нам следует поговорить. И позови своего зверя, я хочу на него взглянуть.

Фернан бросил последний взгляд на то, как «василиски» убирают тела. По совету полковника де Брагаре к делу не стали привлекать ни стражу, ни жандармерию. Контрразведка самостоятельно занялась расследованием. Дело чести. Хотя на взгляд сеньора де Суоза, вряд ли его ведомству повезет найти заказчика. В таких делах редко удается напасть на след крупной рыбы. Разве что она уж очень глупа и действует напрямую, без посредников.

Полковник де Брагаре прошел в кабинет, сел в кресло, вздохнул, устало потер красные, слезящиеся глаза.

— От вас за эту неделю целая куча сюрпризов, капитан. О том, чтобы дать старику поспать, никто не думает… — пожаловался полковник, а затем раздраженно добавил: — Ну? Рассказывай, какого Искусителя у тебя тут творится?!

Рассказывать Фернану было нечего. Он и Рийна проснулись от грохота, панических воплей, затем разбилось стекло, и… все. В полной тишине, вооруженные до зубов, едва ли не голышом, они выскочили из спальни и застали ту ужасную картину, что имел честь лицезреть сеньор полковник. Два трупа, один из которых невесть каким образом умудрился потерять голову, а горло второго словно медведь жевал. Лужи крови, полная разруха, перевернутая мебель и выбитое стекло. Наличие на полу оружия ясно говорило о намерениях незнакомцев. На лестнице, ведущей на первый этаж, Фернан обнаружил еще одного покойника. Этому, кажется, досталось больше всех — кроме разорванного горла какая-то неведомая сила оторвала человеку руку и превратила его лицо в кровавое месиво. После увиденного Фернану стало страшно. Нет, он не боялся возможных, затаившихся до поры до времени дружков мертвеца. С людьми можно сражаться. А вот с тем, кто с такой жестокостью убил этих голубчиков, Фернану встречаться не хотелось. Убийца был явно не в себе. Да и следы странные. Не очень похожи на человеческие. Скорее на звериные. У маркиза не было никакого желания встречаться с неизвестной тварью, возможно все еще скрывающейся где-то в темных коридорах особняка. А потому неожиданно вынырнувшего из темноты Абоми едва не пронзила шпага…

— Где он? — спросил полковник.

— Сейчас будет, сеньор. Я его уже позвал.

— Думаешь, это его работа?

— Он хороший телохранитель, полковник. — Рийна вошла в кабинет, держа в руках поднос с завтраком и бутылкой вина. Ламия уже успела сменить халат на темное закрытое платье. — У воинов из Страны Дождливого Берега свои взгляды на то, как расправляться с наемными убийцами.

— Трижды благословенна! Знаешь, как спасти старика от мучительной голодной смерти, — пробормотал полковник, накидываясь на еду. — Иногда я начинаю думать, что они не такие уж и дикари. Нам бы их законы — и количество убийств в королевстве снизилось бы вдвое, если не втрое. Вряд ли кто рискнет взяться за нож, если ему будет светить перспектива окончить жизнь с разорванным горлом или оторванной башкой. Он хоть что-нибудь говорил?

— Говорил, командир.

— Да что мне все приходится из тебя клещами тянуть?!

Фернан ответить не успел, так как в кабинет вошел Абоми. Сразу же стало тесно.

— Талела, талели, доброе утро, — невозмутимо пробасил слуга.

Полковник перестал жевать ветчину, отодвинул тарелку в сторону. Изучил Абоми с ног до головы. Уважительно крякнул. Встал, обошел чернокожего воина по кругу.

— Сожми кулак! — неожиданно приказал граф де Брагаре. Абоми вопросительно посмотрел на Фернана. Тот кивнул. Полковник внимательно и очень придирчиво изучил кулак, словно от него зависела жизнь всего рода де Брагаре. Затем сжал свой, отнюдь не маленький, поднес к кулаку Абоми. Крякнул. На этот раз уже разочарованно.

— Здоров… Я почему-то не удивлен, капитан. Хотя нет. Удивлен. Попади его кулак по башке того парня, и ее следовало бы искать где-нибудь в Пешханстве, а никак не в двух ярдах от тела. Нашел ты себе помощника…

— Не жалуюсь.

— Нет! Ну я понимаю, этому он голову оторвал, ну а с остальными как? Зубами шеи грыз?

Абоми не ответил. То ли не видел в этом нужды, то ли, не получив прямого приказа от хозяина, решил до поры до времени молчать.

— Из-за этого рыла у меня были неприятности с де Лерро? — бросил полковник, возвращаясь к прерванному завтраку.

— А они были, сеньор? — вопросом на вопрос ответил Фернан.

— Как будто сам не догадываешься. Его Преосвященство был крайне недоволен твоей самодеятельностью. Ха! Можно даже сказать, что очень недоволен! За последние четыре дня я получил как минимум восемь писем, где были заявлены ноты протеста и требования немедленно выдать твоего гаргула в лапы «бордовым» вопрошателям. Клирики очень сожалели о твоем поступке. В особенности наш уважаемый епископ. Боюсь, он едва не утонул в желчи.

— Туда ему и дорога. Чем кончилось дело?

— Как всегда, мой мальчик. Мы им предъявили очень хорошие документы. Жорже славно поработал, он это умеет. Не подкопаешься. Церковь поворчала, постонала, но решила, что дело не стоит серьезного бодания рогами, и до поры до времени твои выкрутасы забыты. Но не советую тебе в ближайшее время перебегать дорожку Мигелю де Лерро… Конечно, и нам пришлось пойти на некоторые уступки. Так что все друг другом остались, можно сказать, довольны. Вот только стоил ли этот дикарь подобной опеки?

— Стоил, сеньор, — ответила Рийна. Она расположилась в кресле у окна и, листая какой-то старый фолиант, прислушивалась к разговору мужа и полковника. — Не будь его — мы могли не пережить эту ночь.

— Раз вы так говорите… — все еще сомневаясь, протянул граф и отодвинул от себя тарелку. — Спасибо, завтрак был великолепен и подоспел как нельзя вовремя. Так как насчет происходящего? Мне все же было бы крайне любопытно услышать, что тут произошло.

— Их было трое…

— Четверо, талела, — перебил его Абоми.

— Что?!

— Их было четверо. Трое мужчин и одна женщина.

— Но у нас три трупа. Женщина… Ей что, удалось уйти? — Рийна, нахмурившись, отложила книгу в сторону.

— Наверное… — Всем своим видом Абоми показывал, что не понимает, как это могло произойти и как кто-то умудрился выжить. — Геде-побратим… Ратаннбута ранил ее, хотя это было тяжело. Она быстрая. Очень быстрая. Прыгнула в окно, упала, но выжила. С такой раной… Очень живучая. На ее стороне были ю-ю.

— О чем говорит этот дуралей?! — недовольно возопил полковник. — Я половину слов не понимаю! Какие, Искуситель его побери, ю-ю?!

— Терпение, сеньор, — попросила де Брагаре Рийна. — Абоми, твой… геде-побратим… он видел женщину? Сможет ее узнать?

— Да. Она очень быстрая. Ратаннбута передал мне ее запах. Я его узнал. Это она убежала от меня по крышам, когда стреляли в талелу.

— Убийца стрелка? — вскинулся Фернан.

— Да.

— Продолжай, Абоми. Что ты еще можешь рассказать об этой женщине?

— Она быстрая, — в который раз повторил слуга. — Почти как талели. И глаза у нее тоже зеленые.

— Ламия?! Она ламия?

— Быстра, как ваш народ, но другая. Запах другой. И зрачки в темноте как у людей, а не как у вас или львов…

— Полукровка, — решительно сказала Рийна.

— Не ты ли мне недавно говорила, что ламиям претит работа наемных убийц? — спросил Фернан, усаживаясь на краешек стола.

— Ламиям — да, но не полукровкам. Они ближе к людям, чем к нам. При плохом воспитании становятся совершенно неуправляемыми.

— Но остаются такими же опасными. Надеюсь, она сдохнет.

— Если Спаситель будет на нашей стороне, Фер. Ей удалось уйти из этой мясорубки живой, уцелеть после падения и уползти… Она выживет.

— Я отдам приказ оперативникам. Устроим поиск.

— Город слишком большой, полковник. Найти ее будет тяжело.

— Вся наша жизнь состоит из трудностей, и это не значит, что их не надо преодолевать. Эта женщина — ключ к разгадкам. Мы можем узнать, кто ее нанял. Я уже начинаю радоваться, что кому-то удалось выжить в ночной бойне. Есть хвост, за который можно уцепиться. Осталось только его увидеть…

— Она сама придет к нам, талела.

— О чем ты?

— У нее тяжелая рана. Рука Ратаннбуты жестка. И она несет на себе проклятие Сукри. Боль будет мучить убийцу и звать туда, где ей нанесли увечье. Лоа будут жевать ее печень и легкие. Тварь начнет гнить заживо. Она придет, если только сможет идти. Или приползет, лишь бы облегчить боль.

— Когда?

— Скоро. Когда больше не сможет бороться с духом Сукри.

— Что за бред мы слушаем?! — Командир «василисков» больше не мог молчать.

— Еще немного терпения, сеньор. Прошу…

Граф заворчал, словно недовольный медведь, в берлогу которого забралось целое скопище незваных гостей, но просьбу ламии удовлетворил и замолчал.

— Расскажи то, что говорил нам утром, Абоми.

— Я спал. А потом геде-побратим почуял кровь. Кровь, которую чужаки пролили в вашем доме, талела.

— Они убили моего конюха, — пояснил Фернан полковнику. — Бедняга Педро так некстати для себя вышел прогуляться…

— Побратим проснулся. — Абоми дотронулся пальцем до татуировки на своем плече, которая изображала оскаленную голову павиана. — Ратаннбута решил узнать, почему так много крови. Он пошел и встретил гу.

— Гу?

— Так в моей стране называют людей, убивающих за деньги. В храме Дождя их не любят. Набота приказывает убивать каждого. Гу неугодны верховной богине и Хозяину Перекрестков. С них снимают кожу и бросают в логово к огненным муравьям.

— Я же говорю — замечательные законы! — хмыкнул де Брагаре. — Продолжай, дружок. Мне начинает нравиться твоя история.

— Ратаннбута понял, что они хотят причинить зло тому, кого я поклялся защищать. И он убил гу.

— Не убил, а устроил бойню. И куда же потом делся твой Рат… как его там? — с живейшим интересом поинтересовался полковник.

— Геде-побратим насытился и ушел.

— А что ты делал все это время?

— Спал.

Полковник, стараясь не вспылить, выпустил воздух через сжатые зубы.

— Спасибо, Абоми, — поблагодарил слугу Фернан. — Можешь быть свободен.

Когда закрылась дверь, сеньор де Брагаре соизволил выразить свое отношение ко всему происходящему и к разным лжецам, спина которых так и просит встречи с кнутом. От неприличных выражений и ругани полковника сдержало лишь присутствие Рийны.

— Ясное дело, что этих субчиков прибил твой громила, капитан. Но почему он выдумывает всяких побратимов? Этих Ра… Проклятье! Язык можно сломать!

— Ратаннбута. Он называл его Ратаннбута, сеньор. — Рийна легко встала с кресла и протянула полковнику книгу, которую изучала все это время. — Если художник не врет, это существо должно выглядеть вот так.

Граф де Брагаре и Фернан с интересом изучили предложенную ламией картину. На ней были изображены джунгли, узкая тропинка и нечто большое и черное — то ли обезьяна, то ли демон. Тварь занималась тем, что пожирала упавших вокруг нее на колени чернокожих воинов. Картинка примитивная, но жуткая.

Сеньор де Суоза осторожно взял из рук своего начальника книгу, посмотрел на обложку. Хмыкнул. Надпись гласила: «Истории и легенды народов Черного континента, правда и вымысел, которые собрал и систематизировал Васко де Рохос, путешественник и воин. 1456 год от пришествия Спасителя».

— Не думал, что в моей библиотеке есть подобная книга.

— Есть. Ты просто не обращал на нее внимания, дорогой. Местами чушь несусветная, но есть что почерпнуть. Этот Васко де Рохос чуть ли не единственный, кому удалось побывать в Стране Дождливого Берега и собрать их мифы. По легенде народа этой страны, Ратаннбута является младшим сыном Сукри, который в свою очередь не кто иной, как сын верховной богини храма Дождя. Что до твари, то это огромная обезьяна-дух. Страшный демон, живущий в сердце джунглей и пожирающий плоть тех, кто прогневил богов храма Дождя. Для лучших воинов Сукри Ратаннбута соглашается стать духом-побратимом. Человек и геде становятся единым существом. И иногда это существо просыпается, подавляя дух человека.

— Ты хочешь сказать…

— Если верить книге и историям, в ней рассказанным, то иногда такие воины могут становиться Ратаннбутой. Попросту говоря, они превращаются в обезьяну.

— Оборотни.

— Не обычные оборотни. Это ведь не горы Бритони, где обитают волколюди. Это что-то более… древнее и непонятное нам. Духи, лоа. Клирикам подобное и не снилось.

— Позвольте вас прервать, — ядовито влез в разговор сеньор де Брагаре. — Из тех сказок, что вы нам только что поведали, я смог заключить, что именно этот парень перебил ваших ночных гостей. Оборотень или не оборотень — мне плевать. Он живет в вашем доме. Лично я бы не желал встретиться с подобной тварью в темном переулке. — Граф постучал пальцем по картинке, изображающей Ратаннбуту.

— Это не сказки, сеньор.

— Хорошо! — несколько раздраженно бросил полковник. — Пусть это самая настоящая правда. Желаешь верить в нее, твое право, Фернан. Об одном прошу, не рассказывай всю эту чушь де Лерро. В отличие от меня, он более доверчив, и неприятностей тебе и твоей черной мартышке избежать не удастся. Орден крови Бриана любит сжигать все непонятное. А я не понимаю, что произошло ночью в твоем доме!

Фернан кивнул.

— Если твой слуга убил этих ребят, я только счастлив. По мне, пусть хоть каждый день подобных ублюдков на кусочки разрывает. Меня больше интересует другое — кто их послал?

— Боюсь, все те же. Они убили маршала кавалерии, Шейра и устроили несколько покушений на меня.

— Кстати о покушениях. Знающие люди перерыли город вверх дном, но ни к одному лекарю человек, раненный в легкое, в последнее время не обращался. Быть может, тебе все же удалось прикончить того незнакомца?

— Надеюсь на это. А маг?

— Глухо. Ни у нас, ни у клириков на него ничего нет. Сторонники Искусителя умеют замечательно скрываться.

— Ну не буду вам мешать, — сказала Рийна. — Господа…

— Вы нам нисколько не мешаете, капитан! — замахал руками полковник. — Ваше очаровательное общество только радует. Думаю, Фернан все равно не держит от вас в тайне некоторые дела контрразведки, так что можете не спешить и порадовать меня своим присутствием.

— Как вам будет угодно, граф, — польщенно улыбнулась Рийна.

— Что о Леоноре?

Фернан стал рассказывать, что ему удалось выяснить. Показал бумагу, взятую у полковника де Каэро.

— Загадки. Сплошные загадки. «Коралловый риф»… Оперативникам и аналитическому отделу прибавится работы.

— Моя команда мается на «Крокодиле». Хочешь, поручу им поискать таверну с таким названием? Вдруг отыщется, чем Искуситель не шутит?

— Хорошо, Ри. Скажи им, что, если найдут, получат от меня сотню этудо.

— О да! Уж это моих волков подстегнет! — усмехнулась ламия.

— Время поджимает, — пробурчал де Брагаре. — Обстановка в Тулине накаляется с каждой минутой. Часть армии уже переброшена к границе. Достаточно одной искры, чтобы все запылало.

— Вы знаете о том, что некоторые полки спешно переводят в столицу? По приказу фельдмаршала.

— Да, — угрюмо кивнул полковник. — Не могу понять, что нашло на де Оливейра. Почти все полки, которыми командуют лояльные королевскому дому дворяне, уже у границы, тогда как отряды, поддерживающие сеньора Лосского, очень стремятся остаться поблизости от Эскарины или Лоссии. Фельдмаршал ведет себя странно, и, кажется, это видят все, кроме Его Величества.

— Де Оливейра всегда был верен королю.

— Знаю. Но творится что-то странное. Мы находимся в полной готовности, но вокруг тишина. Все осведомители лишь руками разводят. Если бы герцог Лосский вдруг задумал переворот, то информация давно бы уже просочилась — и я бы с радостью взял его тепленьким.

«Или же они все очень хорошо прячут и куда более умны, чем мы считаем», — подумал Фернан и спросил:

— Но ведь де Каэро не поддерживает род де Фонсека. А именно его полк первым отправляют в Эскарину.

— Полковник де Каэро больше не командует «Ураганными головами».

— Что?! — вскричал Фернан.

— Вчера вечером де Герошто отстранил его от командования.

Фернан выругался. Рийна успокаивающе положила руку ему на плечо.

— Но по какой причине?!

— Некомпетентность. И понимай эту формулировку как хочешь. Де Каэро уже подал в отставку и сейчас находится на пути в свое имение. Его со счетов списали.

— Кто теперь командует полком?

— Луис Магильяэш де Фонсека де Нийо виконт Лосский. — Слова полковника звучали как приговор.

Фернан вновь выругался. И дураку было понятно, что де Каэро отправили в отставку не просто так. Теперь вся власть над полком перетекла в руки рода де Фонсека. За какой-то год родственнички короля укрепили свои позиции так, как им не удавалось это сделать за последние девяносто лет.

— Я слышал о дуэли, что ты устроил с де Муора, — неожиданно сменил тему полковник.

— О какой дуэли идет речь? — резко бросила Рийна.

— Так… Ничего серьезного.

— Вот как? — издевательски спросила ламия и нахмурилась. — Ты сцепился с кровником и после этого еще говоришь, что не произошло ничего серьезного?! Надеюсь… — У нее перехватило дыхание. — Надеюсь, ты не убил его?!

— За кого ты меня принимаешь, дорогая? — возмутился Фернан. — Конечно же де Муора жив и здоров… почти.

Рийна, не сводя с мужа яростного взгляда, раздраженно фыркнула.

— Иногда, сеньор, вы хуже ребенка. Только взбесившихся кровников нам не хватало!

— Успокойся, Ри, — устало вздохнул маркиз, про себя проклиная не в меру говорливого полковника. — Была куча свидетелей, они вполне могут подтвердить, что я тут ни при чем и де Муора сам виноват. К тому же причиной дуэли была не кровавая плата, а честь кавалерии.

— Честь кавалерии? — словно эхо произнесла Рийна. По ее глазам было видно, что она подозревает мужа едва ли не в скудоумии.

— Ты все сделал правильно, капитан. — Граф встал между ними, спасая своего бесценного сотрудника от ярости ламии. — Мне уже все рассказали, и фактически у рода де Муора к тебе нет никаких претензий. В отличие от де Доресов. Зачем ты убил этих щенков?

— Что?! — взвилась ламия.

— Не понимаю, о чем вы говорите, сеньор, — совершенно спокойно произнес Фернан, не обращая внимания на взбешенную жену.

— Вот как? Не понимаешь… Двое де Доресов и трое кирасиров были найдены мертвыми на дороге, ведущей в Эскарину. В тот самый день, когда ты покинул Копу.

— Не вижу связи.

— Не видит он… Двое из и так немногочисленного рода мертвы. Де Доресы поклялись найти убийц и потребовать с них расплаты кровью. Кирасиры тоже не собираются забывать о плевке на знамя полка.

— Меня в чем-нибудь обвиняют? — холодно поинтересовался сеньор де Суоза.

— Нет… пока. Свидетелей не было. Никто не знал, куда и по какой причине отправились де Доресы. Их тела нашли лишь через несколько часов после смерти. Никаких следов не обнаружили. Делом занимается жандармерия.

— Тогда почему вы думаете, что здесь замешан я, граф?

— Не я один так думаю. Будь осторожен, Фернан. У де Доресов пока нет доказательств, но, если они появятся, даже я не смогу тебя защитить. Ты меня понимаешь?

«Василиск» кивнул.

— Отлично. Про те церковные бумаги и домыслы об их появлении забудь. Пусть каждое ведомство занимается своим делом. Не лезь под ноги клирикам. Святые отцы раздавят и не заметят. Сосредоточься на Леоноре. Ищи этот «Коралловый риф». Осведомитель из штаба Андрады сообщает, что наша неуловимая шпионка собирается передавать чертежи на следующей неделе. Мы любым способом должны узнать место встречи с курьером, иначе плакало наше военное преимущество.

— Полковник де Каэро в личном разговоре высказал несколько мыслей, — начал Фернан и рассказал об идеях бывшего командира кирасиров, насчет того что Леонора может владеть магией Искусителя.

— Хм… Думаю, это надо проверить. Конечно, самый простой вариант — спросить у клириков. Хотя бы у тех же «бордовых», но, пожалуй, не стоит. Простой вариант не всегда является самым лучшим. Потрясу кое-кого… Ладно, мне пора. Приходи в себя, не лезь под руку к де Доресам и работай над своим делом. Всего доброго. До свидания, Рийна.

— Доброго дня, сеньор.

Она дождалась, пока полковник покинет их. Повернулась к Фернану. Тот стоически выдержал ее взгляд. Иногда сеньор де Суоза очень хотел оказаться в каком-нибудь другом месте. Например, на острие кавалерийской атаки. Там безопаснее…

— Из всех твоих безумных поступков этот… этот! — Она сдержалась, разжала кулаки и уже куда более спокойным и очень уж ядовитым тоном произнесла: — Рассказывайте, сеньор, как вам удалось влипнуть в такие неприятности.

Фернан, понимая, что выкрутиться не удастся, вздохнул и начал рассказывать.

— Ты справишься?

Ули выглядел испуганным, но все же нашел в себе силы кивнуть.

— Да, сеньор. Педро показывал мне, как надо делать.

— Хорошо. Лошадей не так уж и много. Я рассчитываю на тебя.

Теперь, после смерти конюха, за лошадьми придется приглядывать мальчишке. Хотя бы до той поры, пока сеньор де Суоза не найдет нового слугу.

Фернан вошел в дом и обнаружил на столике в холле три письма. Забрав корреспонденцию, он поднялся к себе в кабинет. Первый конверт нес на себе личную печать кардинала! Полный самых нехороших предчувствий, маркиз принялся за чтение.

Всего лишь несколько строк. Его Высокопреосвященство кардинал Хосе Пабло де Стануззи, опора Святой матери Церкви, помазанник Спасителя и прочая, прочая, прочая, любезно осведомляется, не найдется ли у верного сына Церкви маркиза де Нарриа свободного часа в его напряженном графике и не посетит ли тот резиденцию кардинала восемнадцатого числа в два часа пополудни, дабы побеседовать о делах божьих и насладиться обедом?

Фернан хмуро перечитал. Помянул Искусителя. Что потребовалось Старому Грифу? Встречаться с кардиналом совершенно не хотелось. В отличие от некоторых глупцов, «василиск» не считал Его Высокопреосвященство выжившим из ума старикашкой и понимал, насколько опасным врагом может быть этот человек. Такое приглашение нельзя оставлять без внимания. Несмотря на любезный тон, в строчках был завуалирован прямой приказ явиться завтра пополудни в резиденцию кардинала. И точка. Клирикам не отказывают. Особенно таким.

— Что же вам от меня понадобилось? Что вы смогли разнюхать? — пробормотал маркиз, пряча письмо в стол.

Настроение испортилось. Несмотря на это, сеньор де Суоза взялся за следующий конверт. Он сразу привлек его внимание. Очень дорогая бумага синего цвета. Изящнейший почерк и печать рода де Фонсека. Этим-то что потребовалось?!

Фернан быстро пробежал глазами по строчкам.

Филипп Мариу де Фонсека герцог Лосский, вице-король Тулины, имеет честь пригласить сеньора Фернана Руиса де Суоза маркиза де Нарриа и капитана Рийну шан Марьердес ун Таш'шда из клана Дочедез, маркизу де Нарриа, на прием, посвященный назначению сеньора Лосского вице-королем провинции Тулина. Прием состоится…

Фернан лишь хмыкнул. Его Светлость, как всегда, решил пустить пыль в глаза столице. А если учесть, что прием пройдет в королевском дворце… Его Величество и в самом деле дурак, раз считает, что его двоюродный братец верен ему до умопомрачения. Забавно, как это герцог Лосский вспомнил о де Нарриа? Ни о какой поездке на пресловутый прием не может быть и речи. Фернан это приглашение попросту проигнорирует, а сеньор де Фонсека как-нибудь проигнорирует оскорбление, нанесенное ему неявкой «василиска». Для герцога маркиз слишком мелкая сошка, и он не станет чинить ему неприятности. Да и Рийне это письмо не стоит показывать. Надо же! Капитан Рийна! У нее сегодня и так неудачный день. А узнай она подобное… К Искусителю такие приемы вместе с герцогом Лосским!

Фернан смял письмо и бросил в мусорную корзину. Разом забыв о нем, взялся за последний конверт. Увидел имя, лихорадочно распечатал, нисколько не заботясь о сохранности простенькой печати. Прочитал на одном дыхании и, сорвавшись с места, бросился к выходу, на бегу призывая Абоми.

Мастера Хресто Фернан нашел там же, где и всегда, — в оружейной лавке. Увидев маркиза, оружейник расплылся в радостной улыбке.

— Сеньор! Как я рад вас видеть!

— Вы прислали мне письмо.

— Да, это так. Не знаю, эту ли вещь вы искали… — Оружейник положил на прилавок сверток.

Фернан, дрожа от предвкушения, развернул черную ткань и взял в руки кривой пешханский кинжал. Рукоять с инкрустацией из слоновой кости, отличная сталь и маленькая буква «Т» возле самой крестовины.

— Отлично! — Сеньор де Суоза не мог сдержать своего восторга. — Вы оправдали мои надежды, мастер Хресто.

— Всегда рад служить! В особенности за столь щедрые вознаграждения.

Фернан намек понял и заплатил оружейнику обещанную цену за найденный кинжал, а также окончательно расплатился за саблю Абоми.

— Чудесное приобретение, сеньор. Коллекционный экземпляр. Поздравляю.

«Василиск» аккуратно завернул кинжал в ткань и крепко сжал сверток в левой руке.

— Ну-с, мастер Хресто. А теперь, прежде чем я уйду, поведайте, где вы достали клинок.

Мастер Хресто смутился и отвел глаза:

— Сеньор де Суоза… человек, продавший мне оружие, мой постоянный клиент. Я… я не хотел бы осложнений. Моя репутация…

— Ваша репутация останется безупречной, — перебил торговца Фернан. — Обещаю.

Мастер Хресто кивнул:

— Ваше слово нерушимо, маркиз. Кинжал мне продали сегодня утром, и я тут же вспомнил о вашем небольшом заказе. Клинок пришел от сеньора Артуро Рогиша де Дореса.

Фернан на это лишь хмыкнул. Внешне «василиск» оставался совершенно спокоен, хотя внутренне весь дрожал. Вот оно!

— Этот клинок принадлежал одному из его сыновей. Их недавно убили. Бедняги… Вы знаете, что у сеньора де Дореса остался всего лишь один сын?

Фернан это знал лучше всех остальных.

— Так, значит, он продал кинжал вам. Почему?

— Я лучший специалист по оружию в Эскарине, — с гордостью произнес мастер Хресто.

— Я не о том, — поморщился Фернан. — Почему сеньор де Дорес решил продать кинжал?

Мастер Хресто пожал плечами:

— Врать не буду. Не знаю. Он очень любил сыновей, сеньор.

— Всего доброго, мастер Хресто. Благодарю вас за оказанную помощь, — попрощался с оружейником Фернан.

Рийна смотрела на приобретение Фернана с опаской. Словно это был не кинжал, а ядовитая змеюка. Сеньор де Суоза стоял рядом с женой, практически вплотную. До его ноздрей доносился едва уловимый запах ее кожи и волос.

— Не смотри на меня так, — произнесла Рийна, так и не соизволив обернуться.

— Ты все еще сердишься? — пытаясь прощупать оборону, спросил он.

— По мне разве не заметно?

Он пошел на штурм, обнял ее, и ламия не сделала попытки вырваться. Если рассудить, то не так уж она и сердится.

— Фер… — Она потерлась щекой о его щеку. — Ты совершил глупость.

— Знаю. — Он поцеловал ее в шею. — У меня просто не было другого выбора.

— Убить двух кровников, когда мы уже думали, что про плату кровью забыто… А если были свидетели? Ты знаешь, чем бы нам это грозило?

— Я защищался. И никого не было. Все свидетели отправились к Искусителю вместе с де Доресами.

— Будем на это надеяться. — Она аккуратно высвободилась из его объятий. — Я просто чувствую, как вокруг нас затягивается петля.

Ламия подошла к столу, на котором лежал пешханский кинжал, пропавший из замка сеньора де Туриссано, и взяла его в руки. Поднесла к глазам. Изучила.

— Кинжал — это ключ. — Ее глаза были задумчивы. — Вернее, не ключ… Намек. Он явно указывает на де Доресов. Тут два предположения. Первое — клинок попал к ним еще от кого-то. Второе — кто-то из покойных близнецов украл оружие у маршала. Такое возможно?

— В нашем мире все возможно. Украл, купил, выиграл в карты, убил маршала и взял кинжал, купил у оружейника, нашел на улице, наконец. Вариантов много. К тому же де Доресы находились у графа в полку.

— Де Доресы — это де Фонсека. Они никогда не сделают и шага без разрешения своего сюзерена. Особенно такого шага. Если убивали они, то лишь после того, как Лосский кивнул и отвернулся.

— Как де Доресы могут быть связаны с Леонорой?

— Неправильный вопрос, Фер. Как де Фонсека связаны с Леонорой? Связаны ли они с ней или это только наши предположения? И если связаны, то какая выгода родственникам короля поддерживать вражеского шпиона?

— На эти вопросы нет ответов. Разве что у герцога Лосского появится неожиданное желание покаяться в своих злодеяниях.

— Старший де Дорес тоже может что-то знать.

— Ты предлагаешь арестовать его, а затем допросить? Не получится. Половина родов коалиции Лосских будет визжать от ярости. А де Фонсека запоет как евнух. В первых рядах. Начнется охота на ведьм, контрразведку смешают с грязью. Де Брагаре точно тогда меня не отмоет. И сам не удержится. А если кто-то из Лосских сядет в его кресло, то все. Считай, что трон у них в руках.

— Я не предлагаю делать глупостей. Де Дореса можно просто спросить.

— Так он мне и ответил!

— Быть может, мне больше повезет в этом вопросе? Да и не только на одном сеньоре Артуро свет клином сошелся. В том болоте, что некоторые называют высшим светом, постоянно курсируют разнообразнейшие слухи. Ими может кто-нибудь поделиться. Раньше у меня были друзья среди господ дворян. Да и у тебя связей не убавилось. Вся беда в том, что если мы вот так просто заявимся на очередной королевский прием и начнем задавать вопросы, то это будет выглядеть подозрительно.

— Попасть на прием — это не проблема, — неохотно вымолвил Фернан и впился зубами в сочный персик. — Все дело в том, что мне это не очень нравится. Мы вряд ли сможем хоть что-то узнать.

— Не проблема? — озадаченно нахмурилась Рийна.

— Сейчас.

Фернан покинул комнату, добрался до своего кабинета и вытащил из корзины для бумаг приглашение герцога Лосского.

— Очень кстати иногда приходят письма. — Он протянул бумагу жене и бросил персиковую косточку на стол.

Как и предполагал Фернан, приглашение Рийну взбесило. Она зашипела, как ошпаренная кошка. Нет! Как ошпаренная рысь.

— Да что себе позволяет этот проклятый мерзавец?! — Ламия отшвырнула от себя письмо. — Капитан Рийна! Ты видел это, Фернан?! Капитан!!!

Ее ярость можно было понять. Дворцовый этикет сложен и многогранен, и пускай жена Фернана не очень-то поощряла подобного рода мероприятия, но правила и законы она знала. А герцог Лосский всего лишь одним словом умудрился нанести ей пускай завуалированное, но оскорбление. Да, его можно будет списать на невнимательность того, кто писал это письмо, но… Вряд ли это была случайность или досадное недоразумение. Скорее всего, Его Светлость знал, что и как писать. Маленькая шпилька. Очень болезненная для самолюбия Рийны. Ибо ее приглашали на прием, на светское мероприятие, и называли не сеньора, как того требовал этикет, а обращались по званию — капитан. То есть, грубо говоря, ламии намекнули, что ее приглашают не как женщину, а как солдата. Пощечина. Звонкая. И на нее нельзя было ответить по целому ряду дурацких причин не менее дурацкого придворного этикета.

— Стоит ли туда идти?

— Ну уж нет! Я хочу посмотреть в глаза этому гаду! Или ты думаешь, что я собираюсь пропустить подобное веселье, после того что он написал мне в этом мерзком письмишке?!

— До начала торжества еще пять часов.

— Отлично! — Рийна выдала самую мерзкую из своих улыбок. — У меня есть время подточить коготки. Если де Фонсека желают увидеть капитана ун Таш'шда, то я явлюсь к ним как капитан!

Сеньор де Суоза искренне расхохотался, представляя, что бы стало с несчастным герцогом, если бы тому не повезло в данный конкретный момент оказаться поблизости от ламии.

— Проклятье!

Вот уже час Рийна крутилась перед зеркалом, ругаясь при этом так, что даже боцман «Лунного крокодила», услышь он сейчас своего капитана, покраснел бы, как юная девица-недотрога.

— Не понимаю, что тебе не нравится? — решился подать голос Фернан.

Весь этот час сеньор де Суоза в молчании просидел в кресле и, закинув ногу на ногу, наблюдал за попытками жены подобрать себе подходящий костюм.

— Мне все не нравится! — в раздражении зарычала Рийна. Сегодня у нее был явно неудачный день, и настроение ламии оставляло желать лучшего. — Я как белая ворона среди расфуфыренных королевских козочек! Они будут в платьях, а я в военной форме!

— Раньше тебя это не смущало.

— Раньше меня не оскорбляли подобным образом!

— Ты выглядишь великолепно.

— Знаю, — смягчившись, произнесла ламия и придирчиво оглядела себя в зеркале.

Черный, отороченный золотом (утонченно, а не безвкусно) мундир морского офицера, ярко-красный платок вольных охотников, повязанный на шею, ослепительно-белая рубашка, великолепно контрастирующая с загорелой кожей ламии, рапира на перевязи и перчатки.

— Просто меня бесит подобная ситуация и нарушение всех дворцовых догматов! Уверена, что пальцем на меня показывать будут. Впрочем, к Искусителю! Мне это безразлично.

Внезапно Фернана осенила замечательная идея, и он заговорщицки ухмыльнулся.

— Ри… Что мешает тебе утереть герцогу нос и тоже нарушить дворцовый этикет?

— О чем ты? — Она недоуменно нахмурилась и откинула назад упавшую на глаза челку.

— Подумай сама. Что мешает тебе явиться на прием в платье?

— Формулировка в этом клятом приглашении!

— Проигнорируй. Пускай де Фонсека подавится.

— Но это неприлично!

— И это ты тоже можешь проигнорировать. Нам ли думать о приличиях?

Она посмотрела на него с изумлением и неожиданно усмехнулась, полностью скопировав его ухмылку. Подошла и поцеловала.

— Опр-р-ределенно, иногда мне кажется, что мой муж гений.

— Я в этом никогда и не сомневался. Поторопись, времени осталось мало, скоро придет карета.

Стемнело не далее как полчаса назад, и Летний дворец короля сиял огнями, словно скала, которую вдруг и разом решили посетить все светлячки мира. Каретам не было числа. Новые экипажи появлялись на дороге к дворцу ежеминутно. Вдоль аллеи, ведущей к парадному входу, к которому подъезжали приглашенные дворяне, выстроились кирасиры «Ураганных голов». Солдаты совсем недавно прибыли в столицу, но уже успели облачиться в парадные одежды. Начищенные кирасы и шлемы блестели, и в них отражались огни вечернего празднества.

— Красивая рамка для красивой картинки, — хмыкнула Рийна, смотря из окна кареты на ряды кирасир с палашами наголо.

— Эта рамка может и укусить, — хмуро ответил жене Фернан. — Кто-то решил продемонстрировать силу.

— Ты прав, — согласилась ламия, замечая солдат, выстроившихся у дворца в парадную колонну. — Напомни мне, кого поддерживает род капитана де Вадере?

— Он вассал де Герошто. Следовательно, коалиция Лосских. Мушкетеры не на нашей стороне.

Беспокойство Фернана усилилось. Он всегда был подозрительным, и присутствие полков (командиры которых отнюдь не роялисты) возле королевского дворца, особенно при таком стечении различных дворянских коалиций, навевало на очень уж тревожные мысли. Что мешает кое-кому отдать приказ и за одну ночь избавиться от всех своих проблем? Ничего. Было бы немного наглости и уверенности в том, что солдаты его поддержат.

— У меня такое ощущение, что мы по собственному желанию лезем в львиную пасть.

— Ничего не случится, Фер. У льва надежный намордник.

Сеньор де Суоза проследил за взглядом жены. У парадного входа выстроились высоченные воины капитана фон Гроссберга. Несмотря на то что в Королевскую гвардию набирались исключительно наемники, и только льедцы, — доверие к ним было безгранично. Когда гвардия оберегает короля, опасаться нечего. Во всяком случае, до той поры, пока на стороне коалиции Лосских не будет явного преимущества. Де Фонсека терпеливы. Они ждали сто сорок лет, могут подождать еще немного.

Карета остановилась, и Абоми, по случаю приема облаченный в красные пешханские одежды, отворил дверцу. Фернан вышел первым. Подал руку жене.

Они миновали гвардейский караул, поднялись по лестнице и оказались в широком ярко освещенном холле, ведущем в зал приемов. Фернан и Рийна шли рука об руку. За ними шествовал Абоми, которому, как и всем слугам других дворян, надлежало сопроводить своих господ до зала и только после этого вернуться к карете.

— Сегодня вечер изумрудов, — не переставая расточать ослепительные улыбки, прошептала Рийна.

— Тулина богатая провинция, — философски заметил Фернан, здороваясь с одним из дворян. — Так что ты не ошиблась в выборе туалета.

Ламия пренебрежительно фыркнула, но все же легонько пожала руку мужу, давая ему понять, что комплимент принят. Она действительно последовала совету Фернана и, отбросив в сторону парадные одежды офицера флота, остановила свой выбор на темно-зеленом, глубоко декольтированном (на зависть всем королевским фавориткам и на восхищение всей мужской половине приема) платье. На ее смуглой шее переливалось дорогое изумрудное ожерелье, в ушах — висячие изумрудные сережки, а на пальцах — несколько колец с тем же камнем. Изумруды сияли в свете тысяч свечей, но все равно безнадежно проигрывали глазам ламии. Прическу Рийна делать не стала — ее короткие волосы и непослушная челка были вызовом всему высшему обществу. Сейчас ламия играла роль светской львицы, расточая направо и налево благосклонные улыбки и кивая знакомым и не таким уж знакомым представителям разномастных дворянских династий. Похоже, Рийне нравилась эта забава, во всяком случае, чувствовала она себя как рыба в воде.

Фернан, в отличие от жены, оделся подчеркнуто скромно и неброско — черное и серое. Правда, цена этого на первый взгляд скромного костюма была выше некоторых изысканных нарядов благородных дам. Когда Фернан хотел, он умел пускать пыль в глаза. Единственное, что выделялось в костюме, — изумрудная серьга в левом ухе, но ее сеньор де Суоза не снял бы ни за какие деньги. Серебряная цепь на груди и скромное серебряное кольцо на безымянном пальце. Знак «василиска» капитан контрразведки предусмотрительно снял. На приеме будет полно военных, и не стоит раздражать их понапрасну. Из оружия — лишь верная дага в заспинных ножнах.

Шпаги и рапиры запрещалось приносить туда, где находился король. Фернан находил решение капитана Гроссберга вполне разумным, впрочем, как и ответ тем дворянам, которые как-то вздумали возмутиться подобному распоряжению. «Зачем вам шпаги, сеньоры? Вы хотели драться в присутствии короля?» Дворяне со всем пылом и поспешностью стали убеждать сурового льедца, что нет, конечно же нет — и этот вопрос был навечно снят с обсуждения. Так что шпагу пришлось оставить в карете и довольствоваться дагой. Рийна, несмотря на платье, тоже не собиралась оставаться на подобных приемах без оружия. Она умудрилась спрятать в своих многочисленных юбках длинный четырехгранный стилет. Фернан, когда услышал об этом, лишь понимающе ухмыльнулся, за что сразу же получил в бок локтем. Сеньор де Суоза слишком хорошо знал жену и считал, что ламия вряд ли довольствуется всего лишь одним стилетом. В таких пышных юбках можно было спрятать чуть ли не весь арсенал «Лунного крокодила».

Они вошли в огромный, казалось бесконечный, ярко освещенный зал. Тысячи свечей, тысячи зеркал, превращающих это помещение в дикую и сказочную фантасмагорию; тысячи слуг с напитками в белых (цвет короля) и красных (цвет де Фонсека) ливреях; сотни высокородных дворян, съехавшихся на прием.

Обилие и роскошь одежд, сияние драгоценностей и имена родовитых династий поражали. Кажется, этот прием задумывался Лосским уже давно, иначе как объяснить приезд представителей северных семейств в столь краткие (если считать со времени получения письма «василиском») сроки?

Фернан с Рийной вошли в зал сразу же после семейной четы южных баронов. Герольд громко объявил полные имена Фернана и Рийны. Слава Спасителю, слуга оказался достаточно умен для того, чтобы, несмотря на список, который был у него в руке, назвать ламию сеньорой, что в данный момент соответствовало ее облачению, а не капитаном. Ошибись этот парень — и Рийна точно бы устроила ему головомойку.

Знакомых в зале было много, всем приходилось кивать, приветствуя, но в разговоры вступать было рано. Вначале следовало отдать долг почтения королю и хозяину приема, а поэтому путь сеньора и сеньоры де Суоза лежал к трону, что находился в дальнем от входа конце зала.

В толпе дворян Фернан заметил Мигеля, весело беседующего с какой-то очаровательной незнакомкой. Проходя мимо, сеньор де Суоза подмигнул приятелю. Тот подмигнул в ответ, учтиво поклонился Рийне. Та ответила сеньору де Турсеко ледяной улыбкой.

— Твой дружок умудрился стать капитаном? — спросила ламия, когда они прошли мимо Мигеля. — Вижу, ему тоже была выгодна отставка де Каэро. Продвижения по служебной лестнице в последнее время стали столь сложны…

— Не начинай, Ри, — поморщился Фернан. — Он тут ни при чем. Мигель говорил мне, что патент на повышение подписан. И это было еще до отставки полковника.

— Это он тебе так сказал…

— Никак не могу понять, почему вы так друг друга невзлюбили?

— Он мне с первого взгляда не понравился. Гнилая душа. И он знает, что я это знаю.

— Я тебе тоже с первого взгляда не понравился.

— Глупости, дорогой. Я, как только тебя увидела, так и подумала: вот мужчина, который загонит меня в гроб.

Только рамки приличия не позволили Фернану громко расхохотаться.

Граф де Брагаре, стоявший в окружении нескольких полковников и держащий в руках целых два бокала с игристым вином, заметил Фернана. Удивленно приподнял бровь, как видно не поверив собственным глазам. Де Суоза обычно игнорировали подобные приемы.

Фернан и Рийна остановились, ожидая, когда идущая впереди них пара поприветствует короля.

Карлос III, или Карлос Охотник, как называли его в народе, сидел на Львином троне и несколько скучающе, но пока все еще благосклонно приветствовал каждого вновь прибывшего. За троном стояла четверка гвардейцев капитана Гроссберга. На полу, у королевских ног, сидел сеньор Сезар Сильва де Кошта маркиз де Армунг и, не обращая ни на кого внимания, занимался тем, что лопал булки с изюмом, которые в количестве шести штук были насажены на его шпагу, словно мясо кабана на вертел. Королевскому шуту разрешалось то, что не позволялось никому другому, — сидеть в ногах короля и носить шпагу в присутствии Его Величества (а также молоть языком всякую чушь, давать королю советы, обращаться к любому дворянину на «ты» и строить из себя дурака).

Шут был высок, худощав, но отнюдь не дохл. Волосы у него были редкие, какого-то непонятного грязно-серого цвета. Усы и борода неухоженные и… словно приклеенные. Серые, вечно задумчивые глаза скучающе обозревали зал. Шут искал себе жертву на нынешний вечер. Сезар Сильва был последним из бедного рода де Кошта. Всех его родичей забрала кровавая плата. Маркиза не тронули лишь потому, что он был несколько не в себе. Впрочем, не в себе он бывал частенько, а потому должность королевского дурака занял без всяких трудов, обогнав всех своих конкурентов на три лошадиных корпуса. Для большинства знающих его людей он был дураком, шутом, фигляром, а порой и опасным ненормальным, от которого в тот или иной момент просто непонятно, чего ожидать. Для меньшинства — тех, кто действительно хорошо его знал, — маркиз де Армунг оставался дворянином, пускай и с несколько странным понятием чести и долга. Да, он был резок, насмешлив, порой груб, но в то же время мозги королевского дурака выдавали столь гениальные и своевременные решения, что многие начинали задумываться: такой ли этот парень дурак, каким хочет себя показать? И не прикидывается ли он для того, чтобы тепленькое и необременительное местечко шута и впредь оставалось за ним, ибо находиться под крылом короля — это самое лучшее для того, чтобы кровники забыли о тебе. Впрочем, мысли некоторых по поводу ума де Армунга тут же улетучивались, когда этим некоторым приходилось слышать, как маркиз воет ночами, запершись у себя в комнате. Фернан с де Армунгом практически не общался. Безумный маркиз не входил в число друзей «василиска». Как-то раз на одном из тех немногих приемов, куда не повезло попасть Фернану, шут попытался довести сеньора де Суоза до белого каления, но получил язвительный и насмешливый отпор. Состязание в остроумии и острословии продолжалось минут пятнадцать, и победитель так и не был выявлен. Каждый покинул поле боя вполне довольный собой и с некоторой толикой уважения к противнику. Шут с тех пор с Фернаном не общался, предпочитая более легкие жертвы, но при встречах корчил глубокомысленное лицо и с умным видом кивал.

Король пошевелился на троне, давая вновь прибывшим понять, что он полон царственного внимания. Как и в де Фонсека, в Карлосе III чувствовалась порода. Король и герцог даже были похожи, если только отбросить в сторону тот факт, что Его Величеству было тридцать с небольшим, а Великому герцогу давно перевалило за шестьдесят. Де Фонсека и де Фонзека. Герцоги и короли. Различий между этими двумя могущественнейшими родами Таргеры было всего ничего — одна буква в названии рода, разные цвета на одинаковых во всем остальном гербах и разные судьбы династий — одни потеряли корону из-за слабости и мечтали ее вернуть, другие подобрали то, что уронили их родственники, и не хотели так просто возвращать Львиный обруч в руки де Фонсека.

Все дело в том, что сто сорок лет назад, после череды кровавых и опустошительных войн с Иренией власть королевского рода де Фонсека, которые правили Таргерой больше четырехсот лет и вели свою историю от Эрландера Завоевателя, пошатнулась. А тут еще и чума — посланник Искусителя, не щадившая ни правых, ни виноватых, ни бедных, ни богатых. Король умер. Все его сыновья, кроме шестимесячного кронпринца герцога Лоссии и Эльтаны, — тоже. Младенца спасло лишь то, что он в это время находился далеко от дворца, под опекой дядюшки де Фонзека. Под эту опеку ребенок попал в связи с маленькой политической рокировкой в болоте высших родов… впрочем, это уже другая история.

Итак, король умер. А младенцы, как известно, не могут управлять королевствами. Поэтому к власти пришли де Фонзека. Тот самый добрый дядюшка — герцог Нисси, что держал у себя юного кронпринца, решил стать регентом, пока малыш не подрастет. Сказано — сделано. Вот только регентство и власть так просто отдают только дураки. Герцог Нисси дураком не был. Прошли годы, де Фонзека собрал вокруг себя сильную политическую коалицию. И стал королем. А юный кронпринц… Юный кронпринц остался герцогом. Хотя, на взгляд Фернана, новый король поступил глупо и совершенно не в стиле своего времени. Подобных опасных соперников надо убивать, иначе лет через сто они или их куда более тщеславные потомки начнут показывать зубы. Лосские стремились к своему трону как пчелы, что хотят попасть в свой улей.

Нынешний король, к сожалению, мало чем напоминал своего знаменитого и хваткого предка, больше интересуясь не политикой, а женщинами (прозвище Охотник он получил отнюдь не потому, что любил охотиться на дичь в своих лесах). Можно было сказать, что он — хороший король. Но только до той поры, пока рядом находятся знающие советники, подсказывающие Его Величеству правильные ходы в той или иной ситуации. А еще Его Величество был слишком наивен, добр и беспечен, а потому и слышать не желал, что его любимый старший «братец» герцог Лосский отнюдь не прочь занять жесткий Львиный трон.

Герцог Лосский — высокий и крепкий, словно ему и не перевалило на шестой десяток, — стоял рядом с троном, приветствуя гостей. На его шее висела цепь вице-короля. И опять же вся нелюбовь Фернана к этому человеку объяснялась только одной причиной — он и герцог находились по разные стороны поля боя, в разных политических лагерях. Блестящий военный. Маршал пехоты. Де Фонсека. Сеньор де Суоза признавал, что этот вечный враг короля, который «всегда друг» (не подкопаешься и не докажешь обратное!), политически силен, быстр, умен, и, будь он на троне, быть может, Таргере было бы лучше. Но есть такие слова, как «присяга», «род» и «честь». Фернан присягал единожды и поддерживал де Фонзека, а не де Фонсека…

— Сеньор Фернан Руис де Суоза маркиз де Нарриа и сеньора Рийна шан Марьердес ун Таш'шда из клана Дочедез, маркиза де Нарриа! — громко объявил церемониймейстер, и Фернан с Рийной, сделав положенные четыре шага, остановились перед королем.

Сеньор де Суоза поклонился, а Рийна присела и застыла в глубоком реверансе. Король благосклонно кивнул Фернану, впрочем, это ничего не значило, ответил кивком на реверанс Рийны. Задержал взгляд на глубоком декольте ламии. Восхищенно прищурился. Любитель женских прелестей в полной мере оценил достоинства Рийны. К сожалению Его Величества, ему тут же пришлось отвести взгляд и состроить неимоверно-скучающее выражение лица, ибо его нынешняя фаворитка смотрела разъяренной кошкой.

— Рад приветствовать вас у себя во дворце, сеньор. Сеньора, вы очаровательны.

— Благодарю, Ваше Величество.

Поклон герцогу Лосскому. Тот ответил вежливо-безупречно, безразлично скользнул взглядом по ламии, никак не отреагировав на то, что она явилась на прием несколько в ином облике, чем это ожидалось. Тот же безразличный взгляд, разве что более долгий, остановился на Фернане и тут же переметнулся на следующего дворянина, имя которого уже объявил герольд.

С официальной частью было покончено. Фернан подхватил с подноса проходящего мимо слуги два продолговатых бокала с игристым вином. Один из них протянул жене.

— Его Величество верен себе и опять смотрит туда, куда не следует, — нехорошо усмехнулась Рийна. — На его месте я бы наблюдала не за дворцовыми красавицами, а за собственными родственничками.

— Кто бы ему об этом еще намекнул…

Они говорили тихо, но их все же услышали.

— Я намекаю ему об этом с утра до вечера, но к дуракам не прислушиваются.

— Вы себе льстите, маркиз, — сдержанно ответил шуту Фернан, досадуя, что де Армунгу удалось услышать их разговор.

— Ну что вы, дружок! Как можно! В последнее время я — пустое место. — За дурашливостью скрывалась горечь.

— А де Оливейра? — выстрелил наугад сеньор де Суоза.

— На этой неделе у фельдмаршала с головой хуже, чем у меня. Даже придворный лекарь, потчующий фрейлин слабительным, светлая голова между прочим, теряется в догадках и ничего не понимает. Боюсь, что из-за безумств нашего вояки я скоро лишусь своей работы.

— Все так плохо?

— Не представляете себе, как плохо. Многие не могут понять, что происходит, а мой добрый король, как всегда, ничего не замечает.

— Вы сегодня откровенны, сеньор де Армунг.

— Наверное, это оттого, что у вас такая красивая жена. Сеньора, я вами очарован. — Он галантно поцеловал руку ламии.

— Ваши шутки меня совершенно не трогают, маркиз, — сухо сказала де Армунгу Рийна.

— Наверное, это оттого, что они так же дурны, как и я. Впрочем, позвольте, я избавлю вас от своего назойливого присутствия. Я только что увидел сеньора де Каэло. Он мой кровник, знаете ли. Не могу устоять, чтобы не подергать его за усы. Эй! Дружок де Каэло!

Вопя на весь зал и закинув обнаженную шпагу с насаженными на нее булками на плечо, маркиз де Армунг стал пробиваться через разряженную толпу.

— Что он хотел тебе сказать? — Рийна провожала долговязую фигуру шута задумчивым взглядом.

— Возможно, что ничего… Возможно, что многое. Следует найти маршала.

— Думаю, нам стоит разделиться.

— Не сейчас, — он обнял ее за талию, — вечер только начался.

Она многозначительно хмыкнула и позволила увести себя туда, где играла музыка.

— Фернан, мой мальчик! Рийна!

Вдовствующая графиня де Коста, мать Мигеля, выскользнула из кружка беседующих дам и с улыбкой направилась к супругам. Фернан не видел ее больше четырех лет и теперь с грустью осознал, что слова Мигеля не такая уж и правда. Графиня, которая раньше имела железную руку и держала всех своих домочадцев в ежовых рукавицах, очень постарела. Ей еще не было пятидесяти, а создавалось впечатление, что графиню грызла какая-то болезнь.

— Сеньора, счастлив вас видеть.

Она обняла его, поцеловала в щеку. Ее карие глаза сияли, а улыбка на тонких губах была радостной и искренней.

— Мой мальчик, как ты похорошел! — Она ошеломленно покачала головой. — Рийна, ты все так же неотразима.

— Благодарю вас, графиня. — Против сеньоры де Турсеко ламия ничего не имела и, в отличие от Мигеля, которого на дух не переносила, считала графиню обаятельной женщиной.

— Вы прекрасная пара. — Она подхватила их под руки и, защебетав обычную и ничего не значащую чушь, состоящую из вороха комплиментов, свежих сплетен разговора о погоде и грядущей войне, повела их в уголок зала. К зеркалам.

Фернан вежливо слушал, не желая обижать женщину, которая когда-то решилась пустить его на порог дома рода де Турсеко и уберегла своего дальнего родственника от нападок де Доресов и де Муора. Рийна иногда вставляла слово, стараясь повести разговор в нужном ей направлении. Сеньору де Суоза оставалось лишь вежливо кивать, пристраиваясь к маленьким шагам графини, и поддерживать разговор. Навязчивость матери Мигеля не была ему в тягость, он был ей слишком благодарен за все, что она для него сделала.

— Ты знаешь, что мой мальчик теперь капитан? — с гордостью спросила сеньора де Турсеко.

Фернану пришлось отвечать. По дороге к зеркалам он увидел епископа де Лерро, который в одиночестве стоял у распахнутого настежь окна. Церковная власть не гнушалась официальных приемов. Глава Ордена крови Бриана смотрел на звездное небо и не замечал Фернана. Оно и к лучшему.

Графиня привела их в уголок, где людей было не так уж и много, и разом превратилась из очаровательной собеседницы в ту холодную и жесткую сталь, которую Фернан помнил по временам своей юности.

— Что ты здесь делаешь, дурак?! — прошипела сеньора де Турсеко, сверля его глазами, впрочем, тут же обратилась к Рийне:

— Не обращай внимания, дорогуша. Ему просто надо выбить дурь из головы!

— Весьма мудрое решение, сеньора.

Вот и вся поддержка. Фернан посмотрел на жену укоризненно, а графине, которая как раз была с него ростом и теперь пыталась сжечь капитана контрразведки бешеным взглядом, осторожно ответил:

— Не понимаю, сеньора.

— Ты никогда не был дураком! — выплюнула мать Мигеля. — Не притворяйся! Зачем тебе надо было лезть в капкан? Мало того что ввязался в опасное дело… и не смотри на меня так! О том, что ты занялся расследованием смерти де Туриссано по приказу этого идиота де Брагаре, не знает только ленивый! О том, что ты, как пятнадцатилетний мальчишка, лезешь со своей дурацкой шпагой в каждую дуэль, знают все! И пользуются этим! Какая сволочь изуродовала твое лицо, хотела бы я знать?! — Графиня не стеснялась в выражениях. — Молчите, когда я с вами говорю, маркиз! Мало всего вышеперечисленного! Так теперь половина двора говорит о твоей глупой схватке с де Муора. А еще они говорят о де Доресах. О мертвых де Доресах! Что ты можешь мне об этом сказать?!

— Ничего. Я в этих убийствах не замешан.

Графиня тихонько выругалась, да так, что любой сапожник, услышь он подобные обороты, умер бы от зависти.

— Послушайте меня, юный глупец! Если вы ищете неприятностей на свою белую голову, то они у вас будут. Не буди Искусителя, пока он спит, Фернан! Тебя подозревают. Да, они ничего не смогут доказать, но на ссору вызовут запросто!

— Пусть попробуют.

— Не зарывайся! — Она в раздражении топнула ножкой и наставила на него палец. — Артуро де Дорес и его последний сын где-то здесь. Думаю, они уже знают о твоем присутствии. Если Артуро не будет приглядывать за своим великовозрастным отпрыском, так просто ты отсюда не уйдешь. Де Фонсека пригласил тебя не вино хлебать. Я не думала, что у тебя хватит глупости войти в клетку с голодными львами!

— Поздно уходить, сеньора. — Ламия наконец-то решила вступиться за мужа и прервать поток гневного красноречия. — Это будет расценено как бегство.

— Да, — графиня де Коста сразу как-то сникла, — поздно. Я хотела предупредить. Береги себя, мой мальчик. Не попадайся им. Если что, Мигель будет рядом. Пойду найду его.

— Спасибо, сеньора.

— Глупости! Де Коста не бросают своих воспитанников на съедение акулам! К тому же родственников! — И добавила дегтю: — Даже если у них отсутствуют мозги! Рийна, рада была тебя увидеть. Береги его.

— Она, как всегда, очаровательна, — без всякой иронии в голосе произнесла Рийна, провожая старую графиню взглядом.

Фернан вежливо промолчал. Лишь улыбнулся. Криво. Для Рийны сеньора де Турсеко всегда была очаровательной, пускай порой и острой на язык женщиной. Она не видела графиню де Коста в тот зимний день, когда та смело вышла из своего дома к приехавшим за головой Фернана де Муора. Одна маленькая женщина со сталью в карих глазах против двадцати вооруженных мужчин. У него до сих пор в ушах звучал ответ на предложение выдать им белобрысого ублюдка. Восемь коротких слов. «Убирайтесь! Иначе мои люди выпотрошат вас, как рыб!» Графиня де Коста не боялась никого и ничего и, когда надо, была готова костьми лечь за честь своего рода. В тот ясный зимний день двадцать мужчин спасовали перед одной маленькой, гордой женщиной. Они убрались, бормоча под нос проклятия, а сеньора де Турсеко как ни в чем не бывало вошла в дом, закрыла за собой дверь и только после этого, прислонившись к стене, разрыдалась. Наверное, в тот момент она думала о том же, о чем и Фернан, подслушивающий ее разговор с кровниками с лестницы, ведущей на второй этаж. Что было бы, если бы враги узнали, что, кроме кухарки, конюха и двух служанок, в доме больше нет ни одного человека, ибо все люди графини два дня назад спешно выехали в Таже за телом погибшего графа. Нет, сеньоре и ее домочадцам вряд ли бы причинили вред. Де Турсеко были верными сторонниками Лосских, к тому же никто не хочет иметь у себя в кровниках такой древний род. Но вот юному маркизу пришлось бы худо.

Она, в ту пору тридцатилетняя красавица и уже вдова, увидела, что Фернан смотрит на нее. Графиня ничего не сказала. Лишь вытерла слезы и, накинув на плечи шубу, вышла на улицу. Это был первый и единственный раз, когда сеньор Де Суоза — тогда еще испуганный двенадцатилетний мальчишка — застал Графиню Сталь, как Сильвию де Турсеко называли враги, плачущей. Ни до, ни после этого случая он больше никогда не видел ее слез. Даже когда графиня хоронила своего мужа.

Между тем в зале приемов грянула музыка, и приглашенные ожили, зашевелились, засуетились. Начинались танцы.

— Вы позволите пригласить вашу даму?

Епископ де Лерро был сама любезность, а вот Фернан, услышав подобную просьбу от «бордового», оказался порядком ошеломлен. Положение спасла Рийна:

— Танцевать первый танец с епископом Эскарины — честь. Ты позволишь, дорогой?

— Конечно.

Де Лерро увел Рийну в многоцветный и сверкающий изумрудами хоровод. Фернан молча наблюдал, как жена и клирик легко и красиво кружат в общем скопище мотыльков. Он ощущал… нет, не ревность. Скорее удивление и… тревогу. Несмотря на всю свою любезность, де Лерро выглядел очень встревоженным. Что же, будем надеяться, что Рийна сможет разговорить Его Преосвященство. Хотя вряд ли. «Василиск» слишком хорошо знал епископа. Тот будет подчеркнуто вежлив, но не скажет лишнего даже столь искусному собеседнику, как капитан «Лунного крокодила».

Он прошелся по залу, подхватил с подноса какого-то лакея очередной бокал с вином и тут заметил сеньора де Оливейра. Фельдмаршал — невысокий, кряжистый, краснолицый и совершенно седой человек с огромными моржовыми усами, тихо беседовал с тремя полковниками и маршалом флота. Фернан постоял, наблюдая за фельдмаршалом, но никаких странностей в его поведении не заметил.

Играла музыка, пары кружились в немыслимом хороводе утонченности и сказки, а он все еще стоял и пытался поймать то самое, о чем совсем недавно говорил шут. И конечно же ничего не видел. Наконец де Оливейра закончил разговор, военные удалились, а фельдмаршал направился к выходу из зала приемов. Шаркающая походка, взгляд из-под густых, насупленных бровей. На секунду сеньор де Суоза и герцог Нельпи встретились взглядами. Вдоль спины «василиска» пробежали мурашки. Он ничего не понял. Но было во взгляде герцога… Наряду с вечной суровостью старого вояки в черных глазах плескалась… боль, обреченность и мольба о помощи. Фернан, слишком ошеломленный, чтобы хоть что-то понимать, потряс головой.

— А шут-то был прав. С герцогом что-то не то, — пробормотал он и только тут заметил Его Святейшество Жозе Наярру.

«Серый» епископ стоял за колонной, прислонившись к ней спиной. В пухлых руках «гарпии» был зажат пустой бокал из-под вина. На круглом, добродушном лице влажно поблескивали капельки пота. Фернан поклонился. Жозе Наярра ответил не сразу. Казалось, он был погружен в себя. Но тут его взгляд прояснился — и «серый» ответил на приветствие сеньора де Суоза вежливой и несколько кривоватой улыбкой. Затем отошел от колонны и, не слишком уверенно держась на ногах, пошел прочь.

«Василиск» покачал головой. Кажется, Его Святейшество нализался дармового вина сверх всякой меры. Если упадет, то скандала не оберешься, и тогда уж точно Хосе Пабло найдет способ на пушечный выстрел не подпустить «серого» к кардинальскому посоху. Слава Спасителю, монах не настолько пьян, чтобы призывать силу. Искуситель знает, что можно ожидать от пьяного «гарпии». Взбредет что-нибудь в голову, превратит половину гостей в кровавую кашицу, и его никто не остановит. Разве что де Лерро…

Фернан вышел на открытую террасу, оперся на перила и стал смотреть вниз, на ярко освещенный сад и пруд прямо под балконом. По саду прогуливались гвардейцы капитана Гроссберга.

— Какие люди!

— Этот голос я узнаю где угодно! — хохотнул Фернан не оборачиваясь и поставил бокал на перила. — Вас всегда можно встретить на подобных мероприятиях, сеньор.

— Зато ты здесь редкий гость. Впрочем, за последние полтора года это мой первый выход в свет.

— Не стоило сердить кардинала.

Фернан наконец обернулся и пожал руку человеку, которому однажды спас жизнь. Паоло Жозе де Вредо герцог де Вольга. Высокий, сильный и смазливый, как невинная монашка.

Герцог де Вольга происходил из одного из древнейших родов Таргеры, способного поспорить знатностью с такими семьями, как де Фонсека, де Фонзека и де Туриссано. Впрочем, первым двум фамилиям он приходился дальним родственником. Герцоги де Вольга всегда были хранителями южных рубежей королевства. В отличие от целой череды своих предков, Паоло Жозе не выбрал карьеру военного и не стал лезть в политику. Что вполне позволительно человеку, который богат почти так же, как новый вице-король Тулины. В свои неполные двадцать восемь сеньор де Вредо оставался известным модником, балагуром и бездельником. Он сорил деньгами, закатывал грандиозные пирушки и плевать хотел на всех, кто не принадлежал к числу его знакомых. Также водился за Паоло Жозе один грешок… Будь здесь Спаситель, он точно бы наказал Его Светлость в назидание остальным. Дело в том, что этот молодой и успешный повеса предпочитал в постельных утехах отнюдь не женщин. Герцог де Вольга интересовался мужчинами. Об этом знали все, включая короля и конечно же Церковь. Последняя подобные… слабости оч-чень не одобряла. Но в деле Паоло Жозе власть светская и власть духовная предпочитали закрывать глаза на маленькие странности столь влиятельного и богатого человека. Словно ничего и не было. Даже слухи были столь незначительны, что и не поймешь, о ком идет речь. Впрочем, на отношение окружающих Паоло Жозе плевать хотел. С его деньгами и его фамилией он мог позволить себе не прислушиваться к мнению других. Фернан, как и все, знал о грешке своего приятеля, но предпочитал не обращать на это внимания. Ему до личных предпочтений герцога не было никакого дела.

— Кардинала никто не сердил. Он сам полез ко мне с нравоучениями… Как находишь прием?

— Как и всегда — сущая скукота. Правда, обещали, что кормить будут.

Паоло Жозе хохотнул, снял с рук дорогие перчатки.

— Ты зря сюда пришел… — начал он, но Фернан его тут же перебил:

— Ты сегодня уже второй, кто мне это говорит.

— И кто же меня опередил?

— Графиня де Коста.

— Я всегда ее уважал. Впрочем, это не умаляет моего желания тебе помочь. Слушай, а правда, что ты раскромсал малыша де Муора его же палашом?

— Отчасти. Палаш был Мигеля.

— А де Доресы?

— За кого ты меня принимаешь?! — возмутился Фернан.

— За умного человека, который никогда не упускает своего шанса и умеет заметать следы.

Де Вольга принадлежал к числу сторонников короля и люто ненавидел герцога Лосского, но Фернан ничего не сказал. Лишь усмехнулся уголками губ. Слова всегда слишком опасны.

— Браво! — Паоло Жозе сделал ладонями жест, который должен был соответствовать бурным аплодисментам. — Меня, если честно, всегда раздражали эти кабаны-переростки. Одинаковы на рожи, надо сказать, что препоганейшие, да к тому же грубы, как сотня трубочистов. Туда им и дорога!

— Вот вы где! — Рийна с загадочной улыбкой вышла на балкон. — Герцог, как я рада вас видеть!

— Взаимно, капитан! — Паоло Жозе поцеловал ее в щеку. — Ты выглядишь бесподобно.

— Стараюсь.

Рийна и герцог де Вольга были добрыми знакомыми еще до того, как «василиск» увидел ламию на борту «Лунного крокодила».

— Ну как там де Лерро? — спросил Фернан, прерывая поток комплиментов Его Светлости, адресованных Рийне. — Удалось из него что-нибудь вытянуть?

Ламия с досадой наморщила нос:

— Ты ведь знаешь, какой он. Говорил всякие вежливые глупости и вилял, как иренийский баркас, удирающий от пиратов. Ничего узнать не удалось.

— Терпеть не могу де Лерро, — фыркнул Паоло Жозе. — Он на меня так смотрит, словно ждет, что я провалюсь прямо в гости к Искусителю. Но стоит отдать ему должное, Его Преосвященство умен и тщеславен. Если «серый» не подсуетится, кардинальский посох перейдет в лапы Мигеля Алессандро.

— Ри, он что-нибудь у тебя спрашивал?

— Нет. Ничего такого. Мы просто танцевали.

— Просто танцевали… С чего он вообще полез танцевать? — хмуро бросил Фернан. — Знаешь поговорку, клирики танцуют только на могилах еретиков?

— Знаю. Но мне это не грозит. Я истинная дочь Церкви. Кстати, тебя искал Мигель.

— Да. Надо с ним поговорить. Паоло, составишь Рийне компанию?

— С удовольствием. У нас есть о чем посплетничать. Смотри не лезь в неприятности.

Мигеля Фернан не нашел. Он прошелся по залу, здоровался со знакомыми и высматривал знакомую фигуру в капитанском мундире тяжелой кавалерии. Тщетно. Зато он увидел старшего де Дореса с сыном. Эти тоже заметили Фернана и уже не спускали с «василиска» глаз. Выражение их лиц не сулило сеньору де Суоза ничего хорошего. Сын дернулся, намереваясь подойти, но отец вовремя взял его за локоть и сурово покачал головой. Затевать ссору на глазах у короля было глупо. Обвинять Фернана в убийстве — еще глупее. Никаких доказательств не было. Лишь домыслы. Де Доресам оставалось скрежетать зубами.

Маркиз встретил одного из сослуживцев. Вместе они прошли через весь зал приемов, затем по узкому коридору и вышли в сад. Сеньор де Суоза задрал голову и увидел, что Рийна и герцог де Вольга все еще находятся на балконе. Фернана они не замечали. Были слишком заняты разговором. С Паоло Жозе ламия могла говорить часами.

Фернан распрощался со своим собеседником и пошел по тропинке, мимо гвардейцев, вдоль берега пруда, в котором отражался месяц и были видны темные тени — спины карпов. Свернул в широкую аллею. Его внимание привлек разговор, доносящийся из-за деревьев. Говорили явно на повышенных тонах. Фернан проклял свое любопытство и, стараясь идти тихо, направился в сторону говорившего. Остановился в полумраке, за стволом одного из деревьев.

На маленькой, освещенной поляне стояли пятеро. Фернан узнал де Армунга и сеньора де Каэло. Трое других ему были неизвестны, но, судя по одежде, слуги.

— …А теперь послушайте меня, сеньор Дурак! — В голосе де Каэло был целый океан ярости. — Я не привык, чтобы меня оскорбляли у всех на глазах! Если ваш язык и впредь будет так же неугомонен, то, клянусь могилой Спасителя, я его вам укорочу!

— Чтобы укоротить мой язык, сеньор Зануда, вам следует отрастить руки подлиннее и найти хотя бы каплю мозгов в своей пустой черепушке, — язвительно и очень спокойно отвечал шут.

— Тысяча демонов Искусителя! — взревел де Каэло. — Ну же, негодяй! Я тебя проучу!

— Вот как? И каким же вы образом это сделаете, хотел бы я знать? Вызовете меня на дуэль?!

— Дуэль с идиотом?! Ты льстишь себе, глупец! Такой, как ты, недостоин носить шпагу! Я тебя просто выпорю!

— Вы забываетесь, дорогой кровник! — Голос маркиза де Армунга стал холоднее льда. — Я хоть и шут, но дворянин. И такой мрази, как вы, не позволено поднимать руку на высокородного!

— А вот это мы посмотрим! Взять его!

Слуги ринулись вперед, маркиз схватился за шпагу, но трое ребят отличались и силой и проворством. Они враз скрутили де Армунга, и, прежде чем Фернан смог поверить в то, что все, что он видит, происходит на самом деле, маркиза начали пороть. Двое здоровяков держали, третий наносил хлесткие и сильные удары тяжелым ремнем. Сеньор де Каэло наблюдал. Фернан тоже.

Он не собирался помогать де Армунгу. Выйти и спасти его — значит оказать медвежью услугу. Унизить еще сильнее. Задеть гордость. Да и сцепиться с де Каэло — хорошего мало. Сейчас на поляне находилось пятеро, и шестой явно был лишним, а поэтому Фернан остался там, где стоял все это время, — в тени деревьев.

Шут вытерпел экзекуцию молча. Наконец, когда, кажется, даже здоровяк, махающий ремнем, запыхался, де Каэло отдал приказ слугам прекратить. Те бросили де Армунга на землю.

— Надеюсь, эта порка послужит тебе уроком, шут! — язвительно произнес де Каэло. — Запомни ее!

Он и его люди покинули поляну, прошли мимо прятавшегося за деревьями Фернана и скрылись за поворотом. Де Армунг полежал еще какое-то время, затем, опираясь на шпагу, встал.

— Я запомню твой урок, дорогой дружок, — прошипел маркиз. — Хорошенько запомню. И клянусь Искусителем, за эту порку ты отплатишь мне жизнью!

Шипя от боли, королевский дурак проковылял мимо Фернана. Сеньор де Суоза выждал еще несколько минут и пошел в том же направлении, что и участники недавней истории, — обратно в зал приемов.

— Где ты был? — Рийна была испугана и встревожена.

— Искал Мигеля.

— В саду?! Он все время находился в зале.

— Я его не увидел. Тебе удалось хоть что-то узнать?

— Нет. — Она с сожалением покачала головой и обвила его руку своей. — Сегодняшний вечер прошел зря. Давай уйдем.

— Я и сам хотел тебе это предложить, — усмехнулся он. — Чем займемся?

— Ночь длинна. Придумаем что-нибудь. Нам следует прощаться с Лосским?

— Думаю, сеньор де Фонсека проживет и без нашего «до свидания».

Они покинули зал, где гремела музыка, раздавался гомон разговоров и заливистый женский смех. Оказались в коридоре, по которому шли сюда, миновали пост гвардейцев и уже подошли к массивным мраморным колоннам, которые как раз располагались на середине пути к выходу, когда их окликнули:

— Сеньор де Суоза?!

Они обернулись. Рийна, сразу понявшая, что должно произойти, выругалась:

— Все же этот выродок не утерпел!

Фернан был более сдержан, лишь на мгновение сжал руку жены, успокаивая. К ним приближался совсем еще молодой офицер. В самом конце коридора, у входа в зал, маячил младший де Дорес.

— Сеньор де Суоза, если не ошибаюсь?

— Совершенно верно. — С секундантами Фернан всегда старался быть вежливым.

Дело было не так уж и плохо. Его вызывали всего лишь на дуэль, а не на поединок кровью, иначе бы де Дорес пришел сам, как того и требовали правила.

— Лейтенант Двадцать шестого кавалерийского полка Сесар де Муньос, — представился секундант. — Сеньора, прошу простить меня, что порчу ваш вечер, но могу я переговорить с маркизом наедине? Дело не терпит отлагательства.

Ее глаза метали молнии. Ей хотелось послать этикет в бездну, спустить с поводка крепко связанные эмоции ламий. Впиться ногтями в лицо этого человека. Но… Рийна была умной девочкой и отошла в сторону. Как этого требовал проклятый человеческий этикет. Нервно теребя пальцами юбку, она стала изучать лепку на одной из стоявших в коридоре ваз.

— Я внимательно вас слушаю, сеньор.

— Меня попросили согласовать вопрос чести.

— Да? И чья же честь задета?

— Сеньора Менчо де Дореса, сеньора де Каэло и сеньора де Бельвердеса.

— Всех троих? — Фернан удивленно приподнял бровь. Проклятье! Артуро де Дорес все же умудрился проспать инициативу своего сынка. Не удержал от глупостей.

— Совершенно верно.

— И чем же я мог затронуть честь этих достойнейших дворян?

Вежливость, вежливость и еще раз вежливость!

— Вы вызывающе смотрели и тем самым оскорбили их до глубины души.

— Хм-м… — Если учесть, что о сеньоре де Бельвердесе до сегодняшнего дня Фернан вообще ничего не слышал… Лейтенант истолковал эту задумчивость по-своему:

— Извинения не принимаются.

— Я и не собираюсь их приносить, лейтенант. — В голове у Фернана забрезжил план. Да, он мог бы послать их вызов к Искусителю, благо причина была никакая, но нет! Он сам стремился к драке. — Где и когда?

— Скажем, завтра, с утра.

— Сожалею, но завтра у меня назначена важная встреча. К тому же грешно решать вопросы в святые праздники. Будут ли высокочтимые сеньоры так любезны, что перенесут время нашего разговора на послезавтра?

— Конечно, сеньор, — после некоторого раздумья ответил лейтенант де Муньос. — Думаю, господа подождут один день. В семь утра, у аббатства Святой Жостины. Какое оружие вы предпочитаете?

— Шпаги или рапиры.

— Превосходно. Дополнительное оружие?

— Разрешается. На усмотрение господ.

— Чудесно.

— Как будет рассматриваться вопрос крови?

— Никак. Речь идет о чести, все трое моих друзей отказываются от права крови от имени своих родов. Если кто-то из них умрет, семья не будет требовать кровавой платы.

— Могу пообещать вам то же самое. Правила?

— Бой будет идти до смерти или пока кто-то не попросит пощады. Давать ее или не давать — на усмотрение победителя.

— Кто из троих господ решится отстаивать честь?

— Все трое.

— Хм… — А вот это уже нехорошо. Сражаться сразу с троими в планы Фернана не входило.

— Мои друзья — люди чести. Они понимают, что трое на одного — это низко и некрасиво, поэтому предлагают вам на выбор два варианта: или вы будете сражаться с каждым по отдельности, или с вами придут двое ваших друзей.

Конечно, они понимают, что трое на одного — плохо! Еще бы им не понимать, если буквально через час после дуэли о ней будет известно всему двору, и никто не похвалит благородных господ за нападение всем скопом на одного человека. Честь всех троих будет в плачевном состоянии. Вовек не отмоются.

— Думаю, мне подходит второй вариант.

— Отлично. Я передам это моим друзьям. Как вы предпочитаете вести разговор? Трое на трое или по очереди?

— По очереди.

— Противников определит жребий или вы?

— Я.

— Итак, послезавтра в семь утра у аббатства Святой Жостины. Честь имею, сеньор!

— Честь имею.

Лейтенант направился к нетерпеливо переминающемуся с ноги на ногу де Доресу. Подошла Рийна, и Фернан вкратце рассказал ей о правилах предстоящей дуэли.

— С чего это ты так радуешься, дорогой?

— Они сами отказались от платы кровью. Их никто за язык не тянул. Теперь я могу спокойно убить любого.

— Как и они тебя.

— Не волнуйся. Мне просто надо найти еще двоих сумасшедших.

— Я подойду?

— Боюсь, что нет. Они откажутся с тобой драться. Ты женщина.

— Договаривай уж! Я ламия, вот чего они боятся! Проклятые трусы!

— Думаю, что ты уже нашел одного дурака, дружок. — Из-за колонны вышел маркиз де Армунг. Ничто в его движениях не указывало на то, что совсем недавно ему устроили порку.

— Подслушивали? — без всякого видимого недовольства усмехнулся «василиск».

— Я не в меру любопытен. — Шут послал ответную усмешку. — Иногда в этих коридорах случаются очень интересные разговоры. Что делать, любопытство — это моя слабость.

— Какой у вас интерес в этом деле, Сезар?

— У меня есть маленький разговор к сеньору де Каэло, — маркиз де Армунг разом стал серьезен, — к тому же он мой кровник, а убить кровника безнаказанно, когда он сам отвергает плату кровью, — что еще надо храброму дворянину? Если вы возьмете меня в свою тройку, я буду вам очень обязан.

Фернан на секунду прикрыл глаза. Он очень надеялся на то, что шут умеет не только шутить. Маркиз ни разу не видел де Армунга в бою и мог только предполагать, как тот обращается со шпагой. Сослужит ли ненависть в этом деле хоть какую-то пользу?

— Хорошо, — решился Фернан. — Думаю, вы слышали, где и когда состоится наша занимательная беседа.

— Хо-хо-хо! Не забудьте, что дружок де Каэло мой! — вскричал де Армунг, поклонился и, больше не произнеся ни слова, скрылся за колоннами.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — прошептала Рийна. — Де Дорес и де Каэло — опасные противники.

— Вот и пусть маркиз займется де Каэло. Если не убьет, то хотя бы измотает медведя. Ты что-нибудь слышала о де Бельвердесе?

— Какой-то мелкий дворянчик из свиты де Доресов. Как он владеет шпагой, я, к сожалению, не знаю.

— Осталось найти еще одного. Может, Мигель?

— Нет! Этот не согласится, можешь мне поверить. Они из одного лагеря, и ему нет резона искать себе врагов. Максимально на что согласится твой дружок — это быть секундантом.

— Секундант — это тоже неплохо. Значит, мне придется найти другого напарника.

Они вышли на улицу. Карету уже подали, и Абоми стоял возле открытой двери, дожидаясь, когда подойдут господа. Неожиданно слуга поднял голову и вытянул руку, привлекая внимание Фернана и Рийны к тому, что происходит наверху.

Сеньор де Суоза посмотрел в указанном направлении. Там, на крыше дворца, на фоне звездного неба виднелась человеческая фигурка.

— Какого… — пробормотал Фернан и что есть силы гаркнул, призывая королевских гвардейцев.

Те тоже увидели человека на крыше, засуетились. Четверо бросились во дворец — к лестнице, ведущей наверх. Фернан и Рийна, затаив дыхание, смотрели, как незнакомец, словно сомнамбула, переставляет ноги по покатой крыше. Вот он подошел к самому краю, остановился, и до ушей тех, кто находился внизу, донесся его безумный крик:

— Ты никогда меня не поработишь!

Крикнул и, раскинув руки, прыгнул.

Спустя несколько секунд все было кончено. Тело самоубийцы с мерзким шлепком упало на камни. Рийна вскрикнула и, отвернувшись, прижалась к Фернану. А тот, обняв жену, успокаивающе гладил ее по спине и не мог отвести взгляда от того, кто совсем недавно был Жорже Альберту де Оливейра герцогом Нельпи, фельдмаршалом Таргеры.

ГЛАВА 2.

Si pede in viperae tectum incidis, die paucissima, secum citius age, move te autem vitissime.[91]. loannm Tecius. Artifex ferro pugnandi

Ощущения праздника, что гремел по улицам столицы, не было. В это утро Фернан встал поздно. До встречи с кардиналом оставалось всего ничего, и следовало поторопиться. Сеньор де Суоза поднялся с кровати и поморщился от головной боли. Чувствовал он себя так, как будто по нему, словно по плацу, целый месяц маршировал полк тяжелой кавалерии.

Вчера… или сегодня? Да. Сегодня поздно ночью Фернан совершил недопустимую роскошь и недопустимую глупость.

Такого сеньор маркиз не позволял себе уже очень и очень давно. Он самым банальнейшим образом напился, и Рийна даже не подумала его остановить. Мало того, она составила ему компанию, и добытые из погреба две бутылки красного «Лизбонского» 1532 года оказались опустошены в течение часа. Сразивший Фернана, алкоголь Рийне почти не вредил. На «Лунном крокодиле» ламии приходилось хлестать пойло куда хуже дорогого вина лучших сортов Западной Таргеры. Так что ничего удивительного, что капитан Рийна не мучилась от головной боли, а уже давно проснулась и занималась делами.

Фернан из-за полуприкрытых век посмотрел в окно, сморщился, когда солнечные лучи, превратившиеся в пики, угодили ему в глаза. Сейчас сеньора де Суоза занимало два вопроса: первый — насколько он плохо выглядит? И второй — как он оказался в спальне, если пили они с женой на первом этаже особняка, на кухне, возле винного погреба?

«Как, подери меня Искуситель?!».

Искуситель прислал ответы незамедлительно. Полуприкрытая дверь распахнулась, и вошел Абоми. Во взгляде слуги читался укор.

— Вы выглядите плохо, талела.

Фернан хотел рассердиться, но сил ругаться не было.

— Это ты меня сюда принес?

— Да. Талели приказала.

Вот и ответ на второй вопрос.

— Вот. Вам надо это выпить.

Слуга протянул ему бокал. На самом дне было налито нечто напоминающее грязь.

— Что это? — угрюмо поинтересовался сеньор де Суоза, решив для себя, что он ни при каких обстоятельствах не будет это пить.

— Лекарство. Чтобы выгнать плохих лоа. Я сам сделал.

— Этого-то я и боюсь, — пробормотал Фернан, но бокал все же взял.

Покосился. Покрутил в ладонях. Голова гудела. Сил сопротивляться не было. К тому же в таком виде вести бой с Хосе Пабло де Стануззи попросту невозможно. Старый Гриф прожует его вместе с костями и даже не поморщится.

«Василиск» осторожно понюхал содержимое бокала. Странно. Непонятная жидкость не пахла.

— Из чего ты сделал эту гадость?

— Травы…

— И?.. — Фернан чувствовал подвох.

— Вам лучше не знать, талела, — после некоторого колебания пробасил чернокожий гигант. — Это рецепт моего народа. Жриц храма Дождя.

— Ты прав… я не желаю знать, сколько крысиных шкурок пошло на эту отраву.

Абоми ничего не сказал, но было ясно, что он был недоволен подобным комментарием. Фернан еще раз посмотрел на коричневатую жижицу, а затем, решившись, опрокинул стакан себе в глотку, решив выпить предложенное лекарство залпом.

Залпом не получилось. Жидкость ползла по стенке стакана с очаровательной медлительностью взятой из лужи грязи. Вкус у лекарства, слава Спасителю, отсутствовал, также как и запах. Зато эффект последовал незамедлительно — головную боль и все последствия похмелья как рукой сняло. Фернан почувствовал себя словно заново родившимся.

«Если я когда-нибудь брошу службу, если разорюсь и пойду по миру, то у меня есть великолепный шанс разбогатеть, — подумал сеньор де Суоза, отправляясь к умывальнику. — Я буду торговать зельем Абоми».

— Ты видел мою жену?

— Талели в комнате, где много зеркал. Пришел человек.

Фернан выругался. Он совершенно забыл, что сегодня должен был прийти маэстро Пито. Тысяча демонов Искусителя! Ладно! Сеньор де Суоза надеялся, что Рийна нашла занятие для учителя фехтования.

Фернан ругал себя за то, что он так малодушно и основательно напился. Смерть фельдмаршала потрясла его. Человек, которого уважали все дворяне независимо от политической ориентации. Человек, который привел Таргеру не к одной и не к двум блестящим победам. Человек-герой. Человек-легенда при жизни, умер столь странно и нелепо. Пугающе нелепо. Военные не должны уходить так. Пуля в лоб, кинжал в сердце, но не прыжок с крыши. Это было неправильно. И причины, что подвигли герцога Нельпи на столь чудовищное и совершенно не одобряемое Церковью самоубийство, были неизвестны. Да, в последнее время фельдмаршал вел себя странно, но это ведь не повод прыгать с крыши, правда? Нынешней ночью Таргера потеряла очень многое. Половину своих будущих побед. Теперь неизвестно, кто станет фельдмаршалом армии, — все зависит от решения короля. Судьбоносного решения, ибо приказ Его Величества о назначении нового фельдмаршала направит Таргеру или к краху, или к победе. А о троне и говорить не приходится. Если армией начнет распоряжаться тот, кто питает дружеские чувства к де Фонсека… Его Величеству, несмотря на поддержку верных дворян, долго на троне не просидеть. С армией не поспоришь, даже если ты трижды король.

Истинную причину смерти де Оливейра постараются сохранить в тайне как можно дольше. Негоже врагам знать, как умирают прославленные вояки. О смерти фельдмаршала кроме свидетелей знал лишь очень узкий круг людей. Во всяком случае, большинство тех, кто прибыл на бал, остались в неведении, и праздник шел своим чередом. Фельдмаршал умер от старости, и точка. Остальное, господа дворяне, вам знать не положено. Сеньор де Брагаре вовремя взял дело в свои руки, а уж контрразведке только дай волю — и она сможет спрятать даже элефанта в игольном ушке.

Фернан умылся, привел себя в порядок. Оделся. Его Высокопреосвященство не очень жалует модников, так что ничего вызывающего, но и скромничать не стоит. Подойдет черная рубаха, кожаный жилет и черные брюки из тончайшей, искусно обработанной кожи. Камзол Фернан надевать не стал — слишком жарко. Может, костюм вышел несколько траурным, зато вполне официальным, не подкопаешься. Впрочем, траурность исчезла, после того как Фернан повязал себе на шею шелковый бело-красный платок. Этот предмет совершенно не вязался со всей остальной одеждой, вызывал дисгармонию, но сегодня бело-красные платки будут у всех горожан. Сеньор де Суоза не собирался отступать от традиций праздника. Посмотрелся в зеркало и, оставшись доволен результатом, пошел в зал фехтования.

Конечно же по дороге Спаситель свел сеньора с Лючитой. Сердобольная служанка попыталась накормить господина, но от завтрака Фернан благоразумно отказался. Даже после чудесного лекарства Абоми «василиска» все еще мутило, и ни о какой еде не могло быть и речи. Чтобы прекратить стенания кухарки о том, что хозяин опять плохо питается, Фернан задал Лючите вопрос: доставлено ли его письмо? Как оказалось, да. Еще с утра курьер отнес его на временную квартиру сеньора де Турсеко. И сеньор на словах просил передать, что он будет там, где просит маркиз де Нарриа. Фернан удовлетворенно кивнул. Отлично! Мигель согласился стать его секундантом. Конечно, можно было бы попросить кирасира и о большем, тот вряд ли бы отказался, но Фернан не имел обычая подставлять своих друзей. Зачем сталкивать лбами Мигеля и виконта Лосского?

Оставалось найти третьего компаньона для завтрашнего разговора. На примете у сеньора де Суоза был один человек, но «василиск» решил пригласить его на столь увеселительно-рискованное мероприятие только после разговора с кардиналом.

Идя по коридору, Фернан хмурился. Если честно, он уже жалел о том, что согласился принять помощь де Армунга. Де Каэло хороший боец. Очень хороший. Этот бретер прошел через десяток дуэлей, и почти все его противники отправились к Спасителю. Высоченный гигант против худощавого шута. Де Каэло в полтора раза тяжелее и массивнее де Армунга. И со шпагой управлялся отнюдь не как с лопатой. Шансов у королевского дурака будет немного… Разве что тот спрятал у себя в рукаве несколько козырей или владеет шпагой, как сам Искуситель. Фернан согласился на участие шута в дуэли, потому как считал, что де Армунг имеет право отомстить за позорную порку. Де Каэло счел возможным нарушить все писаные и неписаные догматы. Пускай де Армунг шут, но никто не лишал его дворянства и никто не должен оставаться без наказания, если он столь глуп, что приказывает своим смердам сечь благородного человека. Оставалось надеяться, что Сезару Сильве повезет — и де Каэло заплатит за свой опрометчивый поступок.

Не дойдя до фехтовального зала, Фернан услышал отчаянный звон рапир. Усмехнулся. Похоже, Ри и маэстро Пито развлекаются. Оказавшись в зале, сеньор де Суоза тут же отскочил к стене. Рийна и учитель фехтования, оба облаченные в защитные кожаные кирасы, маски и грубые перчатки, гоняли друг друга по помещению, заставляя тренировочные рапиры мелькать со скоростью молний. Лишь благодаря своему опыту, Фернан мог понять, что здесь происходит. Такой темп долго продолжаться не мог, и, несмотря на все свое мастерство, Пито был неспособен удерживать стремительную Рийну, даже при том, что он вооружился рапирой и дагой, а Рийна, никогда не признававшая второго клинка, — только рапирой. Вольт, защита, рипост. Сбив даги в сторону. Стремительный выпад. Рапира ламии сверкнула над опускающимся клинком иренийца и ударила прямо в середину защитной маски.

— Bravo! — вскричал тот, от восторга переходя на язык своей родной страны. — Bravo, seniora!

Маэстро Пито сорвал маску. Его лицо блестело от пота, раскраснелось и было донельзя счастливым.

— Вы честно заработали пять этудо!

— Счет шесть-два, если не ошибаюсь! Проигрываете, маэстро.

— Вам проиграть не позор. — Ирениец поклонился. — Это сущее наслаждение. Как вы это проделали? Я до сих пор теряюсь… Прямой укол в лицо после второй защиты с переводом под рапиру и выпадом… Это практически невозможная связка!

— Для людей. — Рийна тоже сняла маску и, положив вместе с рапирой на стол, вытерла лицо мокрым полотенцем. — Мой народ двигается несколько быстрее, и подобный фокус срабатывает против людей. Брешь для контратаки почти не видна для вашего глаза. К тому же если несколько провернуть запястье, то рапира сама стремится к цели. Доброе утро, сеньор!

— Доброе утро, сеньор. — Ирениец, в отличие от ламии, которая делала вид, что не замечает Фернана, только сейчас увидел маркиза.

— Доброе утро. Маэстро Пито, приношу свои извинения, за то что не смог к вам присоединиться.

— Ничего страшного. Се… Рийна нашла для меня занятие, и я получил несколько ценных уроков.

— Вы намерены продолжать?

Ирениец вопросительно посмотрел на ламию. Та кивнула.

— Если вы не против, сеньор.

— О нет! К сожалению, сегодня я не смогу к вам присоединиться. Так что до следующего раза, маэстро.

— Доброго дня, сеньор.

Рийна подошла к Фернану едва ли не вплотную, и Пито вежливо отвернулся к окну. В отсутствии такта иренийцев никто обвинять не смел.

Мокрые пряди челки липли ко лбу ламии, в зеленых глазах плескались ехидные огоньки. Фернан всей кожей ощущал жар, исходящий от ее разгоряченного тела. Да и запах едва ощутимых духов был… возбуждающ. Так что сеньору де Суоза стоило труда сдержаться и не обнять жену. Она заметила его внутреннюю борьбу и специально, назло соблазнительно улыбнулась.

— Как самочувствие, сеньор? — прошептала Рийна.

Фернан скорчил кислую физиономию. Она тихо хихикнула, прильнула к нему всем телом, поцеловала и, отступив на шаг, уже своим обычным голосом произнесла:

— Маэстро! Продолжим?!

Учитель фехтования счел возможным обернуться.

— Конечно, сеньора.

— Удачи, Фер, — пожелала Рийна напоследок.

— Она мне понадобится. — Он криво усмехнулся. — Маэстро Пито! Завтра у меня состоится небольшой разговор с благородными господами. Не желаете стать моим поверенным?

— Почту за честь. — Если ирениец и удивился, то не показал виду. — Где и когда?

— Думаю, моя жена все вам расскажет.

— Я непременно буду.

Фернан кивнул. Дела складывались прекрасно. Обязанность у поверенных была всего лишь одна — если их подопечный слишком тяжело ранен и не может остановить бой, попросить пощады и прочее, в дело вступал поверенный. К тому же кроме искусства шпаги учитель фехтования знал еще одну науку — медицину. А компания хорошего лекаря при таких обстоятельствах никогда не бывает лишней.

— Абоми, тебе придется ждать меня здесь, — сказал Фернан, натянув поводья Снежной.

— Как я смогу охранять, если буду далеко? — простодушно возмутился слуга.

— Мне ничто не грозит.

— В логове «бордовых» опасно. Они плохие люди.

— Хороших людей вообще не бывает. Как и плохих. Просто каждый всеми силами преследует свои цели и свои интересы. И если его интересы и поступки совпадают с твоими — он хороший. А если нет — то плохой. Я не люблю братьев Бриана, они творят много такого, о чем не следует знать даже Спасителю. Но и хороших поступков у них никак не меньше. Где бы был наш мир, если бы клирики не боролись с зернами Искусителя или не остановили Великую чуму? Так что находиться у церковников не опаснее, чем где-то еще. А вот тебе в резиденции кардинала лучше не появляться. Жди здесь. Если подойдет стража, скажешь то, что я тебе сказал.

Взять Абоми с собой, в гости к клирикам, это все равно что бросить кусок окровавленного мяса голодным крокодилам или ударить ногой по осиному гнезду. Неприятностей не оберешься. Шанс покинуть дворец кардинала без слуги был крайне велик, и Фернан не собирался рисковать головой Абоми.

— Хорошо, талела, — угрюмо пробасил тот. Было видно, что этот приказ ему совершенно не нравится. — Я подожду здесь. Будьте осторожны — речи «бордовых» опасней, чем яд древесной змеи.

— Уж мне ли этого не знать?! — хмыкнул Фернан.

Абоми предстояло ждать своего хозяина в большом парке, где росли кипарисы и каштаны. Парк располагался как раз по дороге в резиденцию кардинала. Отсюда до берлоги Старого Грифа пять минут пешком. Так что Фернан оставил Снежную на попечение слуги и направился на встречу, благо до назначенного времени оставалось всего ничего.

«Василиск» пошел по тенистой дорожке и ровно за минуту до назначенного времени оказался у ворот резиденции кардинала Таргеры — Хосе Пабло де Стануззи. Этот дом — маленький дворец с собственной церковью, колокольней и гаванью — находился в самом богатом районе города, среди особняков высшей знати страны. Рядом парк и море. Ослепительно белые дома с ярко-красными крышами стояли на высоком берегу и прекрасно контрастировали с синей водой и небом. Вид отсюда открывался великолепный.

Из всех особняков этой части города дом кардинала занимал самое лучшее положение — на оконечности узкой бухты и несколько ниже других строений. Очень милое и уютное местечко, хотя Фернан, будь на то его воля, конечно же не стал бы подходить к этому миниатюрному дворцу и на пушечный выстрел. Есть куда более безопасные места, чем это белокаменное творение иренийских архитекторов, утопающее в зелени могучих каштанов, кипарисов и роз. Последних в резиденции Его Высокопреосвященства росло так много, что аромат ощущался даже за оградой.

Возле ворот несли стражу несколько высоченных льедцев. В обязанности королевских гвардейцев входила охрана не только короля, но и высшего духовного лица страны.

Фернан несколько раз ударил висящим молотком по воротам. Сердце билось гулко и… нервно. Можно было сказать, что сеньор де Суоза несколько… волновался. Да, пожалуй, состояние «василиска» можно было охарактеризовать именно этим словом. Волнение. Причем очень сильное. Так маркиз волновался, когда делал предложение Рийне, но это, конечно, совсем другое… Кардинал не Рийна. Его Высокопреосвященство был куда более склочным, язвительным, ядовитым, жестоким и непредсказуемым, чем все капитаны корсаров, когда-либо служившие короне Таргеры. Фернан до сих пор не знал, по какой причине главное церковное лицо страны вдруг удостоил своим вниманием род де Суоза. Раньше клирик дворян приглашениями на обед не баловал. Такое неожиданное внимание очень нервировало и заставляло крепко задуматься: что ему понадобилось от Фернана и до чего он мог докопаться? Капитан ожидал любых неприятностей и подвохов, а поэтому был напряжен, словно перетянутая гитарная струна.

Наконец за воротами послышались неторопливые шаги, распахнулась калитка — и Фернан, уже собиравшийся представиться, так ничего и не успел сказать.

— Да благословит вас Спаситель, сын мой, — благосклонно произнес брат Агирре. — Следуйте за мной, Его Высокопреосвященство ждет.

«Василиск» молча последовал за клириком. Кому расскажи — не поверят. Бордовый Палач сделался провожатым! Впрочем, от де Стануззи можно было ожидать нечто подобное. Старый Гриф любит подобные шутки. Спасибо, что он не прислал де Лерро, дабы тот распахнул калитку.

Фернан шествовал за старшим отцом-дознавателем. Широкая спина седовласого клирика закрывала весь обзор. Сеньор де Суоза поморщился. Отчего-то так некстати подумалось о том, как этот человек стоит в казематах Церкви и наблюдает за пытками еретиков. Интересно, он только отдает приказания или сам любит работать каленым железом? Впрочем, каленое железо — это пошло. Отцы-дознаватели слишком изощренны, чтобы действовать столь примитивно и грубо. Нет, у них наверняка есть «поцелуй русалки», «объятия вдовы» или «льедский гроб». Не говоря уже о дыбе и прочем стандартном арсенале всяко уважающих себя пыточных дел мастеров. Иначе с чего бы это еретики так рьяно признавались в поклонении Искусителю?

Фернан относился к Агирре без всякой доли ненависти или презрения. Даже после того как однажды пролистал находившееся у контрразведки дело клирика («василиски» «приглядывали» не только за военными, но и интереса ради за всеми более-менее важными людьми государства), Фернан не мог относиться к Бордовому Палачу как-то иначе. Сеньор де Суоза считал, что этот человек делает свою работу, пускай другим она кажется мерзкой, низкой и кровавой. Кто-то должен… и если бы не этот клирик, так другой. Так что отношение к брату Агирре у Фернана было как к профессионалу, от которого, правда, следует держаться как можно дальше. Несмотря на все равнодушие сеньора де Суоза к работе Бордового Палача, было очень сложно забыть о том, что седовласый клирик отправил на встречу с Искусителем не одну сотню человек. В борьбе с еретиками Церковь всегда действовала очень жестоко, а уж после того как кардинальский посох получил выходец из Ордена крови Бриана, то бишь кардинал Хосе Пабло де Стануззи, Таргеру с чистой совестью можно было вносить в список святых мест, где еретика днем с огнем не сыскать.

Впрочем, кто ищет, тот всегда найдет. Отцы-дознаватели находили отступников постоянно. Сеньор де Брагаре, к примеру, удивлялся: откуда Церковь берет новых еретиков? Сами, что ли, разводят, словно дворяне лис? А потом выпускают на волю и охотятся. Интересно, как бы епископ де Лерро оценил эту еретическую мысль? Фернан скривился. Вот уж чье присутствие точно может испортить аппетит.

Они прошли по дорожке, выложенной желтой плиткой. Мимо неподвижных льедцев, мимо статуй, колокольни, где совсем недавно звенел колокол, отмечая полдень. По дороге были замечены несколько клириков. К удивлению «василиска», здесь были церковники не только из Ордена крови Бриана. Все были заняты своими делами и на пришельца, идущего следом за братом Агирре, не смотрели. «Бордовый» не повел его в дом. Вместо этого они свернули с дорожки на тропинку, тянущуюся мимо огромных и бесконечных прямоугольных клумб, которые попросту лопались от колоссального количества растущих на них роз. Казалось, что здесь собраны все розы мира. Кардинал любил розы и ценил их гораздо больше, чем людей.

Тропинка вильнула вправо. Они обошли особняк и теперь оказались с той стороны, где окна смотрели на море и гавань. Там стоял фрегат, охраняющий покой кардинала. Также у пирса были видны еще куда более мелкие и менее величественные корабли. Личный флот Церкви Таргеры. Два года назад Рийне — первой из всех вольных капитанов — предложили возглавить команду фрегата. Но ламия отказалась. Вежливо. Она не хотела переходить под тяжелую длань клириков. К тому же Ри никогда бы не поменяла «Лунного крокодила» и свою команду ни на что другое.

К морю вела длинная каменная лестница. Ступенек триста, не меньше. Фернан отчего-то сомневался, что старый клирик спускается к морю. Его Высокопреосвященство был не в том возрасте, чтобы совершать подобные прогулки. Во всяком случае, самостоятельно. А вот то, что де Стануззи таскают к воде в паланкине или на закорках, — вполне вероятно.

— Мне тоже нравится этот вид, — произнес брат Агирре, заметив, как Фернан изучает море. — Красиво. Когда раскаленный шар солнца падает в море и горизонт угасает, невольно возникает мысль, что Спаситель велик в силе своей. — «В этом мире только поэтов-палачей не хватало!» — подумалось Фернану. Хотя в какой-то мере он был согласен с братом Агирре. Вид на морскую бухту был прекрасен, что в который раз подтверждало и так всем известный факт — Хосе Пабло де Стануззи не был дураком, раз решил построить свою резиденцию в подобном месте.

— Но полно! Идемте, сын мой. Его Высокопреосвященство не любит ждать.

Его Высокопреосвященство, как говорят, не любил очень многое. Можно было целую книгу написать о том, что ненавидит кардинал.

Они наконец-то вошли в дом, точнее, на веранду, примыкающую к особняку. Здесь было просторно и прохладно. Заросли ползучего винограда превращали одну из стен в сплошной зеленый ковер. Мраморный пол, весь в золотистых прожилках. Тонкие колонны поддерживали легкую крышу. Рядом с виноградной стеной умиротворяюще журчал маленький фонтан. Из арок, служивших веранде окнами, открывался уже знакомый Фернану вид на бухту и на фрегат. У одной из арок находился небольшой стол, накрытый белой скатертью, столовые приборы, пустые бокалы, несколько разнокалиберных тарелок, два стула. Чуть дальше — еще один столик, но уже круглый, на трех изящных изогнутых ножках. На нем стояли широкие вазы с разнообразными фруктами и шахматная доска с фигурами. Никого, кроме Фернана и брата Агирре, на веранде не было.

— Располагайтесь, сын мой. Его Высокопреосвященство скоро подойдет.

Сказав это, Бордовый Палач развернулся и ушел. Фернан провожал брата Агирре взглядом до тех пор, пока тот не скрылся из виду. Что же, остается только ждать. Кардинал Таргеры имел полное право задерживаться — это одна из привилегий кардиналов. Фернан прошелся по веранде, бросил мимолетный взгляд на виноградную стену. Ягоды еще не созрели, и гроздья были мелкими и зелеными. Этот сорт поспеет лишь к концу лета. Заглянул в журчащий фонтан, на полном серьезе ожидая увидеть в нем золотых рыбок. Пусто. Лишь прозрачная вода.

Сеньор де Суоза хмыкнул. Забавно. Никто не позаботился отобрать у него шпагу и дагу. Впрочем, это глупые меры предосторожности. Задумай «василиск» напасть на кардинала, и тот бы одним щелчком пальцев скрутил сеньора де Суоза. Или сжег… По своей мощи и Дару Спасителя Старый Гриф превосходил даже Жозе Наярру.

Смотреть на бухту довольно быстро наскучило, и Фернан перенес свое внимание на шахматную доску. Большинство фигур уже выбыло из игры. В особенности досталось белым, которых обложили со всех сторон. Король явно находился под угрозой, и если следующим же ходом не исправить ситуацию, то Его Величество не продержится и трех ходов. Сеньор де Суоза сощурил глаза и склонился над доской, пытаясь найти выход из создавшейся ситуации.

— Вы считаете, что белые обречены?

— Ваше Высокопреосвященство. — Фернан подошел к кардиналу, преклонил колено и поцеловал кардинальский перстень.

Хосе Пабло де Стануззи положил руку на голову коленопреклоненного «василиска» и, благословляя, произнес несколько слов на староиренийском. Совершив ритуал, Его Высокопреосвященство прошел к столу. Тут его уже ждал один из клириков. Он отодвинул стул, и глава таргерской Церкви сел. Фернан выждал положенные три секунды и поднялся с колен.

Огляделся. Четверо святых отцов, пришедших следом за кардиналом, молча стали у всех выходов. У каждого священника была ряса цвета, символизирующего тот или иной влиятельный церковный орден Таргеры. Бордовый — самый могущественный из всех орденов — Орден крови Бриана. Серый — Орден Карающего Клинка в руках Спасителя — «гарпии», с каждым годом захватывающие власть и влияние в Церкви и пытающиеся подмять под себя другие ордена. Черный — Орден Святого Луиша. И белый — Орден Прощения — ранее самый сильный из всех орденов.

Клириков, что сопровождали де Стануззи, называли Неразлучной четверкой. Они постоянно находились при кардинале, охраняя его от любых возможных опасностей (в первую очередь конечно же от магии). Казалось, что телохранители кардинала — братья. Широченные и высокие, на зависть всей Королевской гвардии, с короткими стрижками, суровыми лицами и рясами из грубой шерсти. Но, несмотря на скромное церковное облачение, более подобающее странствующим монахам или служителям какого-нибудь отдаленного горного монастыря, Фернан нисколько не сомневался, что в церковной иерархии эти клирики находятся отнюдь не на последней ступеньке. Священники сжимали в руках распятия Луиша,[92] но конечно же у них было оружие и поэффективнее — Дар Спасителя.

— Не стойте, сын мой, — голос у кардинала был тихий и дребезжащий, — присаживайтесь.

Фернан подошел к свободному стулу и сел. Хосе Пабло де Стануззи изучал гостя из-под полуприкрытых век. В бледно-голубых старческих глазах нельзя было прочесть ничего, кроме ехидцы. Кардинал был невелик ростом, да к тому же еще и сутул. Тонкие руки, все покрытые переплетениями вздувшихся вен, морщинистая кожа с многочисленными старческими пятнами, лысая голова, кустистые, седые брови и крючковатый нос внушительных размеров. Фернан в который раз мысленно зааплодировал шутнику, который рискнул назвать могущественного кардинала Старым Грифом. Очень метко. Даже повадками Его Высокопреосвященство напоминал грифа — если увидит добычу, то так просто уже не упустит. Единственная несхожесть с мерзкой птицей — старик не любил падаль и никогда не давал Церкви влезать в безнадежные и мертвые дела.

Его Высокопреосвященство вот уже пятьдесят с лишним лет был кардиналом Таргеры. Первым в истории Церкви выходцем из Ордена крови Бриана, которому удалось достигнуть столь многого. Еще никогда ранее отцы-дознаватели не возносились так высоко, ибо раньше тех, чьим призванием было уничтожать предавшихся Искусителю еретиков, Папа и Церковный совет не назначали выше епископов, да и то самых удаленных провинций.

Де Стануззи был человеком целеустремленным, умным, умеющим плести интриги и сталкивать лбами конкурентов. Ибо просто так кардиналами не становятся, даже с одобрения находящегося в Ирении Папы. Пятьдесят лет назад на кардинальский посох и шапку претендовало шестеро епископов, но до вожделенной награды добрался лишь Хосе Пабло де Стануззи. Интриги в Церковном совете, взятки, шантаж, а порой и яд позволили тщеславному епископу занять вожделенное место. Впрочем, надо отдать кардиналу должное — он ничуть не походил на двоих своих предшественников, что жировали и жили в свое непомерное удовольствие, не заботясь ни о чем, кроме удовлетворения собственного «я». При Старом Грифе Церковь настолько упрочила свое положение и так крепко вошла в жизнь мирскую, влияя на политиков и военных, что можно было сказать, что за важнейшими событиями, происходящими в стране, стояла порой незримая, но всегда ощутимая тень Веры. Клирики, действуя по Заветам и по возможности стараясь не преступать мирские законы, так влияли на политику страны, так были нужны в некоторых очень щекотливых и спорных ситуациях, что теперь никто и думать не мог, что то или иное важное дело может решаться без негласного одобрения Церкви и конечно же кардинала. И если Церковь упрочила свое положение, то Орден крови Бриана, ранее находившийся на вторых ролях и явно уступающий в могуществе и власти Ордену Прощения, за полвека стал самым сильным и влиятельным из таргерских церковных орденов.

Конечно же клирикам Ордена Прощения и Ордена Святого Луиша, не говоря уже о более мелких орденах и Церковном совете, не нравилось упрочение власти «бордовых». Но после того как люди Хосе Пабло де Стануззи обнаружили в рядах Ордена Прощения и в Церковном совете тех, кто якшался с Искусителем, и после показательного суда прилюдно сожгли на кострах троих епископов, не считая десятка клириков рангом пониже, недовольные очень быстро замолкли. Говорят, Орден Святого Луиша избежал участи «разговора» с отцами-дознавателями лишь потому, что Старый Гриф не хотел рисковать и связываться с пускай порядком ослабленным, но все еще сильным Орденом монахов-воинов. Черные клирики, когда их загоняли в угол, обычно забывали Заветы Спасителя и, вместо того чтобы для удара подставлять левую щеку, били обидчика крестом Луиша промеж глаз.

Кардинала многие не любили. Говорят, на Его Высокопреосвященство было больше десятка покушений, но каждый раз, благодаря воле Спасителя, кардинал оставался жив. Де Стануззи платил Спасителю тем, что недовольные и любая ересь выжигались огнем, а когда надо — разрубались мечом. Святая Церковь не гнушалась помощью армии, если этого требовали обстоятельства.

Его Высокопреосвященство все еще крепко сжимал в руках посох и, казалось, решил поспорить с самой Смертью. Так что врагам и желающим примерить на себя кардинальскую шапку приходилось лишь ждать, когда Старый Гриф наконец отправится в лучший мир. Назло всем Хосе Пабло де Стануззи решил жить вечно и правил Церковью железной рукой…

— Сын мой, позвольте поблагодарить вас за то, что вы нашли время, чтобы принять мое приглашение. — Сколько завуалированных смыслов кардинал вложил в эту простую фразу, Фернан даже не стал считать.

— Для меня честь быть здесь, Ваше Высокопреосвященство.

— Оставьте это, — раздраженно поморщился де Стануззи. — Чтобы лизать мне задницу, вполне достаточно святых отцов из Ордена Прощения! Я не терплю ни льстецов, ни лгунов, и уж вам-то это должно быть известно! Так что давай договоримся, чадо. Лесть ты оставишь для какого-нибудь дурака, благо на земле подобного мусора предостаточно, а ложь придержишь до того момента, пока мы не закончим разговор. Впрочем, я забыл о правилах гостеприимства, прости старика. С возрастом мы все потихоньку глупеем. М-да. Истинно так. Скажите, вы голодны? Желаете приступить к обеду?

Вспышка дурного настроения кардинала проявилась так же неожиданно, как и пропала. Да и тему Старый Гриф сменил молниеносно, да так, что даже Фернан на мгновение растерялся и едва не сказал глупость, чуть было не попавшись в расставленную ловушку. Ибо ему по этикету следовало бы сказать, что он очень голоден, и опровергнуть слова кардинала о том, что тот глуп и стар. Вранье и лесть. Фернан сказал правду:

— Если Ваше Высокопреосвященство позволит, я хотел бы отказаться от обеда.

Кардинал на секунду прикрыл глаза. Что он хотел этим сказать и как расценил услышанную фразу, для сеньора де Суоза осталось тайной.

— Я тоже не люблю обедать в жару. Но надеюсь, от вина вы не откажетесь?

— Не откажусь.

Погреба кардинала славились своим вином. А еще это вино было известно тем, что как-то раз прибывшие из Ирении кардиналы, явно не любившие Старого Грифа и желавшие кое-что изменить в правилах избрания епископов в Церковный совет, отведав замечательного напитка, спустя неделю тихо и мирно скончались. Иногда кардинальское вино шло людям во вред.

— Я наслышан о вас, сеньор, — произнес Хосе Пабло де Стануззи и замолчал, сверля «василиска» взглядом.

— Надеюсь, вы слышали обо мне только хорошее?

— Не всегда, — после некоторого раздумья ответил Старый Гриф. — Вы заработали себе некоторую… репутацию. Особенно когда занимались делами при Альдеке, да и ваши следы в Эскарине заметны. Не удивляйтесь, сын мой. Мне, благодаря Спасителю, многое становится известным. Да. Да. Да. Вижу по вашим глазам, что вы сейчас думаете именно об этом. Огорчу вас — и это нам известно. В тот раз вы и ваш начальник очень болезненно щелкнули нас по носу. Хе-хе. — У кардинала улыбались лишь губы, глаза оставались холодными. — Но можете не опасаться. Я не люблю, когда мешают Церкви, но вполне способен признать, что в том случае вы следовали присяге и приказам свыше. — И вновь резкая смена темы: — А уж об играх с епископом де Лерро… Ваше глупое противостояние сильно затянулось, сын мой. И мне, если честно, надоедает на это смотреть. Мне не нравится, когда власти мирские и церковные не могут найти общий язык. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Вполне, Ваше Высокопреосвященство.

На веранду вошел Мигель Алессандро де Лерро. В руках у епископа Эскарины находился поднос, на котором стояла открытая глиняная бутылка вина.

«Экая невозмутимая у него морда», — подумал Фернан и начал подниматься из-за стола, но его остановил голос кардинала:

— Сидите! На этот раз Его Преосвященство обойдется без лобызания перстня. Моим гостям нечего прыгать, словно блохам, перед каждым клириком. Достаточно того, что вы поцеловали кардинальский перстень.

Де Лерро собрался налить вина Старому Грифу, но тот вытянул сухой палец и указал им на Фернана:

— Сначала гостю.

Лицо епископа даже не дрогнуло, и в бокал «василиска» полилось красное вино. Затем настал черед кардинала.

— Благодарю, Мигель, — кардинал явно был доволен, — можешь быть свободен.

— Ваше Высокопреосвященство…

— Ну что еще?! — Удовольствие разом сменилось раздражением.

— Через полчаса у вас встреча с епископами и настоятелем обители Святого Карло…

— Знаю! Ничего с ними не случится, подождут. — И уже не так резко: — Ступай.

Де Лерро вышел.

— Не одобряете? — хитро сощурился кардинал. Во время всего разговора он не сводил глаз с Фернана.

— Это не мое право — одобрять или не одобрять поступки кардиналов, Ваше Высокопреосвященство.

— Хм… Мудрые слова. О поступках кардиналов должен судить лишь Спаситель, Папа и Церковный совет. Но вы все же не одобряете… Хе-хе.

— Во всяком случае, епископы мне еще никогда вина не наливали.

— Смирение, сын мой. Сам Спаситель им не гнушался и мыл ноги нищим. Думаю, епископ де Лерро ничуть не лучше Спасителя и может раз в год налить мне и моему гостю вина. Смирение заставляет умерить гордыню, погасить гнев. Оно учит всегда оставаться спокойным. Вы что-то хотели спросить?

— Нет.

— Хотели. Я вижу. И даже знаю что. Хе-хе. Де Лерро умный человек, и когда-нибудь, если на то будет воля Спасителя, он получит вот это. — Кардинал прикоснулся к посоху. — Да, я доверяю ему больше, чем другим. Он терпелив и будет ждать, пока я умру, столько, сколько нужно. Знаете, за что я ценю Его Преосвященство? За верность. Нет, не мне. Я склочный, самовлюбленный старик с кучей капризов и желчным характером, так что не испытываю на свой счет ни малейших иллюзий. Де Лерро верен Церкви, нашему Ордену и Спасителю. Он не из тех, кто шагает через кардиналов. Ничуть не похож на других. А все смирение. М-да… Кстати о вине! Попробуйте.

Фернан осторожно взял бокал, думая о том, что если де Лерро склонен к смирению, то Рийна — это безобидная овечка с льедских высокогорных лугов.

— Не робейте, сын мой! Там нет яда. Это слишком ценный напиток, чтобы его портили подобными глупостями. Яды я приберегаю для врагов Церкви, — хихикнул кардинал и впервые широко улыбнулся.

Де Стануззи выпил немного вина. С блаженной улыбкой прикрыл глаза.

— Знаете, в Андраде красное вино не очень ценится. Змеееды,[93] да простит их Спаситель, при всей их вежливости и снобизме, очень странные люди. Тамошние дворяне считают, что красное вино — напиток смердов, и пьют лишь белое. Эта глупая мода начинает захватывать и Таргеру. Похоже, в последнее время люди потеряли последний разум и не понимают всего очарования хорошо выдержанного красного вина. Чувствуете, какой букет? Это вино попало в бутылку в тот год, когда я стал кардиналом. Вкус победы. Хе-хе. Так о чем это я? Ах да! Не удивляйтесь, что мне так много известно о вас, маркиз. У меня замечательная привычка — узнавать об интересующих меня людях все возможное и невозможное. Это помогает, знаете ли. Нет ничего лучше, чем владеть информацией о стремлениях и… слабостях того или иного человека.

— У меня тоже есть слабости? — криво улыбнулся Фернан.

— Вне всякого сомнения! — тут же заявил кардинал. — Как и у всех детей Спасителя, у вас есть свои маленькие слабости, пристрастия, привязанности. Капелька ненависти, реки крови из-за родовой вражды с этими… как их… де Муора и…

Кардинал нахмурился, делая вид, что припоминает.

— Де Доресами, Ваше Высокопреосвященство. — Фернан нисколько не сомневался, что Старый Гриф все прекрасно знает, а сейчас просто разыгрывает комедию.

— Ну конечно же. Де Доресы… Говорят, в последнее время этот род теряет своих наследников.

— Смерть приходит за всеми. — Сеньор де Суоза ступил на очень хрупкий лед.

— Хе-хе. Тут я с вами соглашусь. Смерть — девка коварная. Ну что же, будем считать, что у меня есть ответ для герцога Лосского. Он, знаете ли, интересовался, при каких обстоятельствах погибают его вассалы.

Фернан буквально физически ощущал, что кардинал каким-то непостижимым образом знает о том, кто убил де Доресов. И не только знает, но имеет доказательства виновности Фернана. Но о причинах, почему Старый Гриф решил игнорировать истину, «василиск» не знал. Кто поймет мотивы хитрого кардинала? Фернан допускал возможность того, что у клирика свои планы в этой большой игре политических союзов.

— Я слышал, что ваша жена ламия?

— Да.

— Это хорошо, — кивнул старик. — Все мы дети Спасителя, и Церковь не против подобных браков. Ваша жена красивая женщина. И умная. И как мне известно — хороший капитан. Один из лучших в стране. Но как все ламии, она слишком горда и своевольна. Хе-хе. Предпочитает морскую вольницу служению Церкви. Впрочем, я никогда не понимал женщин. Ах да! — Кардинал поднял руку и подозвал одного из клириков Неразлучной четверки.

Тот положил на стол объемистую папку и вернулся на свой пост.

— Знаете, что здесь? — Де Стануззи нежно провел ладонью по папке, словно она была кошкой. — Вижу, что нет. Это ваше дело. Как я уже говорил, не только славная контрразведка любит собирать бумажки и факты. Желаете убедиться, что Церковь нисколько от вас не отстает?

— Нет нужды. Я всегда считал, что Церковь умеет добывать нужную информацию.

Фернан проклял всех клириков и их длинные, любопытные носы. Папка была ужасающе толстой. Оставалось лишь догадываться, что накопали церковные осведомители и насколько это может повредить Фернану.

— Ну и славно. — Кардинал, казалось, разом потерял интерес к папке. — Так вы не ответили на мой первый вопрос.

— Ваше Высокопреосвященство?

— Вы считаете, что белые обречены?

— Нет, — после долгой паузы ответил Фернан. — Но они в двух шагах от поражения. Если не предпринять решительных действий, то тот, кто командует белыми фигурами, проиграет.

— Вы играете в шахматы? — В голубых глазах кардинала появилась искорка интереса.

— Не так хорошо, как бы мне хотелось.

— И все же, — Старый Гриф, опершись руками на стол, с трудом встал со стула, — прошу, подойдите.

Фернан проклял свой болтливый язык, но делать было нечего.

— Кто играет белыми фигурами?

— Я.

— А…

— Черными играет Папа, — кардинал предвосхитил вопрос сеньора де Суоза, — и он куда лучший игрок, чем я. Раз в неделю мы отправляем друг другу письма с очередным ходом. Боюсь, эту партию я проиграл.

Фернан внимательно изучал доску.

— Король в опасности. Видите, офицер черных собирается атаковать?

— Это увидит и ребенок, — раздраженно бросил кардинал. — Меня больше интересует, как спасти короля.

Фернан сделал ход.

— Вы собираетесь пожертвовать кавалерией? — Старый Гриф явно был разочарован маркизом.

— Да. Кавалерия погибнет, но защитит короля. Вы выиграете время.

— А с помощью кого вы собираетесь выиграть битву? Четыре пешки, башня и офицер — это не армия.

— Иногда и пехота выигрывает сражение. Черный офицер обязательно забудет о Его Величестве и атакует кавалерию, иначе следующим ходом вы окажетесь в опасной близости от его короля. А теперь прячем Его Величество за башню. Как видите, белые еще могут побороться.

— Хе-хе. — Кардинал не отрывал взгляда от доски. — Черные сами загнали себя в ловушку. Но пойдет ли этим путем Папа? Пожертвовать кавалерией, чтобы выиграть битву… Признаюсь, об этом я не подумал. Быть может, игра будет не так скучна… Что же, я счастлив, что Спаситель надоумил меня пригласить вас сегодня в мою скромную обитель. Мое время потрачено не зря. Не желаете прогуляться?

Фернан, примерившись к мелким, торопливым шажкам Старого Грифа, направился следом за кардиналом в сад.

— Вы любите розы?

— Нет.

— Отчего же? — Водянистые глаза главы таргерской Церкви с интересом воззрились на Фернана.

— У этих цветов шипы.

— Хм… Они как мы, знаете ли. Правда, пахнут лучше. Хе-хе. У всех людей есть шипы, вы не знали? Просто, в отличие от роз, колючки скрыты от чужаков — до той поры, пока кто-нибудь не схватит. Да покрепче. — Старый Гриф сжал кулачок, как видно представляя, что там находится шея какого-нибудь еретика. — А розы… — Кардинал остановился у клумбы. — Одолжите вашу дагу, сын мой.

Фернан молча достал из заспинных ножен клинок, краем глаза заметив, как один из клириков Неразлучной четверки дернулся, но, повинуясь едва видимому жесту Его Высокопреосвященства, остался на месте. Кардинал взял дагу и аккуратно, можно сказать нежно, срезал желтый цветок.

— Благодарю. Вот о чем я говорил, посмотрите сюда.

Фернан убрал клинок и без всякого интереса изучил розу.

— Видите? Розы гораздо честнее людей. Они сразу показывают шипы и предупреждают о том, что, если их захотят обидеть, они будут кусаться. Хе-хе. С людьми не так. Шипы появляются только тогда, когда они решают атаковать. Я не вижу вашего слуги.

На этот раз резкая смена разговора не застала Фернана врасплох.

— Я не знал, что вы хотели его видеть.

— Но догадывались. И потому не взяли. Хе-хе. Не отрицайте. Не стоит. Я, конечно, старик, но не дурак. Мне было бы очень интересно посмотреть на этого человека. Епископ де Лерро рассказал о нем много чего интересного. Так что нет ничего удивительного, что я заинтересовался. Знаете, почему ваше чудовище все еще на свободе, а не разговаривает с милейшим братом Агирре? Я вас удивлю. Мне нет дела до дураков. А те клирики, что полезли на ведьму из Дождливой Страны, были дураками, и туда им и дорога вместе с епископом Александром, которого Папа с чего-то решил отправить управлять Церковью в Ллоге. Я бы Его Преосвященству не доверил свой ночной горшок, не то что епископский перстень. — Кардинал нахмурился и с минуту молчал. — Да, формально я должен наказать виновного, но признаюсь честно, хоть Орден крови Бриана и играет с огнем… хе-хе. Но не настолько. Мы, знаете ли, не всесильны. Лишь Спаситель велик, а дети его ничтожны и слабы. Так что сейчас я предоставляю вам право забавляться с пламенем, сын мой. Мы будем наблюдать до той поры, пока этот чужак не совершит ошибку и не превратится в пожар. До этого времени можете играть со своей игрушкой, просто помните, что она слишком опасна и, чего уж скрывать, непонятна. Этот человек хоть и язычник, но с Искусителем не имеет ничего общего. Удивлены? Вижу, что удивлены. Понимаю, что разрушаю ваши стереотипы о нас, служителях Спасителя.

Молчите! Молчите, я сказал! Думаете, я не знаю, как вы относитесь к Церкви и как часто бываете на службах?! Лишь в праздники и тогда, когда этого требует этикет. Ни больше ни меньше. Когда вы в последний раз были у своего исповедника, сын мой? Вот-вот. Нет, конечно же вы верный сын Святой матери Церкви, здесь нет никаких сомнений, и Бордовая палата после расследования не нашла в ваших действиях никакого злого умысла. Это скорее… заблуждение. Хе-хе. Опять вы удивлены. Да, мы… смотрим за нашими детьми-прихожанами. Конечно же не за всеми, лишь знатные фамилии достойны внимания. Это наша прямая обязанность — наставить заблудшую овцу на путь истинный, пока не стало слишком поздно. Впрочем, не будем о сеньоре де Суоза. Как я уже говорил, Бордовая палата считает вас лишь заблудшим, но верным сыном Спасителя. Даже Мигель так думает, хотя он вас на дух не переносит. Хе-хе. Так вот… о чем я тут так долго распространяюсь? А! Я рискую разрушить ваши стереотипы, но Орден крови Бриана не так страшен, как о нем говорят. И мы не фанатики. Не «серые». И жестокость наша вынужденная. Мы истово служим Спасителю, служим так, как умеем, выжигаем ересь и спасаем мир от скверны. Я хочу сказать, что ваш человек заинтересовал Орден, и совершенно честно предупреждаю, что отцы-дознаватели не спустят с него глаз. Те знания, которыми он владеет, слишком непонятны и странны для нашего мира, пускай они и малы. Воистину язычники, не имеющие веры, пошли иным путем, и Церковь должна быть готова, если этот путь приведет их в объятия Искусителя. Так что помните — Бордовая палата не дремлет.

— Я запомню это, Ваше Святейшество. Спасибо.

— И не спускайте с него глаз. Любая игрушка может быть опасна. Даже такая послушная, как ваша. Если он нарушит законы мирские и церковные, я перестану закрывать глаза на этого человека. И брат Агирре с удовольствием придет за язычником.

— Я понял.

— Вот и чудесно.

Фернан знал, что кардинал врет. Точнее, несколько… недоговаривает. Была еще одна причина, по которой Его Высокопреосвященство не стремится отдавать приказ об аресте Абоми. И причина эта — епископ Жозе Наярра. Ибо, вне всякого сомнения, чернокожий слуга вначале попадет в подвалы монастыря Благочестия и только потом в руки Ордена крови Бриана. А отдавать такого человека «серому» кардинал не хотел. Неизвестно, что смогут выудить у Абоми «гарпии» и как этим воспользуется Его Святейшество в уже начавшейся борьбе за кардинальский посох. Отдавать подобную карту в руки хитрого епископа Хосе Пабло де Стануззи конечно же не хотел. Впрочем, пойти легким путем и попросту убить чернокожего воина кардинал почему-то тоже не спешил.

Его Высокопреосвященство подошел к лестнице и, подслеповато сощурившись, принялся изучать море. Фернан стоял за спиной кардинала и терпеливо ждал, когда же тот наконец решит заговорить о делах. Вряд ли причиной приглашения в особняк был Абоми.

— Знаете, какая добродетель самая достойная?

— Вера в Спасителя, — не колеблясь ни секунды, ответил Фернан.

Кардинал выглядел разочарованным.

— Вы отлично выучили урок. Только ответ неправильный. Самой достойной добродетелью я склонен считать человеческое упорство и упрямство. Дайте мне руку. Поддержите старика.

Кардинал оперся на руку Фернана и ступил на первую ступеньку. «Василиск» взял свои слова назад. Никто не носил Его Высокопреосвященство на закорках. В свои восемьдесят шесть Старый Гриф преодолевал весь путь от сада до моря самостоятельно. Это было удивительно. И… достойно уважения.

Спускались молча. Кардинал дышал тяжело, с присвистом, но не останавливался, лишь его тонкие пальцы, словно клешни краба, вцепились в руку Фернана. Клирики-телохранители шли ярдах в десяти позади. Про себя сеньор де Суоза считал ступеньки, едва заметно шевеля губами. На сто двадцатой это заметил кардинал и, усмехнувшись, проскрипел:

— Их триста двенадцать. Можете поверить мне на слово, я узнаю каждую из них с закрытыми глазами. Но не останавливайтесь! Идемте! Идемте! Море уже близко.

Пришлось продолжать путь. Наконец лестница кончилась — и они очутились на берегу. Между скалами и морем, на узенькой полоске берега, находилась беседка. Маленькое, аккуратное творение неизвестного, но, безусловно, талантливого архитектора. Ранее Фернан беседку не замечал, ее можно было увидеть только отсюда, сверху вид загораживала скала.

— Упорство и упрямство! — торжественно изрек кардинал. Он порядком устал, это было видно по разом осунувшемуся лицу и хриплому дыханию. Но, несмотря на усталость, Его Высокопреосвященство был крайне доволен собой. — Не будь их, и я уже лет двадцать не мог бы самостоятельно спускаться и подниматься по этой лестнице. А я делаю это ежедневно!

Я двигаюсь, а значит, я живу! Так, кажется, говорят некоторые учителя фехтования? Именно упрямство заставило Спасителя покинуть Святой город Иштаку и тем самым избежать Кровавой ночи, и именно упорство помогло ему преодолеть каменистую пустыню Пешханства и уйти от преследователей, которых подослал к нему Искуситель.

— Я всегда думал, что в пустыне Спасителю помогла мантикора.

— Да, верно. О мантикоре, чудовище возмездия, говорится в Святой книге. Идемте в беседку. Мне здесь особенно хорошо думается. Хе-хе. Присаживайтесь.

Чуть ли не под ногами тихонько шипело море. Начинался прилив. В беседке обнаружился накрытый столик. Фрукты, вино, обычная вода в прозрачном графине. Неразлучная четверка, повинуясь жесту кардинала, остановилась шагах в тридцати.

— Так вы согласны со мной, что упрямство и упорство есть добродетели?

— Если смотреть на них в подобном ракурсе, то, пожалуй, да. Но разве в Святой книге не сказано, что упрямство — это грех?

— Прямого указания на это нет. Грех? Хе-хе. О да! Иногда упрямство — грех. Беда нынешнего поколения в том, что упрямство у него отсутствует как факт или же его слишком много. Так много, что это становится настоящим грехом, который ведет людей к пропасти. Одни, движимые им, а еще тщеславием и жаждой власти, желают трона и получают его. Другие хотят вернуть трон, и они не менее упрямы, чем те, кто на нем восседает. В стране начинает твориться такое, что сам Искуситель ногу сломит. Альянсы благородных находятся в раздражении, точно сучки перед течкой. Хе-хе. Сосед скоро пойдет с оружием на соседа. Кровавая плата после того, что должно случиться, покажется детским лепетом.

Таргера — это один большой пороховой погреб. Сейчас. В эту минуту. И достаточно одной искры, чтобы все, сделанное мной для страны, взлетело на воздух. А я слишком многое сделал, чтобы теперь прятать голову в песок и не видеть, как Таргера топчется на пороге гражданской войны. Хе-хе. Дожили. Лосский получил Тулину! Эта проклятая провинция у меня уже поперек горла стоит! Точно рыбья кость. Зеленые камешки ослепляют разум. Хе-хе. А Его Величество по совету де Оливейра додумывается передать самую богатую из провинций в лапы своего заклятого родственничка. Неужели мне теперь еще и за королем присматривать? В мои-то годы? Вы знаете, что война с Андрадой должна была начаться позавчера? Нет?! Так знайте. Солдаты не умирают только потому, что мне пришлось приложить очень много усилий, чтобы кардинал Андрады повлиял на тамошнего королька и оттянул время катастрофы. Да-да! Именно катастрофы. Ибо под шумок войны можно поменять того, кто сидит на троне. Я ясно выражаюсь? Хе-хе. А одновременной гражданской войны и схватки с соседом Таргера не выдержит. Это будет даже хуже чем катастрофа. Мы потеряем все. Или почти все. Что вы на меня так смотрите?

— Я удивлен, что вы говорите со мной об этом, Ваше Высокопреосвященство.

— Хе-хе. Тогда удивляйтесь! Церковь хочет мира. В мутной воде войн появляется разная рыбешка, в том числе и слуги Искусителя. За примерами далеко ходить не надо. Орден крови Бриана потом пять лет будет вытравливать зерна ереси. Пока я жив, я не допущу войны! «Гарпии»… да, вы не ослышались. Я назвал дерьмо дерьмом, только и всего! «Гарпии», если король додумается бросить их в бой, перевернут мир с ног на голову. Дар Спасителя никогда не использовался в войнах. Даже во время Святых походов! Раскол в Церкви, раскол в орденах. Мы получим еще одну войну, самую страшную — клирик пойдет на клирика. Я лично не хотел бы войти в исторические хроники как кардинал, во время правления которого случилось нечто подобное. А «серых» остановить можно только одним способом — не начинать войну с андрадцами ни при каких обстоятельствах.

В этом вопросе герцог моей поддержки не получит. Я против войны, что бы сеньор Лосский ни говорил. Быть может, все бы успокоилось, но проклятые андрадцы и дня не могут тихо посидеть. Им словно клещ в задницу вцепился, что ни день — новое нападение или на дозорный пост, или на тулинскую деревушку. Да и наши солдаты не железные. Терпят, терпят, а потом рейд на территорию змееедов устраивают. Победителей в этой войне не будет. Разве что те, кто вовремя подхватит барахлишко и уплывет в Бритонь или на Черный континент. Хе-хе. Впрочем, я сгущаю краски. Ставлю свои старые кости на Андраду. При тех безумствах, что творятся у нас в высших военных кругах, и этих странных перестановках, когда одни падают низко, а другие высоко взлетают, даже не понимая, в чем разница между кинжалом и дагой… Тьфу! Проклясть готов все тупоумные головы, имеющие наглость называться военным командованием! А еще эти смерти! Хе-хе! Представляете, сеньор, я только недавно узнал, что у господ военачальников, оказывается, слабое здоровье. Мрут как мухи, храни Спаситель их души! То один отправится к Спасителю, то другой. Кто-то сдуру заболел кинжалом под лопаткой, кто-то разума лишился — и его потянуло на крышу. Завтра очередная похоронная месса. И ведь как интересно и не вовремя! Перед самой войной мы остались без двух талантливых командиров, к тому же еще и верных королю! Хе-хе.

— Вы подозреваете…

— Я всех подозреваю! Даже вас! Что до любезного герцога, то его подозревают все, кроме Его Величества. Но подозревать — это не значит доказать. А у меня ни одного самого паршивого доказательства. А у герцога сила, власть и деньги. И немалые. Голыми руками его не возьмешь. Он сидит в своей Лоссии, обложившись войсками, словно больной малярией подушками. Ведь вы все еще ведете расследование смерти де Туриссано? — Вновь неожиданная смена темы.

— Да.

— И как успехи?

— Пока что плохо.

— Так я и думал. Вы не ведете это дело. Дело ведет вас. Вы в глухой обороне и постоянно пропускаете уколы или же… Можете обижаться сколько угодно, но вы словно щепка в бурном потоке дерьма. Хе-хе. Несетесь от события к событию, пытаетесь уцепиться за берег, но обстоятельства играют с вами, и вряд ли вам удастся достигнуть хоть чего-то. Вы не ищете, ибо не знаете, что искать. Вы ждете. А ожидание сейчас смерти подобно. Можно и захлебнуться.

— Тот сутулый человек, что напал на меня…

— Как же! Наслышан. Только вы опять не смогли выбраться на берег. Еретик мертв.

— Как?

— Как? — Кардинал кисло скривил губы. — «Серые» нашли его. Повезло, наверное. Пытались скрутить, но он так просто не дался. Ну они и приложили слишком много усердия. Тупицы! Мокрого места от него не оставили! Во всяком случае, так мне сказал Жозе Наярра.

Фернан разочарованно поджал губы. Вот и еще одна зацепка канула в Лету.

— Ваше Высокопреосвященство… а тот рисунок, что был на стене кабинета сеньора де Туриссано. Знак мантикоры…

— Ну и что? Рисунок как рисунок. У меня нет никаких мыслей на этот счет. Какой-нибудь блаженный нарисовал, а вы бегаете по кругу, ищете несуществующую мантикору. Я не зря вас сюда привел, сын мой. Здесь хорошо разговаривать. В моем доме, как это ни банально звучит, даже у стен имеются уши. А тут тишина и покой. Да и море рядом… Хе-хе. Знаете, почему вы сегодня здесь?

— Нет.

— Где бумаги? — Взгляд кардинала стал пронзительным. — И не говорите мне, что не понимаете, о чем идет речь.

Фернан, стараясь сохранить каменное выражение лица, посмотрел прямо в глаза кардиналу:

— Я не знаю, где бумаги, Ваше Высокопреосвященство.

— Жаль. — Старый Гриф как-то сразу сдал, откинулся на спинку кресла. — Жаль. Я разочарован. Что вам известно?

— Ничего. Я подозреваю, точнее, догадываюсь, что это как-то связано со смертью графа…

— Это связано напрямую! Откуда вы узнали о документах?

— Мой прежний слуга слышал разговор епископа де Лерро и епископа Наярры. — Фернан не склонен был врать. Неизвестно, что уже знал кардинал.

— Тупицы, — зло бросил старик и стал смотреть на волны. — Вы знаете, что было в документах?

— Нет.

— И не догадываетесь?

— Нет.

Кардинал кивнул, а Фернан стал надеяться, что у него появился шанс выйти из особняка Старого Грифа живым и здоровым.

— У вас есть предположения о том, что мы ищем?

— Нет.

— Вы говорили кому-нибудь о бумагах?

Здесь Фернан ответил не сразу, и епископ усмехнулся.

— Перефразирую свой вопрос. Кроме де Брагаре вы кому-нибудь еще о документах рассказывали?

— Нет, — соврал Фернан. Он не собирался подставлять Рийну.

Его Высокопреосвященство никак не прореагировал на эту ложь. То ли не заметил, то ли не придал значения.

— Вы знаете, каким образом они попали к маршалу?

— Я могу лишь предполагать. Полковник де Каэро говорил о кладе, найденном в разобранной церквушке, что под Копой…

— Все верно, можете дальше не продолжать. Вижу, что я не ошибся. Как я уже говорил, вы не зря сюда приглашены, сын мой. То, что я вам сейчас расскажу, должно остаться в тайне. Не буду угрожать, вы умный человек, так что, думаю, понимаете, что случится, если ваш язык окажется длиннее разума и дела Церкви станут достоянием общественности.

— Быть может, тогда не стоит посвящать меня в тайны Церкви. — Фернана бросило в холодный пот. У него не было никакого желания становиться поверенным в делах клириков. Подобные знания были чреваты большими неприятностями.

— Стоит, — сощурился Старый Гриф. — Вы уже и так влезли в наши тайны по уши, так что поздно отбрыкиваться. Хе-хе. К тому же вы никогда не задумывались о том, что даже Святой матери Церкви требуется помощь? Хе-хе. Мы не всесильны. К сожалению. Я не знаю, кто и почему убил графа, но у него были бумаги, принадлежащие Церкви, и они пропали. То ли их взял убийца, то ли маршал так хорошо спрятал, что даже Орден не смог отыскать. Церкви нужны эти документы, сын мой. И я прошу помочь найти пропажу.

— Боюсь, что я вряд ли смогу быть полезен.

— Да, шанс небольшой, но если вы вдруг выгребете из того потока, куда вас занесло, и найдете убийцу графа, то могут найтись и бумаги. Просто не забудьте спросить о них у этого человека и, если документы окажутся у вас, передать их или мне, или Мигелю. Это ведь не так сложно, правда?

— Вы можете мне рассказать, что это за бумаги?

— Хм… Это записи Святого Агусто, третий век от пришествия Спасителя. — Кардинал заговорил без всякой охоты. — Святой в свою очередь скопировал документы с дневников Великомученика Себастьяна, который, как вам должно быть известно, был одним из сподвижников Спасителя и записывал за ним Заветы для Святой книги. В третьем веке дневники были уничтожены… пожаром. Церковь считала, что знание, в них записанное, пропало навсегда, так как дневники было не разрешено копировать, знаете ли. По… впрочем, не буду говорить о причине, по которой Папа запретил это делать. Святой Агусто нарушил приказ, Спаситель ему в этом судья. Как оказалось, он успел сделать копию отдельных страниц дневника Себастьяна и спрятал их в одной из церквей вместе с некоторыми святыми предметами. И эти бумаги пролежали в тайнике больше тысячи лет. Хм… Над ними даже время оказалось не властно. — Последние слова кардинал произнес с явным разочарованием. — Никто не знал о существовании документов до той поры, пока разбирающие церковь не нашли клад. Маршал… я никогда не любил этого человека. Бумаги попали к нему в руки. Все остальное вы знаете.

— А как вы узнали, что эти документы у сеньора де Туриссано?

Кардинал скривился:

— Он сообщил о найденных бумагах Жозе Наярре. Почему ему, а не епископу Эскарины — не знаю. Его Святейшество пришел ко мне, но, как оказалось, поздно. Граф был мертв, а документы исчезли.

Это было несколько странно. Фернан после разговора с полковником де Каэро знал, что клад был найден не за день до смерти графа, а гораздо раньше. Выходит, сеньор де Туриссано не сразу решил сообщать клирикам о находке. Боялся? Или же искал свою выгоду?

— Как я узнаю эти документы?

— Думаю, они очень старые. И написаны на староиренийском. Это все, что мы знаем. Не могу предположить, зачем кому-то кроме Церкви они могли понадобиться.

— Что было в бумагах?

Кардинал смерил Фернана тяжелым взглядом:

— Об этом вам знать не следует. Это дело Церкви. Просто помните, что они для нас святая реликвия и мы очень хотим ее вернуть.

— У меня есть предположение, у кого могут быть документы, — решился Фернан.

Едва заметное движение бровью.

— Вы слышали о Леоноре, Ваше Высокопреосвященство?

— Да. О ней многие слышали. При чем тут андрадский шпион, которого ваше ведомство никак не может поймать?

— Граф де Брагаре считает, что маршала убила она, когда тот слишком близко подошел к разгадке личности Леоноры. Если это так, то бумаги могут быть у нее.

— Вполне возможно. Вполне возможно, — задумчиво протянул кардинал. — Вы ведь ищете ее?

— У нас есть информация о том, где может появиться Леонора в ближайшее время. — Еще одна маленькая ложь.

— Эт-то хорошо… — Кардинал в задумчивости барабанил пальцами по столу. — Я бы не хотел, чтобы бумаги, если, конечно, они у нее, оказались в Андраде.

Фернан решился рискнуть:

— Наши осведомители сообщают, что Леонора может обладать некоторыми… э-э-э…

— Я подозревал, что у нее есть Дар от Искусителя, — спокойно заявил кардинал.

Сеньор де Суоза выругался про себя. Вне всякого сомнения, клирик и раньше знал о том, что Леонора не простой шпион. Полковник де Каэро и тут был прав.

— Найдите Леонору, капитан, и Орден крови Бриана с благословения Спасителя поможет вам поймать ее. Как только у вас появится информация, приходите сюда. Я скажу, чтобы вас пропустили ко мне в любое время дня и ночи. Хе-хе. Вот, пожалуй, и все. Вы можете идти, сын мой. Всего доброго.

— Прощайте, Ваше Высокопреосвященство.

Фернан поцеловал перстень кардинала, услышал от него «Иди и не греши, чадо» и вышел из беседки. Но не успел сеньор де Суоза сделать и пяти шагов, как Хосе Пабло де Стануззи окликнул его:

— Сын мой!

— Да, Ваше Высокопреосвященство?

Сейчас в глазах кардинала не было ехидной насмешки. Холодный взгляд готовой к броску змеи.

— Найдите записки Святого Агусто — и в лице Церкви вы обретете верного друга. И заклинаю вас именем Спасителя, не читайте этих бумаг, иначе даже я не смогу воспрепятствовать вашей отправке в казематы монастыря Благочестия. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Да, Ваше Высокопреосвященство.

— Ступай, сын мой. У тебя много дел, — сказал кардинал напоследок и отвернулся, казалось бы разом потеряв к Фернану всякий интерес.

ГЛАВА 3.

Si in proelio se defendere volum mavis, noli queri te ab inimico punctum esse; nunquam obliviscere aggressionem esse defensionem optimam.[94]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

Разговор с кардиналом внес в мысли Фернана полную сумятицу. Сеньор де Суоза ожидал любой пакости, но даже в самых безумных мыслях он не мог предположить, что теперь придется помогать Церкви. И повезло же ему узнать об этих проклятых бумагах! Теперь вовек не отмоешься! Кардинал так просто добычу не выпускает. Хосе Пабло де Стануззи не такой человек, чтобы взять и забыть о Фернане. Его Высокопреосвященство заключил с «василиском» негласную сделку — он закрывает глаза на убийство де Доресов, на свободу Абоми и еще на несколько неприятных для Фернана вещей, а капитан в свою очередь находит записки Святого Агусто.

Все очень просто, не так ли? И если старый хрыч посчитает, что сеньор де Суоза не выполняет своих обязательств, то Фернана не спасет ни контрразведка, ни титул, ни высокопоставленные друзья. Когда Церковь за что-то берется всерьез, никто не решается встать у нее на пути. Даже герцог Лосский. Даже король.

Фернан в буквальном смысле ощущал, как сухие пальчики кардинала стальной хваткой смыкаются на его горле. Не вырвешься. Особенно после столь доверительной беседы. За каких-то полчаса Фернан узнал столько, что… приходилось задуматься. Или Его Высокопреосвященство столь сильно доверяет «василиску», что произносит обычно тайные для чужаков вещи, или же считает его человеком конченым и после обнаружения бумаг ничто не гарантирует Фернану его безопасности. Скорее всего, если капитан контрразведки найдет документы, то… сам маркиз в подобном случае не дал бы за свою жизнь даже мелкой монеты. Кардинал не дурак, рисковать не будет и постарается исключить любую возможность утечки информации. Даже если «василиск» трижды поклянется, что он не читал бумаг, его все равно не выпустят живым. Так, на всякий случай. Сгнить в подвалах монастыря Благочестия в планы сеньора де Суоза не входило. Никаких мыслей, как выпутаться из сложившейся ситуации, тоже не было. Оставалось надеяться, что святые отцы найдут бумаги раньше, чем он, и проблема разрешится сама собой.

— Талела. — Абоми вскочил с травы, с тревогой вгляделся в лицо Фернана.

— Если ты ищешь укусы, то зря, — невесело хохотнул сеньор де Суоза и, почесав Снежную за ухом, запрыгнул в седло.

— «Бордовые» точно бешеные гиены, талела. Любой их укус будет смертелен.

— Ты прав. Но давай не будем о клириках.

Они покинули тихий, гостеприимный парк и по узким городским улочкам проехали через всю прибрежную часть города. Был день Святой Марии, и жители Эскарины по старой доброй традиции повязали на шеи красно-белые платки и высыпали на улицы. Утром конечно же был крестный ход, и статую Святой Марии проносили по улицам под пение клириков, восхвалявших святую и Спасителя. Затем служба во всех церквях и соборах, а потом праздник. С песнями, музыкой, плясками ральеды, представлениями многочисленных комедиантов, боем быков, состязаниями в меткой стрельбе и мастерстве владения холодным оружием. Каждый городской цех соревновался с другим цехом. Плотники с кузнецами. Художники с кровельщиками. Веселые студиозусы столичного университета затевали потешные схватки с кадетами военных корпусов или же декламировали стихи и поэмы.

Атмосфера всеобщего праздника — где женщины в белых блузах и юбках с алым подбоем отстукивают кастаньетами и каблуками зажигательную ральеду, а мужчины хлопают в ладоши, подбадривая танцующих красавиц; где музыка гремит на каждой улице и в каждом дворе; где вино течет рекой, а от дармового угощения трещат столы; где бедняк и благородный становятся ровней; где в прибывших в город балаганах не протолкнуться от желающих посмотреть на грифона, элефанта или жирафа; где кукольные театры устраивают многочисленные представления и Нунцио колотит палками Чедоллеро;[95] где удачливый тореадор под восторженный рев толпы, которая всего лишь минуту назад задыхалась от испуга, получает свою порцию славы и этудо; где из окон кидают букеты цветов; где каждый носит красно-белые платки и ленты; где женщины ласковы; где все любят всех и каждый друг другу брат — захватила город. Узкие городские улочки в буквальном смысле были запружены народом. Пришлось спешиться и вести лошадей в поводу. Фернан передал Снежную на попечение Абоми, который с интересом глазел по сторонам, впервые оказавшись на подобном праздновании.

На этот раз количество людей на улицах Фернана не раздражало. Праздник есть праздник, к тому же за всем этим весельем «василиск» хотя бы на время забыл о множестве тяготивших его проблем.

На одной из улочек, где цех белошвеек соревновался в мастерстве танцев с цехом молочниц, людей было особенно много. Дети, точно воробьи, облепили памятник деда Его Величества и наблюдали за танцовщицами. Ало-белая феерия юбок, вихрь горячих и страстных мотыльков, перестук каблуков о мостовую. Ральеда завораживала. И дураку было ясно, что судьям придется попотеть, чтобы выбрать победительницу. Половина улицы пустилась в пляс, другая половина восторженно хлопала в ладоши, подбадривая танцующих.

Юная красотка, с распущенной гривой густых черных волос, в откровенном алом платье с низким вырезом, игриво хохоча, протянула Фернану кубок с вином и, задорно подмигнув сеньору, скрылась в толпе. Сеньор де Суоза проследил за ней взглядом, усмехнулся, выпил вино и, поставив опустевший кубок на один из многочисленных столов, что горожане вынесли на улицу, пошел было дальше, но какая-то девушка вынырнула из толпы и присела перед Фернаном в низком реверансе. Отступать было поздно, да и незачем. Фернан отдал шпагу Абоми, поклонился партнерше и под одобрительные возгласы присутствующих закружил смеющуюся от восторга горожанку в вихре танца. К их паре присоединилась еще одна, затем еще, и спустя какую-то минуту маррету[96] танцевала вся улица. Два шага, поворот, два шага, провести даму под рукой. Смена. Фернану досталась пухлая хохотушка молочница. Опять смена, и теперь его партнершей оказалась пожилая особа в одеянии Сестер Благости Спасителя.[97] Несмотря на вид недотроги, танцевала эта женщина ничуть не хуже девушки, вытащившей Фернана на танец. Похоже, как и все, монашка получала от пляски море удовольствия. Вновь смена — и Фернан под свист и радостное улюлюканье студиозусов оказался один на один с каким-то дворянином. Два шага, поворот. Тут главное не сбиться и сохранить невозмутимую физиономию. Смена. Сеньор де Суоза вновь оказался в паре с молодой горожанкой, с которой он и начинал пляску.

Пение гитары и флейты, сухой клекот кастаньет, ритм жизни. Ритм танца, который окончился столь же стихийно, как и начался. Реверанс, поклон. Девушка, смеясь, повязала на шею Фернану бело-алую ленту и, беззастенчиво поцеловав маркиза в губы, исчезла среди танцующих, так и не назвав своего имени.

— Ваши женщины странные, — озадаченно сказал Абоми, когда к нему подошел Фернан. — Почему они танцуют?

— Потому что им весело. У моего народа праздник. Давай выбираться отсюда.

Прежде чем «василиск» покинул улицу и оказался на площади Быков, ему еще трижды предлагали вино и местные красотки дважды приглашали на танец. Абоми тоже досталось — какая-то девушка подарила порядком удивленному столь неожиданной щедростью слуге ленту. Правда, до шеи эта малышка не дотянулась, поэтому красно-белая полоска украшала левую руку Абоми.

Людей на площади Быков было не меньше, чем в других частях города, но особой толкотни не замечалось. Благодаря своим размерам эта площадь могла вместить огромное количество народа. Сейчас часть ее пространства занимала построенная арена. Также здесь наличествовали скамейки, под завязку заполненные гомонящими зрителями.

— Желаешь посмотреть на забаву нашего народа? — обратился Фернан к Абоми. — Идем.

— Давай, Крейр!

— Покажи ему!

— Торро! Торро! — орали зеваки.

Тореадор, облаченный в черное, с красной тряпкой в левой руке и шпагой в правой, замер на середине арены. Здоровенный бык, с огромными изогнутыми рогами, на которые чья-то «добрая рука» нацепила острые стальные насадки, опустив голову, рыл копытом песок. Размерами это чудовище больше всего походило на небольшую гору.

Тореадор шевельнул красной тряпкой, и бык, не уступая стремительностью стреле, что покидает тетиву лука, сорвался с места. Множество разгоряченных схваткой зрителей повскакивали с мест, ожидая развязки. В какой-то миг Фернану показалось, что бык насадит смельчака на рога. Тореадор отскочил в самый последний момент, и огромная туша пронеслась мимо. Бык едва успел затормозить и чуть не врезался в борт арены. Кто-то из зевак отшатнулся.

По легкости, с которой действовал тореадор, Фернан понял, что это не человек. Слишком быстр, пластичен и гибок. Ламия. Между тем бык развернулся и бросился в очередную атаку. Какая-то слабонервная зрительница из первых рядов тоненько взвизгнула и закрыла глаза руками. Бык мотнул головой, желая проткнуть тореадора рогами. Ламия сделал всего лишь один шаг в сторону и взмахнул тряпкой, находящейся перед глазами быка, вверх. Разозленное животное, уже не понимающее, что врага на его пути нет, подняло голову, пытаясь задеть алую материю рогами. Правая рука ламии ударила со скоростью молнии. Шпага по самую рукоять вошла между бычьих лопаток. Бык уже был мертв, но сделал еще четыре шага и только после этого рухнул на землю и зарылся мордой в песок.

— Браво, Крейр!

— Молодец!

— Браво!

Зрители взорвались восторженным ревом и аплодисментами. На арену полетели цветы и монеты.

— Его благодарят за то, что он убил быка? — недоуменно нахмурился Абоми.

— Быка надо не просто убить, его следует убить одним ударом. Это настоящий мастер боя.

— А зачем он убил быка?

— Зачем? — Этот вопрос поставил Фернана в тупик. — Ну… это вековая традиция нашего народа — проводить бои с быками. Только самые смелые и ловкие могут танцевать перед этими животными. Конечно, убивать не обязательно, куда предпочтительнее заставить зверя упасть от усталости, но не сегодня. Все горожане ждут угощения.

Они пошли прочь от арены, с которой две лошади волокли бычью тушу. Вне всякого сомнения, к вечеру все желающие смогут отведать жареной говядины, которую приготовят прямо на разведенных на площади кострах.

— Милоррд де Суоза! И вы тут?!

— Мсье де Альтеньи? Удивлен. — Фернан был подчеркнуто вежлив.

— Наверрное, сам Спаситель прриводить… прривел меня сюда. Знаете, мое министеррство не ррекомендовать… не ррекомендовало вот так вот мне гулять по улицам, но я не мог устоять. Ваши прраздники так хорроши. О да!

Барон Жерар де Альтеньи был андрадцем и в Эскарине находился как посол Его Величества. Его Вражеского Величества, если уж быть совсем точным. Низкорослый, кряжистый, с тяжелым двойным подбородком, хитрыми карими глазками, густыми закрученными усами и волосами, собранными в хвост, он больше напоминал сказочного разбойника, чем посла. Фернан встречал этого человека на двух или трех приемах, но близкого знакомства не водил и был порядком удивлен, что посол вдруг решил затеять с ним разговор. Общаться с «василисками»… крайне неосмотрительно.

Мсье де Альтеньи уже давно подозревали в шпионаже, и контрразведка не спускала с него и его окружения глаз, но все было напрасно. Ни в каких делишках, угрожающих безопасности Таргеры, посол замечен не был, и причин выдворять его из страны не находилось. Пока.

Граф де Брагаре так вообще готов был заключить пари, что в деле Леоноры есть след андрадского посла. Не зря же этого хитреца кое-кто прозвал Лисой. Хитер и изворотлив как лиса — так о после говорили при дворе. Да и в бумагах сеньора де Туриссано упоминалась некая Лиса. Фернан не верил в совпадения.

Эта встреча тоже вряд ли оказалась случайной. Барон был слишком хитрым политиком и, скорее всего, давно искал возможность поговорить с кем-нибудь из контрразведки. И вот удобный момент! Только зачем ему этот разговор?

— Вы видели, как этот ламия убить… убил быка? Какой ударр!

— Да, удар был хорош, — сказал Фернан и обернулся. — Я смотрю, вы все же соблюдаете хоть какую-то видимость осторожности.

В пяти шагах за ними шли двое дворян — то ли друзья, то ли сопровождающие, то ли охранники.

— Вы о мальчиках? Что поделать, ваша стррана не так дрружелюбна, как хотелось бы мне… как бы мне хотелось. О да! Прриходится думать о своей безопасности.

Верное решение. Обстановка в Таргере накалилась до такой степени, что присутствие андрадцев переносят с большим трудом. Пока дело заканчивалось лишь словесными перепалками или купанием в реке и кулачными потасовками, но рано или поздно те, кто желал вернуть себе Тулину, могли нарваться на массу проблем.

Сейчас в Жераре де Альтеньи никто не узнавал андрадца, поэтому веселящиеся горожане не обращали на дворянина никакого внимания. Разве что некоторые, слыша чужеземный акцент и протяжную «р», косились, но вступать в диспут «почему андрадцы должны сидеть дома, а не шляться по чужому государству», не спешили. То ли потому, что таргерцам не было до чужака никакого дела, то ли оттого, что разговаривающие дворяне имели при себе оружие.

— Разве Его Величество не выделил вам десять гвардейцев?

— О! — Посол наигранно рассмеялся. — А контрразведке палец в ррот не ложи… прростите, не клади! Вы и это знаете, да?

— Ну вы преувеличиваете наши заслуги, дорогой посол. Мы знаем гораздо меньше, чем нам бы хотелось, — нехорошо усмехнулся Фернан, намекая на шпионские дела барона. — Что до гвардейцев, то это известно каждому горожанину.

— Вот поэтому я и не бррать… э-э-э… я не берру с собой корролевский подаррок. Так меня в лицо не знают, а выбеги… выйди я на улицу со столь внушительным сопровождением, и каждый будет знать, кто я такой. Да. Не хочется чистить… очищать камзол от тухлых яиц. Грраждане Тарргерры в последнее врремя стали гррубы. А мои мальчики не так заметны, как гваррдейцы Его Величества. Да. И шпаги умеют дерржать.

Не имея никакой возможности отвязаться от разговорившегося посла, Фернану оставалось только слушать да ждать, когда тот распрощается или же приступит к делу, ради которого он и затеял весь разговор.

В этой части площади находился яркий, увитый ленточками шатер бродячего балагана. Канатоходцы как раз заканчивали выступление, и зазывала приглашал зрителей на кукольное представление. Трое или четверо мимов веселили зевак. Кто-то жонглировал шестью разноцветными шариками, кто-то ходил на руках. Один из уличных актеров, облаченный в черное трико, с лицом, покрытым белой краской и нарисованными на щеках слезами, как раз показывал фокусы. Он извлек из воздуха розу и подарил какому-то мастеровому под радостный гогот его дружков.

— Вы не слушаете меня, — с упреком сказал барон. — Почему?

— Простите. Засмотрелся на выступление.

— Я говоррил о том, что хотел… хочу стать вашим дрругом, марркиз. И вашим, и дрругом для всей Тарргерры.

— Боюсь, в сложившейся ситуации это будет очень трудно, — покачал головой Фернан. — Наши страны находятся на пороге войны.

— О да! Как гррустно, не прравда ли? Но войну все еще можно остановить.

— Вот как?

— О да! Я ведь не зря вас искать… искал. Хотел поговоррить без посторронних глаз.

— Я догадывался, что вы нашли меня не случайно.

— Это еще рраз доказывает, что я в вас не ошибся. О да! Все еще можно испрравить!

— Если ваш король откажется от притязаний на Тулину, то конечно же можно будет избежать кровопролития.

— Любой споррный вопррос следует ррешать не войной, а дипломатией. О да! То, что сейчас случается… случилось, это вина ваших военных. Обвинения в том, что мы нападаем на ваши прригрраничные терррриторрии абсуррдны!

— И все же это так, — спокойно заявил Фернан. — Мы ведь представили вам доказательства.

— Подставка! — вяло махнул рукой посол. — Вы ведь умный человек, милоррд, и должны понимать, что нам незачем развязывать войну. Воины Андррады, тем паче киррасиры Пятого Кавалеррийского, шлем которрого всучил… врручил мне граф де Бррагарре, никогда не были у грраницы и не тррогали ваших поселений. Это сделали не наши солдаты.

— А чьи?

— Не знаю, заберри меня Искуситель! Не знаю! Но считаю, что вы не должны были веррить перрвому прредположению!

— Факты неоспоримы.

— Допустим. Тогда найдите хоть одну прричину, почему нам нападать… зачем нам нападать на дерревни?

— Вашей стране, как и любой другой, не помешают лишние деньги. А изумруды — это хороший способ их получить. Это же проще простого, не так ли?

— Так, — пробурчал барон. — Вы назвать… назвали хоррошую прричину. Но все же она неверрна. Моя стррана тут ни прри чем.

— Если вы хотите убедить меня в существовании призраков…

— Это не прризрраки. Кто — не знаю, но не прризрраки. О да! Понимаю, у нас нет доказательств невиновности, а у вас каким-то мистическим обрразом появились доказательства вины…

— Шесть сожженных деревень и масса убитых крестьян — это не мистика, а реальность, барон!

Душераздирающий женский визг, раздавшийся справа, заставил их отвлечься от разговора. Мим в черном трико воткнул в горожанина, проходящего мимо него, наваху. Выдернул нож, и все с удивлением увидели, что лезвие чистое, а жертва и не думает падать. Мим театральным жестом нажал пальцами руки на острие навахи, и клинок полностью ушел в рукоять. Убрал пальцы — и клинок выскочил обратно. Окружающие, поняв, что это не оружие, а обманка, зааплодировали. Человек, в которого совсем недавно воткнули бутафорский нож, все еще не веря, что остался жив и невредим, натужно рассмеялся. Мим между тем уже успел спрятать наваху и заметил Абоми. Состроил мерзкую физиономию и попытался скопировать походку чернокожего слуги. Абоми, глядя на подобное издевательство, нахмурился, но мим не испугался и поплелся следом.

— Веселые у вас люди. О да! Но давайте прридем… веррнемся к нашему рразговорру. Я очень хочу стать… быть вам полезен, марркиз.

— Замечательно. Убедите вашего короля, что он должен отвести свои войска от нашей границы.

— Это невозможно. О да! Только после того, как вы отведете свою армию.

— Тогда, быть может, вы расскажете мне о Леоноре? — с гаденькой улыбочкой поинтересовался Фернан.

— Леонорра? — Посол был сама невинность. — Не понимаю, прро кого вы говоррите.

— Неужели? Жаль. А я так надеялся, что вы сможете мне помочь найти эту, вне всякого сомнения, очаровательную даму.

— Увы, — развел руками Жерар де Альтеньи. — Эта достойная сеньора мне незнакома. Но если желаете, у меня имеется… есть очарровательная кузина. Кстати, а как ваша жена смотррит на…

— Давайте не будем перегибать палку, барон, — нахмурился «василиск».

— Давайте, — неожиданно легко согласился посол. — Я действительно хочу вам помочь. Слышал, вы ведете расследование смерти покойного марршала кавалерии.

Жерар де Альтеньи неожиданно заговорил чисто. Почти пропала протяжная «р», исчезла путаница в словах, да и акцент стал практически незаметен. Привычная для всех ломаная речь, оказавшаяся всего лишь комедией, была завершена, посол наконец-то приступил к делу.

— Об этом все слышали, — как можно безразличнее пожал плечами Фернан. — Или вы знаете, кто убийца?

— К сожалению, даже не догадываюсь. Зато я кое-что знаю о той мантикоре.

— Мантикоре? Какой мантикоре?

— Той самой, сеньор. На стене. Кррасной краской. Вы должны помнить.

— Откуда у вас эти сведения?! — резко бросил Фернан. — Клирики…

— Знаю, что святые отцы берегут тайну. Но даже они не всесильны. У меня есть свои способы добывать информацию. Прризнаюсь, пришлось потратить этудо, но зато о том, что произошло в Охотничьем замке, я знаю столько же, сколько и вы. И даже больше.

— Зачем вам это? — угрюмо поинтересовался Фернан.

— Как же! Я должен был знать, что случилось с графом, чтобы обезопасить свою страну. Не смотрите на меня так. Вам хватило ума обвинить нас в этом нелепом нападении на пограничные дерревеньки и заставы. Чем убийство маршала хуже? Следовало быть готовым. Я слышал, что и фельдмаршал вчера умер. Слабое сердце?

— Так что насчет того рисунка? Мантикоры?

— О. Маленькая пичужка нашептала мне на ухо много интересного. Я согласен с вами поделиться… поделиться с вами полученной инфоррмацией.

— Чего мне это будет стоить?

— Ничего.

— Как говорит ваш народ, бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

— О, маркиз! Вы знаете эту пословицу не полностью! — улыбнулся барон. — Она звучит несколько иначе: «Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, если это не „Руазу“». Поверьте мне, ни одна нормальная мышь не станет есть подобный сыр. Его едят только люди, да и то очень большие орригиналы. А то, что я хочу вам предложить, почти как «Руазу». Мне от него никакого толку, а вам в голодное время сгодится. Потому как если я сейчас угощу вас сыром, то его заплесневелая корка, быть может, поможет разрешить загадку смерти графа. И вы когда-нибудь вспомните обо мне. Времена сейчас неспокойные, и когда собственный сюзерен грозит отрубить голову…

— Так, значит, сыр все же не будет бесплатным? — фыркнул Фернан.

— Пусть так. Но поверьте, это бросовая цена.

— Хорошо, я согласен.

— О-ла-ла! Договорились. Вы что-нибудь слышали об Ордене Мантикоры?

— Орден Мантикоры? — нахмурился Фернан. — Нет. Впервые слышу.

— Вот посмотрите. — Барон залез во внутренний карман бархатного камзола и протянул «василиску» сложенный вчетверо листок. — Насколько это похоже на то, что было намалевано… наррисовано на стене кабинета маршала?

На листке был изображен круг, а в кругу стилизованный лев с крыльями и скорпионьим хвостом.

— Они идентичны.

— Так я и думал. Оставьте бумагу себе, я живописью не увлекаюсь, так что мне она без надобности.

— Кто это рисовал?

— Один из тех, кто входил в Орден. Мелкая рыбка, ничего интересного.

— Я могу с ним поговорить?

— Он умер. Так неожиданно… На следующий день после разговора со мной.

— И умер он не случайно?

— Случайность? Нет. Скорее всего, закономерность. Я подозревал нечто подобное. Смеррть подстерегает всех болтунов. О да!

— Так все же, — рыба сама плыла к Фернану в руки, и сейчас надо было ее не спугнуть, — что означает этот рисунок? Я никогда не слышал, что у святых отцов есть подобный Орден.

— Святые отцы? — барон неожиданно расхохотался. — О нет, маркиз! О нет! Святые отцы, насколько я знаю, здесь ни при чем. Вы не там ищете. Мой дружеский совет — обрратите свой взгляд не на клириков, а на военных!

— Но… — начал было Фернан и осекся. Прямо перед ними стоял тот самый грустный мим, что совсем недавно поддразнивал Абоми.

Маркиз и барон с интересом воззрились на него. Тот в свою очередь на двух господ-дворян. Протянул руку, как видно желая коснуться Жерара де Альтеньи, но наткнулся на невидимую стену. Изобразив на лице удивление, мим ощупал неожиданную преграду. Попытался пройти, но «стукнулся» головой и с видимым удивлением отступил на шаг, с досадой потирая лоб. Физиономия у мима была такая, словно он вот-вот разрыдается. Посол отреагировал на маленькое представление талантливого балаганщика оглушительным хохотом. А вот Фернан ничего смешного не находил, хотя про себя и отметил, что актер, показывающий пантомиму, бесспорно талантлив. К тому же сеньор де Суоза не понимал, чего этот парень к ним привязался, словно, кроме них, на площади никого не было. И прогонять нельзя — сегодня праздник, а прогнать актера в праздник, когда все веселятся, а на столы выставлено дармовое угощение и вино, — дурной тон. Даже для дворян.

Тем временем мим, кажется, нашел выход из сложившейся ситуации. Он достал наваху, раскрыл лезвие и ударил ножом по только ему видимой стене. Не получилось.

— Поберри меня Искуситель! — пророкотал барон сквозь смех и запустил руку в свой кошелек, нашаривая мелкую монету. — Этот фигляр талантлив!

Мим между тем, явно обрадованный, что его труд будет оплачен, повторил попытку разбить «стену». На этот раз ему повезло. Бутафорская наваха без всяких проблем миновала преграду и ударила посла в область сердца. Смех Жерара де Альтеньи превратился в хрип, он зашатался и стал валиться на спину.

Еще никто ничего не понимал, очевидцы посчитали, что это часть разыгранного представления. Кто-то из горожан даже захлопал в ладоши. Барон лежал на мостовой раскинув руки и смотрел мертвыми и безмерно удивленными глазами в небо. Сквозь бархатный камзол посла проступала кровь.

Фернан выхватил шпагу, но убийцы и след простыл. Мим без всяких проблем пробежал мимо двух дворян-андрадцев и бросился прочь с площади.

— Que vous coutez, les idiots?![98] — по-андрадски рявкнул сеньор де Суоза на проворонивших убийцу дворян. — Хватайте его!

Те, наконец сообразив, что произошло, бросились следом за мимом. Завизжала женщина. Еще одна. Через толпу стала продираться стража. Рядом с Фернаном оказался проходящий мимо лейтенант мушкетеров одного из городских гарнизонов.

— Позаботьтесь о нем! — приказал сеньор де Суоза, показывая военному знак «василиска».

Лейтенант кивнул и склонился над телом. На взгляд Фернана, все было без толку — удар настоящего ножа оказался смертельным. Но для очистки совести и чтобы с Андрадой было меньше проблем (а проблемы будут!), следовало сделать все возможное и невозможное.

— Абоми! Лошадь!

Слуга подвел ему Снежную. Фернан птицей взлетел в седло и, вопя во все горло «С дороги!», всадил каблуки в лошадиные бока. Зеваки бросились врассыпную, освобождая дорогу двоим всадникам с обнаженными клинками в руках. Фернан орал не переставая, Абоми тоже что-то горланил, привлекая к себе внимание горожан, и те вовремя освобождали путь. В одном месте дорогу преграждали столы с праздничным угощением. Снежная без труда взяла этот барьер, а мощная лошадь Абоми, не снижая хода, разнесла преграду широкой грудью. В спину им полетели ругательства и проклятия.

— Талела! Мы скачем не в ту сторону!

Фернан не ответил. Да, он направил Снежную не за убийцей (что толку прорываться через плотную давку на площади), а на улицу Ле-Дарре. Мим пытался скрыться от преследователей по улице Красных Петухов. Фернан знал, что на Красных Петухах сейчас народу никак не меньше, чем на площади Быков, а вот на узкой Ле-Дарре, где и развернуться-то толком нельзя, горожане гулять никогда не стремились, и по ней вполне можно было опередить беглеца и зайти в лоб. С Петухов этому юркому малому деваться некуда (кроме как на Ле-Дарре, а дальше в Старый город, где можно затеряться): улочка заканчивалась тупиком — стеной женского монастыря Ордена Элиссы.

Фернан надеялся взять субчика тепленьким. Тот хоть и ловок, но не так уж и умен, раз бросился в крысоловку. Или же парень попросту не продумал пути отхода.

— С дорррроги! — проорал Фернан, летя по узкой улице, точно молния. Немногочисленные прохожие вжимались в стены и орали благим матом.

Горячка сумасшедшей скачки захватила «василиска». Думать было некогда. Слившись с лошадью в единое целое, прижавшись к гриве, чтобы какой-нибудь из низких балконов не размозжил ему голову, Фернан не думал ни о чем, кроме убийцы. Он во что бы то ни стало должен поймать этого мима. Улица Красных Петухов гораздо короче, чем узкая, но длинная Ле-Дарре, и, несмотря на бешеную скачку, если мим будет действительно проворен, они могли опоздать и упустить убийцу. Если дать тому поблажку, он затеряется в узком лабиринте переулков, и тогда ищи его хоть до второго пришествия Спасителя. Всадники вылетели на улицу Красных Петухов и осадили лошадей. Фернан привстал в стременах, вглядываясь в толчею и тщетно пытаясь рассмотреть человека в черном трико и с белой краской на лице. Убийцы не было, а вот двое дворян-андрадцев что есть сил бежали в его сторону.

— Проклятье! Неужели мы его упустили? Где он?!

— Туда, сеньорр! — Неудачливые охранники покойного Жерара де Альтеньи дышали тяжело и выглядели несколько растрепанными.

— Он побежал дальше?

— Да!

— Дурак! Сам себя загнал в ловушку! Вы! — указал он пальцем на одного из андрадцев. — Присмотрите за лошадьми и за выходом на Ле-Дарре. Если этот ублюдок решил спрятаться и мы его пропустим, он выйдет прямо на вас.

— Хорошо!

— А вы бегите к главным воротам монастыря вон по тому проулку. Справитесь?! — В голове сеньора де Суоза уже созрел план.

— Да! — кивнул дворянин и, не задавая вопросов, бросился прочь.

— Абоми, за мной!

Смысла в лошадях не было — слишком много людей. Правда, горожане видели обнаженное оружие и шарахались в стороны. В одном месте даже прекратили танцевать ральеду и провожали Фернана долгими взглядами и перешептыванием. Конечно же все подумали о кровавой плате.

Да и стража не спала. Двое служителей закона решительно направились к продирающимся через толпу незнакомцам, но, заметив знак «василиска», загодя приколотый Фернаном на жилет, замерли в нерешительности. Фернан тоже увидел стражу и приказал следовать за ним, немного досадуя, что это всего лишь алебардисты, а не арбалетчики или того лучше — мушкетеры.

Улица Красных Петухов поворачивала под прямым углом и упиралась в высокую монастырскую стену. Здесь толпы не было. Только две старухи сторожили развешенное на веревках белье и приглядывали за детьми, играющими в мяч.

— Стой, негодяй! — рявкнул сеньор де Суоза, бросаясь вперед.

Он увидел стоявшего на стене убийцу. Как ловкач на нее забрался, оставалось загадкой. Стена возвышалась на два человеческих роста. Мим услышал, обернулся и взмахнул рукой. Абоми, вовремя оказавшись впереди своего господина, крутанул баргел, и брошенная убийцей наваха с противным лязгом отлетела в сторону. Спустя секунду человек спрыгнул со стены на территорию монастыря. Многоопытные старухи, разом понявшие, что тут происходит, похватали детей и скрылись в домах.

— Абоми! — Фернан вложил шпагу в ножны.

Понятливый слуга уже стоял возле преграды. Он присел, и сеньор де Суоза легко вскочил ему на плечи, а когда Абоми резко выпрямился во весь свой внушительный рост, Фернан что есть сил подпрыгнул и уцепился руками за край стены. Подтянулся, закинул ногу и уселся на, казалось бы, непреодолимый для его невысокого роста барьер. Естественно, убийца не стал ждать, когда кто-нибудь к нему спустится и начнет задавать вопросы.

Монастырский сад был тих и пуст. Фернан спрыгнул, неловко приземлился и отбил плечо. Не успел сеньор де Суоза встать, как рядом с ним мягко приземлился Абоми. Поймав удивленный взгляд хозяина, слуга невозмутимо произнес:

— Низкая стена, талела. Легко перебраться.

Фернан, бормоча под нос ругательства, бросился в погоню за мимом. Их заметила одна из элиссанок и поспешила к зданию монастыря. Сейчас поднимут крик.

Фернан уверенно шел к монастырским воротам. Монашки провожали двоих мужчин, невесть как оказавшихся на территории монастыря, удивленными и возмущенными взглядами. Ворота были закрыты. Фернан, подозревая самое худшее, — нахмурился, поднял щеколды, убрал засов и открыл калитку. За воротами с обнаженной шпагой в руке стоял андрадец.

— Где убийца?

— Никто, кроме вас, отсюда не выходил!

— Валаи! — выругался Фернан и вновь оказался на территории монастыря.

Должно быть, мим спрятался где-то здесь. Трижды проклятье! Нечего и думать, чтобы в одиночку обыскать все монастырские здания. Здесь достаточно укромных уголков, чтобы спрятать целый полк, не говоря уж об одном человеке. Придется ждать, когда подоспеет стража.

Пожаловали гости. Несколько монашек, облаченных в зелено-белые одеяния, решительным шагом направились к Фернану. Сеньор де Суоза, наверное, в тысячный раз за этот день выругался, но ему ничего не оставалось, как скорчить самую вежливую из своих физиономий. Если он хочет получить помощь элиссанок, следует вести себя осмотрительно.

Монашки остановились, не дойдя до Фернана нескольких ярдов. Та, что стояла впереди остальных, как видно старшая, оглядела незваных гостей с ног до головы. Маркиз представлял, как он, должно быть, сейчас выглядит. С красным лицом, в поту, точно загнанная лошадь, с растрепанными волосами и в испачканной одежде. Такой вид доброго отношения сестер не прибавит.

— Что вы здесь делаете, сын мой? Эта обитель не место для мужчин, — произнесла старшая.

В ее голосе не было недоброжелательства, но и расположение тоже отсутствовало.

— Приношу свои глубочайшие, извинения, сестра…

— Мать Предстоятельница.[99].

— Приношу свои глубочайшие извинения, Мать Предстоятельница. — Еще один поклон. — Я никогда бы не потревожил покой сестер, но обстоятельства выше моих желаний.

— Желания следует смирять, сын мой. — Она заметила знак «василиска». — Быть может, вам следует поискать более приличествующее место для ваших страстей?

— В монастырь проник убийца.

— Вот как? — Она оставалась все так же спокойна, а вот сестры, стоявшие позади, взволнованно переглянулись. — И как же он сюда попал?

— Как и я, Мать Предстоятельница. Через стену.

— Вы считаете, что ваш… убийца все еще на территории монастыря?

— Да.

— Хорошо, — легко согласилась она. — Если это не глупая ошибка, мы поможем вам по мере наших скромных возможностей найти грешника. Но ваш человек должен выйти за ворота. Я не потерплю язычника в монастыре. И вложите шпагу в ножны. Вы пугаете сестер.

— Да, Мать Предстоятельница. — Фернан не собирался спорить из-за пустяков.

Следовало сказать спасибо, что его не выперли взашей. Даже среди клириков элиссанки славились своей несговорчивостью и плохим характером.

Абоми уйти не успел.

— Мать Предстоятельница! Мать Предстоятельница! — Совсем молоденькая сестра с заплаканным лицом, забыв о приличиях, что есть сил, бежала к главе Ордена. — Мать Предстоятельница! Сестра Фрида убита!

— Что?!

— Какой-то мужчина! Он появился, а она… она на его пути встала, и он… он…

— Где это произошло?! — Фернан решил не терять драгоценного времени.

— У… ка-алитки.

— Это там, через сад. — Встревоженная Мать Предстоятельница указала направление, и сеньор де Суоза, более не пускаясь в расспросы, побежал туда, где в последний раз видели убийцу андрадского посла.

Монастырский сад оказался не так уж велик, и Фернан преодолел его в считанные мгновения. Тут же заметил лежащую возле грядок монахиню. Лейка, садовый совок и перевернутая корзина с овощами. Мим, лишившись ножа, оставался все так же опасен. Он попросту свернул женщине шею.

Маленькая калитка оказалась распахнута настежь. Фернан выскочил на улицу и заскрипел зубами. Убийце, несмотря на все старания «василиска», удалось скрыться. Улица была пуста.

Хозяин балагана, который, на свою беду, обосновался на площади Быков, был бледен и порядком испуган. Он ничего не знал ни о миме, ни о том, каким образом тот оказался во время представления на площади. Актеры тоже ничего путного сказать не могли. Вопросы Фернана, жандармерии, слетевшихся со всей столицы «василисков», служак из посольства Андрады и всех тех, кого касалась смерть барона, ничего не дали.

Убийство посла грозило большими неприятностями и политическим скандалом. Достанется всем. Еще один кирпичик в стену обострившейся вражды между двумя странами. И еще один повод развязать войну. З-з-здорово! Просто замечательно!

Поняв, что от допроса свидетелей ему ничего не добиться, Фернан оставил заниматься сбором фактов людей из жандармерии и городской стражи, а сам отправился туда, куда, собственно говоря, направлялся до встречи с послом. Был поздний вечер, и настроение оставляло желать лучшего. День явно оказался неудачным. Хотелось выместить на ком-нибудь зло, но кроме Абоми, на которого что рычи, что ни рычи — эффект один (то есть никакого), рядом никого не было. Фернан не понимал, зачем кому-то понадобилось убивать посла. Хотя нет… конечно же понимал, но из массы возможных причин сеньор де Суоза не мог выбрать одну. Ту единственную, которая должна быть верной. Политические интриги, месть, попытка самих же андрадцев этой смертью оправдать грядущее нападение на Таргеру… Или же посол умер, потому что знал что-то важное? Потому что решил поговорить с Фернаном? Тогда получается, что убийство спланировано спонтанно? Нет. Не похоже. Или этот мим великолепный импровизатор и ему благоволит судьба, или же… он все продумал заранее. Убийство было разыграно точно по нотам.

Хорошо. Предположим, что Жерара де Альтеньи убили, потому что он решил поговорить с Фернаном. Но кто отдал приказ убить и кто нанял для этого профессионального (теперь в этом не было никаких сомнений) убийцу? И почему посла не убили раньше? Разговор шел о смерти маршала кавалерии, и первое предположение Фернана было вполне разумно — приказ отдала Леонора, вдруг ни с того ни с сего решившая, что посол решил переметнуться, раз ищет разговора с «василиском». А перебежчик первым делом выдал бы инкогнито андрадского шпиона. Но версия не выдерживала проверки на прочность. Жерар де Альтеньи мог и не знать о Леоноре. Она не провидица и вряд ли могла догадываться, что барон будет разговаривать с Фернаном именно на площади Быков. Что еще? Посол начал разговор о каком-то Ордене Мантикоры, и его в тот же миг отправляют на небеса. Случайность? Вероятно. Досадная случайность. Как и для барона, так и для Фернана, который так ничего и не узнал. Рисунок, что дал ему Жерар де Альтеньи, и странные слова о том, что следует искать Орден в рядах военных, не в счет. Все равно ничего не понятно. Проще поймать горное эхо в пивную кружку, чем разобраться в том, что хотел рассказать посол. Какие военные, при чем тут военные, каким образом они связаны с пропажей церковных бумаг (да и вообще, зачем они им?!) и прочее, прочее, прочее. Путаница знатная. Все оказалось связано со всем. И смерть маршала, и рисунок на стене, и бумаги, и Церковь, и Искуситель, и все что угодно. Узел, который не распутать даже лучшему фокуснику.

Проклятье, проклятье и еще раз проклятье! Фернан безнадежно топтался на месте. Он застрял в этом переплетении паутины событий и не знал, в какую сторону сделать шаг, чтобы выбраться из сетей, а не запутаться в них еще сильнее. Кардинал де Стануззи трижды был прав, когда говорил, что маркиз не владеет ситуацией, а плывет по течению, ожидая, когда случайность подкинет ему очередную жалкую кроху информации. «Василиску» не оставалось ничего иного, как держать оборону и ждать очередного укола, ибо сегодняшний Фернан с успехом пропустил. Тот, кто слишком часто играет от обороны, проигрывает. Капитана бесило подобное положение вещей, но с этим он ничего поделать не мог.

В окнах особняка герцога де Вольга горел свет, и Фернан возблагодарил Спасителя за удачу. Хоть что-то хорошее за день. Сеньор де Суоза сильно опасался, что после приема в королевском дворце Паоло Жозе отбыл в свое родовое имение, в провинцию Вольга, и весь план Фернана полетит в пасть демона Искусителя. Но, судя по тому, что окна в столичном особняке герцога горели особенно ярко, хозяин был дома и, как всегда, кутил, на зависть всем гулякам.

Фернан спешился, передал Снежную на попечение Абоми и, не церемонясь, ухнул кулаком в дверь. Та поспешила отвориться, и в дверном проеме возник высоченный лакей в ливрее.

— Сеньор…

— Герцог дома?

— Да.

— Отлично! — Фернан хотел войти, но лакей загородил дорогу.

— Куда? Не велено чужаков пускать.

У сеньора де Суоза в этот день было плохое настроение. И он наконец-то нашел, на ком выместить накопившуюся злость. Без всяких разговоров он вмазал лакею в ухо (правда, для этого пришлось встать на цыпочки). Слуга удивленно и неожиданно тоненько пискнул, схватился за ухо, и Фернан от души отправил свой кулак на встречу с челюстью несчастного. Тот не преминул рухнуть на пол.

Полегчало.

— Поговори еще у меня, быдло! — бросил «василиск», перешагивая через валявшегося на полу лакея.

Тот был хорошо выдрессирован и, даже потерпев поражение в этом скоротечном бою, нашел в себе силы отчего-то заорать «Измена!».

Рассудив, что герцога следует искать на верхних этажах особняка, капитан начал подниматься по лестнице. На середине пути послышался топот многочисленных ног, и Фернан нос к носу столкнулся с двумя десятками вооруженных и очень злых парней, облаченных в цвета гвардии герцога. Намерения у воинов были самые решительные. На счастье Фернана, среди них был капитан герцогской гвардии. Он узнал друга своего господина и остановил людей.

— Сеньор, приносим свои извинения. Просто эта жаба орала об измене, вот я и всполошился. Не знал, что это вы.

— Ничего, капитан. Вы поступили правильно.

Фернан прошел мимо расступившихся воинов, слыша, что кто-то с злорадным удовольствием пробормотал, что «жаба» наконец-то получила в ухо и ради того, чтобы увидеть, как Гастон валяется на полу, стоило бежать сломя голову через весь особняк.

Герцога и его гостей Фернан нашел без всякого труда. Он толкнул двойные двери и вошел в ярко освещенный зал, где звучали музыка, разговоры и смех. Пирушка была в самом разгаре. Вино лилось рекой.

Если придираться, то больше всего это напоминало дорогой бордель, а не светский прием. Впрочем, Фернан не далеко ушел от истины. Золотая молодежь высшего дворянства развлекалась несколько… экзотичными способами. Во всяком случае, от вида подобного какую-нибудь монашку точно бы удар хватил.

Фернана заметили. Разговоры и смех стихли. Какая-то молоденькая кокетка с растрепанной прической прикрылась простыней.

— Герцог, можно вас на минуту? — бесстрастно произнес «василиск». Увиденная картина его нисколько не смутила. Ему попросту было на это плевать.

— Конечно, сеньор, — произнес де Вольга, обмахиваясь веером. — Развлекайтесь, господа! Я скоро! Музыка!

Внешний вид герцога мог превратить в соляной столб кого угодно, но только не Фернана. Тот знал сеньора де Вредо достаточно долго, да и слухами земля полнится, так что маркиз не удивлялся накрашенным губам, вееру в руках и самому настоящему платью, которое шло Его Светлости как корове кираса. С другой стороны, герцог был волен ходить в своем доме хоть голышом. Фернана предпочтения в одежде Паоло Жозе не касались. Как и смазливый юноша в костюме корнета кавалеристов, что сидел у ног Его Светлости. Странные вкусы герцога — это только его вкусы.

— Идемте в обеденную залу.

В обеденной зале суетилось двое слуг.

— Пошли вон, — лениво бросил де Вольга, и лакеев как ветром сдуло. — Удивлен твоим приходом. Ты редкий гость в моем доме.

— А я удивлен, что смог тебя застать. Думал, что ты на половине дороги в Вольгу.

— Что я там не видел? — хмыкнул герцог. — Море, виноградники и куча быдла. Я полтора года не был в Эскарине и теперь наслаждаюсь столичной жизнью.

— Вижу.

— Смотрю, мой внешний вид тебя не шокирует. — Голубые глаза насмешливо сверкнули.

— Каждый сходит с ума по-своему, дружище. Хотя я бы тебе не советовал выходить в подобном костюме на улицу. Де Лерро может не понять.

Герцог заржал и, подобрав юбки, завалился в кресло, что стояло у открытого окна.

— Думаешь, он может перепутать меня со своими ведьмами и отправить на костер?

— Это в лучшем случае. Кстати, как ты вообще ходишь в юбках? Это же жутко неудобно!

— Не скажи. Вполне приемлемо. Тебе стоит попробовать.

— Нет уж! Спасибо! — хохотнул Фернан, отчего-то представляя выражение лиц Рийны и де Брагаре, если те увидят его в таком наряде. — Слушай! Не возражаешь, если я нанесу некоторое опустошение тарелкам?

— Проклятье! Совсем забыл о хороших манерах! Конечно же угощайся! Приказать, чтобы принесли вино?

— Нет, спасибо, — с набитым ртом пробубнил Фернан. Он не ел с самого утра.

Герцог с ироничной улыбкой наблюдал, как маркиз уничтожает куриную ногу.

— И все же… что тебя ко мне привело? Нет, не подумай, что я не рад тебя видеть, двери моего дома всегда открыты для тебя и Рийны, и все же я не понимаю.

— Обстоятельства и проблемы личного характера конечно же, — хмыкнул Фернан.

— То-то я смотрю, ты какой-то замученный. Что случилось?

— Ну с утра меня мучило похмелье…

— Ого! — уважительно крякнул герцог.

— Потом я имел дружескую беседу со Старым Грифом.

— О-го-го! И что от тебя понадобилось этому сухому лимону?

Фернан поморщился, не желая распространяться о разговоре:

— Скажем так, дела служебного характера.

— Понял. Не дурак. О делах больше ни слова. Здорово потрепал?

— Терпимо.

— Представляю. Я имел с Его Высокопреосвященством забавнейший разговор на предмет разного рода… любви и отношения Церкви к ней. Ну, думаю, ты понимаешь…

Фернан понимал. После разговора с кардиналом герцогу, несмотря на все свое немалое влияние и деньги, спешно пришлось покинуть столицу и на полтора года отправиться в родовое поместье. Так сказать, под домашний арест.

— После кардинала я проехался по столице, встретил андрадского посла…

— Де Альтеньи?

— Именно его. Потом он умер у меня на глазах, и мне, как проклятому, пришлось гоняться за убийцей.

— Барона прибили?

— Угу.

— Нашлась в нашей стране добрая душа. Я уже и не надеялся, что на эту лису найдется борзая. — Де Вольга, как истинный таргерец, посла ненавидел. — Поподробнее, пожалуйста.

Фернан рассказал и об убийстве, и о погоне, и о своих выводах про то, чем Андраде грозит смерть Жерара де Альтеньи. Опустил лишь разговор о мантикоре. Герцог трижды друг, но и ему не следует знать лишнее.

— Истинный сын Таргеры, — хмыкнул сеньор де Вредо, как видно говоря об убийце. — Ну не хмурься! Это была неудачная шутка. Ты хотя бы его лицо запомнил?

— Нет. Только маску. Встречу на улице — не узнаю. Да и не найдем мы его уже. После такого дела он как пить дать залег на дно. — Фернан провел рукой по шраму на щеке.

— Если змеееды не дураки, они воспользуются возникшей ситуацией и предъявят нам нечто вроде ультиматума, и в самые кратчайшие сроки.

— Я уже думал об этом. Как ни пытаемся мы сгладить острые углы — быть войне.

— Ты знаешь, что король назначил нового фельдмаршала?

— Нет. Удиви меня. Скажи, что он поставил на эту должность верного человека, а не сторонника де Фонсека.

— Удивляйся. Его Величество в последнее время становится все прозорливее и прозорливее. Быть может, возраст наконец сказывается? Тридцать семь как-никак. Фельдмаршалом стал де Ровего.

Фернан одобрительно кивнул. Конечно же бывшему маршалу артиллерии далеко до де Оливейра, но это лучше чем ничего. Все же де Ровего — ученик герцога Нельпи… К тому же верен королю, а не шайке Лосского.

— И все-таки. Что тебя привело?

— Хочу пригласить тебя на завтрашнюю утреннюю прогулку.

— В смысле? — не понял герцог. Фернан рассказал о вызове на дуэль.

— Де Доресы не успокоятся, пока не перемрут. А зачем тебе шут? Он хоть умеет шпагу держать?

— Говорят, что умеет. Так что? Присоединишься?

— Чтобы меня, чего доброго, убили? — фыркнул герцог. — Ты ведь знаешь, какой я трус.

Фернан скорчил укоряющую физиономию и потянулся за печеньем. Герцог, как всегда, наговаривал на себя лишнее. Как-то, защищая совершенно не вовремя подвернувшего ногу горе-охотника, он не моргнув глазом вышел против вепря с одной дагой. Если это трусость, то Фернан — пречистая Дева Тереза.

— К тому же я ни разу не дрался на дуэлях. Отчего-то меня игнорируют.

— С герцогами предпочитают не связываться. Ваши роды слишком мстительны.

— Кстати, что там с платой кровью?

— Ничего. В случае смерти кого-либо родичи мстить не будут.

— Это плюс. Так, говоришь, дуэль? Что же, я с удовольствием насолю родственничкам.[100] Никогда не любил де Фонсека и их снобизм.

— Де Фонсека участие в дуэли не принимают.

— Зато их холуи принимают. Плюнем на сюзеренов через вассалов.

— Так ты участвуешь?

— Почему нет? — Де Вольга пожал плечами. — Должен же я узнать, что такое дуэль. Надо только вспомнить, куда я засунул свою любимую рапиру.

— Отлично. Тогда слушай, что ты должен сделать…

ГЛАВА 4.

Si subitum aliqid tibi ab amico faciatur, cogita, si a femina cave, si in certamine singulari animadverti, si ab inimico subride, si in vitae progressu uterc.[101]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

Рийна легонько дотронулась до его плеча, и Фернан мгновенно открыл глаза. Сна как не бывало. Ощущение было такое, словно он провел в постели целые сутки, а не каких-то жалких четыре часа.

— Пора, — тихо бросила ламия и вышла из спальни.

Фернан посмотрел в окно. Уже рассвело, но до дуэли еще как минимум часа два. Есть время, чтобы не торопиться и привести себя в порядок.

Рийну он нашел в кабинете. Жена, облаченная в красную шелковую рубаху и черные кожаные штаны со шнуровкой, сидела в его кресле, положив обутые ноги на стол. В руках она держала кривой кинжал, ранее принадлежавший одному из де Доресов. Тут же на столе лежала ее рапира, а также дага и вторая шпага Фернана — сестра его любимого оружия. Единственное отличие — клинок был обычным, а не волнистым. На дуэли придется пользоваться стандартным клинком.

Рийна увидела, что он смотрит на нее, и неуверенно улыбнулась.

— Ты спала?

— Нет, — она вздохнула, — мне не хотелось.

Лицо ламии было бледно, глаза лихорадочно блестели.

«Спаситель! — подумал Фернан. — Кажется, она боится исхода этой дуэли больше, чем я!».

— Все хорошо?

— Конечно. Все просто замечательно, — легко соврала она и быстро заговорила, стараясь уйти от скользкой темы. — Я проверила твое оружие. С ним все в порядке. И…

— Ри, — перебил он ее, — все будет хорошо. Это не первая моя дуэль.

Она вздохнула и неохотно кивнула:

— Просто я боюсь, что они могут задумать какую-нибудь каверзу.

— С них станется.

— Говорят, Менчо де Дорес хороший боец.

— Де Вольга тоже не ребенок. Если он ни разу не дрался на дуэли, это не значит, что он не умеет фехтовать. Тебе Его Светлость проигрывает меньше половины боев.

— Так ты решил отдать де Дореса Паоло?

— Да. Быть может, кое-что выгорит.

— А ты?

— Шут положил глаз на де Каэло. Впрочем, я не стремлюсь лезть в схватку с медведем. Так что мне остается этот никому не известный де Бельвердес.

— Ты зря взял шута.

— Ты это уже говорила. — Он улыбнулся. — Будем надеяться, что его шпага так же остра, как и язык. Ложись спать. Ты слишком устала.

— Я еду с тобой! — Ее голос не допускал возражений.

На всякий случай ламия настроилась на словесную перепалку.

— Хорошо. — Кажется, он ее удивил. — Только не забудь взять с собой кинжал маршала. Встретимся внизу.

Во дворе уже стояли три оседланные лошади. Снежная недовольно фыркала, сетуя на то, что ее столь рано вывели из стойла.

Абоми сидел на земле, прямо под ногами лошадей. Он что-то рассказывал раскрывшему от удивления рот Ули.

— Талела. — Слуга заметил хозяина и встал во весь свой внушительный рост.

Фернан кивнул великану. Отчего-то так некстати вспомнилось предупреждение кардинала и… разорванные трупы убийц, что были найдены в доме сеньора де Суоза. Даже сейчас в глубине души Фернан не верил истории о геде-побратиме и конечно же не думал о том, что оборотень реально существует. Он не мог поверить, просто не мог, что Абоми вдруг — раз, и превратился в этого… как его… Ратан… Проклятье! Непроизносимое имя! Фернан был готов поверить во что угодно, но не в то, что по его дому расхаживала огромная обезьяна-дух. В его просвещенный век в подобные жуткие сказки верилось с большим трудом.

— Сеньор… — Ули нервно поклонился. Похоже, мальчишка все еще немного побаивался своего хозяина. — Я оседлал двух лошадей, как вы просили. Но хозяйка сказала, что я должен оседлать и ее лошадь. Я не смел ослушаться.

— Ты все правильно сделал. Молодец.

— Спасибо, сеньор! — просиял мальчишка.

Фернан застегнул короткий плащ и обратился к Абоми:

— Поторопи хозяйку, пора ехать.

Слуга ушел в дом, а сеньор де Суоза в который раз попробовал, легко ли шпага выходит из ножен.

Слишком сильное волнение не к добру. Фернан, как и любой нормальный человек на его месте, волновался перед грядущим поединком. Во рту было сухо, в животе засела ледяная игла. Да, через несколько минут это пройдет, но пока придется терпеть и в который раз уговаривать себя, что все будет хорошо, иначе и быть не может.

Проскользнула предательская мыслишка, что стоило послать де Дореса и его вызов к Искусителю. Причина спора была не ахти какая, и, если бы Фернан отклонил вызов, никто из дворян ему и слова бы не сказал. Есть время для драк, а есть время и для того, чтобы не обращать на дураков внимания. Но этот бой был нужен Фернану. Во-первых, следовало избавиться от де Доресов раз и навсегда. Во-вторых, был шанс узнать, откуда у одного из близнецов появился пешханский кривой кинжал.

По ступенькам крыльца легко сбежала Рийна. Как всегда повязанный на шею красный платок сейчас сливался с красной шелковой рубашкой.

Она поймала оценивающий взгляд Фернана и ехидно усмехнулась:

— Если де Армунг вдруг поумнеет и откажется драться, моя рапира тебе пригодится.

— Думаю, если шут не придет, я попрошу помощи маэстро Пито.

— Он не из благородных. Твои соперники откажутся с ним драться.

— С тобой они точно связываться не будут.

— Посмотрим.

Фернан лишь сжал зубы. Он уже жалел, что позволил Рийне поехать вместе с ним.

Аббатство Святой Жостины располагалось в часе езды от Эскарины, сразу за небольшим городком, носившим название Ложэ.

Серые стены одного из старейших аббатств Таргеры Фернан увидел загодя — часть строений находилась на невысоком пологом холме. За аббатством раскинулся парк и большое озеро. Этот парк вот уже в течение нескольких веков был излюбленным местом тех, кто решал спорные вопросы чести. Дворян под кронами деревьев погибло куда больше, чем в некоторых войнах.

На широкой поляне, имеющей форму треугольника (она простиралась между озером, лесом и северной стеной аббатства), уже находились люди. И много.

Фернан заметил Мигеля. Капитан кирасир на этот раз был без военного мундира и палаша. Стеганый бордовый камзол, такой же плащ и шпага. Рядом с виконтом Фернан увидел его старшего брата — графа де Коста. За ними стояли двое пажей. Фернан приветствовал дальних родичей кивком. Спешился, помог Рийне. Лошади остались на попечении Абоми.

— Доброе утро, господа.

— Доброе утро, сеньор. Доброе утро, маркиза, — произнес за двоих граф де Коста. — Надеюсь, вы не будете против моего присутствия?

— Конечно же нет, граф. Мигель, что тут?

— Все в сборе. Ждут только тебя и твоих бойцов. Они будут?

— Должны. Что с правилами?

— Я уже переговорил с их секундантом. Правила просты, как мысли смерда, — никаких правил.

Рийна присвистнула:

— Вот как? Совсем никаких?

— Ну… основные условия вы уже знаете. Бои проходят поочередно. Пара идет за парой. Ни о какой плате кровью речи нет, а поэтому крови будет много. Бой длится до той поры, пока один из бойцов сможет его продолжать. Проигравший, если он к тому времени будет жив, может попросить пощады. Давать ее или не давать — право победителя. Никто не может вмешаться в поединок. Никаких правил дуэльного кодекса. Разрешены удары в лицо и глаза. Броски, подсечки. Все что угодно. Считай, что попал в обычную рубку. Никаких расшаркиваний. Де Дорес все же решил взять с тебя кровью — пускай и таким образом. И если тебе интересно мое мнение: все, что вы тут затеваете, — глупо. Ты еще можешь отказаться от дуэли.

— Не может, — ответил за сеньора де Суоза граф де Коста. — Это уронит честь. Вам привет от моей матушки, сеньор. Она просила передать, что будет молиться за вас.

— Спасибо, граф. — В отличие от Мигеля, со старшим сыном вдовствующей графини де Коста Фернан никогда не дружил, хотя и сохранял вполне нормальные отношения.

Поляну пересек секундант де Дореса — Сесар де Муньос.

— Маркиз, ваши друзья?..

— Думаю, в течение пяти минут они появятся.

— Замечательно. Как только они прибудут, мы начнем. А где ваш священник?

— Я не собираюсь умирать. К тому же буду надеяться, что в случае неприятностей благородные господа уступят мне своего клирика.

— О! Конечно же. Можете на это рассчитывать, — несколько обескураженно ответил ему де Муньос и поспешил обратно.

На противоположной стороне поляны были враги. Фернан увидел обоих де Доресов, де Каэло, еще какого-то дворянина скорее всего, это и был де Бельвердес, — а также клирика и с десяток слуг. Там же горел костер и располагался стол с едой. Де Каэло, единственный из всех, сидел за столом и, ни на что не обращая внимания, завтракал. Спокоен, как медведь в спячке. Младший де Дорес с ненавистью буравил Фернана глазами и что-то говорил незнакомому дворянину.

— Он жаждет твоей крови, — хмыкнула Рийна.

— Подавится.

Фернан прошелся по поляне, изучая место предстоящей схватки. Скошенная трава блестела от росы, с озера наползал так и не растаявший с приходом солнечных лучей туман. День выдался пасмурным и холодным, того и гляди, пойдет дождь. Приятного мало.

Послышался стук копыт, и на поляну выехала кавалькада из двадцати пяти всадников. Герцог де Вольга и его гвардейцы. С ними приехал и маэстро Пито. Граф догадался захватить с собой повозку, где восседал его лекарь. Кажется, старший де Дорес был порядком удивлен такому стечению народа. Да и приезд герцога, судя по лицу де Каэло, наконец-то оторвавшегося от еды, был воспринят без всякого энтузиазма. Одно дело драться с ровней и совсем другое — с особами, в которых течет королевская кровь.

— Говорят, здесь можно хорошо провести время. — Паоло Жозе даже на дуэль оделся по последней моде. — Я на всякий случай захватил своих ребят, лекаря и пять ящиков «Лизбонского». Забери меня Искуситель, должны же мы отпраздновать победу или нет?! Когда приступаем?

— Дождемся шута.

— А это не он? — Герцог сощурил глаза. Действительно, это был де Армунг. Только был он не на лошади, а шел пешком и не со стороны города, а из леса.

— Герцог! Маркиз! — радостно вскричал Сезар Сильва. — Воистину Спаситель благосклонен ко мне, если сегодня мы будем драться вместе! Вы не забыли, что дружок де Каэло мой? Я полночи не спал, только закрою глаза — и вижу, как протыкаю ему брюхо! Ах, сеньора! Простите мою грубость, я вас не узнал в этом костюме. Но все равно вы просто чудо! Позвольте ручку.

Рийна, вопреки всем своим принципам, протянула шуту руку для поцелуя.

— На вас попросту невозможно долго сердиться, маркиз.

— Да, я такой. Смотрю, вы взяли с собой лекаря, герцог? Мастер Максика, если я не ошибаюсь?

— Да. Надеюсь, он вправит вам мозги до боя, — скучающе произнес де Вольга. Шута он не любил. Пару раз они крепко поцапались.

— Боюсь, что для этого ему потребуется вечность, — хмыкнул де Армунг.

— Почему вы вышли из леса, маркиз?

— Почему? Хм… Но ведь грибы растут только в лесу, или я ошибаюсь? Я был в лесу и искал грибы. Чем не причина? Так мы что, будем сегодня драться или нет?

— Будем. Мигель.

Секундант кивнул, вышел на середину поляны. К нему тотчас же подошел де Муньос. Они переговорили, и виконт де Коста сделал бойцам знак приблизиться. Они пошли навстречу своим соперникам. Де Армунг мурлыкал песенку, стараясь всем показать, что ему на все плевать, но его выдавало бледное лицо. Шут, может, и дурак, но не глупец, как бы это нелепо ни звучало. Он должен понимать, что де Каэло — слишком сильный противник и опытнейший бретер, не раз выходивший живым из самых жестоких стычек.

— Господа, — начал Мигель, когда они оказались лицом к лицу со своими соперниками, — позвольте вам представить сеньора Паоло Жозе де Вредо герцога де Вольга, сеньора Фернана Руиса де Суоза маркиза де Нарриа и сеньора Сезара Сильву де Кошта маркиза де Армунга. Я ручаюсь за них.

Поклоны.

Настала очередь де Муньоса представлять своих бойцов.

— Господа, позвольте вам представить сеньора Менчо Сажо де Дореса виконта де Греда, сеньора Луиса Фердинанда де Каэло барона де Чегера и сеньора Варгаса де Бельвердеса. Я ручаюсь за них.

Поклоны.

— Господа, угодно ли вам окончить дело миром?

— Нет, — произнес де Дорес.

— Что же, пусть будет так. Правила вам известны. Сеньор де Суоза, вы определились с выбором противников?

— Я возьму на себя красномордого кабана, который по глупости своей считает себя медведем,[102] — бросил шут.

— Я не буду с ним драться! — раздувая ноздри, взревел де Каэло.

— Вы сдаетесь? — быстро бросил Мигель.

— Нет, тысяча демонов Искусителя! Но я не буду драться с этим посмешищем!

— Что вам мешает раз и навсегда от него избавиться, любезный друг? — Де Дорес смотрел только на Фернана.

— Хорошо, — проворчал барон, — готовься отправиться следом за своими родственниками, дурак!

— Всенепременно. Но только после того, как верну вам должок, дорогой дружок, — хихикнул де Армунг.

— Я проведу поединок против сеньора де Бельвердеса. А Его Светлость скрестит шпаги с сеньором де Доресом, — сказал Фернан.

Кровник выглядел разочарованным. Он всей душой желал убить Фернана, но в данном случае спорить не стал. Правила есть правила. К тому же был шанс, что, если Фернан прикончит своего противника, а де Дорес расправится с герцогом, победители встретятся в решающей схватке.

— Хорошо, — согласился де Муньос. — Кто начнет?

— Я, — бросил Фернан. — Потом сеньор де Армунг, затем герцог де Вольга.

— Правила вам известны. Начинаем через минуту.

Еще раз поклоны.

Наконец с приличиями было покончено и настало время задуматься о предстоящей схватке. Лично для себя Фернан уже все решил. Он не станет убивать противника. Ни к чему, к тому же этот человек ему ничего не сделал. Капитан по возможности постарается просто вывести его из боя. Обезоружить или легко ранить.

Он снял шляпу, плащ, камзол — и остался в белой рубашке и тонких штанах. Надел грубые перчатки из толстой бычьей кожи.

Удивительно, что никто из Лосских не почтил предстоящую схватку своим присутствием. Понятное дело герцог — он сейчас далеко, в своей провинции, но виконт вместе со своим полком в столице. Мог бы и явиться. Правда, это было бы превратно истолковано. И так люди короля дерутся против людей второго по власти человека в Таргере — вице-короля Тулины.

Снова пришел де Муньос:

— Господин де Каэло просит передать, что сеньора должна покинуть поляну. Дуэль — не место для женщин.

— Сеньор, передайте этому кабану, что если он что-то желает сказать, то пусть скажет мне это сам. Если решится. — Рийна издевательски усмехнулась. — И еще передайте, если он не заткнется, то я с радостью вызову его на поединок.

Сезар Сильва услышал слова Рийны и одобрительно хихикнул:

— Не хочу вас обижать, капитан, но я не склонен делиться своим дружком даже с такой прекрасной женщиной, как вы.

— Забирайте его без остатка, Сезар. Я буду только рада, если мне не придется пачкать руки об это красномордое ничтожество.

Порядком смущенный секундант отправился восвояси.

— Сезар, Его Величество знает о дуэли? — поинтересовался Фернан.

— Я, конечно, дурак, но не настолько, любезный дружок. Если бы король знал, нас бы тут не было.

— Ваш противник опасен. — Маэстро Пито заговорил впервые за это утро. — Посмотрите, как он двигается. И у него длинные руки. Не удивлюсь, если он зверски силен. Будьте осторожны, сеньор де Суоза.

— Я буду очень осторожен. Что он делает?

Последняя фраза относилась к де Бельвердесу, который направлялся в сторону Фернана без всякого оружия.

Противнику «василиска» было за сорок. Высок и, судя по развороту плеч, силен. Не Абоми, конечно, и не де Каэло, но тоже не подарок.

— Похоже, он хочет поговорить, — удивилась Рийна.

— Вижу. Подержи шпагу. — Фернан отдал клинок жене и поспешил навстречу де Бельвердесу: — Что случилось, сеньор?

— О, ничего страшного. Вы можете не опасаться, я не пришел сдаваться на милость победителя, — улыбнулся он.

Улыбка вышла добродушной и располагающей к себе. Нет, Фернан не ошибся в своем решении. Он не будет убивать этого человека.

— Просто я хотел сказать, что для меня большая честь скрестить с вами шпагу.

— Как и для меня.

— После стольких лет я наконец-то имею счастье лицезреть ваше лицо, а не спину.

— Простите? — Фернану показалось, что он ослышался.

— Ваша сестра оказалась гораздо храбрее, чем вы. Подумать только, она бросилась на нас словно тигр. Жаль, что мне пришлось ее убить.

Лицо Фернана окаменело.

— Это все?

— Это все. Надеюсь, что сегодня вы не побежите.

Фернан ничего не ответил. Развернулся и пошел прочь. Все было так просто! Де Дорес отнюдь не дурак, раз позвал на бой одного из своих псов. Одного из тех, кто той страшной зимой на предательстве, огне и клинке ворвался в поместье маркизов де Нарриа. Де Бельвердес нарочно затеял этот разговор. Он хотел разозлить Фернана, хотел, чтобы ярость захватила его противника и помешала победить. Ну что же. У него это не получится.

Сегодня Фернан убьет этого человека.

— Что случилось? — спросила Рийна, когда увидела глаза мужа.

— Ничего.

— Я же вижу! На тебе лица нет! Что тебе сказала эта сволочь?

— О, мы обсуждали прошлое. Не волнуйся, Ри. Все будет хорошо. Правда.

Он поцеловал ламию, взял в правую руку шпагу, в левую дагу и вышел на середину поляны. Что же, судьба даровала ему счастье. Сегодня он столкнулся с еще одним убийцей рода. Тереза будет отомщена. Да, после того, как Абоми сделал ему татуировку, сестра перестала приходить вместе с ночными кошмарами. Но боль в душе никуда не исчезла.

— Отец, мать, Алессандро, Филиппе, Мария, Эсмеральда, Лусия, Тереза. Отец, мать, Алессандро, Филиппе, Мария, Эсмеральда, Лусия, Тереза. Отец, мать, Алессандро, Филиппе, Мария, Эсмеральда, Лусия, Тереза, — шептал он, словно завороженный. — Отец, мать, Алессандро, Филиппе, Мария, Эсмеральда, Лусия, Тереза…

Сеньор Фернан Руис де Суоза маркиз де Нарриа забыл о Спасителе. Сегодня он молился своим богам.

Де Бельвердес отсалютовал шпагой. Фернан повторил салют. Они замерли друг напротив друга. Голубые глаза буравили карие.

Шаг, пробный укол. Фернан без труда парировал шпагу врага дагой и ответил выпадом в бедро. Неудачно. Еще несколько осторожных попыток прощупать оборону друг друга и понять, чего стоит противник. Прелюдия. Наконец, как видно удовлетворившись результатом, де Бельвердес отшагнул назад, разрывая дистанцию.

— Держитесь, сеньор! Атакую!

— Ату его! — крикнул де Каэло.

Круговой удар шпагой в голову. Укол. Еще укол, теперь уже кинжалом в подмышку. Удар в правый бок и мгновенный перевод в укол.

Шпага де Бельвердеса превратилась в живое существо, жаждущее крови. Фернан забыл о нападении и только защищался, всеми силами пытаясь уследить за стремительными росчерками клинка. Натиск был хорош. Лишь опыт спасал «василиска» от ран. Постоянное движение, вязкая защита и уклонения — вот и все, на что он сейчас был способен. Звон металла эхом отдавался в ушах. Противник пытался сбить Фернану дыхание, но частые тренировки с маэстро Пито пошли сеньору де Суоза на пользу. Он выдержал первый, самый страшный натиск и вышел из него без всяких ран. Впрочем, и Бельвердес остался цел и невредим.

Шпага упала сверху, и Фернан подставил под рухнувшую смерть сильную часть клинка. На одно мгновение они замерли друг против друга, давя шпагами, стремясь продавить и ударить режущими частями клинков друг друга в лицо.

Ирениец был прав — де Бельвердес оказался силен, и Фернан не стал бодаться. Да и опасно — в любой момент можно получить укол кинжалом под ребра. Сеньор де Суоза отшагнул назад и сразу же в сторону. Противник, все еще продолжавший борьбу, не ожидал подобного хода и провалился вперед. Фернан, оказавшийся сбоку, стремительно полоснул проскочившего мимо де Бельвердеса дагой по правому бицепсу и, завершая разворот, нанес горизонтальный удар шпагой, надеясь размозжить врагу голову.

Быть может, этот прием прошел бы с менее опытным бойцом, но не с этим. Он, явно предчувствуя удар, пригнулся, втянул голову в плечи, и шпага лишь срезала прядь черных волос с его макушки.

Де Бельвердес развернулся, замер в предельно низкой, оборонительной стойке андрадской школы, угрожая Фернану шпагой и кинжалом. На правой руке бретера по белой рубашке расплывалось красное пятно. Первая кровь. И не последняя. Рана глупая, всего лишь царапина. Нечего надеяться, что она помешает продолжать бой.

«Василиск» мягкой походкой, подняв шпагу над головой и направив острие в лицо присевшего врага, двинулся вперед. Противник, слишком ошеломленный тем, что произошло несколько секунд назад, ушел в жесткую оборону и превратился в ежа, которого теперь так просто не возьмешь.

Фернан атаковал стремительным уколом сверху вниз, в шею и, одновременно совершая круговое движение дагой, отбил направленный на него кончик вражеской шпаги в сторону. Враг даже не стал пытаться останавливать этот удар. Он рухнул на бок, перекувырнулся через голову, тут же вскочил и атаковал поднимавшего шпагу Фернана.

Теперь настала очередь сеньора де Суоза отклониться в сторону. Это и спасло ему жизнь. Первый укол новой атаки должен был стать последним. Благодаря проворности «василиска» клинок де Бельвердеса лишь рассек рубаху и кожу на груди Фернана, нанеся тому длинную и болезненную, но не смертельную царапину.

Атака. Еще атака. Защита. Отшагнуть. Увернуться. Отбить дагой клинок. Попытаться перейти в атаку, уколоть во внутреннюю часть бедра и тут же скрестить два своих клинка, чтобы не дать пройти тяжелому рубящему удару сверху. Секущее движение по правому запястью, увернуться от кинжала, тут же ударить противника по ногам и сразу же нанести укол в грудь.

Они дрались как звери — хладнокровно и очень расчетливо, планируя партию игры со смертью на два, а то и на три хода вперед. По силе оба оказались равны друг другу, и никто не мог взять верх.

Они разошлись и замерли в десяти шагах друг от друга. Оба тяжело дышали, у обоих было множество мелких порезов, из которых текла кровь. И ни одной серьезной раны. Некогда белые рубахи стали красными и превратились в настоящие лохмотья. Создавалось впечатление, что люди дрались не друг с другом, а со стаей взбесившихся кошек.

— Проклятье, сеньор! — Де Бельвердес хватал ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. — Умрите, наконец!

— Только после вас! — просипел Фернан и бросился в атаку.

Не мудрствуя, «василиск» вытянул руку, стараясь вогнать сталь в живот убийцы своей сестры. Это было ошибкой. Де Бельвердес ловко отшагнул и, вывернув запястье, «завязал» шпагу Фернана своим клинком. Маркиз, ощущая, что его оружие зажило своей собственной жизнью и вот-вот вырвется из руки, сделал единственное возможное в этой ситуации — шагнул вперед, давя всем весом на шпагу противника, стараясь прижать ее к земле. Можно сказать, что это у него получилось. Почти.

Теперь уже де Бельвердес подвинулся, Фернан пролетел мимо, сделал несколько лишних шагов, чтобы избежать удара кинжалом в почки. От кинжала он уйти успел, но не от шпаги. Враг развернулся, поднял шпагу и ударил косо. Снизу вверх. Острие клинка распороло рубашку и рассекло спину Фернана от поясницы до правого плеча. Сеньор де Суоза взвыл от боли, выгнулся дугой, но присутствия духа не потерял и, не желая становиться для врага легкой добычей, разорвал дистанцию, пробежав вперед.

Боль была зверской. Наверное, нечто подобное ощущают еретики в пыточных казематах монастыря Благочестия, когда отцы-дознаватели втирают в их раны соль. Как и остальные раны, эта не была смертельной, но очень неудобной, кровавой, мешающей продолжать бой и нормально двигаться. Две, ну, может, три минуты, и если Фернан не покончит с врагом, то попросту ослабеет от потери крови. Нельзя медлить! Сейчас, когда противник уверен в победе, следует атаковать.

Фернан притворился, что рана куда серьезнее, чем кажется. Он стоял опустив руки и слегка покачивался, словно у него уже нет сил продолжать бой и он вот-вот потеряет сознание от боли.

Вот она, мышка! Бери ее, кот! Хватай! Добей последним ударом! Ну же! Это не притворство!

Де Бельвердес, перестав колебаться, ринулся вперед, занося тяжелую шпагу для последнего, победного удара в голову. Кто-то из наблюдающих за дуэлью вскрикнул.

В самый последний момент Фернан нырнул вниз, вытянул руку, вывернул запястье и атаковал passato sotto.[103] Де Бельвердес оказался быстрее. Он совершил траверс влево, отбил шпагу Фернана в сторону, тем самым не давая возможности совершить повторный укол, и, шагнув вперед, вытянул руку, атакуя Фернана в лицо.

Настала очередь «василиска» уйти в сторону. Одновременно Фернан поменял хват даги на обратный, намереваясь сделать быстрый шаг за спину противника и нанести удар сверху в заднюю часть шеи. Кинжал встретился с дагой, не давая Фернану возможность дотянуться до шеи. Сеньор де Суоза сменил тактику. Он активизировал скрытую пружину, дага щелкнула, раскрылась. Фернан резко вывернул запястье, провалил локоть и кинжал де Бельвердеса; попавшись в капкан, клинок улетел далеко в сторону. Враг выругался, отпрыгнул, готовясь к уколу, но сеньор де Суоза на какую-то сотую долю секунды опередил своего противника и рубанул его шпагой по левой руке, лишенной защиты кинжала. Клинок без труда отсек врагу два пальца. Третий повис на лоскуте кожи. Де Бельвердес взвыл и, ничего не соображая от ярости и боли, ринулся в безнадежную атаку. Обычный укол — вот и все, на что его хватило.

Фернан быстро провернулся, «обходя» шпагу, бросил свой вес назад и одновременно выполнил то, что иренийские учителя называли punta reverso у Marozzo,[104] а таргерские — «ударом против слепцов». Де Бельвердес не заметил мелькнувший клинок и пропустил восходящий укол. Шпага Фернана без труда вошла в правый бок врага, пробила печень, прошла через все тело и, идеально точно проскользнув между ребрами, вышла из левой стороны груди. Фернан надавил еще сильнее, проворачивая и всаживая оружие дальше, по рукоять.

Враг захрипел, выронил оружие, но Фернан, не удовлетворившись результатом, подошел вплотную, нажал на кнопку, собрал три клинка даги в один и нанес три точных, быстрых и в общем-то уже совершенно ненужных удара в грудь де Бельвердеса. Сверху вниз. Первый удар пропал втуне — дага лишь скользнула по ребрам, зато два других пришлись в легкое.

Кровь хлестала из страшных ран умирающего, и Фернан был испачкан ею с ног до головы. Впрочем, и своей крови тоже хватало. Де Бельвердес, выкатив стекленеющие глаза, вцепился в плечи Фернана, пытаясь устоять. Из его рта текла кровь. Она пузырилась на губах и пенилась в обеих ранах на груди.

— Мой род всегда оплачивает долги, — прошипел Фернан и с силой оттолкнул от себя противника. Тот мешком рухнул на землю.

Сеньор де Суоза с трудом высвободил шпагу из мертвого тела, затем, словно во сне, поднял клинок поверженного противника — это был его, и только его трофей — и, стараясь идти ровно, покинул место боя. Ноги его подкосились, лишь когда рядом оказались Рийна и Абоми. Он бы упал, если бы они его не поддержали и аккуратно не усадили на заранее расстеленный на траве плащ. Подбежал Мигель. Встревоженным виконт не выглядел, а улыбался от уха до уха, словно это он прикончил де Бельвердеса.

— Проклятие, Паоло! — зарычала Рийна, кинжалом разрезая на муже то, что осталось от рубашки. — Где твой лекарь?!

— Здесь. Мастер Максика, будьте любезны.

Маленький седой человечек вежливо, но непреклонно отодвинул в сторону встревоженную и бледную, несмотря на смуглость кожи, ламию и занялся изучением ран Фернана. Лекарю помогал его ученик. Пока осторожно обтирали спину от крови, сеньор де Суоза с каким-то отстраненным чувством наблюдал, как над телом поверженного противника суетится клирик. Фернан растянул губы в нехорошей усмешке. Святой отец слишком поздно читает отходную молитву и отпускает мертвецу грехи. «Василиск» надеялся, что душа де Бельвердеса уже визжит в пламени Искусителя.

Лекарь безжалостно вылил на спину своего пациента какую-то едкую и пахучую жидкость, и Фернан взвыл от неожиданности. Это оказалось гораздо больнее самой раны.

— Спокойно, сеньор! Спокойно, — сосредоточенно бормотал мастер Максика, ловко орудуя кривой иглой. — Все не так страшно, как я думал. Спаситель к вам милостив — это всего лишь глубокая и совершенно неопасная царапина. Хоть и кровавая. Если будете использовать мой бальзам, то дня через три-четыре будете здоровы. Антонио, готовь бинты, перевяжи сеньора, а я пока займусь царапинами на груди.

— С ним все будет в порядке?

— Все будет хорошо, сеньора. Я же сказал, раны совершенно неопасные. Да и кровь, что на нем, в большинстве своем того покойного господина.

— Все в порядке, Ри, — подтвердил Фернан. — Я просто немного устал, вот и все. А, проклятие! Да осторожней, мастер! Я же пока живой! Ваша вонючая дрянь жжется, как угли!

Лекарь лишь усмехнулся, но работы не прекратил. Надо отдать должное его снадобью — кровь мгновенно остановилась.

— Послал Спаситель нам лекарей во испытание, — процедил сквозь стиснутые зубы Фернан. Воистину лекари — это дар Спасителя, но лечение «гарпий», когда от одного прикосновения исчезают даже страшные раны, гораздо безболезненнее и, чего скрывать, эффективнее.

— Думаю, дуэль надо продолжить, — пробормотал Мигель, убедившись, что с другом все в порядке.

— Вы правы, виконт! — Шут уже давно перестал шутить. Теперь он был холоден и, как никогда, сосредоточен. — Пора загнать кабана!

Слуги де Доресов уже унесли тело противника Фернана с поляны, и Мигель встретился с де Муньосом, обсуждая следующую часть дуэли.

— Сезар, будьте осторожны. Де Каэло — опасный противник, — произнес Фернан, сжимая руку севшей рядом с ним Рийны.

Проклятый доктор, кажется, решил его без ножа зарезать. Проще было выдержать еще один поединок, чем испытывать экзекуцию лечения.

— Спасибо, дружок де Суоза. — Шут криво ухмыльнулся. — Но как говорил мой дед — рано или поздно на каждого кабана найдется своя пика.

— Он был мудрым человеком…

— Да. И жил бы еще долго, если бы не Чегерский Медведь. — Лицо де Армунга окаменело. — Пожелайте дураку удачи, сеньор.

— Удачи, Сезар, и не смейте умирать. Пожалейте наше здоровье. Вдвоем с Его Светлостью мы пять ящиков «Лизбонского» не уговорим.

Сезар Сильва де Кошта заржал, подхватил шпагу и взял в левую руку дагу, рукоять которой венчала змеиная голова.

— Маркиз. Это клинок из коллекции сеньора де Туриссано?

— Да. А как вы… Ну конечно же! Вы вели его дело до того момента, как де Оливейра не приказал его закрыть. Вполне понятно, что вы знаете. Да, вы правы, это один из клинков маршала. Мне он приглянулся, пешханская сталь, великолепный баланс. Стоил мне уйму этудо. Вам нравится?

— Да.

— О! Я вижу, все готово! Вперед, ибо пора преподать моему дражайшему дружочку урок! Не беспокойтесь, маркиз. Я не самоубийца и буду осторожен.

Шут вышел в центр поляны и поджидал, когда к нему подойдет де Каэло.

Тем временем лекарь закончил перевязку. Кровь была остановлена, и бинтов на Фернане было накручено куда больше, чем на гусенице-шелкопряде нитей.

— Дело сделано, сеньор де Суоза.

— Благодарю вас, мастер. Ваша помощь была очень кстати, а ваш талант заслуживает награды. Ри, ты не могла бы…

Ламия поняла его без слов и, сняв с пальца перстень с изумрудом, протянула оторопевшему лекарю.

— Берите, мастер Максика, берите. Поверьте, вы это заслужили.

Порядком ошеломленный и обрадованный лекарь не стал отказываться и с поклоном принял подарок.

— Кто-нибудь догадался взять лишнюю рубашку? Не хотелось бы мне возвращаться в столицу в рванье. — Чувствовал себя Фернан не так уж и плохо. Хороший сон, бальзам лекаря и все как рукой снимет. Бой мог закончиться куда худшими последствиями, чем десяток болезненных царапин.

— Конечно же я, — хмыкнул герцог де Вольга. — Гастон! Гастон, лентяй ты этакий! Принеси господину одну из моих рубашек!

Высоченный лакей, с которым Фернан имел счастье познакомиться прошлым вечером, подбежал к господам дворянам. На физиономии Гастона красовался здоровенный синяк.

— Какого цвета рубаху предпочитает сеньор де Суоза? Красную, черную или зеленую, с перламутровыми пуговицами?

— Какая разница? — поморщился Фернан. — Неси любую.

— Только они будут тебе несколько великоваты, — извиняющимся тоном предупредил сеньор де Вредо.

— Переживу. Твои ребята делают ставки?

— Как всегда.

— Рийна, ты как?

Фернан нисколько не сомневался, что жена уже успела улучшить их семейное благосостояние. У моряков это в крови — делать ставки и заключать пари во время поединков.

— Конечно же я успела на тебя поставить, — хмыкнула ламия. После того как выяснилось, что Фернану ничего не грозит, ее настроение заметно улучшилось. — В общей сложности я разбогатела на восемьдесят шесть этудо. Половину выплатил де Каэло.

— Неплохо. Поставь за меня на второй бой. Десять. Нет! Двадцать этудо!

— На кого?

— На де Каэло.

Фернан, конечно, хотел, чтобы выиграл де Армунг, но он не привык доверять благосклонности Спасителя и выбрасывать деньги на ветер. Чудеса бывают только в Святой книге и в сказках. Де Каэло был на голову выше и намного сильнее шута. Опытный бретер, он в девяти случаях из десяти должен был выиграть в этой дуэли. Об этом знали все, включая и сеньора де Кошта, которому предстояло драться с Чегерским Медведем. Фернан скосил глаза влево. В пятнадцати шагах от их группы стояли те, кто пришел с де Доресами. Старший де Дорес казался задумчивым и несколько встревоженным. Четверо слуг грузили тело де Бельвердеса в закрытую повозку.

— Сеньор, — маэстро Пито воспользовался тем, что разговоры стихли и все смотрели на де Каэло, приближавшегося к шуту, — хочу сказать, что вы показали великолепное владение шпагой.

— У меня просто был хороший учитель. — Фернан позволил себе легкую улыбку. Ирениец просиял.

— Об этом бое я расскажу в гильдии мастеров фехтования, о да! Классика! Использовать ferrite de canini в такой позиции! Это находка!

— У меня просто не было другого выхода, иначе я бы не осмелился на столь безрассудный поступок, — отмахнулся Фернан от комплимента и сам, без чьей либо помощи, встал на ноги.

Тело болело и жгло, но чувствовал он себя вполне сносно.

— В данном случае ваша скромность напрасна, маркиз. Я считаю, что именно безрассудные поступки помогают искусству фехтования развиваться.

— Конечно, если только они не приводят к смерти тех, кто их совершает. Но смотрите! Сейчас начнется!

Противники одновременно отсалютовали шпагами друг другу. Де Каэло собирался сражаться одним клинком, решив пренебречь оружием для левой руки. Шпага барона была куда длиннее, шире и тяжелее стандартных образцов.

— Нападай, дурак! — крикнул де Каэло, опуская шпагу, но Сезар Сильва даже не подумал воспользоваться столь любезным предложением. — Ну же! Не трусь! Нападай!

Без толку. Маркиз замер, держа перед собой оружие и внимательно следя за своим противником.

— Ты что, оглох?!

И опять ноль внимания.

Де Каэло пожал плечами и внезапно сорвался в стремительную атаку. Он действительно попер напролом, точно кабан, и дага в левой руке де Армунга его нисколько не смущала. Барон де Чегера избрал правильную тактику: он не колол, а рубил, держа шпагу двумя руками. Тяжелый клинок описывал круги и без остановки атаковал. Шуту приходилось тяжело — останавливать подобные удары было очень непросто. В большинстве своем Сезару удавалось уворачиваться от ударов. Так, рубящий в ноги он встретил ловким прыжком, пропустив шпагу под собой.

Сталь звенела о сталь, де Каэло теснил маркиза к озеру, как видно желая загнать противника в воду и тем самым лишить шанса уворачиваться от клинка.

Через минуту Фернан понял, что живым из этого боя де Армунг не выйдет. Шут получил серьезную рану в плечо, хоть и не выпустил шпагу из руки. Теперь он работал клинком с явным трудом. Затем последовал страшный удар в левый бок, и, если бы дага не остановила шпагу, почти полностью погасив удар, ребра маркиза были бы попросту перерублены, а так получился лишь глубокий порез. Де Армунг вскрикнул, но вновь удержал клинки и даже умудрился перейти в контратаку и отсечь зазевавшемуся де Каэло часть левого уха. Тот взревел, словно сотня медведей, его лицо покраснело еще больше, по щеке, бороде и шее ручьями потекла кровь. Рана была не ахти какая, но кровавая и конечно же обидная.

— Кабан лишился уха! — нашел в себе силы крикнуть шут. — Вперед, сеньор Безухий!

Де Армунг специально пытался разозлить своего противника, и это у него получилось. Де Каэло, посылая проклятия, ринулся вперед, шут приготовился, но внезапно переступил, как видно поскользнувшись то ли на крови, изрядно пролитой на траву после первого поединка, то ли на росе, и слегка потерял равновесие, подставляя под удар левый бок и… лицо. Мелькнувший клинок ударил королевского дурака в левый глаз. В последний момент де Каэло остановил руку, как видно не желая превращать удар в смертельный, но и этого оказалось достаточно, чтобы маркиз лишился глаза. Де Армунг, страшно закричав, выронил шпагу и, закрыв правою рукой пустую глазницу, согнулся в три погибели, повернувшись к противнику спиной. Впрочем, дагу из левой руки он не выпустил.

Как и подозревал Фернан, де Каэло специально придержал удар. Вот и сейчас он не стал добивать шута, а отошел в сторону и ликующе поднял шпагу вверх.

— Сдавайся, дурак, и умрешь быстро, иначе я продолжу свою игру и буду кромсать тебя по кусочкам!

— Прекратите издеваться, сеньор! — В голосе герцога де Вольга смешались ненависть и презрение. Да, он не любил шута из-за тех соленых шуточек, что доставались ему время от времени, но на творимое сейчас Паоло Жозе не мог смотреть спокойно. — Вы деретесь с дворянином!

— Он дурак, посмешище и покойник!

— Я еще жив! — неожиданно заорал шут и, резко развернувшись, метнул в своего противника дагу.

Будь де Каэло внимательней, он бы без труда отбил летящий в него клинок или же попросту увернулся от него. Но барон оказался слишком самоуверен и рано сбросил противника со счетов. А правило — никаких правил, позволяло использовать в дуэли любые приемы, даже столь грязные, как удары в лицо и метание клинков.

Дага угодила де Каэло точнехонько под грудину. Он пошатнулся, неверяще уставился на клинок, затем перевел взгляд на шута. Закашлял и рухнул на колени. По белой рубахе с катастрофической скоростью расползалось кровавое пятно. Барон тут же попытался подняться на ноги, опираясь на воткнутую в землю шпагу, но у него ничего не вышло. Силы оставили Чегерского Медведя.

Сквозь пальцы прижатой к лицу руки маркиза де Армунга текла кровь. Он, шатаясь, подошел к оброненной шпаге, убрал от раны руку и поднял клинок. Вид шута был страшен — все лицо, усы и рубаха в крови, на месте глаза кровавая дыра. Волоча клинок по земле, победитель направился к коленопреклоненному де Каэло. Тот еще раз попытался встать — и вновь неудачно.

— По… — Барон силился что-то сказать, но закашлялся. — Пощ-щады!

— Я оглох! — процедил де Армунг и всадил шпагу в сердце противника.

Удар был столь силен, что клинок пробил человека насквозь и на целых два локтя вышел из спины де Каэло. Не удержавшись на ногах, шут рухнул на труп своего врага и кровника. Это пробудило зрителей от спячки. И с той и с другой стороны к дуэлянтам бросились люди.

— Проклятье! — Фернан, превозмогая боль, подбежал к шуту. Над ним уже хлопотал лекарь.

— Что с ним?! Он жив?!

— Неужели… вы думаете, что я пропущу… предстоящую пирушку?

Гримаса шута менее всего напоминала улыбку, но Фернан расхохотался.

— Побери меня тьма! Я только что проиграл двадцать этудо, но нисколько об этом не жалею!

— Охотно верю. Надеюсь… дражайший кабанчик не… подложил мне свинью и сдох? Я не в том состоянии, чтобы продолжать… бой.

— Сеньор, оставьте разговоры! — Сейчас лекарь Его Светлости был богом, от которого зависела жизнь, и никто не решался с ним спорить. — У вас сильное кровотечение… Игнасио, займись плечом и боком! Разойдитесь, дайте я осмотрю рану на лице… Кто-нибудь, подержите ему голову!

Рийна, невесть как оказавшаяся ближе всех к шуту, встала возле де Армунга на колени и, не обращая внимания на кровь, которая тут же испачкала ее штаны и камзол, обеими руками прижала голову Сезара к земле.

— Сеньор, к сожалению, должен вам сообщить, что вы потеряли глаз. — Слова лекаря были скупы и падали, как топор палача.

— К Искусителю… глаз и де Каэло! Про… Ау! Что же ты… делаешь, негодяй?! Больно! — простонал шут. — Проклятье! Я проживу без глаза… к тому же… к тому же теперь я с чистой совестью могу повязать… Тысяча демонов, осторожнее!.. Могу повязать черную повязку и податься в моряки… Они, как говорят, любят одноглазых… ребят. Сеньора, вы возьмете одноглазого дурака к себе в команду?

— Конечно. — Сейчас голос ламии был неожиданно ласков и даже нежен.

— И я буду самым лучшим дураком во всем военном флоте?

— Вы будете дураком, если не замолчите! — бросил лекарь. — Мне надо остановить вам кровь, или готовьтесь к отпеванию.

— Помолчите, Сезар.

— И все же… Я смею надеяться… посетить ваш фрегат?! Я ни разу в жизни… не был на военном корабле. Проклятье! Должны же когда-нибудь… исполняться детские мечты?!

— Как только вы поправитесь, я самолично отведу вас на «Крокодила». Даю слово. А теперь молчите.

— Сейчас будет больно. Держите крепко, сеньора! — произнес лекарь, погружая в глазницу шута бинт, смоченный лекарством.

Де Армунг вскрикнул и потерял сознание. Врач и его помощник продолжили свою работу.

— Ты думал, что он победит? — поинтересовался Мигель у Фернана.

— Если бы я так думал, то не проиграл бы столько денег гвардейцам сеньора де Вредо. Клянусь крестом Спасителя, я в это до сих пор не верю! Чегерский Медведь повержен!

— Ты думаешь, де Армунг выкарабкается?

— Когда поблизости такой мастер, как Максика? Выкарабкается, никуда не денется. Правда, многие нам за это спасибо не скажут. Слишком ехиден этот шут.

— Талела, — Абоми, все это время старавшийся выглядеть незаметно, впервые подал голос, — я могу вылечить этого человека. Лоа помогут ему выздороветь.

— О чем он? — не понял Мигель.

— Не обращай внимания, — отмахнулся Фернан. — Хорошо, Абоми. Так и сделаем.

— Ваши раны тоже нуждаются в уходе, хозяин. Я должен их осмотреть.

— Мои царапины подождут.

— Следует продолжить дуэль, — бросил герцог.

— Поляну еще не освободили, — хмуро бросил Артуро де Дорес. В отличие от своего сына, ему было о чем волноваться.

— Не беда! Поляна достаточно велика, нам хватит места. Виконт, вы не намерены решить дело миром?

— Никогда! — бросил младший из де Доресов.

— Жаль. Тогда знайте, что я намерен вас убить. — Слова де Вольга предназначались для отца, а не сына.

— Вы? — Де Дорес зло рассмеялся, явно напрашиваясь на дополнительную ссору, и, не обращая внимания на предупреждающий взгляд отца, продолжил:

— Быть может, я бы и опасался за свою жизнь, если бы мне угрожал вот этот… сеньор, — указал он на Фернана. — Но бояться придворного хлыща, наряжающегося как павлин и портящего мальчиков! Это даже не смешно!

— Ну что же, сеньор грубиян, — Его Светлость сохранил на своем лице обворожительную улыбку, лишь синие глаза нехорошо блеснули, — мне доставит массу удовольствия отправить вас к праотцам. Потрудитесь обнажить шпагу.

Герцог снял берет, развязал завязки, удерживающие на его плечах великолепный тяжелый плащ, скинул дорогую черно-золотую замшевую куртку, которую тут же поймал расторопный Гастон. Затем забрал у лакея плащ и несколькими ловкими и быстрыми движениями намотал его на левую руку. Вышел толстый валик, вполне способный защитить от рубящих ударов шпаги ничуть не хуже кинжала. К слову сказать, кинжал остался у герцога в заспинных ножнах.

— Не забудь, о чем мы договаривались, — прошептал Фернан.

— Помню и уже жалею, что дал тебе такое обещание. Этого наглеца следовало бы…

— Но ты обещал.

— Да знаю я! Знаю! Будет он жив и здоров, хотя проучить я его проучу. Наслаждайся спектаклем.

Его Светлость вышел к противнику и тут же начал бой. Придворный хлыщ, бездельник и балагур, к неприятному удивлению кровника Фернана, оказался отменным фехтовальщиком. И если пять минут назад юнец собирался покончить с герцогом за два удара, то теперь ему приходилось приложить все силы, чтобы драться с Его Светлостью хотя бы на равных. А это при том, что даже сеньор де Суоза признавал де Дореса хорошим бойцом.

На взгляд Фернана, сеньор де Вредо уже дважды мог покончить с противником, но в последний момент отдергивал жало рапиры. Это видел не только «василиск», но и оба де Дореса. Отец не отрывал взгляда от сына, напряженно следя за поединком. Фернан стоял рядом с Артуро де Доресом и видел, как у того заострилось лицо и как он сжимал кулаки.

— Если не случится чуда, парень, несмотря на все свои таланты, обречен. — Маэстро Пито грустно покачал головой.

А бой между тем продолжался. Герцог без труда отражал атаки противника и тут же переходил в нападение, впрочем, как и раньше, в самый последний момент отдергивая рапиру и нанося лишь обидные легкие уколы.

Де Дорес зарычал, совершил выпад. Герцог ответил тем, что его рапира прошла над шпагой противника и воткнулась в запястье левой руки врага. Кинжал упал в траву, а легко раненный кровник Фернана отскочил назад.

— Удивлены? — усмехнулся герцог. — Не правда ли, неплохо для придворного хлыща?

Де Дорес сделал выпад шпагой в левую часть головы, но Его Светлость подставил под удар плащ и, уже не опасаясь второго клинка, оказался вплотную к противнику и ударил того гардой рапиры в зубы.

— А вот и урок! — насмешливо произнес Паоло Жозе. — Вставайте, сеньор! Вставайте!

Он отошел в сторону, давая возможность ошеломленному ударом противнику встать с земли и поднять брошенную шпагу. Пока де Дорес поднимался и сплевывал осколки зубов и кровь, сочащуюся из разбитых губ, герцог размотал плащ и набросил его себе на левое плечо, придерживая левой рукой.

— Продолжаем?

Вновь звон клинков и кружение друг против друга. Де Дорес убрал левую руку за спину и отчаянно отбивался, постоянно пытаясь перейти в нападение. Безрезультатно. Де Вольга был слишком внимателен и не давал противнику развернуться, пресекая все попытки навязать ему оборонительный стиль боя.

Внезапно герцог отбил шпагу де Дореса вверх и в сторону, сорвал с плеча плащ, набросил его на голову врага, напрочь лишая того видимости и ориентировки в пространстве, и нанес укол в бедро. Де Дорес, получив рану в ногу, потерял равновесие и упал во второй раз.

— Что он делает? — нахмурился маэстро Пито, недоумевая, почему герцог атаковал в ногу, а не в торс.

Фернан не ответил. Он слишком был занят тем, что происходило на поляне.

Тем временем Его Светлость отбросил шпагу противника и свою рапиру как можно дальше и гордо уселся на груди раненого, всем весом придавив того к земле. Герцог держал извлеченный из заспинных ножен кинжал вплотную к шее виконта. Паоло Жозе сжимал рукоять кинжала двумя руками, явно намекая на то, что, если де Дорес попытается дергаться или того хуже — сопротивляться, он без всяких колебаний пробьет тому горло. Но враг и не думал делать глупости и лежал тихо, едва дыша. Герцог очень желал осуществить угрозу, а оттого из-под острия кинжала, проколовшего нежную кожу и застывшего в такой опасной близости от артерии, тонкой струйкой стекала кровь.

Младший де Дорес не смотрел ни на кинжал, ни на противника. Его глаза были прикованы к низким грозовым облакам. Проигравший понимал, что до смерти ему куда меньше, чем два шага.

Паоло Жозе на миг отвлекся и покосился на Фернана. Тот сделал герцогу знак подождать.

— Сеньор де Дорес, ведь это ваш последний сын?

Тот посмотрел на Фернана и не увидел его. Он был бледен как мел, все лицо в поту. Руки дрожали.

— Сеньор! Очнитесь!

— Да, он последний в нашем роду, — через силу произнес отец.

— Вы не так уж и стары. У вас могут быть дети.

— К чему этот разговор? — Де Дорес смотрел только на сына.

— Я предлагаю вам сделку.

Кровник мог много чего наговорить, но не стал. Он проглотил свою гордость.

— Слушаю.

— Ваш сын останется жив, если вы выполните всего лишь два условия.

— Продолжайте.

— Во-первых, вы раз и навсегда забудете о роде де Суоза. Вы больше ни разу не вспомните о кровавой плате. Считайте, что нас не существует.

— Вот как?

— В противном случае я покончу с кровной местью здесь — и ваш сын не покинет эту поляну.

— Вы покончите с кровной местью чужими руками!

— Не важно.

— Это шантаж! — с яростью прошипел де Дорес.

— Совершенно верно. Во-вторых, вы ответите, откуда у одного из ваших сыновей появился вот этот кинжал.

Фернан показал кривой клинок.

— Как он к вам попал?

— И это не важно.

— Я не заключаю сделок с кровными врагами!

— Как патетично и глупо. Что же, это ваша честь и ваш сын. — Фернан кивнул герцогу, и тот занес кинжал для удара.

— Стойте! — внезапно рявкнул де Дорес, подавшись вперед. — Хорошо! Я согласен! И будьте вы прокляты!

— Вы даете слово?

— Да, забери вас Искуситель! Да!

— Отлично, у меня есть свидетели, которые запомнят ваши слова.

Мигель и его брат, слышавшие весь разговор, кивнули.

Фернан подал знак герцогу. Тот убрал острие кинжала от горла младшего де Дореса и спросил:

— Угодно ли вам попросить пощады, сеньор Грубиян?

Сын скосил глаза на отца, и тот кивнул.

— Я прошу пощады и жизни. — Его голос был тих.

— Вы их получите, как только извинитесь передо мной.

— Я… я приношу свои глубочайшие извинения, что оскорбил вас.

— Отлично, молодой человек, — сказал Его Светлость, вставая на ноги и забирая шпагу противника. — Надеюсь, в дальнейшем это научит вас быть вежливым. Гастон! Гастон! Открывай вино! Наши победы следует отпраздновать! Налетайте, ребята!

Гвардейцы ответили дружным ревом.

Лекарь де Дореса и слуги бросились к лежащему на траве господину.

— Так откуда у одного из ваших сыновей появился этот кинжал?

— Он его выиграл. Как пари.

— У кого?

— У Эрландера де Муора. Не надо больше вопросов! Я сдержал свое слово. Не знаю, почему вас заинтересовал этот кинжал, но все остальное узнавайте у кого-нибудь другого. Прощайте, маркиз. Мой род вас больше не побеспокоит.

Фернан поклонился.

Проклятье! Тысяча раз проклятье! Это был какой-то замкнутый круг! Теперь оказалось, что клинок принадлежал де Муора.

— Удачно? — спросила подошедшая Рийна.

— Да. — Это не было ложью. — Мало того что мы поставили их на место, так одним кровником стало меньше.

— Ты уверен?

— Да. Правда, его согласие было вынужденным, но слово дано при свидетелях.

— Это следует отпраздновать! — Де Вольга кинжалом ловко отбил горлышко у одной из бутылок с вином и протянул ее Фернану.

— Что с де Армунгом?

— Пришел в себя и потребовал свою долю вина. Максика говорит, что с ним все будет в порядке.

— Его следует отвезти ко мне. Надо только узнать, не возражает ли он.

— Не возражает. — Рийна отхлебнула вина. — Я уже у него спросила. Будем надеяться, что лоа Абоми поставят его на ноги.

— Я распоряжусь, чтобы маркиза уложили в повозку. Вряд ли он сможет выдержать путь до Эскарины верхом, — сказал герцог.

Фернан сел на траву и надолго приложился к бутылке. Даже несмотря на то что бой давно кончился, сердце бешено колотилось. Все удалось. Фернан узнал, откуда у де Дореса появился кинжал, и избавился от кровника, но никакой радости от этого не чувствовал. Сейчас он ощущал лишь усталость и боль во всем теле.

Противоборствующая сторона, погрузив мертвецов в закрытую повозку и забравшись на лошадей, покидала место прошедшей дуэли. Последним уезжал Артуро де Дорес. Фернан смотрел в спину бывшему кровнику, пока тот не скрылся за аббатством. Подумать только! Кровной вражде, длившейся невесть сколько поколений, пришел конец. Конечно, оставались еще и де Муора, но один враг куда лучше двух.

Из-за поворота появился всадник, и Фернан с удивлением понял, что это Артуро де Дорес. «Василиск» с интересом наблюдал за ним. Де Дорес остановил лошадь рядом с Фернаном и, не слезая с седла, сказал:

— Сеньор! Сейчас, когда я дал вам слово, ответьте на мой вопрос. Ответьте честно, мой род не будет мстить. Моих сыновей убили вы?

Фернан посмотрел в глаза всаднику:

— Нет. Я здесь ни при чем.

— Поклянитесь Спасителем!

Род де Доресов всегда был слишком набожен. Попроси де Дорес поклясться честью или родом, Фернану пришлось бы юлить, а Спаситель…

— Клянусь Спасителем, я не причастен к убийству ваших сыновей, — не колеблясь ни секунды, ответил сеньор де Суоза.

Де Дорес, разом постарев лет на десять, кивнул и, всадив шпоры в лошадиные бока, ускакал.

— Быть может, ты и прав, что не стал ему говорить и вводить в искушение. — Рийна села рядом с мужем.

— Но?.. — продолжил за нее Фернан.

— Но, как говорят клирики, Спаситель не очень жалует тех, кто дает ложные клятвы от его имени.

— Я как-нибудь замолю этот грех, — кисло хмыкнул Фернан.

— Эй! Дружище де Суоза! Не грусти! — Де Вольга был весел и доволен. — Допивай свое вино, подхватывай сеньору — и давай ко мне в гости! Мой повар обещал приготовить великолепнейший обед! Устроим пирушку, на зависть всем соседям!

— Мигель участвует?

— Клянусь своей рапирой, все участвуют! Или ты думаешь, среди нас есть те, кто откажется попробовать стряпню моего иренийского повара?!

Несмотря на боль и усталость, Фернан оглушительно расхохотался. Замечательное настроение сеньора де Вредо передалось и ему.

Вдали загрохотал гром.

ГЛАВА 5.

Si ferro dicernis cum artifice pugnandi, id valet nihil ad eventum rei gerendae. Etiam optimi ex optimis errare possunt.[105]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

Прошло пять дней с того момента, как возле аббатства Святой Жостины произошла дуэль, потрясшая всю столицу. За это время случилось многое… и ничего.

Как и опасался Фернан, о поединке узнали все, начиная от короля и кардинала и заканчивая последней портовой шлюхой. Подобных схваток в окрестностях Эскарины не происходило года три. Обычно господа дворяне предпочитали для столь кровавых бесед глухую провинцию, где сплетни расползаются пускай и быстро, но не имеют дурной привычки добираться до королевского двора. Да и последствий, грозящих дуэлянтам со стороны светских властей, практически не бывает. А здесь…

Дуэль грянула точно гром среди ясного неба и всколыхнула давно копившуюся волну недовольства и ненависти. А уж если взять тот факт, что «люди короля», как народная молва не преминула окрестить тройку Фернана, утерли нос сторонникам герцога Лосского, которого жители столицы за излишнюю скупость никогда не любили и считали чужаком… В общем, скандал не заставил себя долго ждать, и буря в высшем свете, дворянских и политических коалициях, а также в умах горожан вылилась в то, что обстановка в городе накалилась до предела. Знать, находящаяся по разные стороны белых и красных тряпок,[106] рычала друг на друга, припоминала старые обиды и пролитую кровь. До прямых столкновений дело пока не доходило, но это был вопрос времени.

Его Величество и Церковь конечно же всеми силами постарались погасить начавшийся пожар. Ни королю, ни кардиналу война между дворянами не была нужна. По крайней мере сейчас.

Его Величество словно очнулся от спячки, наконец-то оставил веселье и юбки фрейлин в покое и занялся делами. Спасибо Старому Грифу, который, кажется, нашел ключик к королевской душе.

Брожение и недовольство в массе своей как вспыхнули, так и погасли. Пламя затихло, не имея достаточной подпитки извне, а ведро холодной воды из Тулины привлекло всеобщее внимание к северо-востоку. О разногласиях между родами королей было временно забыто.

Андрадское Его Величество все же набралось смелости и предъявило своему южному соседу ультиматум — в недельный срок найти убийцу Жерара де Альтеньи. В случае неудачи Его Величество намеревается считать, что оскорблена его честь и честь славной Андрады. В народе тут же стали петь похабные песенки о чести андрадского короля, который под шумок смерти одной из своих лягушек собирается прибрать Тулину.

Обыватели считали, что из-за такой глупой причины, как смерть посла, никто войну не развяжет. На взгляд Фернана, подобные надежды были… мягко говоря, глупы. Войны возникали и по менее значительным поводам.

Угроза оказалась куда реальней. Полки, находящиеся у границ с Иренией и Бритонью, в спешном порядке перебрасывались в Тулину, поближе к Андраде. На местах остались лишь небольшие гарнизоны и… полки, находящиеся в окрестностях Эскарины.

Его Светлость, забыв о том, что в его новую провинцию вот-вот войдут вражеские войска, находился в Лоссии и к местам скорых боевых действий не торопился. Зато король с фельдмаршалом, половиной гвардии и отборными армейскими частями под рев труб и грохот барабанов покинул Эскарину. Его Величество отправился в Тулину, рассчитывая отвесить андрадцам хорошего пинка.

Впрочем, в данный момент на все дрязги, политику и скорую войну Фернану было наплевать. Маркиз пребывал в том настроении, когда хочется кого-нибудь убить, но руки остаются связаны.

Дуэль ему все же аукнулась.

Герцог Лосский, крайне озлобленный гибелью своих вассалов, решил отыграться. Паоло Жозе трогать было опасно, герцог де Вольга мог дать сдачи, и очень болезненно. А связываться с шутом было глупо. Оставался де Суоза. Его Светлость обратился прямиком к королю с просьбой наказать зачинщика. Отчего-то герцог Лосский всерьез полагал, что дуэль случилась по инициативе Фернана. Король не хотел ссориться с влиятельным родственником, но и жестоко наказывать своих верных сторонников счел большой глупостью. Его Величество ограничился лишь порицанием.

Фернану «повезло» меньше всех. Явившийся к нему в дом полковник де Брагаре в предельно коротких и понятных выражениях рассказал, что он думает о шишках, которые отдали приказ временно отстранить его лучшего сотрудника от работы и расследования. Похоже, графу тоже досталось на орехи, потому как, несмотря на все свое недовольство, ему пришлось поступить согласно приказу.

Вот уже пять дней сеньор де Суоза метался в четырех стенах и гадал, кто теперь ведет дело Леоноры. Маркиз «счастливчику» не завидовал — вряд ли тот сможет продвинуться вперед хотя бы на дюйм.

Сейчас, когда появилось время все основательно продумать, Фернан в который раз вспомнил слова кардинала о мутном потоке, играющем со щепкой. Сеньор де Суоза был именно этой самой щепкой, а поток событий оказался столь быстр и неожидан, что «василиск» попросту не успевал не то что подумать, куда следует плыть, но даже набрать воздуха в легкие. В итоге многое из того, что должно было быть понято, осталось на проносящихся берегах.

Так и не была проверена личность стрелка, служившего в роте капитана де Вадере, так и не стало понятным, кто его убил, а также кто несколько раз покушался на Фернана. Были неизвестны убийцы маршала, Шейра и де Альтеньи. Остался загадкой рассказ посла об Ордене Мантикоры, и непонятна роль военных во всей этой странной и запутанной истории. Что в бумагах, которые с таким упорством искали клирики? И какова вероятность того, что именно из-за них прикончили маршала и Шейра, у которого каким-то образом оказались копии документов? Непонятно, что такое «Коралловый риф» и «Лиса». И конечно же нет никаких предположений, что же скрывалось под знаком мантикоры и что хотел сказать своим странным рисунком неизвестный художник?

Кстати, еще одной громкой столичной новостью стало обнаружение жандармерией убийцы сеньора де Туриссано. Им оказался слуга маршала кавалерии, которого Фернан допрашивал в Арреде. «Доказательства» были «неоспоримы». Среди личных вещей сержанта жандармы «нашли» несколько золотых безделушек, принадлежащих графу. «Убийца» не успел дать показаний, ибо во время задержания конечно же «совершенно случайно» был убит.

Фернан в подобные случайности с детства не верил, а потому считал, что жандармы попросту нашли козла отпущения и под шумок закрыли безнадежное дело. А может, их заставили его закрыть. Те загадочные люди, чье нездоровое внимание уже пару раз едва не отправило Фернана в могилу.

Ладно. Теперь уже ничего не докажешь. И все странности в делах, от которых за лигу несет гнилью, заговором и Церковью, уже не важны. Во всяком случае, до тех пор, пока маркиза вновь не восстановят на службе. А это произойдет достаточно нескоро.

Рийне, кстати говоря, тоже перепало за дуэль, хотя она была всего лишь женой «виновника» ссоры. «Лунный крокодил» остался в порту, а не отправился вместе с эскадрой Королевского флота, как это планировалось ранее, к побережью Андрады. Надо ли говорить, что подобное обстоятельство привело ламию в столь мрачнейшее расположение духа, что, окажись рядом с ней человек, отдавший подобное недальновидное распоряжение, ему бы не поздоровилось.

Но приказ оставался приказом, и даже команда лихих корсаров, находящихся на службе Его Величества, не решалась нарушить постановление Адмиралтейства. Во время военного положения любое открытое неповиновение грозило быть названо изменой и преступлением против короны. Так что капитану шан Марьердес не оставалось ничего иного, как шипеть, сыпать проклятия и оставаться в Эскарине. Ее фрегат, а также еще два корабля — фрегат клириков и бриг, находящийся под командованием сторонника герцога Лосского, — охраняли бухту от пешханских пиратов и андрадских военных кораблей, если таковым повезет незамеченными пройти мимо таргерской эскадры и они решатся штурмовать город.

Если честно, Фернан был счастлив, что жена осталась в Эскарине, а не повела «Крокодила» к скалисто-белым берегам Андрады. Конечно, Рийне Фернан ничего не говорил, но… с души словно камень свалился. Воевать против пешханских пиратов, нападающих на купеческие корабли Таргеры, — дело одно, а мериться силой с флотом Андрады — совершенно другое.

Сейчас Рийна находилась на корабле, а Фернан маялся от одиночества. С тоски хотелось завыть.

Сеньор де Суоза встал из-за стола. Болезненно поморщился. Несмотря на то что прошло пять дней, рана на спине все еще доставляла ему неудобства. Да, лекарство Абоми сотворило чудо, и все царапины очень быстро заживали, но быстро не значит мгновенно.

Фернан не знал, из чего чернокожий слуга готовит свои снадобья и какие духи ему помогают, но раны зажили, покрылись корками и, лишь когда Фернан двигался, причиняли едва ощутимую, но неприятную боль.

Маркизу грех было жаловаться на судьбу. По сравнению с де Армунгом, сеньор де Суоза оказался счастливчиком. Сезар Сильва потерял слишком много крови и, несмотря на браваду и нескончаемые остроты, был очень плох. Если бы не помощь Абоми и его неожиданно сильный лекарский дар, Его Дуралейство мог бы отправиться к праотцам. На четвертый день кризис миновал, и слуга Фернана сказал, что де Армунг будет жить.

Пока маркиз был без сознания, ночи проходили спокойно, но, как только его здоровье пошло на поправку, случилось то, о чем судачил весь двор.

Услышав в середине ночи вопль ужаса и страха, Фернан решил, что кого-то убивают. Он выскочил в коридор и увидел невозмутимого Абоми.

— Что случилось?

— Ваш гость, талела. Его мучают лоа.

Фернан выругался, только сейчас вспомнив о странных чудачествах шута. Он пошел к его комнате и постучался. Тотчас же ответили. Шут сидел в кровати, прислонившись спиной к стене и обняв руками подушку. На столе рядом с кроватью ровно горела одинокая свеча и лежала обнаженная дага.

— Прости, Фернан, — де Армунг перешел на «ты», — я очень беспокойный гость.

— Кошмары?

— Да. Воспоминания детства… Впрочем, я не хочу об этом говорить.

— Я и не настаиваю.

— Постараюсь не орать в следующий раз, — кисло улыбнулся маркиз де Армунг.

— Я могу помочь. — Фигура Абоми выступила из мрака коридора.

— Если ты останешься со мной в комнате, я буду орать еще сильнее, — сострил шут и устало прикрыл глаз. — Мне ничто уже не поможет.

Помогло. Отвар, что приготовил Абоми для де Армунга, напрочь лишил того кошмаров. Забавно, но слуга Фернана не предложил шуту сделать татуировку. Следующая ночь прошла спокойно. Королевский дурак спал словно младенец.

Шута не было слышно весь день, и это показалось капитану странным. Обычно все было как раз наоборот «Василиск» пошел проверить столь подозрительную тишину.

Дверь в комнату оказалась открыта, шут восседал на кровати, сложив ноги по-пешхански, и грыз кончик гусиного пера. Рядом находились чернильница и исписанный лист бумаги.

Сезар Сильва был бледен, но конечно же не так, как в день ранения. Его выколотый глаз закрывала темная повязка, а золотая серьга в левом ухе и выпрошенный у Рийны красный платок корсаров придавали королевскому дураку и вовсе пиратский вид. Де Армунг, несмотря на серьезную рану, не переставал дурачиться. Он даже сбрил бороду и подстриг пепельные усы на морской манер.

Шут оторвался от созерцания написанного:

— Ба! Меня пришел навестить мой лучший дружок! Все в порядке, я здоров и не собираюсь умирать. Кстати! Я слышал, что с утра кто-то приходил. Не удовлетворишь мое любопытство?

— Де Вольга прислал пятерых гвардейцев.

— Его Светлость опасается за наше здоровье?

— В городе все еще неспокойно. Так что я не возражаю против лишних шпаг.

— Мудрое решение, — хмыкнул шут и, обмакнув перо в чернила, поправил на бумаге одну из закорючек. — Правда, каждый из этих бравых ребят жрет и пьет за троих. Надеюсь, мои порции вина не уменьшатся? Что слышно?

— Пока еще ничего. До истечения ультиматума два дня.

— Помню. Не дурак. — Над последними словами Сезар Сильва тихонько хихикнул. — Жду не дождусь, когда смогу сесть в седло и отправиться к дружку королю. А то без моего присмотра Его Величество плохому научат.

— Как будто ты его уже не научил.

— То я, а то кто-то другой! — фыркнул шут. — Хочешь, я прочитаю тебе мою новую поэму?

— Нет, спасибо.

Фернан не был самоубийцей. От вирш де Армунга могла сдохнуть лошадь, что уж говорить о человеке? В день королевский дурак создавал как минимум две поэмы, потом находил благодарного слушателя, читал и выбрасывал свои нетленные творения в мусорную корзину.

— Неблагодарный! — вздохнул гость. — Слушай, не знаешь рифму к слову «кабан»?

— «Баран».

— А что, — хихикнул «великий поэт», — очень даже ничего. В тебе есть задатки драматурга, факт! Вот послушай. Поэма! Посвящается моему лучшему дружочку де Каэло! Ныне — покойнику.

Де Армунг уставился на Фернана. Тот, понимая, что уже не вырваться, кисло кивнул.

Шут со вкусом начал было читать:

Один кабан, Баран великий, Однажды вышел в огород, Пугать народ… — и вдруг крикнул: — Эй! Ты куда?!

— Маркиз, если бы ты додумался читать эту поэму де Каэло, тот бы и без дуэли умер в мучениях, — сказал Фернан.

Шут заржал.

— Ты просто ничего не понимаешь в поэзии! Хотя… твоя идея имеет право на существование. Надо взять на вооружение.

— Сеньор, — вошла Лючита, — к вам посетители.

— Кто? — бросил Фернан. Он никого не ждал.

— Моряки. От сеньоры.

— Проведи их в кабинет. Маркиз, позвольте откланяться.

— Сбегаешь? А рифму к слову «медведь» не знаешь?

— «Реветь», — бросил сеньор де Суоза и выскочил из комнаты, иначе гость опять бы начал читать поэтические ужасы.

В кабинете капитана ждали двое матросов с «Лунного крокодила». Одного из них Фернан знал. Если он не ошибался, то этот кряжистый, лысый детина с огромными бакенбардами и красным носом был боцманом на корсарском фрегате.

— Сеньор, доброго вам утречка, — неловко поклонился детина. Было видно, что кланяться моряк умеет гораздо хуже, чем дуть в свисток и махать абордажной саблей. — Капитан еще не знает, что мы к вам пришли. Мы на «Крока» не успели зайти. В увольнении были, и сразу к вам. Нашли мы его.

— Кого? — не понял Фернан.

— Ну как — кого? Капитан нам говорила, что ищете вы одну штукенцию, ну мы ее сегодня и увидели. «Коралловый риф» ваш. Как заказывали, — подал голос ранее молчавший рыжий моряк. — Он еще вас интересует?

Солнце припекало, и спасение от его горячих лучей было только в тени. Лениво переругивались дуреющие от жары грузчики. В порту пахло морем, дегтем и рыбой. Волны лениво бились о сваи пирса и откатывались прочь.

— А мы вас так, сеньор! — крякнул боцман и с усердием потряс стакан, в котором находились игральные кости. Выпали две четверки.

Настала очередь Фернана делать бросок. Четверка и двойка. Боцман радостно хохотнул и сгреб монетки в свою кучку. Сеньор де Суоза тихонько ругнулся себе под нос. Проклятье! Он опять проиграл! За прошедший час «василиск» умудрился просадить множество мелких медяков и два ригеса. А выиграл в два раза меньше. Вне всякого сомнения, противник ему попался ловкий. Но уличить его в шулерстве Фернан не смог. Точнее, не захотел. Игра в кости хоть как-то скрашивала ожидание, а проигранная сумма была слишком смешной, чтобы из-за нее спорить. Да что там говорить! Сеньор де Суоза готов был проиграть с десяток этудо, если подобная жертва требуется для удачного завершения дела.

Наконец Фернану надоело бросать костяшки, и он улегся на нагретые солнцем тюки с шерстью.

В одежде, которую пришлось на себя напялить, Фернана не узнала бы родная мать. Черная рубаха и штаны, куртка из пропахшей морем парусины, красный платок на шее, ботинки с красными подошвами и зеленые чулки — весь этот маскарад превращал сеньора де Суоза в корсара, матроса «Лунного крокодила» и делал его присутствие в этой части порта практически незаметным. Конечно же о шпаге пришлось забыть и довольствоваться спрятанным под курткой широким кинжалом.

Был бы Фернан в одежде благородного — и у многих, кто шлялся вдоль пирсов, возникла бы масса вопросов, а так на играющих в кости моряков не обращали особого внимания.

Маркиз в который раз прочитал название, намалеванное на борту небольшого торгового суденышка.

«Коралловый риф».

На неискушенный взгляд обывателя, корабль был ничем не примечательной одномачтовой посудиной. Такие сотнями бороздят прибрежные воды и развозят самые разнообразные товары в порты всех приморских стран Лории. Если бы не название, сеньор де Суоза никогда бы не обратил внимания на эту лодку.

— Диего, — лениво бросил «василиск».

— Да, сеньор? — Боцман оторвался от игры в кости с приятелем.

— Тебе что-нибудь известно о корабле?

Вся беда была в том, что Фернан не мог отправиться к начальнику порта, ткнуть ему в нос знаком «василиска» и потребовать информацию. Следовало учитывать тот факт, что везде есть свои уши, а визит контрразведки к начальнику порта мог насторожить Леонору (если конечно же учитывать тот факт, что Леонора связана с кораблем).

— Да мы с Луи походили тут, прежде чем к вам собрались. Послушали разговоры. — Боцман увидел одобрительный кивок капитана контрразведки и довольно осклабился. — Корыто появляется в порту каждые два месяца. Ходит под флагом Бритони, но большая часть экипажа — андрадцы.

Что же, быть приписанным к другой стране и не вызывать никаких подозрений — это разумно. Все чисто. Корабль бритонский, а не андрадский.

— Команда?

— Человек двадцать, большего торговец не потянет.

— Каждые два месяца… — задумчиво пробормотал Фернан, стараясь вспомнить, с какой периодичностью Леонора отсылала информацию.

— Да, — кивнул словоохотливый боцман. — Приходят, сгружают товар, в основном шерсть и китовый жир, стоят на якоре не больше четырех дней и отплывают. Ребята говорят, что команда практически ни с кем не общается и по кабакам не шастает. Даже на шлюх не смотрит. Что-то не похоже на андрадцев.

— Сколько дней они в порту?

— Вчера прибыли. Рано утром. Сегодня разгрузились. Капитан оформлял документы на отплытие.

Фернан с подозрением уставился на боцмана:

— Твоя информация достоверна?

— У меня везде дружки, сеньор. Не извольте беспокоиться, все дважды проверено.

Диего оказался хватким малым. И умным. Не только нашел искомое, но и добыл максимум полезной информации.

— Твои вопросы не возбудили подозрений?

— Мы с Луи были очень осторожны.

— Быть может, ты знаешь, когда торговец уйдет в море?

— Завтра вечером.

Маркиз кивнул, и Диего с Луи вновь занялись игрой.

Фернан провел рукой по шраму на щеке. Завтра вечером. В его распоряжении чуть больше суток. Если они не ошиблись и бумаги маршала кавалерии, полученные «василиском» от полковника де Каэро, не врут, то в руках у маркиза де Нарриа появился реальный шанс поймать Леонору. Надо всего лишь каким-то образом узнать, кто из команды шлюпа является андрадским шпионом, и молиться, чтобы встреча с информатором (или Леонорой?) еще не произошла. Конечно же можно арестовать всех, кто сейчас находится на торговце, и учинить допрос с пристрастием. Но кто поручится, что они не ошиблись? И где гарантия, что слишком резвые и суетливые действия не спугнут Леонору? Выжидать тоже глупо — можно упустить момент и остаться с носом. Ужаснее всего — Фернан не знал, как подступиться к карточному домику, чтобы тот не развалился и не похоронил под собой едва вспыхнувшую надежду.

То ли Спаситель услышал мольбы маркиза, то ли судьба в этот день была к Фернану благосклонна, но случилось то, что случилось. Среди ленивого движения матросни на палубе «Кораллового рифа» мелькнуло огненно-рыжее пятно. «Василиску» пришлось приложить все самообладание, чтобы не подскочить. Женщина! С такого расстояния Фернан не мог разглядеть ее лица, но зато прекрасно рассмотрел ее волосы. Рыжие. Точно лисий мех. Маркиз задумчиво сощурил глаза. Из головы не шла записка с каракулями маршала кавалерии.

«Коралловый риф» — «Лиса» — «Леонора».

Проклятие! Вот он, момент истины! Все стало на свои места.

Фернан ошибался. Сильно. Он предполагал, что под Лисой сеньор де Туриссано подразумевал андрадского посла Жерара де Альтеньи, а все оказалось куда как проще. Маршал кавалерии и не думал о де Альтеньи, а пытался указать на логичную, но на первый взгляд непонятную зависимость. На корабле с названием «Коралловый риф» находится женщина, цвет волос которой сравним с лисьим мехом. И именно эта незнакомка является той самой Леонорой, которую все ищут и никак не могут найти. Как?! Каким образом граф смог докопаться до этого, так навсегда и останется тайной. Конечно же ее никто не мог поймать! Контрразведка искала предателя в рядах военных, а не среди матросни.

Фернан криво ухмыльнулся. Лиса попадется в капкан, не будь он маркизом де Нарриа! Да, пока многое не сходилось, — например, было непонятно, из каких источников Леонора черпает государственные секреты. Но это дело наживное. После того как ее схватят, она все расскажет. Только не стоит забывать, что даже кардинал считает, что эта женщина пользуется магией Искусителя.

— Диего, посмотри. Ты про нее что-нибудь знаешь?

— Про бабу? Подружка капитана, как говорят. Недотрога. — Боцман безразлично пожал плечами. — Она, в отличие от большинства команды, иногда сходит на берег.

— А в этот раз? — Во рту Фернана неожиданно стало сухо. — В этот раз она уже ходила в город?

— Так откуда же я знаю, сеньор? — удивился боцман.

— Вот что, — решился маркиз и сполз со своей лежанки на землю, — сидите здесь, пока я не приду. Смотрите за кораблем, а главное — за женщиной. Если она сойдет на берег, следите за ней. Только осторожно!

— Сеньор, — помялся Луи, — наша увольнительная закончилась четыре часа назад. Капитан с нас шкуру спустит.

— Не спустит. Хотя ты прав. Пусть Диего останется, а ты отправляйся на «Лунного крокодила» и расскажи сеньоре де Нарриа о том, что здесь происходит. Она поймет. Также передай, что я жду ее дома к девяти вечера. Скажи, что дело срочное. Все понял?

— Да, сеньор.

— Отлично.

Фернан бросил последний взгляд на корабль и поспешил прочь.

Идти пришлось недалеко. Портовая часть города — лабиринт узких улочек, которые во всех городах всегда на одно лицо. Здесь было тесно, грязно, воняло помоями и жареным луком. Слышался детский плач. На натянутых между балконами веревках сушилось белье. Местные жители не обращали на Фернана никакого внимания, моряки частенько гуляли в этих местах в поисках монеты, драки, вина или женских прелестей. Несмотря на непрезентабельный внешний вид, улицы этой части города были популярны среди моряков благодаря своим борделям.

Фернан остановился у ничем непримечательного маленького особняка и постучался. Ждать пришлось довольно долго. Наконец лязгнул засов, толстенная дверь отворилась, и на пороге вырос огромный детина.

— Закрыто у нас, — довольно неприветливо бросил вышибала. — Вечером приходи, если неймется.

— Ты глаза-то протри и позови мне хозяйку, — ласково произнес Фернан и снял шляпу.

— Сеньор? — Маленькие свиные глазки удивленно распахнулись, и вышибала поспешно отошел в сторону. — Простите покорнейше, не признал. Сей же час доложу.

Ждать пришлось недолго. Донна Розалинда, как называли хозяйку этого борделя, не теряя присущей ей от рождения грациозности, спустилась по лестнице.

— Сеньор! Это вы?! Ваш костюм очень… оригинален! Какая честь! Неужели вы все же решили воспользоваться скромными услугами моего заведения? Все девочки сейчас отдыхают, но если вы только захотите…

— Увы, увы, Розалинда, — Фернан поцеловал ее руку, — вынужден вас огорчить. Я пришел сюда не по этому… вопросу.

— Опять работа? — огорченно надула губки женщина. Сеньор де Суоза развел руками.

— Что я могу для вас сделать?

Женщина задолжала Фернану услугу. Однажды в ее заведении умер один из офицеров штаба, и умер не своей смертью. Розалинде грозила куча неприятностей, вплоть до нежелательного внимания «бордовых», ибо смерть офицера была странной, если не сказать — непонятной. Фернан закрыл глаза на данные обстоятельства (убийца уже был найден) из желания досадить епископу де Лерро.

— Я ищу вашего племянника.

— Джузеппе?! — ахнула мадам. — Спаситель меня сохрани! Что на этот раз натворил несносный мальчишка?!

— Ничего, — поспешил успокоить испуганную женщину Фернан. — Я просто хотел предложить ему работу, а так как дело спешное и искать его нет времени, я решил обратиться прямо к вам.

— И правильно сделали. Идемте, я вас к нему отведу.

— Так он здесь?!

— А где же еще? — улыбнулась Розалинда.

Они поднялись на второй этаж. Из-за двери, возле которой остановилась хозяйка борделя, доносилась гитарная музыка и тихая песня. Розалинда еще раз улыбнулась, хитро подмигнула и пошла прочь. Фернан распахнул дверь и вошел в комнату.

На кровати сидел по пояс обнаженный смуглый молодой человек и, играя на гитаре, пел песню:

Нам все кажется, что мы вечные И что время всегда остается Помириться при завтрашней встрече, Рассказать, что давно уже рвется. Позабыть все смешные обиды, Гордость, мелочность, страх обмануться И, как в воду, безумно, бесстыдно С головою в любовь окунуться. Нам все кажется, что мы вечные И что время всегда остается, Только помни — однажды под вечер Ты решишься, а он не вернется…[107]

Голос у парня оказался красивым, да и петь он умел. В кровати лежала молодая брюнетка из числа девочек Розалинды. Она заворожено слушала грустную, тягучую песню, но, увидев возникшего на пороге незнакомца, пискнула и нырнула под одеяло. Молодой человек действовал несколько иначе. Ворвавшегося в спальню незнакомого моряка ожидал сверкнувший кинжал.

— Но-но! — весело прикрикнул Фернан. — Это так ты встречаешь своего благодетеля, негодяй?!

— Сеньор де Суоза! Вы?

— Нет, дорогой Джузеппе! Пьяная кошка твоей любезной тетушки! Нам надо поговорить.

— Лиция, будь добра, оставь нас на время. — Джузеппе убрал кинжал и вновь взялся за гитару. — У благородного господина важное дело. Я допою тебе песню позже.

Девушка, завернувшись в простыню, безропотно встала с кровати, проскользнула мимо маркиза, стрельнув в его сторону огромными черными глазами и выскочила в коридор.

— Какие скромные… девушки работают у синьоры Розалинды, — не скрывая иронии, пробормотал сеньор де Суоза, провожая красотку взглядом.

— О нет, вы ошибаетесь. Она здесь не работает. Просто бордель — самое надежное место для встреч. Муж Лидии никогда не догадается ее здесь искать.

Фернан расхохотался, оценив выдумку молодого иренийца.

— Главное, чтобы он не пришел сюда отдохнуть и не встретил жену.

На смуглом лице Джузеппе сверкнула белозубая улыбка.

— Он старый козел, сеньор. Ему нужны не молодые красавицы, а внимание гробовщика… Так зачем капитану «василисков» понадобились мои скромные услуги?

Несмотря на молодость, племянник Розалинды в определенных кругах успел заработать славу человека, способного незаметно проследить даже за мышью. То, что вытворял ирениец во время слежки, можно было назвать искусством или талантом от рождения. И если предстоит присматривать за Леонорой, то Джузеппе — лучший кандидат на эту работу.

— Успокойся, Фер. Если что-то произошло, мы узнаем об этом первыми.

Рийна успокаивала мужа, но было видно, что она и сама места себе не находит. Уже поздний вечер, а от Джузеппе до сих пор нет ни слуху ни духу.

— Он уже давно должен был прийти!

— Знаю.

— Что могло его задержать?!

— Перестань ходить по комнате точно тигр в клетке! Лучше расскажи, что ты со всем этим будешь делать?

— Я как раз думаю о том же, — буркнул Фернан. От волнения и нетерпения его настроение изрядно испортилось.

— Надеюсь, мне не надо напоминать, что контрразведку к этому делу ты не должен привлекать?

— Угу.

Фернан не решился обращаться за помощью к другим «василискам». Леонора уж очень часто уходила из расставленных контрразведчиками сетей. В военных кругах у нее был информатор — это факт. Сеньор де Суоза не хотел рисковать и выпускать удачу из рук. Даже де Брагаре оставался в неведении, но тут у Фернана оправдание — полковника нет в столице, и можно действовать на собственный страх и риск. Если маркиз ошибется, то по головке его не погладят, а если удастся поймать шпиона…

— Талела, — вошел Абоми, — к вам человек.

— Пригласи!

Джузеппе сиял. Как видно, ирениец был жутко доволен собой. Он быстро стрельнул глазами в сторону Рийны, в который раз за день ослепительно улыбнулся, отвесил элегантный поклон.

— Рад приветствовать такую красотку, мы незнакомы и…

— Это моя жена.

— О! — Улыбка исчезла лишь для того, чтобы спустя секунду вновь появиться. — Сеньора, счастлив знакомству.

— Это тот прохиндей, которого ты ждал весь вечер? — Ламия с любопытством изучала Джузеппе.

— Да.

— Не слишком ли он молод?

— Поверьте, госпожа, молодость иногда очень помогает. — Ирениец нисколько не обиделся на «прохиндея».

— Дело сделано, сеньор! Ух, скажу я вам… какая женщина!

— Боюсь, наша рыжеволосая лиса не по тебе.

— Вы меня слишком плохо знаете, Маргарита — само очарование… — не переставал трещать ирениец.

— Ты узнал ее имя? — вскинулся Фернан.

— Я много чего узнал. Это ведь моя работа. — Джузеппе позволил себе хитрую улыбку и тут же стал серьезным. — С корабля она ушла в пятом часу вечера. Ранее никто на борт не поднимался. Объект дошел до площади Голубей и провел там около получаса.

— Она с кем-нибудь разговаривала?

— Нет. Не разговаривала, ничего никому не передавала и не получала. Во всяком случае, я не видел.

— Ты не спускал с нее глаз?

— Обижаете, сеньор. Я свою работу знаю. Как видно, она кого-то ждала и, не дождавшись, пошла обратно. Ничего подозрительного я не увидел, зато она заметила… Меня.

— Что?! — вскричал Фернан. Ему стоило больших трудов не придушить дурака, допустившего столь роковую ошибку. Как же он не подумал, что Леонора была слишком опытна и могла обнаружить даже мастерскую слежку!

— Я не понимаю, как это могло произойти… — В голосе Джузеппе слышалось и удивление, и обида. Кажется, Леонора задела профессиональную гордость племянника мадам Розалинды. — Но она меня засекла.

— И что?

— Она подошла ко мне. Видели бы вы ее глаза! Валаи! О! Простите, сеньора. Вырвалось. Так вот, я думал, она хочет меня убить. Спросила, что мне от нее надо. Пришлось играть, не зря же я провел год с лучшими иренийскими комедиантами! Папитто Чезаре, да хранит его Спаситель, преподал мне несколько уроков! Так что я сказал, что никогда не видел такой красавицы, подарил розу и предложил спеть для нее песню.

— И она?

— Она? Согласилась. И не только на розу и песню. Так что вы должны простить мою задержку. — Джузеппе подмигнул Фернану, но тут же поперхнулся, вспомнив о присутствии Рийны.

Еще бы Леонора не согласилась! Конечно же ей надо было проверить Джузеппе и удостовериться, что он не врет!

— Ты уверен, что она ничего не заподозрила?

— О да. — Он снова стал необычайно серьезен. — Сеньор, я не такой дурак и разгильдяй, каким кажусь. Эта женщина опасна. Ее глаза испугали даже меня. Я знал, что хожу по лезвию, но пришлось выкручиваться, и она ничего не заподозрила. Иначе бы я здесь не стоял. Я даже вызвался проводить ее до дома и назначил свидание. В первом она отказала, сказала, что отец у нее суровый, а на второе предложение согласилась. На послезавтра. Врала, конечно же.

— И что? Ты ее не проводил?

— Проводил, но на этот раз она меня не заметила, руку даю на отсечение. Хотя и останавливалась несколько раз, проверяя, нет ли за ней хвоста. Осторожная, с-с-с… — Быстрый взгляд на ламию. — Она без всяких происшествий дошла до корабля, и все. Я подежурил еще около часа и пришел к вам с докладом, как вы мне и сказали. А за объектом пока приглядывает Сандро. Мне продолжать наблюдение?

— Да.

— Тогда не буду задерживаться, надо сменить напарника. Завтра утром я принесу новости. Доброй ночи.

— Не нарывайся на неприятности и не попадись во второй раз.

— Джузеппе Стольдо два раза в одну и ту же яму не падает!

— Ты думаешь, что все обошлось? — осторожно спросила Рийна, когда шаги Абоми, вызвавшегося проводить иренийца до двери, затихли в отдалении.

— Думаю, да, — немного подумав, ответил ей Фернан. — Джузеппе, конечно, легкомысленный вертопрах, но дело свое знает хорошо. Я и раньше привлекал его к слежке — и ни одного провала не было.

— Провалы рано или поздно случаются со всеми.

— Нет. Я склонен доверять нашему другу. К тому же он прав. Почуй Леонора опасность или заподозри хотя бы малейшее несоответствие в роли — и Джузеппе был бы уже покойником, а «Коралловый риф» находился далеко в море.

— Вот насчет последнего я очень сильно сомневаюсь. — Зеленые глаза ламии лукаво сверкнули.

— Это ты о чем?

— Ну-у-у… Если эта скорлупа соберется вильнуть хвостом, ребята с «Крокодила» устроят ей веселую жизнь. Брать на абордаж подобную дохлятину все равно что якорь бросить.

— Если они дадут взять себя на абордаж.

— Дадут. Никуда не денутся. Возьмем их тепленькими.

— А если я ошибся и это всего лишь обычное торговое судно без всяких шпионов?

— Ну и что? — Она беспечно потянулась. — Каждый может ошибиться. А уж что взять с корсаров, находящихся на службе Его Величества? Все знают, что мои ребята несколько… опасны. Принесем извинения, заплатим штраф, в конце концов. Опр-р-ределенно ты сейчас не о том думаешь.

— Ты права. Я собираюсь на прогулку. Следует подготовить Леоноре теплую встречу.

— Считаешь, что завтра она снова появится на площади Голубей?

— И в то же самое время, прошу заметить. Она ждет связного и, учитывая тот факт, что поздним вечером торговец уходит в море, все случится завтра, и к этому времени мы уже будем готовы. А если нет… Что же, очень хорошо, что твои ребята следят за кораблем. Все. Я пошел.

— Эй! — возмущенно вскрикнула она. — А де Армунга ты на меня оставляешь?!

— Совершенно верно. — На этот раз настала очередь ламии слушать дурацкие поэмы.

— И что мне прикажешь с ним делать?

— Влей ему в глотку ту дрянь, что приготовил Абоми. А еще лучше — расскажи сказку.

— Какую сказку? — Кажется, ему удалось поставить Рийну в тупик.

— Ну там про моря и пиратов. Он оценит, можешь мне поверить, — хихикнул Фернан и поспешно выскочил из комнаты, едва успев увернуться от брошенной в него чернильницы.

По ночному городу Фернан путешествовал в сопровождении Абоми и пятерых гвардейцев герцога де Вольга. В связи с возникшей напряженностью между дворянскими партиями это было вполне разумной предосторожностью. Гвардейцы против столь поздней прогулки не возражали, благо получили приказ от самого герцога во всем повиноваться сеньору де Суоза.

Фернан, как и его спутники, был облачен в темный плащ и кирасу. И это тоже было разумной предосторожностью. Очень не хотелось получить арбалетный болт или пулю в тот момент, когда до Леоноры остается всего лишь два шага.

За эту ночь Фернан успел послать приглашения на предстоящее веселье тем, кому он доверял. Оставалось позвать на танец марреты лишь одного, но самого важного и нужного танцора. «Василиск» долго сомневался, прежде чем отправиться в змеиное логово, но в конце концов решение было принято. Против магии Искусителя (если исходить из того, что Леонора с ней знакома) могут играть лишь те, кто знает о ней куда больше обычных вояк и может погасить Даром Спасителя любые магические поползновения. Речь шла о клириках.

Маленькая кавалькада проехала через городской парк и оказалась возле ворот в резиденцию кардинала. Здесь ярко горели фонари. Усиленный караул королевских гвардейцев, заметив вооруженных людей, насторожился и поудобней перехватил алебарды. Как бы невзначай появилась пятерка арбалетчиков.

— К кардиналу, — бросил Фернан начальнику караула. — Доложите.

— Сеньор, вы уверены в том, что делать? — опешил льедец. — Его Светлость не хотейл, чтобы его беспокоить.

— Доложите, капрал. Меня ждут.

Его действительно ждали. Во всяком случае, клирики, узнав, кто явился на ночь глядя, без всяких проволочек провели Фернана в особняк. Видать, Хосе Пабло де Стануззи строго-настрого приказал не чинить маркизу препятствий.

Ждать пришлось долго. Наконец высокие двустворчатые двери распахнулись и в зал вошел хмурый Мигель Алессандро де Лерро.

— Ваше Преосвященство, — «василиск» был удивлен, — я пришел к…

— Знаю. Вы пришли к Его Высокопреосвященству очень не вовремя. Я готов выслушать вас вместо него. И будьте по возможности кратким.

— Простите, епископ, но я буду разговаривать только с Его Высокопреосвященством, — холодно обронил Фернан.

— Сеньор де Суоза, — де Лерро со скучающим видом изучал свой маникюр, — вы врываетесь сюда в полпервого ночи, нарушаете мой сон и требуете невозможного. Я уже сказал, что вы пришли не вовремя. Кардинала сейчас нет в столице…

— Но…

— Но дела Церкви требуют того, чтобы все думали, что Его Высокопреосвященство находится у себя в резиденции, — процедил епископ, усаживаясь в кресло. — Я и так достаточно много вам рассказал. Так вы назовете причину, которая вас сюда привела, или отправитесь домой?

Фернан заколебался, но, понимая, что у него нет выбора, произнес:

— Мне нужна помощь.

Епископ Эскарины удивленно дернул бровью, сложил ладони домиком, и уголки его губ дрогнули в едва видимой улыбке.

Плохо.

— Я слушаю, маркиз, — промурлыкал де Лерро.

— Ты все понял?

— А чего здесь не понять? — пробормотал Лохматый и достал из висящего на поясе кожаного мешочка тяжелую пулю. — Да вы не сомневайтесь, сеньор. Площадь как на ладони, а человек не этудо. Отсюда я без труда в глаз попаду.

— Учти, у тебя будет только один выстрел.

— Не промажу.

Стрелок проверил длину фитиля, ловко насыпал затравочного пороха на полку, закрыл его защитной крышкой, сдул лишний порох, отложил оружие в сторону, достал шомпол и взялся за второй мушкет.

— А твой приятель?

— И он не промажет, сеньор. Батисто отличный стрелок.

— Повтори задание.

— Мы должны снять бабу, если она начнет оказывать вам сопротивление или же поднимет руки, — заученно оттарабанил Лохматый.

Руки — это идея де Лерро. Как сказал епископ, очень часто сторонники Искусителя, чтобы прибегнуть к Дару, поднимали вверх левую руку в неком ритуальном жесте. У клириков этот ритуал заменялся крестным знамением.

— Все правильно. Смотрите в оба.

Если Леонора начнет рыпаться, ее придется убить. Осознание этого факта удовольствия Фернану не доставляло, но деваться было некуда. Или придется поступить так, как сказали клирики, или забыть о содействии Церкви. Точнее, забыть об участии контрразведки в этом деле и передать его в руки клириков. Де Лерро выторговал за помощь целый воз условий и оговорок, и маркизу пришлось уступить.

А еще «василиск», к своему неудовольствию, оказался в подчинении у епископа. Так, например, пришлось поспешно искать двоих верных стрелков-мушкетеров. Слава святым, Фернан вспомнил о спасенном из Роперры Лохматом. Тот сразу же согласился помочь своему благодетелю, да еще и дружка привлек.

Конечно же в подобном деле лучше всего подошли бы арбалетчики. Арбалет бьет точнее, и шуму меньше, и перезаряжать его быстрее. Но приходилось считаться с магией. И клирики, и еретики умели останавливать стрелы в полете, а вот на пули и ядра их магия почему-то не действовала.

— Не извольте сомневаться, — усмехнулся мушкетер. — Если будет дергаться, снимем пташку.

— Целься лучше. Там и мы будем.

Получить в спину пулю — что может быть «приятней»?

— Гарантирую, что со ста двадцати шагов снесу ей голову… — Лохматый упер приклад мушкета в черепицу, засыпал в ствол заранее отмеренную дозу пороха, прибил шомполом и пыжом. Затем, вертя между пальцев пулю, прищурился и изучил площадь. — У меня здесь неплохое гнездышко, сеньор. Вся площадь просматривается, и стрельбе даже Чумной столб[108] не помешает. Я в свое время и из худших условий стрелял. Спаситель на нашей стороне, так что не промахнусь, а если вдруг не повезет, то напарник подсобит.

— Условный сигнал помнишь?

— Да.

Фернан хотел спросить еще что-то, но через чердачное окно на крышу выбралась Рийна. Проклятье! Он так надеялся, что жена останется на корабле и не будет лезть в самое пекло!

Судя по лицу, настроение у Ри близко к взрывоопасному. Интересно, кто же умудрился взбесить ламию?

— Сеньор, этот… этот! — Ей не хватало слов.

— Что случилось?

— Его Преосвященство запретил мне участвовать в операции!

Теперь понятно, почему она так зла.

— Ну… тут я ничего не могу поделать, — как можно нейтральнее произнес Фернан.

Вот чего он сейчас не хотел, так это спора.

— Можешь! Но даже пальцем не пошевелишь, чтобы переубедить епископа! — В ее глазах сверкнула не злость, а обида. — Проклятье! Я хочу посмотреть в глаза этой твари!

— Посмотришь, — миролюбиво ответил маркиз. — После того как мы ее скрутим. Все равно непосредственно к операции тебя близко не подпустят.

— Ну и ладно, — буркнула она, затем вдруг смягчилась и поцеловала мужа. — Я останусь здесь.

— На крыше?!

— Ну да. Отсюда вся площадь как на ладони. И со мной ничего не случится.

Она применила весомый аргумент. Будет сидеть далеко и не лезть на рожон. Фернан подозрительно посмотрел на Рийну, но та скорчила невинную рожицу. Вот и спорь с ней после этого!

— Хорошо, — неуверенно кивнул «василиск», явно чувствуя какой-то подвох. — Думаю, Его Преосвященство возражать не будет. Мне надо идти.

— Будь осторожен.

Рийну всегда было сложно обмануть, и сейчас она понимала, насколько опасно ловить голыми руками хитрую змею, у которой вместо ядовитых зубов Дар Искусителя. «Василиск» шагнул к жене, но та неожиданно отступила на шаг:

— У людей глупый обычай. Провожая мужей на войну, женщины нашего народа никогда не прощаются. Это привлекает внимание смерти. Делай свое дело, Фернан Руис де Суоза, и вернись ко мне живым.

Он посмотрел ей в глаза, поклонился. Сейчас придворный этикет на крыше здания показался ему очень уместным. Фернан пошел прочь. К чердачному окну.

Лестница протестующе скрипела под ногами, снизу раздавались тихие голоса. Клирики…

Находись на их месте военные — и возбужденная многоголосица команд была бы слышна даже на улице. А тут… Все чинно и мирно, словно святоши готовятся совершить ритуал отходной молитвы, а не принять участие в опасном деле. Устроив здесь некое подобие штаба, «бордовые» выпроводили жильцов, напоследок порекомендовав им держать язык за зубами.

По счастью, епископ де Лерро не взял с собой ни одну из «гарпий». Его Преосвященство не имел глупой привычки отдавать козыри в руки Жозе Наярры. Если хочешь получить кардинальский посох, следует быть первым повсюду.

Отцов-дознавателей всех рангов и мастей в холле было столько, что впору вешаться. Фернан даже боялся предположить, какое количество людей епископ Эскарины распихал по окрестным домам и улочкам. Небось только знак подай, и поползут из всех щелей, словно тараканы.

— Стрелки получили указания?

— Все готово, Ваше Преосвященство.

— Времени осталось немного. — Де Вольга, который конечно же тоже не мог пропустить подобное действо, посмотрел на золотые карманные часы льедских мастеров.

Безумно дорогая игрушка, и тяжелая к тому же.

— Все люди на местах?

— Да. Брат Агирре?

— Мои братья перекроют все выходы с площади, чтобы еретичка не смогла сбежать. Я за них ручаюсь.

Бордового Палача в мирской одежде было не узнать. Он сменил грубую рясу на костюм дворянина. Отцы-дознаватели мечтали захватить еретичку живой. Здесь они с капитаном «василисков» были совершенно солидарны. Отступившую от церковных догматов следовало скрутить, перед этим лишив Дара Искусителя. Подобное можно было проделать лишь в непосредственной близости от жертвы. Чтобы поймать лису за хвост, надо было к ней подкрасться и сделать это неожиданно, дабы она ничего не заподозрила. Одежда дворянина в этом случае подходила куда больше, чем ряса отца-дознавателя.

Брат Агирре — «озаренный». Он должен справиться с женщиной, пока Фернан, де Вольга и Мигель будут отвлекать внимание Леоноры на себя. В эту разношерстную компанию епископ пригласил еще и двух Сестер Милосердия.[109] Монашки, как и брат Агирре, были «озаренными».

Трое клириков против одного преступника. Хороший расклад. Если все пойдет гладко, у Леоноры не будет шансов выбраться. Впрочем, рано потирать руки. Даже де Лерро не уверен в успешном исходе дела и в том, что его подчиненные справятся. Иначе он никогда не стал бы приказывать Фернану, чтобы тот привел двоих стрелков.

— Сестры, вы готовы? — произнес брат Агирре.

Из соседней комнаты вышли две девушки, и Фернан… едва сдержался, чтобы не открыть рот. Мигель совершенно некстати восхищенно присвистнул. И было от чего! Ядовитые гусеницы превратились в очаровательных бабочек. Во всяком случае, внешне.

Поднимаясь на крышу, сеньор де Суоза видел двух Сестер Милосердия, которые должны были участвовать в предстоящем спектакле. Монашки были облачены в черные одежды, а их волосы скрывались под белыми покрывалами. Теперь же… Платья, что оказались на женщинах, назвали бы вульгарными даже самые безвкусные фаворитки Его Величества. Сменив строгие церковные наряды на легкомысленные открытые платьица, воспользовавшись косметикой и яркой бижутерией, Сестры Милосердия по мановению руки превратились в двух очень аппетитных девиц легкого поведения. Это было удивительное преображение. Фернан ожидал чего угодно, но не того, чтобы два кислых лимона вдруг стали белой и черной розой.

— Мы готовы, Ваше Святейшество. — Голос у блондинки оказался низкий, грудной и очень красивый.

Виконта де Коста, который восхищенно ее разглядывал, монашка окатила холодным взглядом. Похоже, Сестра Милосердия не разделяла восторгов Мигеля по поводу ее внешнего вида и наряда.

— Времени мало, пора приступать, — тихо сказал де Лерро. Один из клириков начал читать молитву, прося защиты у Спасителя, а де Вольга поставил на стол три бутылки вина.

— Это преступление, так поступать со столь замечательным напитком.

— Кто тебя просил тащить такое дорогое? Хватило бы какой-нибудь кислятины. — Мигель уже открывал первую бутылку.

Новоиспеченный капитан «Ураганных голов», несмотря на нешуточную опасность, согласился принять участие в рискованном мероприятии.

— Я перестану себя уважать, если принесу друзьям пойло, — пробурчал герцог, с тоской смотря на винные бутылки. — Забери меня Искуситель! Мне придется пожертвовать одной из любимейших рубашек! Это же ицзинский шелк!

— Придержите язык, сын мой! — нахмурилась брюнетка. — Сейчас не время для того, чтобы произносить имя проклятого.

— Прошу прощения, сестра. Грешен, — хмыкнул герцог, ничуть не раскаиваясь в сказанном, и опрокинул на себя вино.

Затем сделал несколько глотков и передал бутылку Фернану. Тот повторил процедуру обливания. Что поделаешь. От них должно разить.

Мигель с веселой усмешкой протянул последнюю бутылку блондинке.

— Лейте на грудь. Только немного. Да не стойте столбом, сын мой! Делайте, что я сказала!

Спустя минуту одуряющий запах «Черной лозы» был так силен, словно здесь лопнула винная бочка.

— И что теперь? — Мигель вновь приложился к бутылке. Дело делом, но и в вине себе отказывать не стоит.

— Ждать. И брось пить! Ты мне нужен трезвым.

— От двух глотков ничего не будет, — попытался возразить виконт, но брюнетка внезапно отобрала у него вино, осенила себя крестом и тоже приложилась к бутылке. Надолго.

Мигель смотрел на нее округлившимися, сияющими от восторга щенячьими глазами.

— Ухожу в монастырь, — то ли в шутку, то ли всерьез пробормотал в усы капитан кирасир.

— Оставьте ваши солдатские шуточки! — ядовито бросила черноволосая. — Все должно выглядеть правдоподобно. Если я, прости Спаситель, должна быть похожа на пьяную падшую женщину, то я ею буду!

— Но что вы, сестра, — не скрывая дурацкую ухмылку, ответил ей Мигель, — я нисколько не сомневаюсь в вашей добродетели.

Та в ответ ничего не сказала, но по ее недовольному виду было понятно, что она не поверила ни одному слову виконта.

Фернан подошел к окну и из-за занавески стал наблюдать за площадью. Того, кого они ждали, все еще не было.

— Ты видел?!

«Василиск» не заметил, как подошел Мигель.

— Какие красотки!

— Выпусти пар и говори тише, — бросил Фернан. Восторгов друга он не разделял. С Сестрами Милосердия, как и с «гарпиями», следует быть осторожным.

Виконт не успел ответить. Он, как и маркиз, увидел, что с крыши дома, что находился на противоположной стороне площади, взлетела стая белых голубей. Джузеппе подал знак. Леонора близко.

— Выходим? — Де Вольга вопросительно посмотрел на Фернана.

— Рано. Ждем.

Сеньор де Суоза сам бы с радостью схватил Леонору. Как было бы здорово, взять два десятка бравых вояк и арестовать шпионку! Вот только поди докажи потом, что это Леонора. Нужны неопровержимые факты. В расставленную сеть должна попасться не только хитрая тварь, но и ее осведомитель. К тому же владеющая магией Искусителя рыжеволосая сможет запросто перебить два десятка здоровых мужиков. Фернан до сих пор не забыл, что случилось, когда он попытался схватить еретика на улице Святого Шеро.

Напряжение витало в комнате. «Василиск» дрожал, словно почуявшая след гончая. Нет, он не боялся и желал лишь одного — скорее броситься в бой. Среди немногочисленных горожан, крутившихся на площади, мелькнуло яркое пятно, и Фернан впился глазами в ту, кого считал Леонорой.

— Ваше Преосвященство, — тихо позвал он де Лерро. Тот подошел:

— Это она?

— Я надеюсь, что не ошибся.

Де Лерро хмыкнул, но промолчал. Оба друг друга поняли. Если маркиз ошибся, то он будет выглядеть полным дураком.

— Я не чувствую ее силы, — между тем задумчиво процедил епископ.

— Блокирует? — подала голос блондинка.

— Если это так, то она очень сильна, сестра. Когда мы начинаем?

— Как только появится ее информатор. Мы должны быть уверены.

Сейчас Фернан мог разглядеть лицо Леоноры. По первому впечатлению ей далеко за тридцать. Ничего выдающегося. Не красавица. Во всяком случае, на его вкус. Одета как богатая горожанка из числа ремесленников. На изгибе локтя левой руки висела корзинка с цветами. Кажется, это были синие ирисы, но маркиз бы не поручился, что правильно угадал. Расстояние все же было слишком велико.

Сейчас сеньора де Суоза заботило то, что все получалось слишком уж просто. Это настораживало. Леонора попалась, но, зная ее неуловимость, все случившееся казалось уж очень странным. Легким. Встречаться с информатором вот так, в открытую, прилюдно, на площади… Надо быть или очень наглой, или слишком уж уверенной в своих силах. Хотя… если рассудить. Чего ей бояться? Кто знает Леонору? Кто будет ее тут ждать? За столько лет можно поверить не только в свою неуязвимость и неуловимость, но и в то, что ты находишься за пазухой у самого Спасителя. Нет. Леонора, хоть и осторожна, но вряд ли ждет засады. Слишком невелик подобный шанс. А поэтому она не будет встречаться в какой-нибудь тайной берлоге на окраине города.

Шло время, а информатора все еще не было. Напряжение достигло апогея и едва не выплеснулось, когда к женщине подошел один из площадных торговцев, предлагая купить безделушки.

— Если ее сообщник не появится в ближайшее время, арестуем только еретичку, — тоном, не допускающим возражений, произнес епископ.

— Нет, Ваше Преосвященство, — возразил Фернан. — Мы не сможем ничего доказать и…

— Поверьте, маркиз, отцы-дознаватели умеют получать доказательства, — холодно оборвал его де Лерро.

«Василиск» сжал кулаки и ничего не сказал. Понимал, что Его Преосвященство прав. Леонора между тем нет-нет а поглядывала на часы ратуши. Информатор опаздывал.

Фернан стал изучать людей, находящихся на пощади. Интересно, кто из них переодетый клирик, а кто обычный горожанин? Внезапно внимание капитана привлекли двое. Ламия и человек. Контрразведчик не поверил своим глазам. Одного из них он знал.

— Забери меня тьма! — выругался Фернан. Вместе с ламией к Леоноре подошел личный секретарь полковника де Брагаре — господин Жорже.

— Проклятый сукин сын! Это он!

— Кто — он? — не понял Мигель.

— Информатор!

Господин Жорже! Как же они сразу не догадались, кто все это время был оборотнем?! Личный секретарь начальника «василисков» имел доступ к важным документам и конечно же владел информацией по поиску Леоноры, а потому она все это время оставалась неуловимой! Этот гад предупреждал ее обо всем и передавал секретные данные!

Проклятье! Проклятье! Проклятье!

Никто не додумался до подобного! Как можно было подозревать человека, который так долго был личным поверенным графа де Брагаре?! Да и проверяли его не раз, и все было чисто. А Жорже тем временем, находясь на виду, работал на андрадскую разведку!

Господин Жорже наклонился над корзиной Леоноры.

— Он что-то ей передал!

— Вижу! — рявкнул Фернан, всей душой желающий убить проклятого предателя. — Берем их!

Теперь счет шел на секунды. Все было спланировано заранее, и каждый знал, что следует делать.

Один из клириков поспешно отворил дверь. Брат Агирре, натянув на глаза шляпу, чтобы его ненароком не узнали, повис на Фернане и де Вольга. От пьяных редко ждут активных и выверенных действий. Леонора не обратит на Бордового Палача внимания, пока не станет слишком поздно.

— Один меня знает, — сказал маркиз, когда их троица оказалась на улице. — Все может провалиться.

— Значит, нам следует действовать быстрее. — У брата Агирре даже язык начал заплетаться. — Не спускайте глаз с ламии.

Фернан старался идти неровной походкой. Паоло Жозе, безбожно фальшивя, насвистывал какую-то непристойную песенку. Кажется, из всех участников безумного предприятия только Его Светлость не волновался.

А дело, между тем, принимало неприятный оборот. План летел коту под хвост. Господин Жорже узнает Фернана и, если он не дурак, заподозрит самое худшее. Вряд ли секретарь графа поверит в то, что эта встреча произошла случайно.

Что ему помешает предупредить Леонору? А если она воспользуется Даром прежде, чем клирики смогут ее остановить? И ламия… Где только Жорже откопал этого парня?

— Я ничего не чувствую! — прошипел Агирре.

— Что?!

— У нее нет никакого Дара!

— Вы уверены?

— Да. Если только она не закрывается.

Бордовый Палач и вправду не спускал с Леоноры глаз.

— Мы могли ошибиться? — Де Вольга прервал песенку.

— Нет. Это она.

Троица врагов с каждым шагом была все ближе и ближе. Жорже и его спутник стояли к приближающемуся Фернану спиной.

— Только не оборачивайся! Только не оборачивайся! — твердил маркиз, волоча на себе брата Агирре. Тот и не думал идти сам. Бордовый Палач оказался тяжел, и, если бы не герцог, «василиск» в одиночку бы не справился.

Тридцать шагов.

Двадцать.

— Ну что? — просипел маркиз.

— Ничего. Я не могу заблокировать то, чего нет! — Агирре не спускал с рыжеволосой глаз. — Надо подойти еще ближе.

Десять шагов.

Леонора заметила идущих к ней, осеклась на полуслове. Ламия и предатель обернулись. В глазах господина Жорже всего лишь на одно мгновение промелькнул… нет, не страх. Скорее несказанное удивление и досада.

— Валаи! Начали, — пробормотал. Фернан и заорал: — Герцог! Глядите, кого я вижу! Это же… это же мой лучший друг! Господин Жорже собственной персоной!

— Сеньор. Как я удивлен нашей встрече. — В голосе предателя никакого волнения. — Что вы здесь делаете?

Леонора, чуя стойкий винный дух, исходящий от незнакомцев, презрительно поморщилась. Присутствие трех в стельку пьяных дворян ее нисколько не обрадовало.

— Гуляю, забери вас тьма! У Его Светлости сегодня праздник!

«Главное, не переиграть!».

— П-правда! — Глаза у Вольга были совершенно стеклянными и пьяными. — Я только что куп-пил поместье в Нельпи. Это хороший повод выпить.

— О, — хмыкнул информатор Леоноры, — тогда не смею вас задерживать.

— Вы нас нисколько не задерживаете… не-э-эт, — покачал головой Фернан. — Наша встреча как раз вовремя! Герцог приглашает всех друзей на пирушку! Идемте с нами!

«Проклятие! Почему медлит Агирре?!».

Отец-дознаватель не предпринимал никаких попыток напасть на Леонору, и Фернан, не понимая, что происходит, был вынужден тянуть время.

— Простите, — смутился господин Жорже, — но я не имею чести быть другом герцога.

— Какие глупости! Вы мой друг! — пьяно выкрикнул Фернан и покачнулся, что повлекло смещение всей троицы вправо и освобождение Лохматому пространства для стрельбы. — А я друг Его Светлости! Идемте пить и веселиться.

— Сожалею…

— Глуп-пости! — перебил де Вольга, дыхнув прямо в лицо ламии. — Я не п-принимаю отказов, сударь! Вы ведь не хотите нанести мне оскорбление?

— Вашему другу плохо, господа? — Ламия встрял в разговор, пытаясь сменить тему и каким-то образом избавиться от приставучих пьяных дворян.

— Ему хорошо! Он пьян! — хохотнул подоспевший Мигель. — Нам всем хорошо, не правда ли, кошечки?!

Брюнетка глупо хихикнула.

— О да, мой герой! — подтвердила блондинка и, прижавшись к виконту всем телом, наградила того долгим поцелуем.

— Пошли с нами, красавчик! — Брюнетка между тем оказалась возле ламии.

Тот дернулся, положил руку на кинжал, но, поймав предупреждающий взгляд Леоноры, расслабился.

— Идем! Будет весело! — Блондинка была тут как тут.

Фернан про себя отметил, что Сестры сработали мастерски. Разом оттеснили ламию от Леоноры и повисли у него на руках, словно зеленоглазый был самым ценным приобретением в их жизни.

Почему же они не применяют Дар Спасителя? Зачем выжидают? Каждая секунда грозила обернуться провалом. Так долго продолжаться не может! Если клирики бездействуют, то пора брать дело в свои руки. Враги слишком спокойны, следует их спровоцировать.

— Вы так и не представили даму.

— Это моя племянница.

— Во-о-от оно что! — протянул Фернан. — Не знал, что у вас есть племянница. Вы пригласите ее на нашу маленькую вечеринку?

— Сеньор, — холодно бросила Леонора, — вы пьяны!

— Я пьян и щедр! — Фернан оставил не подающего признаков жизни брата Агирре на попечение герцога и полез в кошель. — Твои цветы так же прекрасны, как и ты! Я покупаю все!

Он бросил этудо в корзину, но промахнулся, и золотая монета упала на мостовую. Фернан выругался сквозь зубы, неловко нагнулся, собираясь поднять деньги, но это привело к тому, что он потерял равновесие и, чтобы не упасть, схватился за первое, что оказалось у него под руками, — корзинку Леоноры. Рыжеволосая, не ожидая подобного, выпустила корзину из рук, и синие ирисы водопадом просыпались на землю. Вместе с цветами на камни выпал пухлый конверт.

Господин Жорже грязно выругался, бросился к упавшим бумагам, но Фернан его опередил:

— Что это?

— Не ваше дело, капитан!

— Вот как? — Фернан не спускал глаз с напряженного ламии. Тот тоже следил за «василиском», уже не обращая внимания на хихикающих возле него женщин. Его рука лежала на шпаге. Кажется, горец едва себя сдерживал.

Господин Жорже взял себя в руки:

— Это личное. Если письмо попадет в чужие руки, оно может скомпрометировать одну даму.

— Уж не вашу ли племянницу они компрометируют? — хохотнул де Вольга.

— Именно! Верните их, господа!

«Искуситель! Да что такое с клириками! Больше ждать нельзя».

— Очень уж толстое компрометирующее письмо. — Фернан нехорошо улыбнулся и взвесил конверт в руке. — Такая красавица — и столько грехов! Не верю! Господа, хотите узнать тайну племянницы достойного господина Жорже?

Он, не спуская глаз с Леоноры, сломал печать. Это послужило последней каплей.

— Отдайте бумаги, пьяный идиот! — потеряв последнее терпение, крикнула Леонора и, подняв кулаки, бросилась на Фернана…

Два выстрела слились в один. Перепуганные голуби, ранее сидящие на карнизах домов, взвились в вечернее небо.

Все остальное произошло стремительно.

Голова Леоноры, в которую разом попали две пули, лопнула, точно гнилая виноградина. Половина черепа, вместе с волосами, отлетела в сторону, разбрызгивая кровь и мозг. Основная часть этого ужасного водопада угодила в стоявшую ближе всех к Леоноре блондинку, разом окрасив ее волосы, лицо и платье в красный цвет.

Тело Леоноры еще не успело упасть, а «шлюхи» уже начали действовать. Все достижение ламии состояло в том, что он смог наполовину вытащить шпагу из ножен. Большего Сестры Милосердия ему не позволили. Как только прогремели выстрелы, монашки перестали глупо хихикать и выхватили из складок юбок узкие ножи. Действовали они слаженно и профессионально. Как видно, им не впервой было вспарывать глотки. Ламию не спасла даже его легендарная скорость. С момента выстрела прошло не более двух секунд, а зеленоглазый уже был на коленях, зажимая руками две страшные раны на шее, в тщетной попытке остановить кровь.

Мигель, не желая рисковать, рубанул умирающего шпагой по голове.

— Проклятье! — заорал Фернан на брата Агирре. — Почему вы медлили?!

— Я не могу нейтрализовать то, чего нет! — прорычал клирик. — У этой женщины не было никакого Дара!

— Вы уверены?!

— Мы не спускали с нее глаз все это время. Только за ней и следили! — Блондинка с отвращением посмотрела на мертвую. — Она чиста.

Приехали! Теперь у них на руках два трупа и конверт непонятно с чем!

— Сеньор, — только де Вольга сохранил спокойствие, — этот субчик собирается сбежать. Так и надо?

Со всем этим переполохом капитан и думать забыл о господине Жорже. До этого его интересовала рыбка покрупнее. Но теперь придется довольствоваться мальками.

— Не уйдет! — Маркиз бросил конверт Мигелю и поспешил за предателем.

Едва прозвучали выстрелы, немногочисленные горожане и торговцы бросились врассыпную. Со всех окрестных улочек повалили до поры до времени прятавшиеся отцы-дознаватели и солдаты в форме Церковной гвардии. Выходы с площади были перекрыты.

Господин Жорже, увидев, что бежать больше некуда, остановился и повернулся лицом к своим преследователям. Он был бледен, но явно настроен на решительный отпор. Внезапно личный секретарь графа де Брагаре вытянул руку в сторону Фернана, и его лицо исказилось в гримасе ненависти. Произошло то же самое, что и на улочке Святого Шеро, с той лишь разницей, что на этот раз сеньор де Суоза не ожидал ничего подобного и не успел отскочить в сторону.

Татуировка обожгла руку холодом, и… ничего не случилось. С Фернаном. А вот бежавшую следом за ним брюнетку добрых тридцать ярдов протащило по мостовой и со всей силы впечатало в Чумной столб, который спустя секунду с оглушительным треском рухнул и похоронил под собой тело монахини. Но ничего этого сеньор де Суоза не видел. Перед ним маячило лишь бледное и несказанно удивленное лицо врага.

Вновь грохнул выстрел. Лохматый пустил в дело второй мушкет. Хвала всем святым, на этот раз солдат стрелял не в голову, а по ногам. Господин Жозе упал, тут же, опираясь на локти, попытался встать, но Фернан уже был рядом и от всей души заехал в ненавистное лицо сапогом. Из разбитых губ во все стороны брызнула кровь, и предатель вновь оказался повергнут на землю. Маркиз на этом не успокоился и пнул лежащего по ребрам.

Это надо же было быть таким глупцом! Где были его глаза?! Белое оказалось черным, а черное — белым! Фернан изначально пошел по ложной тропинке и сделал неправильные выводы. Кто ему сказал, что Лиса — это Леонора?! Никто. Он сам так решил и едва не попал впросак! Все было с точностью наоборот! Рыжеволосая оказалась всего лишь посредником, забирающим информацию от того, кого андрадцы именовали Леонорой. Господин Жорже тот самый глубоко законспирированный, долгое время неуловимый и так нелепо попавшийся вражеский шпион. Человек, обладающий магией Искусителя. И пока Агирре с Сестрами Милосердия, больше ни на кого не обращая внимания, выискивали у рыжеволосой Дар проклятого Церковью брата Спасителя, настоящий еретик все это время находился рядом. Иногда даже умные и очень внимательные люди хуже слепцов.

Брат Агирре и уцелевшая Сестра Милосердия оказались рядом. На миг вокруг головы Жорже вспыхнул обруч яркого света, и спустя секунду тот оказался связан магией по рукам и ногам.

На площади между тем царил кавардак. Святые отцы взяли дело под свою опеку и железной рукой наводили порядок. Вся территория оказалась оцеплена тройным кольцом «бордовых». С плененного еретика не спускали глаз сразу пятеро «озаренных», но господин Жорже и не думал сопротивляться. Клирики знали свое дело и крепко спеленали врага.

Татуировка на руке постепенно «остывала» и уже не обжигала холодом. Абоми предупреждал, что этот рисунок защитит его от любой злой магии, направленной на его обладателя, но в тот момент маркиз не обратил на слова чернокожего слуги должного внимания. А зря.

Подоспел Мигель и протянул конверт.

— Ты бы хоть предупреждал о сюрпризах заранее. — Виконт смотрел на пленного с опаской. — Вот уж не думал, что эта мокрица окажется ядовитой.

Фернан ничего не сказал, лишь хмыкнул и достал бумаги из конверта. Так и есть. Корабельные чертежи, а также последние данные о перебросках и местах дислокации полков Таргеры. Вот и доказательства.

— Леонора, если не ошибаюсь? — предельно вежливым тоном спросил маркиз.

— Я вам ничего не скажу.

— Скажете, никуда не денетесь. Не сейчас, так потом. Святые отцы не дадут вам покончить с собой, а тем паче умереть. Так что рано или поздно, но мы все узнаем… Господин Жорже, вы обвиняетесь в шпионаже, преступлении перед короной, государственной измене и убийстве Мигеля де Туриссано графа Майдельского…

— А также в использовании недозволенного колдовства, ереси, службе Искусителю и прочих преступлениях против Святой матери Церкви, — закончил за маркиза епископ де Лерро. — Увести его! Брат Агирре, не спускайте с еретика глаз.

Клирики подняли пленника и поволокли к закрытой карете. Фернан не препятствовал тому, что отцы-дознаватели забирают Леонору себе. Договор есть договор, не зря же Его Преосвященство настоял в этом вопросе. Впрочем, маркиз не очень-то и сопротивлялся, понимая, что с владеющим Даром Искусителя контрразведчики не справятся. Подобный пленник у клириков был в большей сохранности, чем у «василисков».

— Проклятье, де Суоза! — внезапно завопил Жорже. — Я не убивал его! Не убивал!

Его запихнули в карету и захлопнули дверь.

— Благодарю за помощь в поимке опасного государственного преступника, Ваше Преосвященство.

— В свою очередь от лица Церкви и кардинала хочу поблагодарить вас. Вы совершили богоугодное дело, и Церковь этого никогда не забудет.

— Надеюсь, теперь вы сможете узнать, где бумаги.

— Конечно. — Черные глаза были бесстрастны. — А также обещаю вам, что узнаю всю интересующую ваше ведомство информацию и в ближайшие дни она будет у полковника де Брагаре. Также мы взяли на себя смелость арестовать корабль, на котором приплыли шпионы.

— Спасибо. — Фернан услышал то, что хотел, а потому поклонился и собрался удалиться, но с неприятным удивлением увидел, что оказался в кругу мрачных и настороженных отцов-дознавателей. Все как один «озаренные». И… не спускающие с него глаз.

— Не так быстро, сын мой. Нам еще рано прощаться.

— Что происходит, Ваше Преосвященство? — резко бросил капитан. — Меня-то вы в чем подозреваете?!

— Не обижайтесь, маркиз, но я должен убедиться. — Голос епископа Эскарины был как никогда доброжелателен. — Обещаю, ничего страшного с вами не случится. Просто постойте минуту спокойно. Мать Предстоятельница…

Уже знакомая Фернану блондинка оказалась рядом. Она Мать Предстоятельница Ордена?! Проклятье! Что же, нечего удивляться, что епископ задействовал не только Бордового Палача, но и тяжелую кавалерию в лице одной из самых могущественных женщин в таргерской Церкви.

Женщина уже успела вытереть лицо, но волосы и платье все еще были в крови той, кого они поначалу считали Леонорой. Сестра Милосердия, сейчас ни капли не напоминавшая ту веселую хохотушку, что совсем недавно целовалась с Мигелем, властным жестом взяла маркиза за подбородок и заглянула в глаза. «Василиск» выдержал пронзительный взгляд голубых глаз.

Наконец игра в гляделки была завершена.

— Все «нити» связаны, Ваше Преосвященство. — Монашка разочарованно покачала головой. — Здесь что-то другое. Я не могу это почувствовать. Сейчас оно не активно. Проснулось, заблокировало удар и вновь уснуло.

— Артефакт? — Сейчас Фернана как будто и не существовало.

— Если и так, то не церковного происхождения. Мощи святых не обладают подобной силой.

— Вы проходили посвящение Спасителю, сын мой?

— Конечно, — недоуменно процедил Фернан. — Как и любой истинный сын Церкви.

— Хорошо, благодарю вас, Мать Предстоятельница. Вот и все, сын мой. Как видите, ничего ужасного мы вам не сделали.

— Что же вы искали? — спросил Фернан, уже зная ответ.

— То, что помогло вам избежать удара еретика. Как странно, не находите? После того как этот человек призвал запретную магию, вы целы и невредимы, а Ее Святейшество[110] мертва, хотя находилась прямо за вами.

— Вы ждете объяснений? Увы, у меня их нет. Я ничего не понимаю в магии.

Незачем «бордовым» знать о татуировке.

— Я вам верю, — легко согласился де Лерро. — Думаю, что еретик просто что-то напутал в заклятиях. Но вы ведь не возражаете, что когда-нибудь мы вернемся к этому разговору?

— Как я могу отказать Церкви? — Фернан позволил себе кислую усмешку.

— Вы можете идти, сын мой. Я больше вас не задерживаю.

— Ваше Преосвященство, зачем нужна была эта комедия?

— О чем вы? — Черная бровь взлетела вверх.

— К чему нужна была игра? Не думаете же вы, что я поверю в эту чушь? Вы ведь с самого начала, как только увидели рыжеволосую, знали, что у нее нет Дара Искусителя. И смею предположить, сразу поняли, кто из троицы является Леонорой. Чего вы ждали?

— Того, что я ждал, не произошло. Всего доброго, сеньор де Суоза. Передайте вашим друзьям мое благословение.

Сказав это, епископ оборвал разговор и направился прочь.

— Чего он от тебя хотел? — полюбопытствовал Мигель.

— Ничего, — соврал Фернан. — Клириков как будто не знаешь.

— Ты знаешь, кто была та милашка?

— Да.

— Поверить не могу! Меня поцеловала сама Мать Предстоятельница! — Виконт нервно хохотнул.

— И не верь. Целее будешь. Самое время промочить горло. — В руках де Вольга невесть каким образом оказалась бутылка вина.

Фернан мрачно кивнул и сделал несколько глотков, затем передал бутылку друзьям.

Дело закрыто. Он победил. Выиграл. Поймал Леонору и нашел убийцу маршала, а настроение гаже некуда. Что-то Фернану не давало покоя. Что-то не сходилось. В ушах все еще звучал крик господина Жорже: «Проклятье, де Суоза! Я не убивал его! Не убивал!».

ГЛАВА 6.

Si Temptator tibi periculorum grandinem misit, effugere abscondereve noli, nam sic ignavi agunt grandinem ferro reiicere noli, quod vel fortissimorum vel stultissimoram est; et in re ferro decernenda, et in temptationibus vitae primum cognosce, deinde age.[111]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

— Из-за твоей дуэли в тот раз я не сказал тебе самое важное. Так что слушай сейчас. — Полковник де Брагаре указал Фернану на стул: — Садись, разговор будет долгим. Помнишь тех дураков, что влезли в твой дом?

Конечно же маркиз помнил ту «замечательную» во всех отношениях ночку. Такое не забывается.

— Мы установили их личности. Очень известные люди в… некоторых кругах. Наемные убийцы.

— Почему-то я в этом ни на миг не сомневался.

— Оставь этот тон, — поморщился граф. — Дело было очень серьезным, и тебе повезло. Очень. Не знаю, как на них вышел Жорже…

— А вы уверены, что это дело рук Леоноры?

— А кого же еще?! Ну так вот… Опасные ребята и работу знали. Все бывшие вояки. Второй Королевский. Морпехи.

Фернан присвистнул. Действительно, серьезные парни.

— А полукровка?

— Мои люди предполагают, что она давно уже мертва. Но за ее берлогой все еще ведется наблюдение. Если девчонка появится, мы ее схватим. Но это еще не все новости. Именно эта четверка убила Шейра. Я в этом уверен.

— Вот как?

Рийна будет довольна, что убийцы ее родича мертвы.

— Да. Четверка имела обыкновение завтракать в одном и том же месте. Мы поджарили трактирщику пятки, и тот наряду со многими другими подробностями рассказал, что как-то услышал разговор этих субчиков с нанимателем. Мы сравнили данные. Все совпадает. Выходит, речь в том разговоре шла о Шейре.

— А наниматель?

— Судя по описанию, это тот же самый человек, что участвовал в первом нападении на тебя. Тот неизвестный дворянин.

Капитан задумался.

— Маловероятно. В то время он должен был лежать при смерти с пробитым легким.

— Допускаю, мы могли ошибиться. Или же ты ошибся и его рана не была столь уж серьезна.

— Или его вылечили.

— Так быстро? Это невозможно.

— Вспомните, как Жозе Наярра избавил меня от раны. Сеньора Незнакомца мог вылечить слуга Искусителя.

— Чего гадать? Правды мы все равно не узнаем, пока не выловим заказчика. Надеюсь, что это произойдет достаточно скоро. Кстати, твоего «мима» мы тоже нашли.

— Как?!

— Да очень просто. Мы конечно же перерыли весь город сверху донизу, но все было без толку. Так что он сам к нам пришел. Точнее, всплыл. В Панте кверху брюхом, да еще и с перерезанной глоткой. О парне мы ничего сказать не можем. И стража с жандармерией тоже. Никто раньше его в городе не видел. Нанимали убийцу со стороны и избавились от него так же быстро, как и от того стрелка, что чуть не снес тебе голову несколькими днями ранее. Его, кстати говоря, мы тоже проверили. Тут все гораздо скучнее. Из роты капитана де Вадере его выгнали полтора года назад. Куда он после этого подался, никто не знал.

— Кто-нибудь опознал «мима»?

— Нет. Да это и не требовалось. Никто и не подумал стереть с его лица маску и забрать себе целый арсенал наемного убийцы. Как видишь, и у нас дела сдвинулись с мертвой точки. Велико достижение, правда? — горько усмехнулся начальник Фернана. — За те годы, что я здесь работаю, ни разу не ощущал ведомство столь беспомощным. Да еще и эта дрянная куча смердящего мусора! — Граф де Брагаре в который раз перелистал бумаги, присланные епископом де Лерро. — Пр-ротив-но, побери меня Искуситель!

Полковник контрразведки с отвращением оттолкнул от себя объемистую папку и встал из-за стола.

— Чувствую себя старым дураком! Где были мои глаза?! Он проходил восемь… Восемь!.. проверок, в том числе и клириками! И вышел сухим из воды! Никто ни-че-го не заподозрил.

— Это еще раз доказывает, что святые отцы только делают вид, что могут обнаружить тех, кто пользуется магией Искусителя… во всяком случае, до тех пор пока еретики не проявят Дара.

— Ты только клирикам не говори о своих подозрениях… А доказывает это лишь то, что мы спим в одном сапоге и не можем увидеть мразь, столько лет находящуюся у нас под носом! — рявкнул полковник. — Ты понимаешь, в какую лужу мы едва не угодили?!

Да, лужа была глубокой. Впервые Фернан был благодарен де Лерро. Епископ не стал распространять информацию о том, кем была Леонора. Узнай некоторые высокопоставленные враги де Брагаре, что все это время шпион скрывался в рядах контрразведки, — и на «василисках» можно было ставить жирный крест. От такой грязи вовек не отмоешься.

Оставалось лишь предполагать, почему Его Преосвященство решил прикрыть контрразведку. Де Лерро вполне мог «сдать» «василисков» с потрохами, но не сделал этого. Следовательно, у Церкви есть веские причины, чтобы молчать… до поры до времени.

— Мы просто недооценили андрадцев, сеньор.

— Да. Как оказалось, они работают куда лучше нас. Остается благодарить случайность, которая вывела тебя на мерзавца. Ну и отцов-дознавателей за то, что они пока не разучились развязывать языки еретикам. Жорже начал давать показания, — между тем продолжил полковник. — Впечатляюще, не правда ли?

Вопрос был риторическим.

Леонора назвал военных, перекупленных андрадской разведкой. Не сказать, что список был уж очень велик, но… вполне впечатляющ. Двенадцать офицеров, из них двое полковников с безупречнейшей репутацией и огромным послужным списком.

Схватили предателей оперативно, в одно и то же время, так что никому не удалось скрыться. Теперь арестованные находились в Роперре, давали показания и ждали окончательного приговора Его Величества. Фернан не сомневался, что всех, независимо от титулов и званий, ждала веревка.

— Жорже все еще чирикает. Святые отцы выжмут его как лимон, так что будем надеяться, что это, — полковник постучал пальцами по бумагам, — не последняя информация.

— Если только отцы-дознаватели решат с нами ею поделиться.

— Никуда не денутся. Его Преосвященство любезно разрешил одному из моих людей участвовать в процедуре допроса. Думаю, нам поведают еще о-очень много интересного.

Усмешка у графа вышла зловещей. Маркиз тоже Жорже не завидовал. После допросов отцов-дознавателей костер Леоноре покажется избавлением.

— Могу поздравить вас, капитан, с успешным завершением дела. Король будет доволен. — Сеньор де Брагаре позволил себе легкую улыбку. — Готовься к повышению.

— Я не думаю, что дело закончено успешно. — Фернан покачал головой.

— О чем ты? — Полковник непонимающе сдвинул густые брови.

— Ну… я несколько не так выразился. Да, мы взяли Леонору с поличным, и дело закрыто, вы правы, сеньор. Но мы до сих пор не узнали, кто убил графа Майдельского и де Альтеньи? И что скрывалось за рисунком мантикоры?

— Хм… Я тоже не верю в то, что маршала убил слуга. В жандармерии идиоты… только они могут поверить в столь нелепые доказательства. Про рисунок ничего сказать не могу. По мне, так это чья-то злая шутка, совсем не связанная с убийством. Кстати, я все еще продолжаю считать, что сеньор де Туриссано был убит из-за того, что слишком близко подошел к Жорже. Секретарь слышал мой последний разговор с графом и вполне мог принять меры. А не он, так его сообщники. В любом случае сейчас не то время, чтобы мы копались в болоте. Да и не дело контрразведки заниматься убийствами. Погоди! Не перебивай! Знаю, что ты хочешь сказать. Но кто-то сверху сделал все, чтобы расследование сошло на нет. Де Оливейра… впрочем, о покойниках плохо не будем. Проклятье! Я до сих пор не могу понять мотиваций его приказов. Закрыть дело, стянуть к Эскарине полки, лояльные Лосскому… Глупость на глупости, я от старика такого не ожидал… Слышал о вчерашнем?

— Да.

Вчерашним вечером прямо в центре города произошла грандиозная драка сразу между семью родами. Сторонники Лосского дрались с людьми короля. Трупов не счесть. Кровью была залита вся улица. Напряженность в городе взлетела до небес. Все дворяне, независимо от древности рода, долга крови и принадлежности к той или иной партии проверяли шпаги, рапиры, мушкеты и говорили о том, что наконец-то пришло время раз и навсегда покончить со всеми разногласиями. Естественно, самым дипломатическим из всех возможных путей — пустить оппонентам кровь.

На взгляд Фернана, чаша ненависти сейчас оказалась наполнена до краев, и достаточно небольшой капли, чтобы в столице разразилась буря. Особенно если учесть, что ни короля, ни Лосского в Эскарине не наблюдается и останавливать петухов ни тот, ни другой не спешат.

Маркиза очень интересовал вопрос: кто ответствен за случившееся в столице? Случайность это или заранее продуманный, четкий план по захвату Эскарины одной политической партией? Кстати говоря, под шумок разразившейся войны с Андрадой дело могло выгореть. Пока внимание всех обращено к северо-восточной границе, на юге страны творились не менее неприятные вещи. Война — самое подходящее время для того, чтобы ловить рыбу в мутной воде.

Все случилось так, как многие и предполагали. Убийство посла для андрадцев было всего лишь поводом для вторжения в Тулину и оправданием своей агрессии перед Церковью и Папой. Ультиматум истек, убийца Жерара де Альтеньи не был найден, и ударные части Андрады вторглись через перевалы Ведьминой гряды в Таргеру. Тут агрессоров уже поджидали. Вначале противника остановили, а затем погнали обратно. Домой.

С момента ведения боевых действий прошла без малого неделя, но новости о сражениях и обстановке на фронте до Эскарины доходили с опозданием. Оставалось лишь гадать, что в данный момент происходит на севере страны.

Пока дела обстояли не так уж и плохо. Противник, решивший победить нахрапом, был остановлен, но до победы было еще далеко. Из Лоссии наконец-то выбрался со своей армией герцог Лосский, и теперь Его Величеству была обеспечена поддержка еще двадцати тысяч солдат.

Ситуация на границе не была фатальной, скорее наоборот, но, даже несмотря на все оптимистичные сводки с фронта, капитан «василисков» не находил себе места. Только тупица останется спокойным, оказавшись в неуправляемой лодке в эпицентре шторма.

А Эскарина сейчас была именно этим суденышком, и, если не случится чуда, шторм не пройдет мимо и похоронит все надежды решить разногласия непримиримых соперников малой кровью.

Окно было открыто, но от духоты, царящей в доме, это не спасало. Толку-то! На улице форменное пекло. Так всегда бывает перед сильной грозой. В последнюю неделю дожди случались едва ли не каждый день. Они сменялись жарой и коротким предгрозовым затишьем. Ничего удивительного — начало последнего месяца лета на юге страны всегда славилось грозами.

Маркиз неожиданно для самого себя уснул, и лишь перед самым дождем его разбудили отдаленные раскаты грома и крики птиц в саду. Неугомонным пичугам словно и не было дела до наступающего ненастья. Они настойчиво щебетали в ветвях деревьев и подстриженных садовником кустах акаций.

Фернан, не разлепляя век, в очень цветистых выражениях проклял весь птичий род до седьмого колена. В такие моменты сеньор де Суоза, в общем-то благосклонно относящийся к птичьему чириканью, больше всего на свете желал перестрелять пернатых тварей.

Тихо скрипнуло кресло, Фернан мгновенно напрягся и запустил руку под подушку, к даге, но тут же расслабился. Перед дверью в спальню всегда дежурил Абоми, и вряд ли бы он так просто пропустил врага к хозяину.

— Как я погляжу, ты осторожен, — раздался голос шута.

— Проклятье, Сезар! — Фернан открыл глаза. — Тебе-то чего неймется?

Порой шут становился просто невыносим. Особенно когда переставал играть с гвардейцами в карты или изводить лекаря просьбами о немедленном прекращении лечения и переносил свое драгоценное внимание на хозяина дома. Иногда де Армунг вел с Фернаном многочасовые беседы, затрагивая массу интересных тем, но случались дни, когда в голове у Сезара Сильвы что-то переворачивалось — и он начинал декламировать дурацкие поэмы или сыпать солеными шуточками. В такие часы сеньор де Суоза больше всего на свете жалел о том, что пригласил шута к себе в дом.

— Мне скучно. — Де Армунг сидел в кресле с изрядно опустевшей бутылкой вина. — Я скоро возненавижу эти стены и всех лекарей мира.

— Это не повод, чтобы будить меня.

— Несправедливое обвинение, — шут поправил черную повязку на глазу. — Тебя разбудил не я, а птички, которые и сейчас продолжают щебетать за окном. Моя же Светлость изволила сидеть тихо и наслаждаться вином из твоего погреба.

Маркиз фыркнул. «Дабленское королевское». У Сезара губа не дура.

— И поэтому бутылка уже наполовину пуста? Еще не вечер. Рановато начал.

— Во-первых, она наполовину полная, — совершенно серьезно парировал де Армунг. — А во-вторых, посмотри на часы. Уже вечер.

— Тебя не переспоришь.

— Ты знаешь, то же самое мне чаще всего говорит король.

— И как он тебя терпел? — сокрушенно покачал головой капитан «василисков», слезая с кровати.

— Сам удивляюсь. Слушай, я пришел к тебе с деловым и выгодным предложением, а ты мне зубы заговариваешь.

— Да знаю я, что ты мне предложишь, — отмахнулся Фернан. — Опять начнешь просить, чтобы я Максику уговорил.

— Я уже вполне стою на ногах…

— …и можешь без всякой помощи пройти десять шагов. А вот на одиннадцатом тебе почему-то требуется помощь слуг. Нет, Сезар. Я вполне полагаюсь на опыт лекаря. Тебе придется провести здесь еще как минимум неделю.

— Неделю… Я за это время как раз опустошу твой винный погреб. Послушай, Фернан. В столице творится Искуситель знает что, на границе кипит война, а я тут прохлаждаюсь! Мне надо быть рядом с королем. Это долг любого дворянина!

— От тебя сейчас толку меньше, чем от дохлой кошки. До Тулины ты не доберешься и в седле долго не усидишь.

Де Армунг подумал и сокрушенно вздохнул:

— Значит, мне придется прозябать целую неделю. Не возражаешь, если я пороюсь в твоей библиотеке?

— Она в твоем распоряжении. Абоми, помоги маркизу добраться до кровати.

Шут, опираясь на плечо слуги, поковылял прочь. Фернан обреченно покачал головой. Иногда принимать гостей — сущая пытка.

Снова громыхнул гром, и поднявшийся свежий ветер разметал занавески. Маркиз подошел к окну, выглянул на улицу. Казалось, что кто-то вылил на горизонт целое ведро чернил. Но, судя по ветру, гроза пройдет стороной. Максимум, на что можно рассчитывать в этот вечер, — сильный, затяжной дождь. Гром пыхтел, ворчал, сетуя, что из-за капризного ветра не может дотянуться до города. Болезненная чернота растеклась на половину неба и остановилась где-то в море, так и не добравшись до притихшей Эскарины. Ветер стал сильнее и холоднее, теперь жара, всего лишь десять минут назад висевшая в воздухе, не ощущалась. Но это не страшно. Даже хорошо. Прохлада и дождь хоть как-то остудят нагревшуюся за день красную черепицу на крышах домов.

Если бы падающая с неба влага могла охладить не только крыши, но и некоторые горячие головы, Фернан был бы куда счастливее.

Солнце скрылось, и первые тяжелые капли неохотно упали на листья деревьев и лепестки белых лилий. Спустя еще минуту всесокрушающий ливень барабанил по городским крышам. Всегда спокойная вода Панты вскипела. Дождь неслабый, к тому же еще и косой.

Маркиз закрыл окно. Раздавшийся снизу шум привлек его внимание. На середине лестницы «василиск» нос к носу столкнулся с насквозь промокшей Рийной. Дождь не пощадил ни одежды, ни волос ламии. Но, несмотря на не слишком комфортное состояние, глаза жены сияли торжеством.

— Собирайся! — выпалила она.

— Куда? — опешил Фернан. — Ты видела, что на улице творится?!

— Рыбка клюнула! Моя засада в квартире Шейра сработала!

— Что?!

— Вот и я то же самое сказала, когда мне сообщили. Ты поднимай людей, а я переоденусь, возьму плащи и все тебе расскажу. Нельзя терять ни минуты!

Не давая вставить мужу и слова, Рийна взлетела по лестнице.

— Сеньор собирается на прогулку? — Командир гвардейцев слышал разговор и выглядел не очень-то радостным. Ему тоже не хотелось выходить из дома в такую дождину.

— Не беспокойся, Алмано. Ваша помощь мне сегодня вряд ли понадобится.

— Осмелюсь возразить. Наша помощь может потребоваться в самый неожиданный момент. Даже в ненастье в столице опасно. К тому же Его Светлость приказа не отменял, и мы должны следовать туда же, куда и вы.

— Хорошо. Десяти минут на сборы вам хватит?

— Вполне, — с достоинством кивнул гвардеец. — Осмелюсь ли я попросить вас надеть кирасу?

— Я воспользуюсь вашим советом, Алмано. Ступайте. Абоми, скажи Ули, чтобы он седлал лошадей.

Дождь лил как из ведра. Лошадям путешествие в такую погодку не доставляло никакого удовольствия. Они все время недовольно фыркали и то и дело прядали ушами. Сточные канавы не справлялись с таким количеством воды, а оттого быстро переполнились, и теперь многие улицы оказались затоплены. Несколько иная ситуация была на улочках, расположенных перпендикулярно набережной. Эта часть города находилась на пологом холме, и потоки воды, бегущие вдоль домов, словно горные ручейки, срывались в Панту, унося с собой грязь, навоз и солому.

Фернан кутался в плащ, но толку от этого было мало. Несмотря на все предосторожности, одежда промокла до нитки. Под кирасой и в сапогах противно хлюпало. Лишь от широкополой шляпы была какая-то польза.

Абоми ехал вместе с гвардейцами де Вольга. В отличие от солдат, чернокожий слуга отказался от плаща. Кажется, ненастье его нисколько не смущало. Во всяком случае, он не обращал на него ровным счетом никакого внимания. Судя по виду слуги, это дождь должен был чувствовать себя неуютно, находясь рядом с ним, а не наоборот.

— Ри, — маркиз подвел Снежную к лошади жены, — может, ты наконец расскажешь, что происходит?

— Прости. Помнишь, я оставляла нескольких ребят на квартире Шейра? На тот случай, если туда нагрянут убийцы. Я не сняла засаду, хотя давно следовало… А сегодня случилось то, что случилось. В квартиру вошла какая-то женщина.

— Она там?

— Нет. Мои парни, когда ее увидели, так удивились, что дали ей уйти.

— Проклятье! Тогда что…

— Не волнуйся. Луи… помнишь Луи? Он не растерялся и бросился за незнакомкой. Узнал, где она живет. Так что сейчас мы едем туда. Не знаю, что это за девчонка, но я намерена узнать, что ей понадобилось на квартире Шейра. И каким образом она замешана в убийстве.

— Послушай, я разговаривал сегодня с де Брагаре, — начал Фернан и пересказал Рийне весь случившийся разговор об убийцах, забравшихся к ним в дом.

— Что же, жаль, — помолчав, ответила ламия. — Я надеялась заплатить им долг своей рапирой, а не чужими руками. Но все равно стоит проверить эту девчонку.

— Не спорю. Долго еще ехать?

— Почти добрались.

Сейчас они находились в старой части города, где жили в основном ремесленники-оружейники, в том числе мастера огнестрельного оружия и золотых дел мастера.

Кроме втрое усиленных патрулей стражи, на улицах никого не было. Мокрые и порядком злые, в особенности на дворян, устроивших в столице бучу и подкинувших им работы, стражники заметили отряд Фернана. С вопросами не полезли, но проводили подозрительными взглядами.

Рийна свернула в узкий переулочек, затем в высокую арку, ведущую в один из внутренних двориков. Здесь дождя не было, и все вздохнули с облегчением. От стены отделилась тень, Фернан потянулся к шпаге, но узнал Луи с «Лунного крокодила».

— Капитан, она все еще здесь, — прокашлял рыжеволосый матрос.

— Кто в доме?

— Не знаю, но она там не одна.

— Мы идем с вами, сеньор? — спросил командир гвардейцев, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Нет, Алмано, мы справимся своими силами. Лучше окружите дом и смотрите, чтобы никто не сбежал. Луи, оставайся на месте.

Фернан не боялся подвоха. Отчего-то он считал, что женщина в убийстве Шейра не замешана. Конечно же береженого Спаситель хранит, но если случится заваруха, от толпы в доме не будет никакого толку. Гвардейцы лишь помешают драться. Если возникнет непредвиденная ситуация, то Абоми и Рийны вполне хватит.

Они втроем вышли из арки и конечно же сразу оказались под нестихающим дождем.

— Здесь, — тихо произнесла Рийна.

Фернан ударил в дверь кулаком. Затем еще раз. Где-то в доме заплакал младенец. Раздались шаги, загремел засов. На пороге дома возник хозяин — широкоплечий, седой мужчина. Настроен человек был явно недружелюбно. Гостей обычно не встречают топорами. В коридоре стоял еще один человек. Этот был гораздо моложе первого и оказался вооружен мушкетом.

— Что надо?! — бросил старший.

Фернан молча показал знак «василиска». Ненависти и страха в глазах хозяина поубавилось, но топор он не отпустил. Младенец орал не переставая.

— Мне не нужны неприятности, сеньор. Уходите.

— Уйдем. — Маркиз говорил спокойно, но его левая рука сжимала спрятанную за спиной дагу. — Но прежде я хочу поговорить с девушкой.

— Вы ошиблись. Тут нет никаких девушек. Здесь только я и сын.

— Не следует врать, мастер, — тихо сказала Рийна. — Мы видели, как в ваш дом вошла девушка. И ради всех святых, успокойте ребенка!

— Здесь вы никого не найдете!

Мужчина попытался закрыть дверь, но помешал Абоми. Хозяин выругался, стал поднимать топор, и Фернан приставил острие даги к его горлу.

— Брось топор, любезнейший! А ты убери мушкет! Живо! Иначе я проткну ему шею, прежде чем ты успеешь выстрелить! Не усугубляйте ситуацию. Все еще можно решить миром.

Сын неуверенно опустил мушкет, и Рийна, проскользнув в дверь, забрала оружие. Хозяин, в отличие от отпрыска, оказался упорным малым и топор бросать не думал.

— Ну?! — прикрикнул маркиз.

— Отец! Пожалуйста! Не надо! Они не причинят вреда!

Девушка. Совсем еще девчонка. Тоненькая, черноволосая и очень испуганная.

Хозяин дома заскрипел зубами и, сдавшись, неохотно бросил топор на пол.

Ее звали Лукрецией. Она была дочерью господина Луиго — мастера Гильдии огнестрельных дел. Именно с ним Фернан успел познакомиться на пороге дома. Мастер Луиго, теперь уже не такой воинственный, как пять минут назад, в разговор не вмешивался.

— Простите отца. Мы испугались. Думали, что вы одни из них.

— Из них?

— Из людей, убивших Шейра. Он говорил, что дело может быть опасным. Я просила его не делать глупостей, но он был упрямым… таким упрямым…

— Откуда ты знала моего родича?

— Я… Мы… — Девушка испуганно покосилась на ламию. — Мы любили друг друга.

— Вот как? — мягко произнесла Рийна, но ее глаза сверкнули.

— Да, мы любили! — Лукреция посмотрела на ламию с вызовом. — Шейр обещал на мне жениться. У нас ребенок и…

— Что?! — Капитан «Лунного крокодила» вскочила так резко, что опрокинула стул. — Значит…

Зеленые глаза перебегали с девушки на дверь, из-за которой ранее раздавался детский плач.

— Да. У нас дочь.

— Понятно, что не сын,[112] — пробурчал себе под нос маркиз, но Рийна пихнула мужа локтем в бок, и тот замолчал.

— Я… я могу ее увидеть?

— Конечно. — Девушка неуверенно улыбнулась. — Сейчас я ее принесу.

— Он мне ничего не говорил. — Рийна выглядела ошеломленной. — У меня есть племянница!

— Он никогда никому ничего не говорил. Шейр всегда был очень скрытен, — хмыкнул капитан «василисков».

— Я не одобрял выбор дочери, — произнес господин Луиго. — Смирился, только когда появилась внучка. Сеньор шан Гарьердес оказался достойным… человеком. Не таким, как многие дворяне, уж простите меня, коли обидел.

Появилась Лукреция с младенцем.

— О-о-о-о! — В голосе ламии послышался неприкрытый восторг. — Можно?

Мать протянула дочку, и Рийна осторожно взяла на руки маленький сопящий комочек.

— Какое чудо! Фер, посмотри!

Девочка протянула ручонки к маркизу. Залопотала что-то по-своему. Маленькая, смуглая, черноволосая. И конечно же с зелеными глазами.

— Как ее зовут?

Лукреция испуганно посмотрела на капитана «Лунного крокодила», но все же нашла в себе силы произнести:

— Мы с Шейром хотели назвать ее Рийной. Рийна шан Гарьердес до[113] Таш'шда из клана Дочедез… Если сеньора не возражает.[114].

Если бы сейчас ламию поразила молния, то эффект был бы гораздо слабее.

— Для меня будет честью, если один из моих родичей[115] будет носить это имя, — растроганно произнесла Рийна. — И хоть я не являюсь главой клана, обещаю взять малышку под свою личную опеку. Она ни в чем не будет нуждаться.

— Спасибо, сеньора. — Лукреция благодарно улыбнулась. — Я боялась, что…

— Глупости! — резко бросила ламия. — Шейр был моим кузеном, и я не отрекусь от родной крови. У моего народа несколько иное отношение к полукровкам, чем у людей. Девочка — единственная наследница шан Гарьердес. Я выступлю на совете клана как поручитель.[116].

Рийна в последний раз посмотрела на племянницу и с видимой неохотой отдала ее в руки матери. Мастер Луиго посмотрел ламии в глаза:

— Сеньора, я благодарен за все, что вы хотите для нас сделать, но эта кроха моя внучка. Я не отдам ее в горы. Даже вам.

— Этого не требуется, мастер. — Рийна успокаивающе покачала головой. — Никто не собирается забирать ее у вас.

Старик, как видно успокоившись, облегченно перевел дух:

— Простите. Я… — Оружейник помялся и внезапно выпалил: — Я знал, что сеньор убит, но не знал, успел ли он что-нибудь сказать убийцам перед смертью. Боялся, что они могут прийти к нам.

— Думаю, он ничего им не сказал. Иначе они давно бы вас навестили. Я в этом уверен.

— В тот день он пришел необычайно взволнованным. — Лукреция говорила едва слышно. — Я его никогда не видела таким. До этого Шейр встречался с одним человеком…

— С кем?

— Я не знаю имени, сеньор. Но это давний приятель Шейра, он должен был ему услугу. Во всяком случае, так мне сказал г'ьето тего.

— Как?! — вскинулся Фернан. — Как ты сказала?!

— Г'ьето тего, сеньор. Это он научил меня этим словам, — пискнула ошеломленная девушка.

— В чем дело, дорогой? — удивленно вскинула бровь Рийна. — Что ты…

— Эта фраза! Именно ее говорил Шейр! Я ее узнал!

— Постой, — нахмурилась жена. — Тогда ты мне сказал, что он произнес «г'ьето»!

— А есть разница? — теперь уже нахмурился Фернан.

— Да, и очень большая. Все зависит от словосочетания. Ты не сказал про «тего». Без него слово меняет смысл.

— Ваш язык слишком сложен, — недовольно пробурчал маркиз.

Это действительно так. Порой даже неправильное ударение или окончание меняло смысл всей фразы.

— «Г'ьето» означает картину или рисунок. Ты ведь назвал мне это слово. «Г'ьето тего» с нашего языка можно перевести как «смотрю на любимую». Или попросту «любимый». Или «любимая».

Фернан едва не выругался. Он опять пал жертвой собственной самоуверенности и понял все совсем не так, как следовало. Шейр говорил не о картине, нарисованной в замке де Туриссано. В последние минуты жизни ламия думал о любимой женщине.

— Понятно. — Маркиз, досадуя на свою глупость, плотно сжал губы.

— Этот человек был очень обязан Шейру. Он принес ему бумаги.

— Ты их видела?

— Да. Шейр весь день просидел у нас, копировал документы. Потом он ушел, и его убили. — Голос девушки прервался, но она справилась с собой и продолжила: — Перед тем как уйти, Шейр сказал мне, что он обнаружил нечто страшное и все может быть куда опаснее, чем он предполагал. Он сказал, что пойдет к вам, и вы вместе придумаете, что делать дальше.

— Я нашел копию документов. Но ничего не смог разобрать, они были испорчены. Оригиналы, как я понял, попали в руки убийц. На квартире Шейра мы ничего не нашли.

— Он не был на квартире, сеньор. Не успел. А потому там не было бумаг. Он слишком торопился к вам и оставил их у нас. С собой он взял только копии.

— Что?! Они здесь?!

Сказать, что Фернан был ошеломлен, — значит, ничего не сказать.

— Да, — глухо бросил мастер Луиго. — Я хотел их сжечь, но дочь запретила. Сеньор предупреждал, что бумаги опасны, и советовал спрятать понадежнее. Сказал, что заберет их на следующий день…

Продолжения не требовалось. Шейр конечно же не смог забрать бумаги и, умирая, находясь на пороге смерти, попытался сказать Фернану о том, где спрятаны документы. Но тот конечно же ничего не понял. Подумать только! Все это время бумаги пролежали здесь, в неприметном домике на улочке ремесленников. А между тем Церковь, Фернан и неизвестные преступники сбились с ног. Трижды проклятые записки Святого Агусто искали где угодно, но не здесь. Выходит, де Лерро зря бьется и жарит пятки Жорже, пытаясь найти документы.

— Я их у вас заберу, — сказал Фернан тоном, не допускающим возражений.

— Конечно. — С плеч мастера Луиго словно гора свалилась. — Я рад от них избавиться. Сейчас принесу. — Мастер Луиго начал вставать из-за стола, но его опередила Лукреция:

— Не надо, отец! Их там нет. Я взяла их сегодня утром. Хотела отнести на квартиру Шейра и спрятать. Думала, так безопаснее, но там были какие-то люди и…

— Это мои люди, — успокоила девушку Рийна.

— Так вот как нас нашли… — протянул оружейник.

— Кстати, почему вы сразу не пришли ко мне? — поинтересовался Фернан.

— Мы боялись. Ждали, когда все утихнет.

— Тот человек… — произнесла Лукреция, — доставший бумаги… Шейр обещал ему защиту. Когда г'ьето тего умер, я попыталась связаться с тем посредником. Но он был уже мертв. Его тоже убили.

— Вы знаете его имя?

— Я знала, где он живет. И звание. Он был лейтенантом.

— Я не слышал, чтобы в последнее время убивали офицеров, — недоверчиво прищурил глаза Фернан.

— Убийство или несчастный случай… какая разница, сеньор, если итог один? — хмуро бросил отец Лукреции. — Утоп, упал с лошади или подавился печеньем… Если дело обтяпать мастерски, никто не подкопается.

— Я не успела ничего узнать.

— И слава Спасителю. Тебя могли убить.

— Но убили его! И еще я слышала, что чужеземца, который с ним разговаривал, зарезали прямо на улице.

— Ка-а-акого чужеземца?

— Андрадца, сеньор.

— Жерар де Альтеньи?!

— Не знаю. Наверное, да. Я слышала, что он посол.

Пр-р-риехали! Фернан мысленно выругался… Определенно все становилось на свои места. А точнее, наоборот… запутывалось еще сильнее. Один и тот же человек вначале передает бумаги Шейру, затем разговаривает с послом об Ордене Мантикоры — и в итоге все трое умирают. Разгадка была прямо под носом, но маркиз не мог ее разглядеть.

— Лейтенант разговаривал с послом?

— Да. Он приезжал к нему в дом. Я как раз набралась смелости, чтобы войти и…

— Вот они. — Из комнаты Лукреции вышел ее брат и принес маленький ящичек.

Фернан откинул крышку и достал документы. Они были двух видов. Тонкая часть — пожелтевшие и потрескавшиеся от времени листы. Всего шесть штук. Очень мелкие, едва различимые из-за ветхости бумаги буквы. Скорее всего, именно это и есть то, что Святой Агусто списал из дневников самого Великомученика Себастьяна. Толстая часть стопки — белая и совсем новая бумага. И почерк другой — крупный и размашистый. Тут не экономили и не мельчили. В глаза бросилось огромное количество цифр.

— Что там? — с любопытством спросила Рийна.

— Не знаю, — вздохнул «василиск» и протянул жене один из листков. — На этом языке я читать не умею. Староиренийский. Точнее, староцерковный.

— Вижу. Здесь я тоже бессильна.

Собственно говоря, это был язык времен Спасителя. Выдержки из дневников Великомученика Себастьяна написаны на староцерковном. Да и эти бумаги с цифрами… Дураку понятно, что их написали недавно, но и тут использовали древний язык. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Фернан давно уже знал, что почти вся внутрицерковная переписка ведется на староиренийском. В мирской жизни его мало кто помнит, и за сохранность тайн, поведанных бумагам, можно не опасаться.

— Рийна, а Шейр знал этот язык.

— У него было достаточно времени и любознательности, чтобы выучить.

— Боюсь, что у меня этого времени нет.

Они покинули дом мастера Луиго, когда стемнело. Перед уходом, несмотря на протесты хозяина, Фернан оставил на столе тугой кошелек, а Рийна передала Лукреции перстень с изумрудом. Для девочки.

Дождь уже не падал с небес сплошной стеной и стучал по шляпе маркиза с ленивой грацией сытого тигра. Было свежо и сыро. Рийна ежилась, куталась в плащ и молчала.

— О чем ты думаешь?

Она посмотрела на него, откинула капюшон и неожиданно улыбнулась:

— О Шейре. То, что сегодня случилось, — настоящее чудо! У него есть дочь! А ведь я думала, что кузен — последний в семье шан Гарьердес. И она уцелела! Ты понимаешь, что это значит для нашего рода и клана?!

Фернан понимал. Что поделать, если у ламий род соперничает с родом, а клан с кланом? Каждая потеря кровной ветви наносит урон престижу того или иного клана, а значит, снижает шансы глав рода на руководящие посты, влияние среди своих соотечественников и нарушает межклановую иерархию, что для зеленоглазых горцев, слишком болезненно относящихся к чести и долгу, смерти подобно.

— Мы обязательно позаботимся о девочке. — Это были единственные слова, которые сейчас следовало произнести.

— Что ты намерен делать с бумагами?

— Докопаться до истины.

— И это после того, что из-за них случилось?

— Именно поэтому я и хочу все узнать.

— Мне это не нравится. — Он не видел ее лица, ламия вновь набросила капюшон, но маркиз почувствовал, как она нахмурилась.

— Знаю. — Он совсем по-мальчишески усмехнулся.

— И я боюсь.

Фернан промолчал. Жена редко признавалась в том, что чего-то боится. Это не в обычаях ламий.

— Надеюсь, у вас хватит мозгов не сообщать о находке кардиналу, сеньор? — пробурчала Рийна, поняв, что муж не отступит. — Если только клирики прознают…

Продолжения не требовалось.

— После разгадки я уничтожу документы.

— Даже несмотря на то что это святая реликвия?

— Сколь она свята? Все экземпляры, кроме этого, вкупе с оригиналами дневников были уничтожены по приказу Папы много веков назад. Этот уцелел лишь потому, что его надежно спрятали. Понимаю, что глупо лезть в церковные тайны, но это следует сделать. Иначе я перестану себя уважать.

— Вот за это я тебя и люблю, — неожиданно сказала она.

— За что? — не понял Фернан.

— За то, что, в отличие от многих, ты еще способен на безумные и совершенно дурацкие поступки.

— Ты не путаешь меня с де Армунгом?

Рийна звонко рассмеялась:

— И после этого ты еще пытаешься отрицать, что не загонишь меня в гроб?! Да мне на роду написано умереть из-за любимого мужчины!

— Не говори так, — неожиданно серьезно бросил Фернан.

— Не буду, — легко согласилась она. — И все же… что ты намерен делать с бумагами?

— Перевести их. Отец Рито мог бы это сделать, он хороший человек, но в этом деле я не рискну связываться даже со Святым Джеронимо.[117] У меня есть знакомый. Бывший профессор Университета города Боллоде. Буду надеяться на него.

— А если он начнет молоть языком?

— Нет. Он знает, что я его из-под земли достану. Живым или мертвым.

— Хорошая вещь — дурная слава, — хохотнула Рийна.

— Если ею разумно пользоваться, — подхватил Фернан и тут же осекся, одновременно натягивая поводья Снежной и выхватывая шпагу.

На дороге стояли люди. Человек тридцать. Черные плащи, шляпы, полумаски. Все вооружены. В небольшой арке, что располагалась по соседству с улицей, маркиз увидел мерцающие огоньки фитилей. Там до поры до времени прятались мушкетеры.

«Вляпались! — молнией пронеслось в голове Фернана. — Неужели кто-то был столь ловок, что успел узнать о бумагах?!».

Гвардейцы де Вольга не зря получали деньги. Они не растерялись и каким-то совершенно непостижимым образом оказались между неизвестными и теми, кого обязаны защищать. Сейчас телохранители маркиза походили на рассерженных котов. Вот только вместо когтей взведенные арбалеты и тяжелые шпаги.

Прошло десять секунд. Двадцать. Никто не двигался, не стрелял и не размахивал клинками.

— Кажется, нас изучают, — прошептала Рийна, пряча под плащом один из тяжелых льедских пистолетов.

— Их меньше, чем мы рассчитывали, — удивленно произнесла одна из масок.

— В чем дело, господа? — Фернан старался, чтобы его голос звучал спокойно. — Не кажется ли вам, что невежливо без причины преграждать дорогу и тем паче угрожать оружием?

— Назовите себя!

Если это за ними, то реальные имена несут смерть. Если же это всего лишь сторонники короля или герцога Лосского, вышедшие на ночную охоту, — то шансы пятьдесят на пятьдесят.

«Правду!» — шепнул маркизу внутренний голос.

— Фернан Руис де Суоза маркиз де Нарриа с супругой.

— Проклятье! — выругалась первая маска.

— Если это имя, то оно несмешное! Извольте назваться! Или мы имеем дело с разбойниками?

— Тугисто, принеси факел. Господа, кажется, произошло досаднейшее недоразумение. Я Филипп Сержо де Льедес барон де Стази.

У Фернана отлегло от сердца. Семейка Льедес! Те самые ушлые хитрецы, что как-то раз нагрянули в Роперру и освободили одного из своих родственничков. Один из самых больших родов Таргеры, но, по счастью, в данный момент соблюдавший нейтралитет.

Нейтралитет… Ха! Стоило Льедесам почувствовать, что запахло выгодой или ветер переменился, они без всяких сомнений меняли сюзерена на нового. Маркизу повезло, ничего личного де Льедесы к роду де Суоза не имели, да и по всему было видно, что сегодня они ошиблись.

Прибежал солдат с шипящим от дождя факелом. Осветил группу маркиза. Рийна сбросила капюшон, давая себя рассмотреть.

— Довольно, Тугисто! Не свети благородным господам в лицо.

Люди де Льедеса, поняв это распоряжение как сигнал к отбою, расслабились и в большинстве своем скрылись во мраке.

— Сеньор… Сеньора… — Барон, так и не сняв маски, убрал клинок и поклонился. — Еще раз приношу свои искренние извинения и молю простить нас за эту досадную ошибку. Нашу грубость оправдывает только то, что ночью улицы темны. Мы ждали не вас.

— Отрадно знать, что вы вначале спрашиваете, а потом стреляете, — громко сказал Фернан.

— Вас было гораздо меньше, чем мы ожидали. Наш девиз — «Осторожность!», — хмыкнула одна из масок. — Мы прощены?

«А герб — змея», — про себя подумала Рийна, но сохранила невозмутимость. Сейчас не время предаваться эмоциям. Ламия даже капюшон не набросила, пусть эти люди видят ее спокойствие.

— Все допускают неприятные ошибки. Главное — вовремя их исправлять. Но теперь, когда ситуация разъяснилась, мы можем проехать?

— Разумеется! Освободите дорогу, остолопы! Доброй ночи, господа.

— Кстати, — как бы между прочим спросил Фернан, когда Снежная поравнялась с бароном, — я думал, что род де Льедес сохраняет нейтралитет и не является сторонником Его Величества или Его Светлости сеньора Лосского.

— Так и есть. Просто сегодня мы ищем маленькую выгоду. — Барон заговорщически усмехнулся.

Похоже, он и не собирался ничего скрывать. Как это похоже на де Льедесов! Они всегда уверены в себе.

— Тогда кого вы тут ждете? Если, конечно, я имею право задать подобный вопрос?

— О! От контрразведки таких секретов не утаишь. Вы завтра все равно узнаете. Род графов де Амоков задолжал нам кровью.

Де Льедес не только уверен в себе, он еще и круглый дурак, раз рассказывает об этом, а Фернан не терпел дураков. Впрочем, какое дело маркизу до де Амоков? Он с ними никогда не общался.

— Будьте осторожны, барон. Стража не дремлет. Счастливой охоты.

— Стражи здесь не будет еще час. Все любят звонкие этудо, знаете ли… А осторожность не требуется. Тридцать человек против восемнадцати — вполне выигрышная ситуация.

«В особенности если ты нападаешь из засады и у тебя в рукаве спрятан пяток мушкетеров».

— Может, вы желаете поучаствовать в забаве? — неожиданно предложил барон.

— Нет, благодарю вас. Доброй ночи.

— Доброй. Надеюсь, вы посетите мой загородный особняк? Приглашаю вас на обед. Скажем, на следующей неделе?

— Всенепременно. Вы очень любезны.

Фернан скорее отобедает с кардиналом, чем с подобным ничтожеством.

Они оставили засаду позади и свернули на соседнюю улочку. Теперь трое гвардейцев ехали впереди, а двое вместе с Абоми — сзади. Де Льедесы заставили вспомнить об осторожности.

Лошади шли шагом.

— Предложения принимаются? — нарушила молчание Рийна.

— Я и так знаю, что ты хочешь сказать.

— И? — Она попыталась поймать его взгляд.

— Мне нет никакого дела до де Амоков. Мне они не сделали ничего хорошего. Лично я их не знаю и пользы от того, чтобы лезть в петлю, не вижу. К тому же это может быть опасно. Так что как рассудительный, осторожный и циничный человек, я говорю — нет. С другой стороны… Мне нет никакого дела до де Льедесов. Они мне тоже ничего хорошего не сделали. К тому же я давно не люблю этих мерзавцев за их чрезмерную наглость и жадность. А теперь еще и на обед надо ехать… Если рассуждать дальше, то де Амоки мне ничего плохого не сделали. Я слышал, что старый граф хороший военный и у него в подчинении целый полк рейтар. Довольно внушительная сила в умелых руках. А еще говорят, что сеньор де Амок хороший художник. Если он будет к нам благосклонен, то, быть может, согласится нарисовать твой портрет.

— Опр-р-ределенно это причина, чтобы избавить его от смерти в лапах де Льедесов, — хмыкнула ламия. — Больше всего на свете я мечтаю о том, чтобы глупая картина с моим изображением висела в спальне! Ну что? Разворачиваем лошадей?

— Мало того, — словно не слыша жену, продолжил Фернан, — если к этому делу подойти с умом и творчески, то можно убить двух зайцев — приобрести верного друга и умерить аппетиты обнаглевших де Льедесов. Так что как расчетливый, циничный и рискующий человек, я говорю — да. У нас может получиться.

— Так поворачиваем? — нетерпеливо спросила Рийна.

— Ни к чему, мы приехали. — Маркиз остановил Снежную у какого-то грязного и узкого проулка. — По этой кишке как раз зайдем де Льедесам в спину. Алмано…

— Я все понял, сеньор. — Командир гвардейцев был сообразительным парнем. — Но следует кого-то оставить с лошадьми.

— С ними ничего не случится. Слушай, что ты должен сделать. Скачи до площади Плясок Лока. Там свернешь на ту улочку, по которой мы совсем недавно ехали. Если судьба будет к нам благосклонна, перехвати людей де Амока прежде, чем они угодят в капкан. Скажи, что мы им поможем.

— Все сделаю, сеньор.

— Не мешкай.

Стена дождя скрыла Алмано и его лошадь.

— А если граф окажется очень осторожным и не полезет в лисью нору? Или же просто не поверит?

— Поверит. Как я слышал, он игрок и сквитаться с де Льедесами посчитает хорошим ходом.

Рийна, удерживая пистолет в левой руке, вытащила из седельной сумки еще один и передала его мужу. Фернан тут же спрятал оружие под плащ. Эта пара пистолетов стоила ему целого состояния. Новое изобретение льедских мастеров — колесный замок, заменивший фитиль. Такое оружие появилось меньше полугода назад, производилось поштучно и стоило баснословных денег. Кстати, весь полк рейтар де Амока, по слухам, перешел именно на это вооружение. Откуда у графа взялось столько денег, Фернан даже не пытался гадать.

В переулке воняло нечистотами и было темно хоть глаз выколи. Жаль, что нельзя зажечь не то что факел, но даже фонарь. Огонь могут увидеть. Передвигались осторожно, стараясь не шуметь. Дождь с новой силой загремел по крышам. Впереди шла Рийна. Она, в отличие от остальных, прекрасно видела в темноте. За ламией следовал Абоми. Его массивная фигура полностью закрывала просвет переулка. Иногда слуге приходилось в буквальном смысле протискиваться между стенами. Наконец дома разошлись в стороны, проулок стал гораздо шире, и Рийна подала знак остановиться.

— Двое…

Фернан усиленно решал, как снять караульных, чтобы об этом не узнали остальные враги. Несмотря на всю бесшумность арбалета и дождь, поглощающий большинство звуков, щелчок тетивы могут услышать. Да и в темноте сложно выстрелить точно. При неудаче раненый враг поднимет тревогу.

— Талела, я справлюсь.

— Хорошо.

Абоми растворился в ночной мгле. Минуту ничего не происходило, затем раздалась едва слышная возня, впрочем тут же стихшая.

— Путь свободен, — объявил слуга.

Двое караульных лежали на мокрой мостовой со свернутыми шеями. Абоми убил их голыми руками. Один из гвардейцев тихо выругался и посмотрел на немногословного чернокожего с уважением.

До улицы, где находилась засада де Льедеса, было рукой подать. Отряд пошел еще осторожнее, и спустя минуту впереди показались спины врагов. Напротив находилась арка, где прятались мушкетеры.

Время текло медленно. Кто-то из сидящих в засаде тихонько выругался, проклиная дождь. Фернан нехорошо усмехнулся. Охотники даже не предполагают, что стали добычей. Маркиз коснулся руки ламии, привлекая ее внимание. Она кивнула и ответила легким рукопожатием.

В отдалении послышался стук лошадиных копыт. Фернан очень надеялся, что Алмано успел предупредить графа. Иначе их всех ждут очень большие неприятности. Абоми, находясь за гвардейцами, зажег фонарь с маслом. Спины солдат скрывали от сидевших в засаде врагов огонек. Впрочем, ни один из людей де Льедеса и не думал оборачиваться. Все их внимание было приковано к приближающемуся отряду.

Абоми тихо шептал молитву на своем языке. Что же. Самое время начать молиться.

Ближе. Еще ближе. Еще… Еще…

Еще…

— Давай! — рявкнул Фернан, и Абоми зашвырнул масляный фонарь в арку, где прятались мушкетеры.

Расчет маркиза основывался на том, что вытекшее из разбитого фонаря и вспыхнувшее масло осветит стрелков — и это даст команде «василиска» куда больший шанс истребить мушкетеров. Действительность превзошла все ожидания Фернана.

Огонь из разбитого фонаря неожиданно взметнулся к потолку арки, на мгновение приняв облик сотканного из пламени рогатого существа. То ли козла, то ли барана, «василиск» так и не понял. Вот только вместо обычной головы у твари был пылающий человеческий череп. Раздались вопли ужаса. Непонятно откуда взявшееся огненное чудовище просуществовало не больше двух секунд. Затем оно лопнуло. Раздался упругий удар, и во все стороны плеснуло жидким огнем ярко-оранжевого цвета.

Внезапная вспышка ослепила Рийну, и та, вскрикнув, закрыла глаза руками. Пламя в одно мгновение сожрало мушкетеров и еще по крайней мере шестерых людей де Льедеса, ближе всех находившихся к злосчастной арке. Огненная бездна разверзлась всего лишь на секунду и исчезла так же неожиданно, как и появилась, оставив после себя обугленные стены и человеческие останки.

И в этот момент из-за поворота появились всадники.

Гвардейцы де Вольга были ошеломлены появлением неведомого существа, но не побежали.

А вот люди де Льедеса не были столь мужественными. Кажется, они настолько перепугались, что полностью потеряли способность соображать. С воплями «Смерть!» враги бросились на всадников.

Люди де Амока, а это были именно они, оказались готовы к подобному повороту событий, а потому убийц встретили с «распростертыми объятиями». Граф разработал собственную стратегию борьбы с теми, кому ночами не сидится дома.

Рейтары скакали в построении по три лошади в шеренге. За спиной каждого всадника сидел еще один человек.

Врагов встретил пистолетный огонь. А если учесть, что у каждого из рейтаров в седельных сумках было по четыре пистолета, то с лошади можно было безостановочно произвести ровно восемь выстрелов. Итого с трех лошадей — двадцать четыре выстрела. А с такого расстояния при всем желании не промажешь.

Сизый пороховой дым стал затягивать улочку, но Фернан смог разглядеть, что отстрелявшиеся всадники спокойно, словно находясь на учениях, повернули назад, уступая свое место следующей лошадиной тройке.

Просто. Безжалостно.

Избиение продолжилось, и враги, оставляя на мостовой тела товарищей, обратились в бегство.

Хладнокровно. Спокойно. Отрепетированно.

В спину отступавшим, словно серп по колосьям, ударил свинцовый дождь. Сквозь пороховую завесу уже ничего нельзя было разглядеть. Чуть меньше десятка выживших бежали в сторону спасительного проулка. К лошадям.

Фернан знал, что никто не должен уйти. К Искусителю всех свидетелей!

— Огонь! — бросил он.

Одновременно щелкнули арбалеты гвардейцев. Пистолеты в руках маркиза и Рийны рявкнули. Отдача от тяжелого оружия оказалась болезненной. Ствол подбросило вверх, в ноздри ударил едкий запах пороха.

Рийна попала, а вот Фернан промазал. Из пороховой пелены, точно возмездие, выскочили рейтары. Сверкнули обнаженные палаши.

— К стене! Живо! — отдала приказ капитан «Лунного крокодила».

Вполне разумная предосторожность — ночью все кошки серы и лихие ребята могут в горячке боя обознаться. Маркиз тоже считал, что неприятно получить от новых союзников клинком промеж глаз.

Ни один из уцелевших не успел добежать до Фернана. Последнего врага зарубили в пяти шагах от вжавшейся в стену Рийны. Только тут маркиз увидел, что один их всадников не кто иной, как Алмано.

— Сеньор, вы здесь? — Командир гвардейцев вгляделся в темноту.

— Да, Алмано. Скажи господам, что мы друзья. — Фернан медленно вышел на середину улицы.

Люди де Амока в ситуации разобрались быстро и занялись своими прямыми обязанностями — стали добивать раненых. Кровавая плата заставляет людей быть жестокими. Так безопаснее. Нет свидетелей — нет и желающих совершить месть. Барон де Льедес не пережил эту ночь.

— Кто-нибудь, приведите наших лошадей, — попросила Рийна и, поежившись от ночной прохлады, обратилась к мужу: — Сейчас я как никогда хочу домой, в тепло.

— Вино и постель? Попытаюсь это устроить. — Он еще был способен иронизировать.

Она тихо, но одобрительно хмыкнула.

— Сегодня богатый на события день. О! А вот и граф собственной персоной.

— Маркиз де Суоза? — Человек в кирасе и полосатых штанах королевских рейтар спрыгнул с лошади. В его густой бороде блестело серебро седины, а изрядно намокший от дождя берет был лихо сдвинут набекрень.

— Граф де Амок, как я полагаю?

— Совершенно верно. Сеньор, мой род перед вами в неоплатном долгу! Эти паршивые крысы чуть было не застали нас врасплох, и если бы не вы…

— Что вы, граф! В этом нет моей заслуги. Боюсь, что сегодняшней ночью вас спасла женщина.

— Что вы хотите этим сказать? — недоуменно нахмурился полковник рейтар.

— Простите мои манеры. Позвольте вам представить мою жену, маркизу де Суоза. Именно она настояла на том, что мы должны вам помочь.

— Сеньора! В этом плаще я не узнал бы даже родную матушку! Простите старого грубияна! — Де Амок неожиданно элегантно поцеловал руку ламии. — Как я уже говорил, и я и мой род у вас в неоплатном долгу. Вы столь красивы… Разрешите, я напишу ваш портрет? Это хоть как-то искупит мой долг.

— Картина, созданная вашей рукой, — это бесценная награда, — промурлыкала Рийна. — Я буду счастлива, если она украсит мой дом.

На маленьком трехногом столике, накрытом белой скатертью, стоял кувшин с горячим вином. Рийна с ногами забралась в кресло, грела ладони о бокал с напитком и смотрела на огонь, танцующий в камине. Ее непокорные волосы давно высохли, но до сих пор находились в беспорядке.

Фернан сидел напротив жены, ежеминутно бормоча проклятия и пытаясь одновременно справиться с фужером, словарем и бумагами Церкви. И если в битве с глинтвейном «василиск» одерживал убедительную победу, то словарь староиренийского языка и записки Святого Агусто так просто не сдавались.

— Побери тьма того, кто додумался написать столь идиотскую книжку! — наконец не выдержал Фернан и в сердцах бросил словарь себе за спину.

— С писателями всегда так — они пишут, а нам расхлебывать, — философски заметила Рийна и отпила вина.

— Как я могу перевести предложение, если половина слов в фолианте попросту отсутствует?!

— А чего ты хотел? — Ламия пожала плечами. — Бумаги написали гораздо раньше, чем придумали словари. Прости, дорогой, но ты не специалист и сам не разберешься.

— Знаю, — буркнул Фернан. — Ладно… потерплю до завтра. В любом случае день прошел не зря.

— О да! — Она иронично фыркнула. — Мало того что ты притащил в дом церковную гадость, так я еще и напросилась на портрет. День опр-р-ределенно прошел не зря!

— Ну еще мы приобрели влиятельного союзника.

— Де Амок нам не помощник. Он равнодушен к придворной возне.

— Как и мы. Но лучше иметь друга, а не врага.

— Не спорю. Влиятельные друзья никогда не бывают лишними. Кстати! У меня из головы не лезет та огненная тварь. Ребята Алмано до сих пор напуганы, хоть и не подают вида. Кто-то из них уже бормочет о демоне Искусителя.

— Завтра утром я с ними поговорю.

— И что ты им скажешь?

— То же, что и де Амоку, — беспечно отмахнулся Фернан. — У противника взорвался порох.

— Ты думаешь, он тебе поверил?

— Нет, конечно. Но ему плевать на все странности. Люди де Льедеса мертвы, а подробности графу были неважны.

— Просто он не видел это существо. А люди де Вольга видели. Я не хотела бы, чтобы отцы-дознаватели устроили охоту на ведьм.

— Как вижу, ты не удивлена появлению «демона».

— Как и ты. После того как в нашем доме обезьяна растерзала троих убийц, я уже ничему не удивляюсь.

— Абоми! — крикнул Фернан.

— Вы звали меня, талела? — Слуга застыл на пороге.

— Да. Не объяснишь нам, что за зверь вылез из фонаря?

— Это Олодо. Он один из лоа огня. Я попросил его помочь вам, и он ответил.

Рийна права. Уже нечему удивляться. Это месяц назад можно было отмахиваться, когда тебе рассказывали о духах, призраках и прочих сказочных чудовищах. Но как не поверить в то, что видел собственными глазами?

— А куда потом… ушел Олодо?

— В свой мир. Мир лоа. Хозяин недоволен, что Олодо помог?

— Нет. Я доволен, Абоми. Но без моего разрешения больше так не делай.

— Я понял.

— Можешь идти.

Слуга кивнул и вышел.

— О чем ты задумалась? — спросил маркиз, видя, что мысли жены витают где-то далеко.

— Я? — Она скорчила невинную рожицу.

— Я же вижу.

— Я мечтала. Будь на «Лунном крокодиле» сотня подобных фонарей… нет! Лучше ядер! Будь на фрегате сотня ядер, в которых сидит этот Олодо, — и ни один линейный корабль андрадцев передо мной не устоит!

Фернан искренне расхохотался.

— А больше у тебя никаких желаний не имеется?

Она на секунду задумалась, затем в ее глазах промелькнули лукавые искорки. Ламия подхватила кувшин с остатками вина и промурлыкала:

— Сеньор, вы не против того, чтобы забыть на время о загадках Церкви и донести бедную, уставшую женщину до постели?

Фернан усмехнулся. Против этого он ничего не имел.

ГЛАВА 7.

Si nescis, qui tibi inimicus sit, omnes esse suspica, si nescis, qui tibi amicus sit, nemini crede.[118]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

Вновь обрушившаяся на город жара высушила землю и уничтожила следы затяжного ночного ливня. Но, несмотря на то, что погода улучшилась, людей на улицах было не так уж и много. Никаких праздных гуляк. Нет обычного смеха и песен. Даже вечно непоседливые мальчишки притихли.

Такое уже случалось лет десять назад, когда дворяне пытались решить разногласия при помощи шпаг и кинжалов.

Тогда тоже были уличные бои, а мирные жители в испуге прятались по домам. Ни король, ни Церковь ничего не смогли сделать. Лишь стянутые с окрестных провинций войска каким-то чудом охладили воинственный пыл высокородных сеньоров.

Сегодня весь город обсуждал ночное сражение на одной из улочек Старого города. Тридцать с лишним трупов — это не шутка. Семейка де Льедесов была в ярости. За прошедшие сутки в Эскарине произошло больше десятка кровопролитных схваток. Дворяне бегали в полумасках и черных плащах и, вспоминая застарелые обиды, пускали друг другу кровь. Ситуация медленно, но верно выходила из-под контроля городских властей.

Фернан не рискнул покидать дом без кирасы. Пустые улицы вечно веселого, шумного и многолюдного города угнетали. Словно чума нагрянула. Лишь патрули стражников, жандармерии и расквартированных в городе полков сновали туда-сюда. От подозрительных взглядов солдат в буквальном смысле сводило скулы.

Старая городская ратуша, серое, угрюмое чудовище с трехсотлетней историей, возвышалась над площадью Трех торговых улиц. Маленький отряд Фернана обогнул ратушу слева и углубился в хищное переплетение переулков Второй торговой улицы. Это была самая окраина города, и окрестные строения не отличались белизной стен. В основном здесь располагались одноэтажные домики с небольшими садиками и высокими заборами. Отсюда было рукой подать до моря.

Профессор Гартэ хоть и удивился визиту Фернана, но встретил гостя радушно. Раньше этот старый и седой человечек преподавал в городе Боллоде, но из-за сомнительных делишек, связанных с интригами в Ученом совете Университета, был изгнан и теперь прозябал в Эскарине. Он на свой страх и риск без разрешения Церкви[119] занимался наукой и подрабатывал переводами текстов. Жил Гартэ один, без семьи. Единственными собеседниками старого ученого были старая рыжая кошка и книги, которые профессор не продал бы, даже если бы умирал с голода. Книг в его маленьком домишке были сотни.

Фернан снял перчатки, бросил плащ на изрядно запыленный стул и сел. От предложенного вина отказался.

— Неспокойная неделя, — кашлянул старик. — Все словно с цепи сорвались. Того и гляди, вцепятся друг другу в глотки. Простите… вы ведь сюда приехали не за моим ворчанием…

В последней фразе звучал невысказанный вопрос.

— Вы сможете сделать перевод интересующих меня документов?

— Язык?

— Староиренийский, если не ошибаюсь.

— Это мой конек. — Гартэ усмехнулся в усы. — Я читал курс лекций по староцерковному. Очень мелодичная речь. Правда, теперь она считается мертвой. Бумаги у вас с собой?

— Да.

Старик вытер руки и осторожно, кончиками пальцев, взялся за документы. Изучил. На морщинистом лице промелькнуло изумление.

— Откуда это у вас?

— Вы что-то о них знаете?

— Нет, но часть очень старая. Могу ошибаться… это седьмой, быть может, шестой век.

— Мне сказали, что пятый.

— Вполне возможно… М-да… У вас появился доступ к церковным раритетам? Хм… — Все внимание Гартэ было приковано к тексту.

— А что вы можете сказать о другой части бумаг?

— Эти? — Шуршание страниц. — Судя по всему, кто-то решил пошутить. Они новые. Или же… — Быстрый взгляд на маркиза. — Писали клирики.

— Так вы беретесь?

Молчание. Старик не дурак и знает, что связываться с бумагами Церкви все равно что целоваться со змеей. Но ему нужны деньги, а Фернан всегда платил звонкой монетой. Жадность сражалась на дуэли с осторожностью.

«Василиск» не торопился. Ждал.

Наконец он услышал неуверенный ответ:

— Думаю… да. За два дня я справлюсь.

— Нет! — отрезал маркиз. — Перевод текста нужен к вечеру!

— Но это слишком мало… — Ученый осекся. Вздохнул: — Хорошо, я сейчас же сажусь за работу.

— Отлично. Я оплачу ваши труды.

— Не сомневаюсь… К полуночи документы будут готовы.

— Думаю, вам не следует напоминать, что все должно остаться в тайне?

— Я не первый год живу…

— Замечательно. Мои люди останутся с вами.

— Зачем? — Старик нахмурился. — Вы мне не доверяете?

— Что вы! Но я не хотел бы, чтобы с бумагами что-то случилось.

Старик недовольно пожевал губами и неохотно кивнул. Фернан вернулся к гвардейцам:

— Алмано. Оставайтесь здесь.

— Сеньор… Его Светлость приказал быть рядом с вами и…

— Сеньора де Вредо я беру на себя. Вряд ли мне что-то грозит. Гартэ из дома ни под каким предлогом не выпускать.

— А если старикан заупрямится? — спросил Алмано, смирившись с тем, что придется караулить профессора.

— Объясните, что это не в его интересах. Но аккуратно! Он мне нужен живым и здоровым. Расставь ребят, и глядите в оба. При малейшем подозрении берите документы и убирайтесь к Его Светлости. Я вас найду. Вот деньги. Пусть кто-нибудь из вас съездит на рынок и купит еды. Вам здесь долго сидеть.

— Спасибо. Когда вас ждать?

— К ночи. Не спускайте с профессора глаз.

Абоми ждал возле ворот особняка маркиза.

— Идемте со мной, талела. К Ули. Вы должны его выслушать.

— Зачем?!

— Надо.

Логичная аргументация.

— Ладно… Где мальчишка?

Ули они нашли у конюшни. Мальчик забился в угол и сидел, обхватив руками колени. Глаза у него были красными. Как видно, совсем недавно он плакал. Заметив Фернана, паренек вздрогнул и еще сильнее вжался в угол.

— Что случилось? — За разъяснениями маркиз повернулся к Абоми.

— Ули, расскажи хозяину то, что рассказал мне.

Мальчик с опаской посмотрел на господина, а затем выкрикнул:

— Это он!

— Кто — он? — Сеньор де Суоза уже ничего не понимал.

— Тот человек! Сеньор де Турсеко! Он приезжал, пока вас не было. Я его узнал! Это он все сделал! Он!

— Ули, — Фернан старался говорить спокойно, — ты можешь объяснить?

Маленький конюх проглотил слезы и заговорил:

— Это он. Тот человек. Один из тех, что напали на нашу деревню ночью. Я узнал его лицо. Он убил Карлоса! И еще многих. А потом на меня посмотрел. Было темно, но дома горели, и я видел. Запомнил. А потом он Ери убил. А мне в спину кричал, что это их земля. Голос тот же, сеньор. Это тот всадник! Это он! Он!

Если бы кто-нибудь сейчас спросил у Фернана, каково его нынешнее состояние, то он, ни секунды не раздумывая, сказал бы, что спокойное и… очень злое. Мальчишка мог обознаться. И не такое со страху покажется. Но в то же время Ули говорил слишком уж убедительно. Даже Абоми ему поверил, а «василиск» привык доверять звериному чутью слуги. Зерна сомнений пали на благодатную почву. И все равно никаких доказательств нет, а сомнения — это всего лишь сомнения. Слово конюха против слова дворянина — это даже не смешно.

Что же получается? Если Мигель действительно участвовал в нападениях на деревни в Тулине, то… андрадцы ни при чем? Ведь так, кажется, говорил Жерар де Альтеньи? «Подставка! Вы ведь умный человек, милоррд, и должны понимать, что нам незачем развязывать войну. Воины Андррады, тем паче киррасиры Пятого Кавалеррийского, шлем которрого всучил… врручил мне грраф де Бррагарре, никогда не были у грраницы и не тррогали ваших поселений. Это не наши солдаты».

Стоп! Если андрадцам незачем подгонять войну, то зачем это нужно виконту? Для чего столь жестоко уничтожать жителей своей же страны?! Форменное безумие! Полная нелепость! Глупость! Да и не способен Мигель на такие поступки!

Не способен?! — шепнул внутренний голос. А так ли хорошо Фернан знал своего друга? Детство осталось в далеком прошлом, и жизнь раскидала их в разные стороны и политические лагеря. Они стали совсем другими. Что, если все то, о чем поведал Ули, правда? А причин, сподвигших кирасира на столь ужасный поступок, «василиск» просто не видит?

Следует получить хотя бы какие-то намеки на возможность того, что сеньор де Турсеко участвовал в пограничной резне. Маркиз пошел по пути наименьшего сопротивления. Мигель обещал заглянуть в особняк сеньора де Суоза, и какое-то время у Фернана было. И он начал действовать. Он отправился в ведомство контрразведки и с помощью нескольких сотрудников перерыл архивы, где хранились копии приказов, заверенные печатями маршалов. Ничего существенного. Все, что нашел «василиск», сводилось к тому, что два отряда полка «Ураганных голов» в начале лета покидали расположение своей части. Причины подобной командировки, место переброски, имена офицеров, командующих отрядами, — об этом никакой информации не было.

Оставался последний шанс. Очень опрометчивый. Рискованный. Наглый. Ребята де Брагаре сработали чисто. Они не только нашли одного из кирасир, но и так ловко его окрутили, что окружающие не поняли, что произошло. Рядовой поначалу возмущался, пытался показывать зубы, но «василиски», никогда не отличавшиеся вежливостью на допросах, выбили из парня все, что хотел Фернан. Он не ошибся. Отряд Мигеля действительно больше месяца находился вне Копы. Их направили куда-то на северо-восток. Куда точно — солдат не знал. Подозрения маркиза лишь укрепились. Приказав задержать допрашиваемого на несколько дней, сеньор де Суоза направился домой с железным намерением узнать у Мигеля правду.

Он застал виконта уже у себя. На предложение провести часик в обществе бутылки вина капитан кирасир ответил полным и безоговорочным согласием.

— Как идет служба?

— Какая служба?! — отмахнулся Мигель. — Пока вся армия сражается с поедателями змей, мы прозябаем в Эскарине. Очень весело, не находишь?

Фернан в этой ситуации ничего веселого не находил. Он бы с радостью выпроводил кирасир из столицы. И как можно дальше. Полк опытных солдат в столь неспокойное время в столь неспокойном городе — очень серьезная сила. И приходится признавать, что распоряжается этой силой человек, не поддерживающий Его Величество.

— Как здоровье де Муора?

— Вспомнил! — фыркнул Мигель. — Он в городе, в родовом особняке Лосских, но все еще в постели. Рана оказалась куда серьезнее, чем мы думали. Боюсь, Эрландер Симоеш еще не скоро сядет в седло. Ты крепко повредил ему ногу.

— Не повезло.

— Да… для маркиза последний месяц складывался неудачно, — согласился виконт. — Вначале де Туриссано его к себе в адъютанты забрал, затем ваша дуэль…

— В адъютанты? — Фернан старался не показать своего интереса. О том, что де Муора был адъютантом маршала кавалерии, сеньор де Суоза не знал. Да и кто знал?

Мигель, поняв, что сболтнул лишнее, поморщился:

— Да. Перед самой смертью граф взял его к себе. Твой кровник слишком горяч и… глуп, чтобы оставлять его без присмотра. А перевести в другой полк, не имея на то веской причины, чревато грандиозным скандалом. Так что наш командир посчитал, что лучше держать этого умника под присмотром, и скрепя сердце взял де Муора к себе. Эй! Ты о чем задумался?

— Ни о чем, — соврал маркиз.

Неужели он напал на след?! Де Муора был адъютантом графа! Но почему об этом никто и словом не обмолвился?! Эрландер Симоеш всегда находился рядом с де Туриссано! Ведь именно от де Муора кинжал, пропавший из коллекции маршала, попал к одному из де Доресов! Из-за событий с Леонорой Фернан и думать забыл о клинке, а тут такое… совпадение! Явно не случайность. Де Муора все время находился при своем командире. Он может многое знать. И Фернан намерен выяснить все до последней капли!

Но не сейчас… после Мигеля. Да и так просто его в особняк кровника не пустят. Даже знак «василиска» не откроет двери дома врага. А брать берлогу Эрландера Симоеша штурмом — несусветная глупость. Придется придумать что-то другое. Как только маркиз разберется с бумагами, он вплотную займется кровником.

— Ты не знаешь, когда убили графа, де Муора все еще был при нем?

— Не знаю. Тебе следовало бы спросить у денщика, пока того не пристукнула жандармерия.

— Знал бы, где упаду… Теперь-то чего жалеть? Ты вообще ничего не знаешь?

— Я же говорю — нет. Меня с ребятами в то время в полку не было.

— Кутили? — стараясь, чтобы голос звучал ровно, спросил маркиз.

— Не важно, — отмахнулся Мигель и перевел все в шутку: — Считай это важной государственной тайной.

— Как к де Муора попал кинжал маршала? — «Василиск» решил не торопить события.

— Впервые слышу, — удивился Мигель. — М-м-м… Забыл спросить, а Рийна дома?

— Нет. На корабле. А что?

— Сам знаешь — что. Твоя супруга меня не жалует.

— Да брось ерунду говорить.

— И ничего не ерунда! — возмутился Мигель. — Я что, не знаю?

— Оба хороши.

Фернан отдал распоряжение слугам, чтобы те накрыли стол в обеденной зале на две персоны. Разговор во время обеда сводился к войне и обсуждению ситуации в столице. «Василиск» медлил.

— Ты знаешь новость? — Мигель ловко подцепил ножом фаршированный перец.

— Я знаю их великое множество. Про какую ты говоришь?

— Ту! — обиделся виконт. — Вчера де Нуньо вернулся в город.

— Ого! — Маркиз отставил бокал. — Нет, об этом я слышу впервые.

Сеньор де Нуньо в столице? Ведь совсем недавно, обиженный тем, что король вручил маршальский жезл де Герошто, горячий южанин клялся, что ноги его не будет в Эскарине. Что задумал вспыльчивый граф? И как сильно он зол на Его Величество?

— Вот-вот, — поддакнул Мигель. — Правда, я несколько преувеличил. Он не совсем в городе. Предпочел загородное имение графа де Амока. Слышал о таком? Говорят, это он повинен в смерти де Льедесов, но доказательств нет. Так вот, Де Нуньо прибыл не один, а вместе с гвардией. Сто пятьдесят отборных вояк. С ними придется считаться. А еще и полк рейтаров де Амока. Итого — шестьсот пятьдесят человек.

— Де Амок в свару не полезет.

— До поры до времени. Я-то пташка подневольная, а вот тебе советую из Эскарины уехать. Хотя бы ко мне в имение. Если начнется пожар, от огня ты не убежишь.

— Спасибо за предложение, но я лучше останусь здесь и запасусь водой. Мой дом — моя крепость. Кстати, как много людей знают о прибытии де Нуньо?

— Вполне достаточно.

Плохо. Значит, к графу потянутся делегации от всех родов. Будут прощупывать почву и определять, на чьей стороне соберется выступить известный столичный сквернослов.

— Но зато почти никто не знает, что с де Нуньо сеньор де Каэро, — все тем же любезным тоном сообщил виконт. — И с ним гвардейцы. И заметь! Из ушедших в отставку ветеранов моего полка! Это еще сто с лишним человек.

— Час от часу не легче!

Бывший полковник «Ураганных голов» связался с всесильными графами? Он тоже обижен на короля? Нет. Ножку де Каэро подставил нынешний маршал кавалерии — де Герошто. Вот на кого следовало злиться.

— Я сегодня же обо всем расскажу командиру. Почти восемьсот клинков — это не шутка. Делаешь ставку?

— Если ситуация не изменится, то два дня, не больше.

А потом разразится катастрофа. Интересно, почему Церковь молчит? Неужели кардинал желает крови?! Но зачем? Какая ему выгода от свары родов?

— Заметано! Слушай, ты сегодня какой-то хмурый.

— Тебе кажется, — наигранно ухмыльнулся «василиск».

— Но-но! — Мигель шутливо погрозил пальцем. — Мои глаза не проведешь!

— Тогда считай, что мне жаль тратить на тебя столь хорошее вино.

— Вот все и объяснилось — ты слишком жаден, дружок. С этим следует бороться!

— И ни в чем себе не отказывать! — поддержал его Фернан, скидывая камзол. — Наливай, что ли!

— Сию минуту.

Сеньор де Суоза смотрел на друга. С каждой минутой он все больше сомневался в правильности своего решения задать вопросы. Даже несмотря на то что допрошенный солдат хоть как-то подтвердил слова Ули.

— Чтобы вино не кончалось, а женщины были ласковы!

— Особенно к кирасирам! — подхватил тост капитан контрразведки.

— Точно! Как вспомню ту блондиночку, так дрожь пробирает! Надо же! Мать Предстоятельница! Будь она чуть поулыбчивей…

— Мигель, а куда отправляли твой отряд? — перебил друга Фернан.

— Что? — Сеньор де Турсеко озадаченно вскинул брови. — О чем это ты?

— Ты сказал, что не знаешь, был ли де Муора с графом в день его смерти. Тебя не было в то время в полку. Так?

— Да, ты прав, — легко согласился Мигель. — Пришлось отправиться в Майдель. Старик посчитал, что моим ребятам стоит развеяться.

— В Майдель?

— Совершенно верно. А что такое?

— Странно… Майдель находится на западе, но, по моим сведениям, ты уехал на северо-восток. В Тулину.

— Вроде не пил… — Сеньор де Турсеко с тревогой посмотрел на Фернана. — С чего это тебя понесло? Какая, к Искусителю, Тулина?

— А почему ты так заволновался?

— Тебе показалось. Просто ты задал глупый вопрос. Что я забыл в этой проклятой Тулине?

— Вот и мне это интересно. В то время пока весь полк сидел в Копе, тебя с твоими рубаками зачем-то занесло на север. Странно все это. Вот я и спросил.

— Уработался? — рассмеялся тот. К неприятному удивлению «василиска», смех друга вышел неискренним и фальшивым. — Я же говорю, с отрядом мотался в Майдель. Подбирали подходящих лошадок в тамошних табунах. В полку кто угодно подтвердит. Ты что-то путаешь. В Изумрудную провинцию нас не посылали. Там же дел никаких нет!

— Ну… — Фернан наконец решился. — Дела всегда найдутся. Было бы желание. Положим, можно сжигать окрестные деревушки да рубить крестьян.

— Ты серьезно? — Улыбка сеньора окаменела.

«Проклятье! — выругался „василиск“. — Что я делаю?! Ведь, кроме слов мальчишки, у меня нет никаких доказательств!».

— Я совершенно серьезен. Будь любезен, ответь на простой вопрос, зачем тебе и твоим ребятам понадобилось убивать крестьян?

— Да ты болен! — Мигель больше не улыбался.

— Я болен? — Капитан говорил тихо. — Нет. В отличие от тебя, я не убивал детей.

— Все! Я не намерен больше выслушивать оскорбления, сеньор! — Виконт встал из-за стола. — Поговорим, когда ты придешь в себя!

— Нет, ты выслушаешь меня сейчас! Или же тебе придется разговаривать в Роперре! У меня есть доказательства!

— Хорошо! — неожиданно легко согласился кирасир и с беспечным видом уселся на место. — Похоже, общение с де Армунгом не пошло тебе на пользу. Вперед, дружище! Давай разберемся со всем прямо сейчас! А потом ты отправишься в постель, а я вызову лекаря. Поведай мне о своих доказательствах!

— Мальчишка опознал тебя.

— Мальчишка? А… тот странный паренек.

— Именно он. Ему чудом удалось спастись. Или же вам нужно было, чтобы кто-то выжил и смог рассказать о жестокости андрадских солдат?

— Бред!

— Бред? Но так ведь и вышло! Все подумали на андрадцев. К тому же один из солдат твоего полка поведал мне, что вы отправились в Тулину, а не в Майдель.

Фернан действовал по наитию. Он молча бросил на стол медальон с изображением мантикоры, принадлежащий одному из де Доресов. Мигель наклонился над безделушкой, со вниманием изучил, затем откинулся на спинку стула:

— И?.. Как связана побрякушка с той ерундой, что ты сейчас мне наговорил? И при чем тут слова глупого щенка? И якобы человека из моего полка?

— Уверен, под рубашкой у тебя точно такой же медальон.

— Ну-ну! — фыркнул Мигель, но его глаза нехорошо блеснули.

— Что же, докажи, что я ошибался. Расстегни воротник.

— Не буду я тебе ничего доказывать! Быть может, мне еще и на колени встать? Я ухожу! Кстати! Нашей дружбе конец!

Мигель с красным от ярости лицом направился к двери. Фернан в это время переместился поближе к шпаге. В груди ворочался ледяной ком. Теперь «василиск» был уверен. Виконт дернул дверь, но та, как и следовало ожидать, не поддалась. Маркиз запер ее заранее, а теперь с нехорошей улыбкой достал из-за пояса ключ и показал его кирасиру.

— Не это ищешь?

— Открой мне дверь, Искуситель тебя забери! — заорал де Турсеко.

— Ты не выйдешь из комнаты до тех пор, пока не расскажешь про Тулину.

— Меня там не было! Ты! Безумный идиот! Отдай ключ!

— Чего ты так боишься, Мигель? И куда торопишься? — Капитан медленно обходил стол. — К виконту Лосскому?

— Не твое дело!

— Покажи, что у тебя под рубашкой! Добром прошу!

— Ну все! Ты мне надоел! — Виконт обнажил шпагу. — Или ты выпускаешь меня отсюда, или пеняй на себя!

— Угрожать мне оружием в моем же доме. Как неосмотрительно. Но не волнуйся, я тебя выпущу. Всему свое время. Так ты нашел ответы на мои вопросы или дать тебе время подумать? Что ты делал в Тулине? Зачем тебе понадобился маскарад с переодеванием в мундиры андрадской кавалерии?

Бывший друг с тихим рычанием двинулся вперед.

— А еще я очень хочу узнать про некий Орден Мантикоры.

Эти слова произвели совершенно неожиданный эффект. Мигель остановился и даже немного опустил шпагу.

— Что ты знаешь?

О нет! Значит, это все-таки правда и он верно угадал! Посол говорил, что здесь замешаны военные, но слышать — это одно, а знать — совершенно другое.

— Все, — солгал маркиз. — Я знаю все. И скоро об этом узнают другие. Я ясно выражаюсь?

— Вполне! — выкрикнул Мигель.

До последней секунды «василиск» не думал, что дело дойдет до шпаг. Все что угодно, но только не бой.

Он едва не пропустил укол в сердце. Отбил клинок, отскочил назад, не желая продолжать поединка. Не вышло. Виконт пер напролом.

— Ты никому ничего не расскажешь, глупец!

Укол, защита, ответная атака в руку.

— Неужели? И кто меня остановит? — Фернан уже успокоился.

Мигель не ответил и, схватив со стола бутылку, запустил ею в голову маркиза. Тот пригнулся, выхватил дагу и едва не пробил бедро противника нисходящим уколом.

— Зачем вы это задумали? — Отразить укол, нацеленный в горло, отшагнуть вправо. — Неужели так сложно сказать?

Они кружили вокруг стола, рубя, коля, обманывая, защищаясь.

— Покажи медальон!

Вздвоенная атака. Укол в плечо! Есть! Жаль, что рана легкая и враг без труда сможет продолжать бой. А так? Ух! Едва не зазевался. Еще бы чуть-чуть… Нет! Не сдаваться! Усилить натиск! Именно сейчас! Резче! В ногу! Стремительней! Не убивать! Попытаться обезоружить.

— Покажи медальон!

Мигель ударил в голову, Фернан проскочил под шпагой, оказался сзади и едва не всадил дагу в бок противника, в последний момент остановив руку. Ему нужен тот, кто наконец сможет сорвать завесу с тайны!

Сражаться с де Турсеко было легко. Маркиз оказался намного сильнее и опытнее противника. Наверное, будь у Мигеля палаш, а не шпага, бой проходил бы несколько иначе… В обеденном зале звенели клинки. Шпаги плели узор. Фернан играл, виконт огрызался короткими атаками и тут же уходил в глухую оборону.

— Покажи медальон!

Шпага сверкнула перед глазами, капитан отбил ее дагой, и тут же резанул клинком по предплечью. Мигель вскрикнул, но бой продолжил, перебросив оружие в левую руку.

— Что ты делал в Тулине?!

— Иди к Искусителю!

— Я не выпущу… тебя отсюда… пока не скажешь!

— Ты хочешь знать, да?! Я хотел стать капитаном! — внезапно выкрикнул Мигель и занес оружие для сокрушительного удара в плечо.

Он слишком сильно открылся, да к тому же быстро шагнул вперед, и «василиск», защищаясь, совершенно машинально выставил перед собой шпагу. Виконт не успел остановиться и наткнулся на клинок. Вскрикнул, выронил оружие, схватился обеими руками за пронзившее его лезвие и, не спуская с маркиза неверящего взгляда, осел на колени. Фернан выругался, выдернул шпагу. Ярко-алая кровь обжигала руки. Никаких сомнений — рана смертельна. Чуть выше сердца. Кажется, задет целый узел жизненно важных сосудов.

Фернан сорвал со стола скатерть. Столовые приборы дождем посыпались на пол. Капитан попытался остановить кровь, но все было без толку. Умирающий забился в конвульсиях. Еще через несколько секунд все было кончено. Мигель Луи де Турсеко виконт де Коста умер.

Руки Фернана в буквальном смысле были по локоть в чужой крови, пальцы скользили, и пуговицы камзола виконта не поддавались «Василиск» попросту разорвал воротник и застонал, пораженный увиденным. На тоненькой цепочке висело распятие и… больше ничего. Медальона с изображением мантикоры на шее Мигеля не было.

— Талела. — Абоми горой возвышался над Фернаном. Нет ответа.

— Талела. Этот…

— Я убил его. И ничего не узнал.

В голове звенела пустота. Из-за собственной глупости он убил человека, которого много лет считал своим другом, приобрел очень опасных кровников в лице рода де Турсеко и так и не узнал, что скрывалось под знаком мантикоры.

— Все было зря…

— Вставайте, хозяин. Плохо сидеть в чужой крови.

Сейчас маркиз увидел себя со стороны: человек стоит на коленях в луже крови. Рядом, уставившись безжизненными глазами в потолок, лежит Мигель. Та еще картина!

Капитан пошевелился, и тут крепкие ручищи Абоми с неожиданной легкостью подняли его и поставили на ноги.

— Как ты сюда попал? — Фернан не спускал глаз с лица виконта.

— Я ждал. Слушал. Когда бой стих и вы не ответили, решил войти.

Слугу не остановили массивные дубовые створки. Он попросту сорвал их с петель. Интересно, почему маркиз этого не помнит? Сколько времени он сидел вот так, ощущая на руках и лице чужую кровь?

— Надо убрать тело.

— Не надо, — возразил Абоми. — Не следует трогать… Если вы хотите узнать его тайны.

Капитан контрразведки издал горький смешок.

— Мертвецы не рассказывают тайн.

— Да. Но лоа могут говорить. Если вы не испугаетесь, я смогу на время вернуть лоа в это тело.

Фернан недоверчиво посмотрел на Абоми. Слуга явно не шутил. Его лицо было непроницаемо, а черные глаза следили за каждым движением господина.

— Ты раньше такое проделывал? — В голосе проскользнули истеричные нотки.

«Спокойно!».

— Да, талела. Гамбо меня учила. Каждый воин Сукри должен уметь вызвать лоа своего врага.

В горле пересохло. Отчего-то маркиз ни секунды не сомневался, что Абоми может оживить мертвого, а от этого Фернану самым банальнейшим образом было страшно. Нет, он не был суеверен, а тем более религиозен и многое повидал за свою жизнь (в особенности за последний месяц), но есть некоторые вещи, которые пугали его до дрожи в коленях. Сейчас сеньору де Суоза предлагали оживить затаенные детские страхи. Вызвать из-за грани, откуда не возвращаются, то, о чем так часто талдычат клирики во время проповеди, — душу человека. Вернуть ее обратно в мертвое тело. Нарушить все законы мироздания. Сделать то, что не было подвластно даже самым великим клирикам Церкви. Да что там клирикам! Святым!

Магия, живущая в непролазных дебрях джунглей Страны Дождей. Непостижимое и непонятное Церкви волшебство сердца Черного континента. Какими силами и неведомыми тайнами обладают живущие за тысячи лиг от Эскарины люди, если самый обычный телохранитель какой-то ведьмы обладает властью над душами мертвых и способен оживить то, что уже мертво?!

Люди, живущие в своем, непонятном для цивилизованного человека мире. Люди, никогда не слышавшие о порохе, науке, Церкви, Святых походах, отцах-дознавателях, пылающих кострах, еретиках. Да, их магия была другой, даже «бордовые» тут не слишком усердствовали в борьбе с ересью. Именно это древнее знание позволило чернокожим колдунам добиться того, что никогда не выйдет у святых отцов, — оживить труп, вернуть душу в мертвое тело и тем самым встать вместе со Спасителем и Искусителем на одну ступень если не власти, то силы.

Маркиз не верил в то, что, если он согласится на проведение богомерзкого ритуала, его тут же поразит упавшая с ясных Небес молния Спасителя. Тому нет дела до людских грехов, иначе молнии падали бы с небес безостановочно. И вместе с тем… То, что предлагал Фернану Абоми, было… неправильно. Это попирало все догматы. Как общечеловеческие, так и церковные. А клирики очень не любили, когда на заветах Святой книги танцуют ральеду. Если «бордовые» прознают о случившемся, то Фернану, даже при всех его связях и влиятельности, не выкрутиться. Оживление покойников — это прямая и очень быстрая дорога на костер, которому без разницы кого пожирать: смердов или благородных.

Нужно ли ему это? Готов ли он рискнуть собственной жизнью ради тайны? Решение далось тяжело. Оно оказалось глупым. Нет! Оно было безумным! И даже понимая это, Фернан все же нашел в себе силы сказать:

— Хорошо. Сделай… это. — Собственный голос показался «василиску» чужим.

— Да, талела.

— Мы должны быть очень осторожны. Если отцы-дознаватели почуют магию…

Продолжение не требовалось.

— Они ничего не узнают. — Слуга говорил уверенно. — Клянусь умбо Дождя.

— Тогда приступай.

В коридоре послышались шаги. Фернан обернулся и увидел де Армунга. Пройдя путь от спальни до обеденного зала, располагавшегося на первом этаже особняка, шут потратил слишком много сил и еле стоял на ногах. Левой рукой он опирался на стену, в правой сжимал пистолет. Откуда у маркиза взялась игрушка с льедским колесным замком, сеньор де Суоза не стал даже думать.

Сезар Сильва перевел взгляд с хозяина дома на тело Мигеля. Выругался. Грубо.

— Сеньор, позволено ли мне сказать, что ты загнал себя в полное дерьмо?!

— И без тебя знаю. Что ты здесь делаешь?

— Услышал шум грандиозной драки, но, пока доковылял, все уже кончилось. Куда подевались слуги?

— Я их отправил в другое крыло. На время.

— Проклятье, Фернан! Ты хоть понимаешь, что теперь де Турсеко с тебя живого кожу снимут?! Не хотел бы я таких кровников!

Фернан промолчал. Де Армунг был его другом, во всяком случае, маркиз надеялся на это, но как поступит шут, оставалось только догадываться. Если он решит сделать вид, что ничего не случилось, то станет соучастником и рано или поздно ему тоже придется платить кровью перед родом виконта.

— Из-за чего все это? — Королевский дурак уселся на пол.

— Старый спор…

— Тупицы! Не могли решить его в другом месте? Зачем тебе понадобилось убивать виконта в собственном доме? Смерть гостя…

— Это вышло случайно.

— Я посмотрю, как ты будешь рассказывать сказку кровникам. Следует унести тело и придумать, что делать дальше.

«Василиск» редко ошибался в людях. И тем сильнее было его удивление. Королевский дурак не собирался бежать с тонущего корабля.

— Как вижу, ты желаешь насладиться концовкой драмы?

— Да. Хотя следовало бы уносить ноги, — проворчал де Армунг. — Твои дальние родственники умеют быть мстительными. Особенно Графиня Сталь.

Упоминание женщины, спасшей Фернана в далеком детстве, еще сильнее пронзило и так кровоточащую рану вины. Он многим был обязан графине де Турсеко, она заменила ему мать — и как он ей отплатил? Убил младшего сына.

— Тогда еще не поздно…

— Поздно. К тому же не в обычаях знати трогать королевского дурака. Я это давно понял. О своей участи подумай. Так что ты решил? Мигеля следует убрать, и как можно быстрее. Если все обтяпать грамотно, то ты избежишь ямы, в которую сам себя загнал.

— Пусть все остается как есть.

— Ты и вправду безумен!

— Я не буду избавляться от тела. Он мой родич.

— Ну давай… — безнадежно фыркнул собеседник. — Ты еще письмо графине напиши с личными извинениями и объяснением причин вашей идиотской потасовки. Ну точно святой! — всплеснул руками де Армунг, встал, дошел до стола и взялся за вино. — Во всяком случае, ты всегда сможешь уйти в служение Спасителю. Святые отцы тебя с распростертыми объятиями примут в какой-нибудь Орден.

— Я не буду прятаться. Тем более в Церкви.

— Твой выбор. И что тогда ты собираешься делать?

— Абоми?

— Мне нужны человеческие останки. Прах колдуньи, — невозмутимо ответил тот.

Шут подавился, и вино выплеснулось ему на рубашку и усы.

— Вы что?! Совсем с ума посходили?!

— Ты все еще желаешь мне помочь?

— Ну… да. Вот только что этот парень говорил об останках. Ты коллекцию мертвецов решил собирать?

— Не важно. Сделай доброе дело. Никого сюда не пускай, пока мы не вернемся.

— М-м-м… я, конечно, справлюсь… но вот с сеньорой де Суоза разбирайся сам. Я на ее дороге не стану.

— И не надо. Скажи, что я скоро буду.

— И где тебя искать? — ядовито поинтересовался Сезар Сильва.

— На кладбище, — бросил Фернан. — Где же еще можно найти кости?

Солнце поработало на славу, и верхний слой земли оказался сухим, но, как только лопата погрузилась чуть глубже, стало видно, что жирная почва все еще была влажной.

Отправляясь в дорогу, сеньор де Суоза все хорошенько продумал и решил, что вид дворянина, ни с того ни с сего взявшегося за лопату, может вызвать нежелательные вопросы. Поэтому Фернан переоделся в неброскую одежду простого горожанина, и теперь, если, конечно, не обращать внимания на лицо и руки, его можно было принять за могильщика. Хуже дело обстояло с Абоми — великана заметят сразу, невзирая ни на какую одежду. Но тут уж ничего не поделаешь. Приходится смириться с неизбежным и постараться быть осторожным.

Если необходимый инструмент они добыли сравнительно легко, всего лишь заглянув в пустую сторожку смотрителя кладбища, то с поиском подходящего для их нужд захоронения пришлось повозиться. Во-первых, по словам Абоми, возраст могилы не должен превышать года. Во-вторых, покойником должна быть женщина. В-третьих, копаться в земле, да еще и средь бела дня, смерти подобно — кто-нибудь обязательно заметит. В-четвертых, обнаружить среди сотен могил ту, где похоронена ведьма, и вовсе невероятно. Впрочем, Фернан знал, где следует искать останки ведьм или хотя бы тех, кого таковыми считают отцы-дознаватели. Иначе он никогда бы не приехал на кладбище Прощенных.

Погост находился в пятнадцати минутах неспешной езды на запад от Окраинных ворот Эскарины. Местность здесь была холмистой, перемежающейся множеством ручейков и перелесков. Земля принадлежала Церкви, так что никто не покушался выращивать на ней виноград, рубить лес или строить дома.

Маленький заповедный уголок. Тихий и мирный. Вот только кладбище, раскинувшееся с правой стороны от старой дороги, портило очарование пейзажа. Среди горожан место пользовалось дурной славой, и в этом не было ничего удивительного. Земля, где Церковь хоронила казненных еретиков или же их прах после сожжения, не располагала к увеселительным прогулкам.

Недалеко, за небольшим лесочком, в который упирался дальний край кладбища, находился монастырь, являющийся одним из оплотов «бордовых». Как говорят, отцы-дознаватели именно там держали в глубоких темницах тех, кто был обвинен в ереси. Клириков без нужды старались не трогать, а уж грозный монастырь и подавно обходили кружной дорогой. Так что праздного гуляку возле кладбища встретить было сложно. И все же приходилось соблюдать осторожность. Лишние вопросы сеньору де Суоза были не нужны, а если кто-то из святых отцов их заметит, избежать вопросов не удастся. Именно поэтому после достаточно долгих поисков Фернан остановил свой выбор на захоронении, находящемся у самого леса и полуразрушенной каменной ограды, вдали от случайных глаз.

На первый взгляд могила подходила им по всем требованиям. На камне, служащем памятником, было выбито женское имя. Конечно же, год рождения не указывался, зато «бордовые» не забыли отметить время казни еретички. Не так уж и давно. А выбитая рядом с именем буква «Р»[120] говорила о том, что под землей Фернан найдет не пепел, а кости.[121].

Дело шло споро, и спустя совсем небольшой срок лопата Абоми ударила по крышке гроба.

— Отцы-дознаватели не потрудились вырыть могилу поглубже, — пробормотал маркиз. — Проклятье! Вот уж не знал, что я прирожденный гробокопатель.

За самоиронией скрывался страх. Все это время «василиск» относился к тому, что ему предстояло совершить, как к чему-то нереальному. И когда глухой звук вернул его к действительности, сеньору стало не по себе. Он никогда не думал, что вот так запросто, посреди белого дня, окажется на кладбище, где лежат проклятые Церковью люди, и станет тревожить их кости. Такое даже в страшном сне не приснится!

Доски гроба, как и предполагал Фернан, оказались плохими. За время, проведенное в земле, часть крышки успела провалиться внутрь.

— Талела, вы уверены, что это ведьма?

Конечно же маркиз не был уверен. Кто знает, кем была несчастная, которой не повезло попасть в руки клириков? Быть может, самой страшной последовательницей Искусителя, а может, безвинной овечкой? Как узнать?

— По словам отцов-дознавателей, каждый еретик в той или иной степени является колдуном, преступившим заветы Спасителя. Так что можешь считать ее ведьмой.

Абоми, удовлетворившись ответом, кивнул, вставил лопату между крышкой и стенкой гроба, резко надавил. Дерево оказалось гнилым, гвозди ржавыми, и слуга без всякого труда сломал часть досок. Звук вышел донельзя противным, словно кто-то со всей силы наступил на панцирь гигантского жука. Да еще запах! Фернана, вопреки его воле, передернуло.

Он оглянулся — нет ли поблизости чужаков? Тихо. Куда ни глянь — множество оплывших от времени могил, да буйные заросли крапивы и малины. Последней здесь было безумно много. Ягоды крупные. Алые. Но пробовать их маркиза не тянуло. Он скорее съест миску грязи, набранной во дворе свинарника, чем попробует то, что выросло на прахе мертвецов.

Спустя минуту Абоми доломал крышку простенького гроба, и «василиск» увидел человеческие останки Зрелище было премерзким. Нет, ужасным; но на лице сеньора де Суоза не дрогнул ни один мускул.

— Нам повезло, хозяин. Зелье получится сильным.

— Почему? — выдавил из себя Фернан. Дышать приходилось ртом, да и то с трудом.

— Ее закопали живьем, и она умирала долго. Это хорошо.

Маркиз не видел в этом обстоятельстве ничего хорошего Он вообще едва не послал все в глотку Искусителя. То, что они делали, было неправильным по всем людским законам. А уж вид покойницы, которая перед смертью долго ворочалась в гробу, и вовсе наводил на неприятные мысли. Но отступать было поздно. Пришлось себя пересилить и вымолвить:

— Делай что требуется, и убираемся отсюда.

— Нет, талела, — Абоми с сожалением покачал головой, — я не могу. Это должны сделать вы.

— Что ты мелешь?!

— Зелье вернет лоа человека, которого вы убили. Вы, а не я. Сейчас я не могу вмешиваться. Спуститься в могилу должны вы. Но я буду рядом. Скажу как.

— И в чем же заключается моя задача? — не разжимая зубов, процедил Фернан.

— Нужна голова ведьмы.

— Всего-то? — ядовито осведомился маркиз.

— Да, — слуга иронии не понимал и протянул хозяину баргел, — голова. Просто отрубите ее, талела. Все остальное я сделаю сам.

«Василиск» вновь пересилил себя, взял в руки тяжеленный клинок, задержал дыхание и спрыгнул вниз, стараясь не наступать на останки. Запах был ужасен. На счастье капитана, покойница лежала на боку, к нему спиной и он не видел лица. Впрочем, ему хватило вида рук, которые, судя по всему, до последнего мгновения жизни женщины пытались расковырять ненавистные доски. Кости, обтянутые пепельной кожей, расползающийся от прикосновения саван, обломанные остатки ногтей…

Фернану потребовалось два удара. В первый раз он промазал — и клинок рассек лопатку и руку покойницы, войдя в тело со звуком, от которого мурашки пробежали по спине. Во второй раз Спаситель был к нему более благосклонен и широкая сабля без труда перерубила шейные позвонки.

Абоми помог ему выбраться, и только тогда маркиза замутило. Убивать живых людей — это одно, а вот отрубать мирно спящим в могилах мертвецам головы — это… почти безумие. Обед он сумел удержать, но вот от гадкого вкуса на языке избавиться было невозможно. Словно саван поцеловал. Стараясь не бежать — все страшное уже позади, — он взял из седельной сумки флягу с вином, прополоскал рот. Полегчало, но не сильно.

Между тем Абоми за волосы достал отрубленную голову. Кажется, Фернан ошибся, думая, что все страшное уже произошло. Он с каким-то отстраненным интересом наблюдал за тем, как слуга ловким ударом кривого клинка раскроил голову на две ровные половинки, а затем начал выковыривать черное, расползающееся под пальцами содержимое черепа и складывать его в небольшой, заранее припасенный кувшин с широким горлышком.

— Ваш бог неправильный, талела, — неожиданно прогудел великан. — Он осуждает тех, кто беспокоит мертвецов. Но это всего лишь оболочка, она такая же, как камень или палка. Она пуста. В ней нет лоа.

«Василиск» не счел нужным что-то отвечать. Наконец, спустя целую вечность, все было кончено. Абоми осторожно положил останки в гроб и без всяких указаний со стороны хозяина взялся за лопату. Фернан зашептал молитву, прося душу покойной простить их за сотворенное святотатство. Он не был уверен, что его услышат, но есть вещи, без которых не обойтись.

Теперь оставалось сделать самую малость — отнести украденные лопаты обратно в сторожку. Смотритель кладбища рано или поздно хватится пропажи, и если пойдет ее искать, то может набрести на могилу еретички. «Василиск» не сомневался, что рано или поздно это все равно произойдет, но чем дольше приход чужаков на погост будет оставаться в тайне, тем лучше. Ведь об осквернении могил обязательно доложат отцам-дознавателям, а чем больше пройдет времени, тем сложнее святым отцам будет докопаться до истины.

Оставив Абоми сторожить лошадей, Фернан подхватил позаимствованные у сторожа инструменты и направился к выходу. Он шел вдоль невысокой кладбищенской стены, сложенной из грубого камня, и старался не думать о том, что случилось. Не получалось. До сих пор перед глазами стояла картина вскрытого гроба.

Тропинка петляла между могил, то удаляясь, то вновь прижимаясь к стене. На одном из камней, греясь под лучами ласкового вечернего солнца, дремала зеленоватая ящерка. Заслышав шаги, она приподняла голову и юркнула в высокую серебристую траву, от греха подальше. Маркиз все шел и шел и уже начал опасаться, что пропустил поворот, когда впереди показалась дорога. Тут же находилась и сторожка, старенький, накренившийся набок домик с некрашеными стенами.

«Василиск» оставил лопаты у маленького сарайчика и только сейчас заметил, что на дороге появились всадники. Двое. Рясы серого цвета. «Гарпии». Как видно, путь клириков лежал в монастырь, в подвалах которого было не счесть еретиков, и они выбрали кратчайшую дорогу.

Для святых отцов маркиз не представлял никакого интереса. Вряд ли они захотят вести с могильщиками светские беседы. Поэтому сеньор де Суоза без суеты вошел в кладбищенские ворота и только тут со всей поспешностью отпрянул в сторону и прижался к теплым камням стены. Отсюда он мог наблюдать за частью дороги, но сам благодаря выступу ворот оставался невидим для проезжающих.

«Серые», как и предполагал Фернан, не обратили никакого внимания на человека в одежде простолюдина. Ни один из всадников даже не повернул головы в сторону ворот и ограды, где прятался незнакомец. Зато капитан контрразведки с интересом проводил взглядом «братьев» Жозе Наярры. Одного из «гарпий» он видел впервые, зато второй оказался не кем иным, как сутулым горожанином, что убил Вето на улице Святого Шеро. Всадники скрылись за поворотом, и только после этого маркиз осмелился выбраться из укрытия. Он не стал преследовать святых отцов. Это было глупо и опасно.

В голове царило полное смятение. Если это был не глупый маскарад, то слуга Искусителя, которого искали люди де Лерро, оказался «гарпией»! Клириком!

— Что, побери меня тьма, тут происходит? — озадаченно произнес Фернан и, не задерживаясь, поспешил к лошадям.

Его Высокопреосвященство сказал, что «гарпии» убили Сутулого. Но еретик жив! Буквально пять минут назад капитан своими глазами видел, как тот проехал мимо него. Стоп! Но кто сказал, что он еретик? Кто?! Клирики! А между тем «гарпия» всего лишь воспользовался Даром Спасителя. Им можно убивать ничуть не хуже, чем Даром Искусителя. Выходит, что святые отцы покрывают своего? Вполне вероятно. А все случившееся было задумано и спланировано заранее. На кого подумает контрразведка, если человек в гражданской одежде вдруг использует Дар? Ну конечно же на сторонников Искусителя! Как глупо! Никто не подумал, что святые отцы тоже могут переодеться. Почему нет? Это же… так просто. А он поверил!

Церковь уничтожала всех, кто был хоть каким-то образом причастен к расследованию смерти де Туриссано? Они считали, что кто-то мог узнать о записках Святого Агусто? Да, капитан тогда практически ничего не знал, но это не причина, чтобы оставлять его живым. Лучшего способа для убийства, чем магия, к тому же прикрытая легендой о еретике, они найти не догадались?

И вновь стоп! Да. Эта версия имеет право на существование. Но слишком сложно. И слишком… просто. Вполне возможно, что здесь что-то другое. Но что? Если пофантазировать, то можно многое предположить и настроить таких версий, что волосы встанут дыбом даже у умников графа де Брагаре. И все же… Неужели «гарпии» осмелились провести свою, только им понятную игру? В обход Ордена крови Бриана? В обход де Стануззи и Церкви? Ведь их в последнее время давят, мешают подняться, развернуться в полную силу. Сила «серых» означает передел влияния орденов. И кто-то очень больно упадет с высоты. На кону грандиозной игры кардинальский посох, а это слишком лакомый кусок. Для всех орденов. Глупая версия? Уж точно не глупее других.

Кардинал сказал, что Сутулого убили «серые», когда тот попытался оказать магическое сопротивление. А Его Высокопреосвященству сообщил о смерти «еретика» Жозе Наярра. Ну убили и убили. Кто будет проверять? Кто не поверит? Услышав новость, Фернан тут же забыл о «еретике», у него и других линий в расследовании хватало, и что толку было хвататься за оборванную нить. Но и кардинал в свою очередь тоже мог поверить аббату монастыря Благочестия и…

Слишком много «и»! Они будут висеть тяжким грузом до тех пор, пока не появится ответ на очень сложный вопрос: кто кому врал? Кардинал Фернану или Жозе Наярра Старому Грифу?

ГЛАВА 8.

Si secreta aperis, idem fit tibi, quod viro pugnandi peritissimo arma apud armarium contemplanti: aliud miratur, alio irascitur, gaudet rarissime, frustrates est saepissime.[122]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

Де Армунг сидел на лестнице, прижавшись спиной к деревянным перилам. В руках он бережно баюкал бутылку вина. Фернан ничуть не удивился. За прошедшее время он привык к подобной картине. Шут хлестал вино как воду, но пьянел крайне редко.

— Бледноват ты что-то, дружок, — поприветствовал хозяина дома де Армунг.

— Много думал, — сухо бросил капитан. Королевский дурак хмыкнул и ничего не сказал.

— Все тихо?

— Относительно.

— То есть?

— Ну-у-у… — Языку Сезара все-таки немного заплетался. — Я сегодня так расстроился, что перебрал с вином. Ладно! Ладно! Не смотри на меня так! Никто, кроме сеньоры Рийны, в обеденную залу не заходил.

— Она дома?!

— Наверху. Прости. Я не пытался ее удержать. А как ваша поездка? Ну… разорение могил, плевок в лицо Церкви и прочее?

— Абоми, помоги сеньору де Кошта добраться до постели, — холодно приказал Фернан.

— Ну уж нет! — воспротивился шут. — Я не для того здесь четыре часа торчал! Если уж влез в твои дела по уши, так хотя бы получу удовольствие от тех глупостей, что ты собираешься натворить. Зачем тебе понадобились покойники?

— Спроси его. — Маркиз угрюмо кивнул в сторону слуги. — Абоми, когда все будет готово?

— На изготовление зелья нужно… — чернокожий воин задумался, он еще плохо разбирался в таком понятии, как время, — два часа.

«Василиск» кивнул и поднялся на второй этаж. У него как раз хватит времени, чтобы поговорить с женой и съездить к профессору Гартэ. Рийну Фернан нашел в кабинете. Ламия не удосужилась зажечь свечи. Она сидела в кресле в своей излюбленной позе — подобрав ноги. И молчала. Отблеск света из коридора упал ей на глаза, и они на мгновение сверкнули изумрудным огнем.

— Я никогда его не любила, — наконец вздохнула жена. — Было в нем что-то плохое.

— В нас всех «плохого» хоть отбавляй.

— Пусть так… Ты навлек на себя массу неприятностей…

— Знаю.

— И прошло уже много времени, а ты, вместо того чтобы выкручиваться, неизвестно куда уехал. Что происходит?

Маркиз рассказал жене все без утайки с того самого момента, как задал виконту роковой вопрос.

— Я не уверена, что твоя затея пройдет гладко, — произнесла Рийна, когда Фернан закончил рассказ. — Клирики будут в ярости. И это еще мягко сказано. Проводить подобные ритуалы, да еще в собственном доме. Ты уверен, что это нужно?

— Да.

Ламия на мгновение прикрыла глаза. Вздохнула:

— Хорошо. Давайте сделаем это, сеньор. И пусть отцы-дознаватели горят синим пламенем!

Он ничего не сказал ей в ответ. Просто обнял.

Весь путь до дома старого профессора пришлось проделать в одиночестве. Рийну Фернан брать не хотел, шут был все еще нездоров, к тому же пьян, а Абоми занялся поиском нужных ингредиентов и изготовлением зелья.

Городской магистрат позаботился о том, чтобы центральные улицы города оказались ярко освещенными, а стража не сидела в караулках. Бравые служаки бродили с арбалетами и алебардами, смотрели грозно, но толку-то? Все, что должно произойти, — произойдет. Даже славные горожане Эскарины начали сбиваться в кучки и доставать с чердаков дедовское оружие. Город — стог сухого сена. И факел уже брошен. Теперь все зависит от того, сколь меток был бросок и захочет ли Церковь поймать пламя. Сейчас только власть клириков способна остановить кровопролитие, но святые отцы что-то не торопятся…

Скрытая под плащом кираса уверенности в безопасности ночной прогулки не придавала. Но все опасения маркиза оказались напрасны, до площади Трех торговых улиц он добрался без приключений. Во дворе дома Гартэ было темно, но в одном из окон горел свет. Фернан подвел Снежную к воротам.

— Доброй ночи, сеньор. Мы не ожидали вас так скоро.

— Я нетерпелив, Алмано. Все в порядке? — Он постарался, чтобы в голосе не слышалось напряжения — вполне понятная реакция на человека, вдруг появившегося из темноты.

Командир гвардейцев молодец. Расставил своих ребят по двору и факелы запретил зажигать.

— Да. Старикан никуда не выходил, все время сидел в доме. Тихий. Два часа назад я его проверил. Роется в книгах.

— Отлично, смотрите в оба, я скоро приду.

Фернан отдал поводья Снежной вынырнувшему из темноты гвардейцу, прошел к дому, толкнул незапертую дверь.

— Мастер Гартэ!

Тишина.

— Вечно он увлекается… от книг не оттащишь, — пробормотал Фернан. — Гартэ! Это я! Вы здесь?

Нет ответа.

Он прошел через первую, полутемную комнату. Здесь в прошлый раз его принимал профессор. Свет лился из-за полуоткрытой двери. Там находился рабочий кабинет старика.

— Глухой пень, — с досадой произнес «василиск» и вошел в помещение.

Чтобы оценить ситуацию, ему потребовалась ровно секунда.

— Проклятье! Алмано! Алмано!

Он подлетел к висящему в петле старику, обхватил его за ноги и приподнял. На улице послышался топот, и в дом с оружием наперевес влетели встревоженные гвардейцы.

— Не стойте! Помогите его снять! Бумаги! Бумаги сапогами не затопчите!

Алмано, как самый расторопный, схватил стопку листов, его товарищ подвинул стол, вскочил на него и перерезал веревку. Кто-то из гвардейцев подхватил Гартэ под мышки и не дал тому упасть.

— Опускаем! Осторожно!

— Поздно что-то делать, сеньор. Он давно уже мертв.

Это действительно было так. Огромный кровоподтек от врезавшейся в шею веревки, вытаращенные глаза, синюшное лицо и вывалившийся язык. Нечего и думать, чтобы вернуть профессора к жизни. Они опоздали как минимум на час.

Сеньор де Суоза вновь выругался.

— Подождите во дворе.

Гвардейцы вышли, но их командир виновато топтался у порога.

— Сеньор… Сеньор, я не знаю, как это могло случиться! Никто не проходил мимо нас. Это точно. Ни один убийца не может двигаться столь незаметно.

— Не волнуйся. Твои ребята ни в чем не виноваты. Здесь не было никаких убийц. Старик покончил с собой.

— Валаи! Но почему?!

— Он всегда был сумасшедшим, — соврал маркиз. — Не наша вина, что именно сегодня Гартэ решил отправиться в мир иной. Оставь бумаги и можешь идти. Как только я разберусь с делами, мы вернемся домой.

Фернан еще раз осмотрел тело. Безнадежно.

Не возникало никаких сомнений, что профессор распрощался с жизнью из-за содержимого проклятых листов. Чего так испугался Гартэ, раз решил, что единственный выход из создавшейся ситуации — смерть?

«…Я стоял прямо под окном и все прекрасно слышал. Они искали бумаги. А один, тот, который с таким мерзким хриплым голосом… он сказал, что устои Церкви зависят от того, найдут они эти бумаги или нет. А еще этот де Лерро обвинил другого, что это из-за его некомп… некомпи… тентности. Вот так прямо и сказал…».

Слова Вето пришлись очень кстати. О чем более полутора тысяч лет написал в своих дневниках Великомученик Себастьян, если даже спустя столько времени эти знания могли привести к разрушению всех церковных догматов?

Старый профессор всегда был очень религиозен, и, скорее всего, содержимое записок слишком потрясло его… Фернан поймал себя на мысли, что уже не уверен, хочет ли узнать мрачные секреты клириков. Он и раньше подозревал: клирики все сделают, чтобы сохранить тайну, но только сейчас, увидев, как не самый глупый человек сводит счеты с жизнью, понял, что дело куда серьезнее. А раз так, де Лерро не остановится. Рано или поздно епископ поймет, что Леонора ничего не знал о бумагах, и продолжит поиск. К тому времени документы надо уничтожить, но перед этим их следует прочесть. Хотя бы для того, чтобы понять всю подоплеку случившегося.

Фернан убрал оригиналы записок Святого Агусто в поясную сумку и взялся за кипу листков, на которых Гартэ писал перевод. Слава всем святым, перед смертью профессор не додумался уничтожить бумаги!

Маркиз, не обращая внимания на лежащего мертвеца, поднял с пола перевернутый стул, подвинул свечу и принялся за чтение.

Безумно жарко, и нечем дышать. Казалось, что вокруг шеи затянули удавку. Пальцы едва ощутимо дрожали и не могли справиться с верхней пуговицей камзола, поэтому Фернан попросту разорвал ставший вдруг таким тесным воротник. Стало легче, но ненамного. Его мутило, голова кружилась, а из ног словно вынули кости. Он вытер выступивший на лбу пот, сделал над собой усилие, встал, подошел к распахнутому окну и полной грудью вдохнул горькую свежесть летней ночи. Она звенела музыкой цикад и истекала светом звезд. Маркиз видел сотни таких ночей, но в этой было нечто особенное. И он никак не мог понять, в чем тут дело.

«Василиск» присел на подоконник, сплюнул вязкую слюну и вгляделся в ровное пламя свечи, стоявшей на столе. Все было таким же, как и всегда, но в то же время… совершенно другим. Что-то неуловимо изменилось. В жизни. В мире. В нем самом.

Жара сменилась холодом. Духота — ознобом. Фернана била крупная дрожь, и попытки совладать с нею окончились победой только через несколько минут.

Легкое и быстрое, как удар сердца, движение. Кошка Гартэ запрыгнула на подоконник, распушила хвост и, мурлыча, подлезла под руку маркиза. Тот ничего не имел против зверька и погладил его по спинке. Кошка благодарно зажмурилась и по-хозяйски забралась ему на колени. Она была старой и очень худой. Сеньор де Суоза чувствовал, как из-под короткой шерстки выпирают ребра. Профессор не очень-то заботился о своей питомице.

Фернан не знал, сколько времени они вместе просидели у распахнутого окна. Кошка тихо урчала и, казалось, забрала в себя весь страх и сомнения, что поселились в душе «василиска». Быть может, недаром некоторые говорят, что эти животные обладают своим, ни на что не похожим даром исцелять души и вносить в них спокойствие и уверенность? Капитан осторожно ссадил задремавшего зверька с колен, встал и забрал со стола оставшиеся там бумаги. Прикасаться к ним было мерзко, но капитан пересилил себя и убрал копии в сумку. Он не знал, что следует делать дальше. Первое желание после прочтения — сжечь проклятые документы и забыть о том, что он узнал. Но, хорошенько подумав, Фернан решил, что это не выход. Слишком просто. Нельзя избавляться от козырей подобным образом.

Подумать только! Все идеалы и догматы, о которых было написано в Святой книге и которые так рьяно защищает Святая матерь Церковь, сгорели в огне правды. Теперь он понимал Гартэ. Некоторые не могут пережить истину. От нее слишком больно и страшно. Все, чему ты привык так долго и безоговорочно верить, вдруг рухнуло, словно карточный домик.

Фернану было легче, чем профессору. Он давно разочаровался в Церкви и не был столь религиозен, как многие его соотечественники, но даже для него правда стала шоком. А еще смертельным приговором.

То, о чем он узнал, не грязное белье Папы, не слух о продажности Церковного совета. Это… главный камень в фундаменте собора религии. Основа. И если ее убрать, рухнет все то, о чем говорила Церковь последние полторы тысячи лет. Не зря ведь по приказу одного из Пап были уничтожены все оригиналы дневников, хранившиеся в закрытой библиотеке Святого города.

Интересно, скольким клирикам известна страшная тайна? Скорее всего, немногим, иначе рано или поздно это знание стало бы достоянием многих, а это смерти подобно.

Нескольким кардиналам и самым влиятельным епископам?

Сейчас Фернан уже успокоился. Страх пропал. Находясь у окна, «василиск» поклялся самому себе, ибо больше клясться ему было некому, что никто и никогда не узнает о содержимом бумаг. Даже Рийна.

Он вышел из дома, но, не дойдя до лошади, вернулся назад. За кошкой.

Свечи были толстыми и невысокими. Они стояли на полу, который так и не удосужились вымыть от засохшей крови Мигеля. Две находились возле ног, две рядом с руками и еще одна у изголовья мертвеца. Абоми намазал свое лицо белой краской, и это придавало ему еще более устрашающий, чем обычно, вид. Рийна поймала себя на неприятной мысли, что сейчас, в неровном свете, голова слуги напоминала гротескный человеческий череп и одновременно… морду павиана-демона Ратаннбуты.

Веселая стая мурашек пробежала вдоль позвоночника ламии, и она набросила на плечи тяжелый халат мужа. Но тепла не прибавилось, и мурашки никуда не исчезли. Рийна чувствовала, как от всего происходящего в комнате веет самой настоящей жутью. Темнота в обеденной зале, пять огоньков свечей, чем-то напоминающих звезды во мраке ночи, мертвец, которого Фернан так долго считал своим лучшим другом, и четверо живых, решивших заглянуть за дозволенную грань. В мир смерти. Страшная сказка из далекого детства обернулась в одежды настоящего и стала реальностью. До сих пор Рийна не была уверена в том, что муж поступает правильно. У нее на данный счет было совсем иное мнение, но за годы, проведенные вместе, она привыкла доверять своему г'ьето тего. Ламия не удержалась и сжала руку мужа. Ей было страшно, но уйти оказалось выше ее сил. Врожденное любопытство и упрямство, присущее ее народу, приковало к месту.

— Ты уверена, что тебе это нужно? — Фернан словно почувствовал ее состояние.

— Не думаю, что это будет серьезнее абордажа пешханской посудины.

— Это хуже абордажа.

Кажется, ей не удалось его убедить. Голубые глаза смотрели пронзительно и испытующе.

— Со мной все будет в порядке. Честно. — В голосе Рийны проскользнули просящие нотки.

И она тут же почувствовала злость на себя. Только не сейчас! Не время быть маленькой девочкой! Не сейчас!

Маркиз сдался, задумчиво кивнул, приобнял ее за талию и больше не пытался выпроводить. Она благодарно прижалась к нему. Фернану поддержка нужна куда больше, чем ей.

Увидев мужа, после того как тот вернулся от профессора Гартэ, Рийна перепугалась до смерти. Очень редко ей приходилось видеть Фернана в подобном состоянии. Сторонний наблюдатель не заметил бы в поведении и внешнем виде сеньора де Суоза ничего странного, но она-то его знала не первый год! Ламия поняла, что случилось нечто страшное, по глазам. Там, в бездонном омуте цвета ясного зимнего неба, плескался целый ураган чувств. Ярость, разочарование, боль и… что-то еще. Она попыталась узнать, что произошло, хотела услышать хотя бы намек на тайну, содержащуюся в церковных бумагах, но он ничего не сказал. Лишь посмотрел, и все. И Рийна больше не решилась задавать вопросы. Понимала — все ее попытки разобьются о молчание и острые грани льда в голубых глазах.

— Я уже начинаю засыпать.

Де Армунг, свесив ноги, сидел на столе. Он отставил опустевшую бутылку вина в сторону, и его немного качало, а серые глаза в свете свечей маслянисто поблескивали. За сегодняшний день эта бутылка была уже шестой по счету.

Ламия почувствовала волну растущего раздражения. Шут не нашел ничего лучшего, как напиться именно сегодня!

— Не волнуйтесь, сеньора. Я вполне трезв и прекрасно соображаю. — Язык у Сезара заплетался.

— Еще раз назовете меня «сеньора», сеньор, и я забуду о нашей дружбе, — холодно бросила она.

— Простите! — Он отвесил поклон и едва не рухнул со стола, лишь в последний момент каким-то чудом сохранив равновесие. — Я не хотел вас обидеть, Рийна. Просто немного нервничаю перед представлением. Мне еще не доводилось присутствовать на оживлении покойников. Надеюсь, это… будет познавательно.

— Лучше надейся на то, что отцы-дознаватели ничего не узнают, Сезар, — подал голос ранее молчавший Фернан.

— Не узнают. — Де Армунг глупо хихикнул. — Церковь любит пугать, но она не всесильна. Если честно, я не думаю, что у твоего парня получится подобная вещь. С каких это пор обычные люди стали сильнее Спасителя и Искусителя?

Щека сеньора де Суоза неожиданно дернулась, но голос остался ровным:

— Я уверен, все получится. Абоми?

— Я готов, талела. — Слуга встал с колен и взял в руку кувшин с зельем.

Какие компоненты, кроме останков покойницы, он использовал, Рийна даже не хотела знать, особенно если вспомнить тот факт, что буквально час назад Лючита жаловалась на пропажу курицы.

Слуга достал нечто вроде кисточки и, потрясая ею над телом Мигеля, затянул длинную и тягучую то ли песню, то ли молитву. Проходили минуты, тональность постепенно менялась, и ламии стало казаться, что за непонятными и загадочными словами чужого народа скрывается медленное биение человеческого сердца. Абоми дважды обошел вокруг мертвеца, запел громко и грозно, закрутился вокруг своей оси и неожиданно рухнул на колени.

Пламя свечей взметнулось к потолку, на миг осветив каждый закоулок обеденной залы и бледные лица людей. Закрутилось спиралью и, словно водопад, рухнуло вниз, приняв свой первоначальный размер. Но не цвет. Теперь огонь был ярко-синим, но свет, исходящий от него, оставался таким же, как и прежде.

Песня смолкла. Абоми взял нож, нанес на каждую из ранок сеньора де Турсеко маленькие, едва видимые глазу царапины. Осторожно подвинул кувшинчик, в котором находилось зелье, зачерпнул порошка и высыпал по щепотке на каждое из запястий. Рийна увидела, что порошок темно-коричневого цвета.

Вновь песня. Но уже другая. То и дело в голосе слуги проскальзывали повелительные нотки. Невесть откуда взявшийся ветерок ласково прошелся по волосам и щекам ламии. Она, ничего не понимая, покосилась на синее пламя свечей, но то даже не дрогнуло. И снова ветер. Всего лишь одно мгновение он дул ей в лицо, но и этого было достаточно, чтобы она скривилась от омерзения. Запах открытой могилы.

Еще немного порошка — теперь уже на пол. Слуга разровнял его ладонью и пальцем стал рисовать непонятные знаки.

Едва заметное движение под столом. Или показалось? Нет… ничего. Просто из-за вдруг заплясавшего пламени свечей задрожали тени. Краем глаза она заметила, что справа, за спиной Абоми, что-то дернулось. Резко повернула голову. Ничего. Или… Они шевелились! Вот одна тень внезапно стала расти, заползла на стену и слилась с тенью от шкафа. Больше всего это походило на дряблое шевеление щупальцев выброшенного на берег спрута. Тени казались живыми! Мрак, сгустившийся в углу залы и под столом, был… единственное слово, которое приходило Рийне на ум, — неправильным.

Она почувствовала, как волосы на голове встают дыбом. Если бы она была кошкой, то прижала бы уши и… зашипела. Испуганно. Ибо два пятна тьмы, находящихся в комнате, обрели плотность. Ламия тихо ахнула и, забыв обо всем на свете, словно сопливая девчонка, вцепилась в руку мужа. Тот тоже увидел это, и дага, угрожающе шелестя, покинула ножны.

— Уберите, талела! — не отрываясь от рисования, неожиданно резко бросил Абоми. — Они не причинят вреда!

Фернан послушался. Сейчас он полностью доверял слуге.

— Кто эти существа? — Голос Рийны дрожал.

— Геде. Духи кладбища. Псы Хозяина Перекрестка. Они пропустят лоа мертвого в наш мир, а затем заберут его обратно. Геде видят только лоа. Живые люди им неинтересны.

Рийна попыталась разглядеть ту тварь, что устроилась в углу, у шкафа, но даже ее ночное зрение не смогло разогнать мрак магии. Никаких мелких деталей, лишь сидящий на корточках силуэт. Длинные руки, массивная, приземистая фигура и тяжелая, вытянутая голова. Нечто среднее между обезьяной и крокодилом? Нет, у крокодила морда гораздо длиннее. Геде едва заметно шевельнулся, и она смогла разглядеть, что на носу у него имеется рог. Тварь, сидящую под столом, разглядеть не представлялось никакой возможности — слишком темно. Но если предположить, что она ничем не отличается от своего товарища, то оставалось лишь догадываться, как такая туша умудрилась влезть под стол.

— Почему вы говорите «они»? — не выдержал де Армунг. От увиденного он мгновенно протрезвел. — Я вижу только одного демона.

— Второй сидит прямо под вами, сеньор, — ровным голосом ответила Рийна.

— О, — глубокомысленно произнес Сезар Сильва и, немного подумав, забрался на стол с ногами.

Ламия находила подобную предосторожность вполне разумной. Опасная близость. Твари ей очень не нравились. Но тем не менее первый, особенно сильный страх прошел. Геде вели себя спокойно и не обращали на людей никакого внимания.

Абоми нанес последний штрих на сложный рисунок. Обмакнул палец в плошку с белой краской и провел им по вискам мертвеца. Затем вновь взялся за порошок и, тихо подвывая, начал втирать его в рану на груди Мигеля. Через минуту заткнул ее лоскутком какой-то дурно пахнущей тряпицы. Откуда слуга ее взял, Рийна не знала, а вот Фернан понял, что эта тряпка — не что иное, как кусок, оторванный от савана еретички.

Опять порошок. Слуга насыпал его Мигелю в рот, а оставшуюся на ладони порцию поднес к лицу мертвеца и резко дунул. Коричневое зелье легким облаком взвилось в воздух и спустя мгновение тонким слоем покрыло глаза, лоб и щеки покойного. Твари шевельнулись, и на их мордах загорелось несколько десятков огоньков синего цвета.

«Глаза?.. Словно пауки…» — промелькнуло в голове у Рийны.

Маленькие глазки, в которых не было никакого намека на зрачки, неотрывно следили за распростертым на полу телом. Рийне вновь стало жутко. Она сомкнула веки, досчитала до двадцати, собралась с силами и продолжила наблюдать за ритуалом.

Абоми нараспев произнес несколько слов, и дальняя стена залы в буквальном смысле растаяла в воздухе, а вместо нее появилось радужное сияние.[123] У Рийны уже не было сил удивляться, и она с каким-то отстраненным интересом наблюдала за тем, как слуга положил раскрытую пятерню на лицо мертвеца, призывая своих богов. Раздалось мерзкое шипение, из-под пальцев Абоми пошел пар, словно его ладонь была из раскаленного металла. Покойник неожиданно выгнулся дугой, и де Армунг едва не рухнул со стола. Мигель, словно он и не умирал, махал руками, бил ногами, пытался вырваться, но Абоми держал крепко. Он, выкрикивая слова, всей своей массой навалился на мертвеца. Придавил к полу и не убирал от лица трупа руку, из-под которой вырывался пар. Шипело так, что насмерть перепуганная Рийна подумала о том, что лицо виконта уже должно было обуглиться до костей.

Все кончилось так же внезапно, как и началось. Исчезли конвульсии де Турсеко, исчез пар из-под руки слуги, геде растаяли в тенях, погасла радуга, и на ее месте вновь оказалась обычная стена. Абоми с видимым облегчением отошел от виконта.

— Очень сильный лоа! — Страшная маска на лице чернокожего улыбнулась. — Но я справился.

— «Справился»?! Да я чуть в штаны не наложил! — не выдержал шут. — Простите, Рийна, но подобного представления мне еще не приходилось видеть! Проклятье! Ну почему вино имело глупость закончиться тогда, когда оно больше всего нужно?!

Сезар Сильва, сейчас совершенно трезвый, с сожалением посмотрел на пустую бутылку, затем спрыгнул на пол и заглянул под стол, явно ожидая увидеть там притаившегося Искусителя.

— Не бойтесь оскорбить мой слух, маркиз. Я и сама не ожидала такого. Это все, Абоми?

Рийна почувствовала разочарование. Она перепугалась до дрожи в коленях, а что в итоге? Глупые фокусы дикарей окончились полной неудачей.

— Не совсем, талели. — Слуга вновь улыбнулся и щелкнул пальцами.

Мертвец неожиданно резко сел. Шут, который в этот момент склонился над виконтом, с воплем отшатнулся и, не удержавшись на ногах, шлепнулся на задницу. Тут же вскочил и в два прыжка оказался на безопасном расстоянии от трупа. Быть может, при других обстоятельствах это могло показаться смешным, но не сейчас. Рийна, так и не отпустив руки мужа, тихо охнула и уставилась на ожившего покойника.

— …Мать, чтоб меня демоны… если эта… не воскресла! — В голосе де Армунга проскользнули истерические нотки. — Какого… он! Зачем так пугать?! Я мог сдохнуть от разрыва сердца прямо на этом полу!

— Спокойно, дружище. — Фернан с трудом сохранял бесстрастное лицо. — Думаю, нам опасаться нечего.

— Нечего?! — Шут выдал издевательский смешок. — Если де Лерро узнает, он нас за… подвесит! А потом скормит… «гарпиям»!

— Я предлагал тебе уйти к себе. — Фернан смотрел только на Мигеля.

— Знаю. И ругаю себя за собственное упрямство. Проклятье!.. Следует себя держать в руках, да? Ну велика важность. Оживили труп… — Королевский дурак заткнулся и угрюмо уставился на сидящего в окружении свечей сеньора де Турсеко.

Вопреки ожиданиям Рийны, лицо виконта не было обожжено магией и рукой Абоми. Никаких следов. Но это уже был не тот человек, которого они знали при жизни. Его лицо неприятно изменилось. Слишком много острых углов, выступающие скулы, провалившийся нос… а уж слой зелья на коже и вовсе придавал мертвому сходство с каменной маской. Открытые, глубоко запавшие глаза больше всего походили на тусклые стекляшки. Ламия сомневалась, что сеньор де Турсеко хоть кого-то видит.

— Его лоа вернулся. — Абоми с большим опозданием сообщил этот всем уже известный факт.

— Он жив?

— Нет. Тело мертво. Лоа пришел по моему приказу. Он не в силах был сопротивляться. Он раб. И будет подчиняться, пока не выйдет срок.

— То есть…

— Он не будет мстить, хвататься за оружие, просить, требовать или угрожать. Лоа только подчиняется. У вас не так много времени, талела. Скоро геде вернутся и заберут его в свой мир. Если хотите что-то спросить, спрашивайте. Я не боккор и не смогу удерживать его вечно.

— Как я узнаю, что он говорит правду? — Фернан облизал разом пересохшие губы.

— Раб не смеет лгать, — неожиданно жестко произнес чернокожий.

Маркиз рассеянно кивнул, немного подумал и задал первый вопрос:

— Мигель, ты слышишь меня?

— Да.

Этот голос был не похож на прежний голос виконта. Нечто чужое. Низкое и грубое.

— Зачем ты отправился в Тулину?

— Мне приказали.

— Кто?

— Командиры.

— Назови имена! — Кажется, Фернан начинал понимать, как следует общаться с вызванным духом.

— Командующий полком Мигель де Туриссано и мой непосредственный командир — Луис Магильяэш де Фонсека.

Это было новостью! Очень неожиданной и очень неприятной. Де Туриссано всегда поддерживали короля, а тут выходило, что граф переметнулся на сторону соперника Его Величества.

— Маршал кавалерии тоже знал о том, что вы уничтожаете деревни?

— Да.

— И именно поэтому его убили?

— У меня нет ответа.

— Ты знаешь, кто его убил?

— Нет.

— Догадываешься?

— Нет. Это было неожиданно. Никто не знал. Никто не понял, почему это случилось.

Вот и первое разочарование.

— Какой приказ отдали тебе командиры?

— Мне и моему отряду следовало пробраться в Тулину. Там встретиться с командующим северным гарнизоном. Он должен был снабдить нас экипировкой…

— Формой андрадской кавалерии?

— Да.

— Продолжай.

— В ночное время переодеться во вражескую форму. Уничтожить несколько приграничных деревень так, чтобы это было принято за рейды змееедов. Жителей уничтожать безжалостно, но нескольких следовало отпустить.

— Конечно, им нужны были живые, — процедил Фернан. — Все должны были думать, что это андрадцы. Говори дальше!

— В течение месяца мы выполняли приказ, а затем вернулись в расположение полка.

— И никто не задавал вопросов?

— Это был приказ маршала. У нас в полку не привыкли обсуждать его распоряжения.

Фернан тихонько выругался. Проклятые ветераны начисто лишены любопытства и верны командиру до мозга костей! Странно другое — ни один из людей Мигеля не счел нужным проболтаться о том, где он находился целый месяц. Или это дисциплина, или верность, или контрразведка зря ест свой хлеб!

— И какова награда, сеньор? — ядовито осведомился Сезар.

— На троне должен сидеть истинный король. Род узурпатора никогда не имел прав на престол.

— Хм… Я не о том. Что ты и твои люди получили за это маленькое представление?

— Я — чин капитана. Они — деньги. Герцог Лосский щедр. Он истинный король.

— Как низко ты пал, — прошептала Рийна, презрительно скривив губы.

Ради звания и денег предать собственную страну и короля. Впрочем, де Турсеко всегда поддерживали Лосских. А последние стремились вернуть утраченный трон.

— Ты знаешь об Ордене Мантикоры? Рисунок на стене маршала? Это ваш символ?

— Да.

— Как неосмотрительно оставлять подобные художества! Мятежники и заговорщики, на мой взгляд, должны быть осторожнее! — фыркнула ламия.

— Все допускают ошибки, — хмыкнул шут.

— Все? Эти люди ни разу не ошиблись! О них не знал никто! Никто, сеньор! А я думаю, что заговор планировался очень давно. Хоть что-то… хоть какой-то слух должен был дойти до ушей контрразведки, не говоря уже о всезнайках из Церкви!

— Не дошел. Кто рисовал мантикору в кабинете графа, Мигель?

— Не знаю. Мы так и не смогли найти этого человека. — Голос мертвого оставался бесстрастен.

— Если так, то я бы предположил, что художествами занимался либо посторонний, либо глупец, — думая вслух, произнес Фернан.

— Я бы сказала, молодой глупец, — в тон мужу произнесла Рийна. — М-м-м… — Она на мгновение нахмурилась, формулируя свою мысль. — Предположим, что кто-то из молодых и горячих принимает участие в заговоре. Но, естественно, говорить о готовящемся перевороте запрещено. А ему очень хочется. Ты должен понимать, что могло произойти дальше, если этот человек оказался очень нетерпелив. Не выдержал, решил хоть так рассказать всем. Мол, скоро будет вам от нас! Глупец и юный щенок вполне способен на такое сумасбродство. Предположу, что сеньора де Туриссано прирезали свои же собратья по заговору.

— Чего гадать? Что ты знаешь об Ордене?

И мертвец стал рассказывать. Он говорил долго. Очень долго. Его голос, сухой и бесстрастный, гремел в ушах ламии ужасающей пыткой. А то, что она узнала за следующие полчаса, заставило ее покрыться мелкими мурашками и в гневе сжать кулаки.

Орден Мантикоры, Орден Возмездия, созданный больше пяти лет назад герцогом Лосским, должен был ни много ни мало вернуть его семье отобранный де Фонзека трон. Когда Мигель стал называть имена тех, кто входил в число заговорщиков, шут принялся высокохудожественно ругаться сквозь зубы. Были названы влиятельные роды, поддерживающие Лосских все эти годы. И… больше. Виконт рассказал о тех, на кого ламия никогда бы не подумала.

Множество сторонников короля нежданно-негаданно изменили своему господину. Оставалось лишь догадываться, что послужило причиной предательства — деньги, власть, титулы или же банальные угрозы. А уж после того, как де Турсеко назвал имена двадцати с лишним влиятельных офицеров, один из которых был маршалом, а все остальные как минимум командующие полками, маркиза, в который раз за ночь, тихо охнула. Половина армии вот так, в одно мгновение, оказалась на стороне мятежников. А это уже было очень серьезно. В руках у заговорщиков столько реальной силы, что при таком военном потенциале можно, не раздумывая, приступать к самым решительным действиям.

— Посол был прав. Следовало обратить внимание на военных, а не на еретиков. — Маркиз с раздражением провел пальцем по шраму.

— Армия нашей страны всегда была сильна. — Шут скривился. — А король очень часто пренебрегал теми, кто ею командует. За последний год расплодилось слишком много недовольных офицеров. Ошибки Его Величества могут стоить ему трона…

— Зачем вы убили посла Андрады?

Ответ на этот раз пришлось ждать непривычно долго. Голос мертвеца скрежетал:

— Я об этом ничего не знаю.

— Талела! Время уходит! Лоа покидает оболочку! — Абоми прервал рассуждения де Армунга. — Еще один вопрос! Минута…

Фернан не ожидал подобного поворота событий. Он уже свыкся с тем, что мертвого можно вот так запросто вернуть к жизни, и то, что слуга оказался не всесилен, а действие заклятия имеет свои границы, оказалось для него неприятным сюрпризом. Маркиз знал, какой вопрос следует задать, но…

— Абоми, он нас видит?

— Да, талела. Но не глазами.

Иногда веление сердца сильнее долга. Он спросил то, что было важным в первую очередь для него.

— Смотри! — приказал «василиск» и, вытянув руку, поднес висящий на цепочке медальон к лицу Мигеля. — Расскажи мне о нем.

— Я не знаю, что это такое.

Сказать, что сеньор де Суоза был ошеломлен, значит ничего не сказать.

— Де Доресы входят в число заговорщиков?

Томительная пауза.

— Нет.

Воистину для маркиза это откровение оказалось сильным ударом! Медальон с изображением мантикоры оказался фикцией! Нелепым совпадением! Двое мальчишек нацепили на шеи обычные побрякушки, совершенно не связанные с заговором и той мантикорой, что взял герцог в качестве глупого и ненужного герба для шайки влиятельных бунтовщиков. Фернан опять в который раз пошел не той, а ложной тропинкой, и можно было считать огромной удачей, что Мигель вспылил и во всем признался. Везение, и ничего больше, ведь медальоны не являлись доказательствами. Конечно же! Каким слепцом он был! Заговорщики должны оказаться полными глупцами, чтобы носить при себе подобные компрометирующие украшения. А судя по четко проработанному плану и людям, входящим в Орден Мантикоры, глупцами они не были. К тому же никогда и ни при каких обстоятельствах столь влиятельная и тайная организация не возьмет в свои ряды вспыльчивых, глупых щенков, в любой момент готовых взорваться от собственной гордости, упрямства и нетерпения.

— Талела, вам лучше отойти! — резко бросил Абоми.

Фернан не стал задавать вопросов и поступил так, как ему советовал слуга. Вовремя. Очень вовремя.

Мигель неожиданно громко кашлянул, и из его рта вырвалось облачко коричневой пыли. Глаза закатились, и по телу мертвеца прошли сильные судороги. Он захрипел, откинулся назад, вновь громко закашлял, и Рийна, наконец не выдержав, закрыла глаза и уткнулась в плечо мужа. Смотреть на это было выше ее сил.

Стена полыхнула радугой, замерцала многоцветьем быстро сменявшегося калейдоскопа. Геде появились столь же неожиданно, как и исчезли. Одна из тварей выпрыгнула из-под стола, вторая из темного угла. Два черных, нелепых, несуразных и размытых силуэта из чужого и непонятного людям мира. Двигались геде с проворством мангуста и грацией леопарда. Глаза маркиза так и не успели рассмотреть детали.

Создания одновременно врезались в исходящее конвульсиями тело де Турсеко, прошли сквозь него, ударились в радужную стену и исчезли. Теперь уже навсегда. Стена погасла, покойник рухнул на пол и затих. Из его рта струился едва видимый дымок. Огонь свечей вновь стал обычного цвета.

— Все закончилось? — пискнула прижавшаяся к мужу Рийна.

— Да, талели. — Абоми зажигал свечи в канделябрах. — Геде забрали лоа и ушли. Бояться больше нечего.

— Я ничего не боюсь! — гневно зарычала ламия, поспешно отодвинувшись от Фернана. — Я боевой офицер, и никакой покойник меня не напугает!

— Конечно, талели, — примирительно сказал слуга. — Простите меня.

— А вот я испугался! — пробурчал шут. — И не только фокусов этого парня, дружок. Кажется, со дня на день может случиться то, чего Его Величество не ожидает.

— Мы не знаем точных сроков, — вздохнул «василиск». — Когда заговорщики приступят к осуществлению своего плана? Да и плана-то мы толком не знаем!

— Он уже осуществляется! — Сезар шел вдоль стола в поисках вина, впрочем стараясь не подходить к телу Мигеля слишком близко. — Готов заложить уцелевший глаз, если все, что творится в городе, не их рук дело.

— Короля в Эскарине не наблюдается.

— Зато наблюдается вполне наблюдаемый Львиный трон и не менее наблюдаемые королевские регалии. Захвати сторонники Лосского символы королевской власти — и они еще на шаг приблизятся к победе. К тому же наследник и королева в Летнем дворце. Отличные заложники, не находишь?

— Заложники? — Рийна была задумчива. — Будь я на месте Лосского, то не допустила бы ошибки де Фонзека и сразу перебила бы соперников. Так проще.

— Вы читаете мои мысли, Рийна. — Шут наконец добрался до вина и радостно осклабился. — Весь вопрос, когда все должно произойти. Мы не задали нашему мертвому дружочку самого важного вопроса.

— Мы не задали ему множество вопросов. Думаю, все случится на днях, Сезар. Эскарина вот-вот готова взорваться. Под шумок…

— Следует предупредить королеву.

— Нет. Следует предупредить капитана Гроссберга. Королевские гвардейцы с охраной Ее Величества и наследника справятся куда лучше, чем сама Ее Величество. Я немедленно напишу письмо, а кто-нибудь из гвардейцев де Вольга отвезет его льедцу. У нас есть время, чтобы подготовиться. Думаю, пара дней. Проклятье! Нам надо еще столько узнать! Абоми! Ты сможешь оживить его еще раз?!

— Нет, хозяин. Я не унган, чтобы оживлять мертвых несколько раз. Моих сил на это не хватит.

— И все же… Может, попытаешься?

— Как скажете, но геде на этот раз будут очень злы. Они могут разорвать нас и утащить наши лоа в болото вечности.

— Хватит на сегодня глупостей! — непреклонно возразила Рийна. — Довольствуйся малым, Фер. И будем молиться, чтобы «бордовые» ни о чем не догадались! У меня голова идет кругом от всего, что я услышала. Подумать только! Под нелепым рисунком мантикоры скрывался целый заговор!

— И прошу заметить, он вполне способен состояться, — философски заметил де Армунг. — Искуситель будет попросту счастлив. Спустя какое-то время он начнет купаться в душах изменников, предателей и заговорщиков!

— Если только мы не отправимся к нему раньше! — фыркнула Рийна. — Забери меня демоны! Зачем де Фонсека понадобилось столько сложностей?! Сколько ненужных хитростей! Почему, раз уж так не терпится, не выстрелить королю в лоб и не занять трон?!

— Потому что подобный подход многие, особенно дворяне старой закалки, не одобрят. Банальное грубое убийство — это такой же плевок на их честь, как и несоблюдение долга крови. От Лосского отвернутся даже те, кто сейчас готов за него душу отдать. Чего уж говорить о людях, которых он пока только пытается переманить на свою сторону. Никто не хочет проливать кровь за узурпаторов.

— Чем удар в спину хуже подлого заговора? — недовольно пробурчала ламия. Порой она не понимала этого глупейшего неписаного этикета мести таргерского дворянства. — И кстати! Как уничтожение деревень может помочь герцогу отобрать трон у соперника?!

— Легко, Рийна. Очень легко. — Шут перестал коситься на мертвеца и, наполнив вином бокал, протянул его ламии. — Хотите, я пофантазирую? Немного. С учетом происходящего на границе и того, что я только что узнал, все стало так… понятно и просто. Фернан, позволишь?

— Угу. — «Василиск» тоже успел сделать выводы и теперь думал над тем, как доложить о них полковнику де Брагаре.

— Вопрос Тулины волнует Таргеру и Андраду уже не первый год. А после того как обнаружили изумруды… Мне ли вам рассказывать, какая буря забушевала? Приграничные стычки, «случайные» выстрелы и прочее, прочее, прочее стало происходить довольно регулярно. Скажи, хоть кто-нибудь из верхушки нашего славного военного командования, включая и твое ведомство, удивился, что кто-то из андрадских головорезов, с негласного разрешения своих командиров, стал проявлять излишнюю… э-э-э… активность? Мы всегда думаем о соседях плохо. Никто не удивился случившемуся, никто не стал копать глубоко. Зачем? Вот оно! Все на ладони! Нам подкинули достаточно «неопровержимые доказательства».

— Мы все равно провели свое расследование, — сделал попытку защитить «василисков» Фернан.

— Но ничего найти не смогли, ведь так? Несмотря на то что перерыли все, что можно было перерыть, и предположение, что это делают свои… Храни меня Спаситель! Даже самый изощренный ум и самый подозрительный человек не сможет додуматься до подобного!

— Они рисковали, — задумчиво произнесла Рийна. — Определенно рисковали, Сезар. Если учесть ту тайну, что окружает заговорщиков, глупо так подставляться. Отряд Мигеля десять раз могли заметить.

— И что?! — Шут фыркнул и неприязненно покосился на мертвеца. — Уверен, бумажек с подписями влиятельных шишек у него было хоть отбавляй. Тулина — это горы и леса. При возникновении опасности скрыться очень просто. К тому же Мигель не дурак, нападал только ночью и вдали от расположения наших гарнизонов. Пока поднималась тревога, наши «андрадцы» уже были далеко. И в форме «Ураганных голов». В чью больную башку придет искать врагов среди своих кирасир? Граница в тех местах что решето. Множество горных троп, за всеми не уследишь. Ну-ка скажи, дорогой дружок, что подумали умники де Брагаре о спектакле, устроенном с одобрения нашего любимого сеньора де Фонсека?

— То, что и хотел Лосский, — отряд кровожадных андрадцев пересек границу, вырезал деревню, а потом отступил на свою территорию. Все попытки их поймать не увенчались успехом.

— Правильно! И что случилось потом?

— Вначале ничего. Но подобное стало происходить регулярно, и, как андрадцы ни доказывали свою непричастность к кровавым бойням, им никто не поверил.

— И? — подначил Фернана де Армунг.

— И? Войска стали стягивать к границе. А центральная часть страны…

— …осталась в распоряжении людей, находящихся в подчинении Лосского. И в столице этих крокодилов, кстати, тоже хоть отбавляй. Но я не о том. Его Светлость получил в подарок Тулину. Чтобы присматривать за ней. Ха-ха! Уж он-то присмотрел! Все набеги разом закончились, а сколько зеленых камешков осело в его сокровищнице, я даже боюсь предположить!

— Деньги? — Рийна подняла бровь. — Де Фонсека никогда не нуждались в средствах.

— О да! — Шут невесело хохотнул. — Но этудо всегда не хватает, особенно если собираешься устроить войну. А лишние деньжата появились так вовремя. Что бы вы сделали с ними, а?

— Я? — Фернану даже не надо было думать над вопросом королевского дурака. — Я бы подкупил всех, кого можно, оснастил верные полки хорошим оружием, выплатил солдатам большое жалованье и, по возможности, увеличил бы свою армию еще на несколько тысяч. Например, пригласил бы льедских или иренийских наемников.

— Не думаю, что льедцы согласятся на подобную авантюру, — поморщился Сезар Сильва. — Они умны и осторожны. А вот иренийцы — это реально. Что до других твоих предположений, смею заявить, что если твое ведомство вдруг решит проверить войска, находящиеся в подчинении Его Светлости, то, скорее всего, обнаружит, что он выплатил солдатам лишние монеты и заказал у оружейников гору железа. Про подкуп вежливо умолчу. Ты сам слышал те имена, что недавно произносил Мигель. Продажных тварей у нас даже больше, чем заговорщиков!

— И все равно, это могло не сработать, — упрямо заявила Рийна.

— О да. Пока армии, словно два пыхтящих быка, топтались друг против друга, все еще не решаясь приступить к активным действиям, пришел парень с иголкой и ткнул ею в зад одного из зверей. Смерть посла послужила последней каплей. Так что герцог, или кто там у них все планирует, правильно рассчитал, когда подослал к де Альтеньи убийцу.

Сеньор де Суоза никак не прореагировал на это предположение де Армунга. Да, вероятность, что андрадца прикончили из-за того, чтобы осуществился хитроумный замысел заговорщиков, вполне велика, но не стоит сбрасывать со счетов тот факт, что посол мог быть и не безвинной жертвой. После разговора с человеком, передавшим Шейру бумаги, барон знал о существовании Ордена Мантикоры. Его могли убить и по этой причине. А также мсье Жерар от информатора ламии краем уха что-то услышал о записках Святого Агусто.

— Надо предупредить де Брагаре. Это самое разумное из всего, что сейчас необходимо сделать.

— Следует поставить на уши всех верных людей, Фернан! — отрезал де Армунг.

— Ты этим займешься с утра, — вмешалась Рийна. — А пока у нас есть пара часов для сна. Перед боем надо выспаться, знаешь эту поговорку льедских наемников?

— Некогда мне спать! Мы утратим внезапность. И кстати, Сезар, а чем займешься ты? — подозрительно сощурился «василиск».

— Я?! О! У меня задача будет куда проще, чем у тебя. Я немедленно отправляюсь в Тулину и обо всем доложу королю. И клянусь кровью Спасителя, он меня выслушает.

— Самостоятельно вы не преодолеете такое расстояние, сеньор. — Рийна отбросила челку.

— Я прекрасно себя чувствую, капитан. Но если ваш муж одолжит мне парочку лихих ребят де Вольга, моя благодарность не будет знать границ в пределах разумного.

— Они не мои подчиненные. Я не могу им приказывать.

— Еще лучше! — хихикнул Сезар Сильва. — Значит, я попросту их обману. Надеюсь, Его Светлость простит мне подобное самоуправство.

— К чему такая спешка? Вы можете подождать до утра, маркиз, — вклинилась в разговор Рийна.

— С учетом того, что Лосский несколько дней назад отправился со своей армией в Тулину, я склонен предполагать самое худшее. Его Величество может оказаться между молотом и наковальней. Андрадцы вполне споются с де Фонсека. Один получит трон, другие Тулину, и все останутся довольны друг другом.

— Отдаст Тулину? Вот так просто?

— М-м-м… в важных вопросах Его Светлость никогда не был жадным. Трон для него важнее изумрудов.

— Ты так уверен, что герцог осмелится рискнуть?

— Я знаю, что он с радостью ударит в спину. Это вполне в его духе. Эффективная победа с минимумом риска и затрат. А поэтому не следует мешкать. Его Величество проспал трон, и его верным вассалам пора брать игру в свои руки.

Фернан кивнул и только сейчас почувствовал, как он устал. Опустошен и морально и физически. Голова сеньора безжалостно трещала и вот-вот грозила лопнуть. Прошедшие сутки были щедры на события и впечатления. Тело требовало немедленного отдыха. Собрав все силы, сеньор де Суоза написал письма командиру Королевской гвардии и полковнику де Брагаре, отдал приказ Абоми привести тело Мигеля в порядок, переговорил с Рийной, гвардейцами де Вольга и, отложив все остальные дела до рассвета, не раздеваясь, рухнул в кровать.

ГЛАВА 9.

Si vis pacem, para bellum. Fas est mimico mon, antequam tuorum multi sangumem effundant Age subito, sis calhdus, sis crudelis, sis mahgnus, sis par fulgun, uno ictu victoria capiatur.[124]. Ioannus Tecius. Artifex ferro pugnandi

— Фер!

Маркиз заворочался, забормотал во сне и… не смог проснуться.

— Фер! — На этот раз голос прозвучал гораздо настойчивее. — Просыпайся!

Он с трудом поднял неожиданно тяжелые веки и несколько секунд не шевелился, стараясь прийти в себя и понять, где находится и кто его будит. Сон не принес никакого облегчения. Фернан чувствовал себя разбитым и глубоко несчастным.

— Сколько я спал? — Он покосился на окно. Рассвет только приближался, звезды едва успели померкнуть.

— Чуть больше часа. Ты проснулся?

— О да! — простонал сеньор де Суоза. Он пересилил себя, встал с кровати оправил изрядно помятую одежду. — Ты так и не легла?

— Не успела, — Рийна протянула мужу полотенце, и тот благодарно кивнул. — Де Армунг уехал, как только ты уснул.

— И почему я не удивлен? — пробормотал «василиск». Умывание холодной водой сбросило цепкую хватку сна. — Он хоть в седле держался.

— Еще как! Но я не за этим тебя разбудила. Готов выслушать новости?

— Вполне. — Он подхватил пояс, на котором висели шпага и дага. — Итак? Что стряслось?

— Опр-р-ределенно много чего. Я даже не знаю, как подступиться…

— Де Брагаре?

— Уже был. Он решил тебя не будить…

— Ого! Удивляюсь его тактичности!

— Я ввела сеньора в курс дела. Не могу сказать, что он был рад сложившимся обстоятельствам. Сразу умчался волновать море.

— Старик это умеет. Думаю, семьи, поддерживающие короля, его выслушают.

— Он забрал тело Мигеля и оставил тебе шестерых для охраны.

— «Василиски»?

— Да. Из «Серебряных клыков[125]».

— Отлично. Двоих возьми себе. И не возражай. Я настаиваю.

— Хорошо, — она пожала плечами, — но мне вполне хватает моряков. Кстати вот. — Ламия протянула мужу бумагу. — Граф посчитал, что это тебе поможет.

Фернан развернул документ. Хмыкнул. Варгас Фердинанд де Сантуш граф де Брагаре выдал своему подчиненному «право на ошибку». Этим патентом он полностью развязывал «василиску» руки. Во благо королевства, короля и Веры. Печати Его Величества, кардинала и начальника контрразведки прилагались. К тому же временно маркиза де Нарриа повысили до полковника.

— Также в твое распоряжение выделили некоторое количество средств. Можешь пользоваться по своему усмотрению.

— Сеньор очень щедр.

— Есть еще новости. Неприятные. Так что не удивляйся, почему граф выдал тебе эту бумагу…

— Не томи.

Она вздохнула и выпалила:

— С границы… Армия Лосского увеличилась на шесть тысяч. Иренийские наемники. Как и предполагал шут. Его Величество очень близок к окружению. Де Фонсека прислал в город гонцов. Объявил себя королем. Призвал верных людей к восстанию против рода узурпатора и всех тех, кто его поддерживает. Пока все еще сохраняют спокойствие, но это вопрос часа. Да и новость свежая, так что многие еще ничего не знают.

Де Армунг мог никуда и не ехать. Он безнадежно опоздал. Все, что должно случиться, случилось.

— Что Церковь?

— Молчит. Боюсь, клирики в эту междоусобицу ввязываться не будут и если все пойдет плохо, коронуют Лосского.

Да, если кардиналу взбредет в голову, он может так поступить. Как говорят, «пути молитв клириков неисповедимы».

— Зови своих ребят.

Фернан сел за стол и написал три коротких письма. В кабинет ввалились моряки с «Лунного крокодила». Маркиз де Нарриа с интересом изучил двенадцать бандитских рож и невольно улыбнулся.

— Господа, я был бы очень благодарен, если вы согласитесь оказать мне услугу.

— Конечно, сеньор, — с достоинством кивнул один из корсаров.

— Здесь три письма. Разделитесь на тройки и доставьте их адресатам. Вот это следует передать лично в руки графу де Амоку или же его гостям — сеньору де Нуньо или сеньору де Каэро. Господин Алмано, он уже ждет вас у лошадей, покажет, где находится загородное поместье сеньора де Амока. Кто поедет?

Вперед вышла первая тройка.

— Если начнутся неприятности, постарайтесь уничтожить письмо. И вот еще что… Передайте на словах сеньору де Нуньо. Если он все еще хочет стать маршалом кавалерии, то не стоит мешкать. Вы запомнили?

— Да, сеньор.

— Это письмо следует передать полковнику де Тарди. Его полк сейчас под Дужей. Если поторопитесь, к полудню будете у него. А если он будет быстр, то к вечеру окажется в Эскарине. И последнее письмо — для полковника де Гедо. Господа, я на вас рассчитываю. Не буду врать, то, что вы собираетесь сделать, — рискованно. За дорогами могут наблюдать враги короля. Старайтесь не ввязываться в неприятности. Не жалейте лошадей. Спешите! Денег тоже не жалейте. Сеньора де Суоза выдаст вам средства. Удачи!

— А что делать нам? — поинтересовалась оставшаяся тройка моряков.

— Вы, господа, останетесь со мной и, если ситуация изменится, отправитесь на фрегат с информацией для вашего капитана. А пока можете быть свободны.

Моряки вышли.

— Вот и закрутилось, — усмехнулась Рийна.

— Уже давно закрутилось. Отправляйся на «Крокодил». Ты мне нужна там.

— Я знаю, что делать. Мои канониры будут наготове.

Он ничего ей не сказал. Лишь посмотрел в глаза.

— Удачи, Фер, — тихо произнесла ламия и, резко развернувшись, покинула кабинет.

— Абоми. Пригласи Джузеппе и его спутника. — Фернан постарался забыть о жене и о том, что его голос звучит не так ровно, как бы он хотел.

— Всего лишь? — криво усмехнулся господин Сельто, выслушав просьбу маркиза.

— Для вас это так сложно? — Фернан едва шевельнулся.

— М-м-м… Я бы сказал, что это смертельно рискованно.

— Джузеппе мне рекомендовал вас как лучшего.

Мастер Сельто — невысокий пухлый человечек с добродушным лицом и веселыми голубыми глазами — недовольно нахмурился и задумчиво прикусил нижнюю губу. Сеньор де Суоза перевел взгляд на Джузеппе. Племянник донны Розалинды был, как всегда, свеж, улыбчив и весел. В самые кратчайшие сроки он выполнил распоряжение «василиска» и привел нужного человека.

— Джузеппе слишком высокого мнения о моих скромных возможностях, — вздохнул Сельто. — К тому же даже лучшие из лучших не всесильны. И совершить такое без подготовки, прямо сейчас… А уж о проклятиях клириков ходят легенды.

— Это ваше последнее слово? — сухо поинтересовался контрразведчик. У него больше не было времени торговаться.

— Если… заметьте, я говорю «если»… я соглашусь сунуть голову в петлю, то это будет стоить очень дорого.

— Назовите вашу цену.

Лучший вор Эскарины подумал и выдал сумму, вполне здраво предполагая, что ни один безумец на такие условия не согласится. Фернан Сельто разочаровал:

— Хорошо.

— Половину вперед, — стараясь скрыть удивление, поспешно произнес вор.

— Конечно. — «Василиск» не счел нужным беречь деньги, выделенные ему ведомством контрразведки. Сейчас не то время, чтобы экономить.

— Проникнуть в монастырь Благочестия не так уж и сложно. Двери его часовни всегда открыты для прихожан, и службы для желающих проходят ежедневно. Куда сложнее попасть на территорию, закрытую для простого люда. — Приняв задание, господин Сельто тут же начал размышлять. — Я могу рискнуть, но не обещаю. Попасть в личный кабинет Паука, да еще при дневном свете, будет не так уж и легко.

— Вы уж постарайтесь. Думаю, особой охраны там не будет.

— Что я должен оставить?

— Так оставить, чтобы при тщательном обыске это без труда нашли, но случайно в руки оно ни в коем случае не попалось, — напомнил Фернан и, все еще сомневаясь в правильности своего решения, положил на стол оригиналы записок Святого Агусто.

Вор, не прикасаясь к бумагам, внимательно их изучил и только потом убрал под куртку.

— Вы не спросите, что в них? — «Василиск» удивленно поднял брови.

— Я нелюбопытен, сеньор. И мне не хотелось бы ввязываться в дела «гарпий» больше, чем этого требует ваш заказ.

— Приступайте, мастер. Вот деньги. — Тяжелый кошель перешел из рук в руки. — Когда дело будет сделано, сразу же сообщите мне.

— Вот уж не думал, что на закате карьеры меня будут просить не украсть, а отдать, — кисло усмехнулся Сельто и, поклонившись, вышел.

— Ты уверен в этом человеке, Джузеппе? — Отдав бумаги, маркиз почувствовал тревогу.

— Не беспокойтесь, сеньор, — молодой ирениец встал, — Сельто прирожденный вор. К тому же у него репутация… И это вызов его профессионализму. И он не любит «гарпий».

— Ступай. Не забудь прислать мне весточку.

А вот теперь обратного пути не было. Фернан пошел на поводу у своих предположений и догадок, рискнул, поставив на кон все что у него было. И теперь время покажет, не ошибся ли он.

— Талела, идемте со мной.

— Что случилось?

Фернан как раз успел облачиться в черный мундир «василисков», и теперь пришел черед кирасы.

— Гу вернулась.

— Гу? Какая ещ… — начал было маркиз и тут же осекся, вспомнив, что означает это слово. — Веди!

Уже рассвело, и обнаруженную слугой незнакомку было прекрасно видно. Она лежала в саду среди белых лилий. Вначале он подумал, что женщина мертва, но, присмотревшись, увидел, что она едва заметно дышит.

— Как она сюда попала?

— Пришла на зов печати Ратаннбуты, талела. Она на грани мира мертвых, но не уйдет, пока над ней тяготеет проклятье. Отпустить ее?

— Не раньше чем я задам несколько вопросов, — жестко бросил маркиз. — Переверни!

Он не предполагал, что слова Абоми окажутся правдой и раненая убийца приползет обратно, чтобы облегчить боль проклятия.

Слуга склонился над женщиной и перевернул ее лицом вверх. Фернан сморщился от резкого запаха гноя и немытого тела и закрыл нос перчаткой. Зрелище, представшее перед его глазами, было ужасающим. Никто не смог бы опознать в этом куске гниющей плоти красавицу Милену. Черные волосы стали седыми и мертвыми, словно туман или паутина. Некогда зеленые глаза — блеклыми и тусклыми. Она смотрела на склонившихся над ней людей и не видела их. Ее взгляд блуждал где-то далеко. Высохшая кожа обтягивала кости и вот-вот грозила лопнуть на скулах. На синих губах пузырилась кровавая пена. От одежды осталось то, что даже нельзя было назвать лохмотьями. Левая рука сломана и, кажется, начала неправильно срастаться. На боку — ужасающая рваная рана с засохшими струпьями и сочащимся из-под них гноем. Дыхание у полукровки было тяжелым и сиплым.

— Ты можешь привести ее в чувство? — спросил Фернан.

— Да. Но тогда она точно не выживет.

— Мне все равно. Позаботься лишь о том, чтобы она могла говорить.

Абоми склонился над Миленой и, положив руку на ее лоб, прошептал несколько слов. Полукровка тихо вскрикнула и зашлась в мучительном кашле, разбрызгивая хлопья кровавой пены. Казалось, она пытается выплюнуть свои легкие. Наконец кашель стих, глаза преступницы прояснились, и она увидела Фернана и Абоми. Полукровка испуганно дернулась, попыталась отползти и тут же тихо застонала от боли, пронзившей ее тело.

— Я вижу, что ты меня узнала. — К этой женщине «василиск» не испытывал никакого сочувствия. — Ответишь на мои вопросы, и боль пройдет. Будешь отпираться… и я приведу зверя, что коснулся тебя.

Страх, забурливший в ее глазах, на какое-то время смог победить даже боль. Она облизала искусанные губы и прикрыла веки, показывая, что понимает.

— Хорошо. Назови имя заказчика.

— Не… знаю… — Свистящий шепот. — Он… действовал… через… посредника… Сеньор… де… Рьезо.

Это имя маркиз слышал впервые.

— Что ты о нем знаешь?

Полукровка посмотрела на сеньора де Суоза с мольбой, но тот предпочел не замечать ее взгляда.

— Ничего…

— Лжет, — произнес Абоми.

Милена вскрикнула и затрепетала от боли. Вновь начался ужасающий кашель. Кровавые брызги окропили лепестки белых лилий.

— Тебе невыгодно врать, — сказал Фернан, когда очередной приступ затих и убийца засипела, пытаясь вдохнуть в гниющие легкие хоть небольшую порцию воздуха. — Скажи все что знаешь — и придет покой. Обещаю.

— Ничего… не… знаю… Умберто… сказал… за… ним… проследить… Я… сделала… Но… это… была… не… его… берлога… — Кашель. — Дом… богатый…

— Назови адрес.

Полукровка сказала, и «василиск» удовлетворенно кивнул. Он знал, чей это дом.

— Опиши этого де Рьезо.

Ей понадобилось больше пяти минут, чтобы произнести несколько фраз. И вновь Фернан кивнул. Это могло быть совпадением, а могло и не быть. Описанный человек очень сильно походил на сеньора Никто.

— Ты оказала услугу мне, я окажу тебе. Абоми, помоги ей уйти и догоняй меня. Нам следует нанести давно откладываемый визит.

Сказав это, сеньор де Суоза развернулся и, не глядя на умирающую, пошел в дом.

В холле первого этажа были люди. Двое из пяти оставшихся гвардейцев де Вольга, четверо «василисков» в черных мундирах, трое корсаров Рийны и маэстро Пито. Фернан с досадой подумал, что за всеми свалившимися на него делами он опять забыл про урок фехтования.

— Господа, — обратился маркиз к гвардейцам, — в саду лежит тело. Будьте добры, присмотрите за тем, чтобы слуги от него избавились, и сразу же возвращайтесь назад. Надеюсь, вы не против очередной увеселительной прогулки?

Бравые рубаки, никогда не гнушавшиеся хорошей драки, вина и женщин, весело хохотнули и отправились выполнять распоряжение.

— Господа, рад видеть вас в своем доме… — Настала очередь поприветствовать сотрудников контрразведки. Те ответили дружным поклоном. — Полковник де Брагаре ввел вас в курс дел?

— Да, сеньор, — сказал высокий бородач, вооруженный тяжелой шпагой. — Мы поступили в ваше распоряжение и готовы оказывать вам всяческую поддержку. Двое моих друзей отправились вместе с сеньорой капитаном.

— Благодарю вас, сеньоры. Ваша помощь может оказаться бесценной.

«Василиски» вновь с достоинством поклонились, и Фернан не преминул воздать де Брагаре хвалу за то, что тот догадался прислать ему «Серебряных клыков».

— Господа, советую вам отправиться на мою конюшню и выбрать себе лошадей. — Теперь следовало разобраться с моряками. Раз уж они будут рядом с ним, то придется о них заботиться. — Через десять минут мы выезжаем.

— Да, сеньор.

— Маэстро Пито, в последнее время мне только и остается, что приносить вам свои извинения. Нам вновь придется отложить урок.

— Ничего страшного, сеньор. — Старый ирениец вежливо поклонился, стараясь скрыть свое разочарование. — В свете развивающихся событий я вполне понимаю вашу занятость.

— Но я хотел бы компенсировать ваши неудобства и сдержать свое слово.

— Я… не понимаю.

— Помните, я обещал, что помогу вам узнать имя маэстро, что учил человека, который умудрился оставить мне это? — Фернан провел по бледному шраму на щеке. — Если вам это еще интересно, я с радостью вас познакомлю. Или хотя бы попытаюсь это сделать.

— О да! — Глаза маэстро сверкнули. — Вы меня очень обяжете, если организуете эту… встречу.

— Тогда вам придется совершить небольшую прогулку с моими людьми.

— Почту за честь, — ухмыльнулся в усы учитель фехтования.

В городе чувствовалось гнетущее напряжение. Оно в любую минуту было готово лопнуть кровавым безумием побоища. Улицы пустынны. Те, кто решился в этот день покинуть свои дома, носили оружие. Патрули стражи, армейских полков, жандармерии, а то и вовсе непонятных людей без формы и знаков отличия едва сдерживались, чтобы не вцепиться друг другу в глотку. На отряд Фернана недовольно косились все. Впрочем, тут не было ничего удивительного, сеньор де Суоза путешествовал с весьма странными и непохожими друг на друга людьми. На первый взгляд было очень тяжело определить, какую политическую коалицию поддерживает эта разношерстная компания. Четверо «василисков», двое гвардейцев в цветах герцога де Вольга, трое угрюмых детин явно пиратской наружности, огромный чернокожий гигант с отметинами на лице, старый ирениец и маленький блондин в мундире капитана контрразведки. Какие тут мысли в голову полезут? Правильно. Самые что ни на есть противоречивые.

Фернан не забывал посматривать по сторонам, но большую часть пути думал о том, удалось ли Сельто выполнить сложное задание? Да, можно было рискнуть и провернуть авантюру, не имея никакой подстраховки, но не аукнется ли подобная самоуверенность впоследствии? Церковь не прощает обманов, а де Стануззи хоть и стар, но умен. Он может догадаться о том, что затеял Фернан.

Они подъехали к особняку герцога де Вольга, и маркиз в сопровождении Абоми подошел к двери. На этот раз открыли довольно быстро. Перед ними предстал Гастон, облаченный в ливрею цветов герцога. За спиной слуги замер десяток вооруженных гвардейцев, и «василиск» удовлетворенно хмыкнул. Сеньор де Вредо, несмотря на кажущуюся беззаботность, не забывает об осторожности.

— Сеньор де Суоза! — На этот раз Гастон был сама любезность и не стал загораживать проход. — Проходите, я немедленно доложу Его Светлости, что вы пришли.

Фернан с усмешкой подумал, что некоторым слугам зуботычины идут на пользу.

Паоло Жозе появился довольно быстро и даже смог удивить своим необычным видом. «Василиск» ожидал, что герцог будет в халате или в одном из своих богатых вычурных нарядов, благо было раннее утро, но герцог оказался облачен в костюм для верховой езды и… кирасу. На боку шпага, за поясом пистолет. В руках берет с пером.

— Тебе никто не говорил, что ходить в гости по утрам дурной тон? — невесело хмыкнул Его Светлость. — Слышал новости? В северной части Эскарины начались бои. Полк, поддерживающий Лосского, сцепился с частями жандармерии.

— Значит, началось. — Фернан недовольно поджал губы.

— Через час в эту возню вступят все, кому не лень. Сторонники де Фонсека уже сделали попытку проникнуть в Летний дворец. По счастью, у них ничего не вышло. Пока. Льедцы и рота мушкетеров стоят крепко.

Никто не сомневался, что попытки продолжатся. А верных королю полков в городе гораздо меньше вражеских. Оставалось держаться и ждать подкрепления. Если только оно придет.

— К тому же и на западных окраинах неспокойно. Две роты легкой кавалерии совсем недавно посекли сторонников короля, ворвались в город и теперь идут на соединение с полком кирасиров Лосского. Ему, кстати, удалось уйти от твоих коллег, и теперь он командует захватом города.

— Сведения точны?

— О да! По-твоему, я зря трачу свои сбережения?!

— А каковы твои планы?

— Хм… Я еще не решил. — Паоло Жозе состроил плаксивую физиономию. — Оставаться в горящем муравейнике нет никакого желания. Я в последние дни оч-чень полюбил провинцию. Там тихо и спокойно, знаешь ли. С другой стороны, если уеду, то пропущу все веселье.

— Как насчет послужить на благо своей страны и короля?

— Хм… К чему этот пафос, дорогой друг. Это будет интересно?

— И поучительно. Сколько у тебя людей?

— Восемьдесят пять гвардейцев. Могу поставить под мушкет еще два десятка слуг.

Маркиз удовлетворенно кивнул. Он рассчитывал на гораздо меньшее.

— Ну тогда, если у тебя есть желание, поднимай людей, и мы нанесем визит одному моему очень хорошему другу.

— Да?

— Угу. Правда, его нет дома, но я надеюсь, что все равно будет интересно.

— «Вперед! К оружию! На бой! И пусть тот проклят будет, кто первым крикнет „Стой!“» — процитировал де Вольга строчку из драмы одного известного поэта и надел берет.

Несмотря на то, что особняк охранялся, авантюра не заняла много времени. Фернан и раньше подозревал, что Его Светлость берет в гвардию ребят опытных, успевших понюхать пороха и помахать клинком, и то, как грамотно, по всем правилам военного искусства гвардейцы обложили берлогу врага, лишь подтвердило догадки «василиска». Его Светлость, как человек несомненно умный, под пули и арбалетные болты не лез, а оставался в компании сеньора де Суоза. Люди герцога, разбившись на три отряда, атаковали особняк, принадлежащий Луису Магильяэшу де Фонсека де Нийо виконту Лосскому. Главные ворота, калитка для слуг и южная стена были взяты мастерски. Спустя несколько минут звон клинков и одиночные выстрелы мушкетов раздавались уже в парке. Перевес был на стороне нападавших, слуги виконта и те сорок человек из его гвардии, что остались охранять особняк, не смогли противостоять восьми десяткам де Вольга.

К идее устроить разгром в жилище дальнего родственничка Его Светлость отнесся с нескрываемым восторгом. Он крайне не любил Лосских, а тут появилась такая прекрасная возможность, не боясь последствий, плюнуть в лицо де Фонсека и в грязных сапогах станцевать ральеду на красной мантии.[126] Официально род герцога и все те, кто поддержал заговор, были изменниками, и ни о каких расшаркиваниях с ними не могло быть и речи. В одночасье множество дворян и офицеров стали военными преступниками. Они подняли мятеж в армии, попытались захватить трон, а также убить наследника Его Величества. О таких мелочах, как нарушенная присяга, речь даже не шла.

Контрразведка могла арестовать любого. А одного из главных заговорщиков, устроившего заваруху в Эскарине, надо было наказать особо. Жаль, что пока виконт находится в недосягаемости, под защитой кирасир, но Фернан все равно решил нанести визит в дом этого человека. Он имел на это право. К тому же с бумагой, подписанной королем, можно было не бояться уж очень сильных последствий подобного решения.

Ну и своих причин у сеньора де Суоза тоже хватало. Полукровка следила за сеньором де Рьезо именно до дома виконта Лосского. Когда маркиз узнал адрес загадочного заказчика, многое из того, чего он раньше не понимал, стало на свои места. Был еще один повод нанести визит в этот дом. «Василиск» давно откладывал разговор с де Муора.

— Пора? — Фитиль пистолета Паоло Жозе тлел.

— Да. — Фернан взял пистолет с колесным замком, который на порядок превосходил стандартное оружие герцога, в левую руку и, обнажив шпагу, бросил:

— Вперед!

Маленький отряд направился к воротам, а пяток гвардейцев, вооруженных мушкетами, остались на улице прикрывать тыл. Сеньора де Суоза охраняли Абоми и двое «василисков». Еще двое держались рядом с герцогом. Бой в парке продолжался, но с каждой минутой сопротивление слабело. Возле входа в особняк десяток гвардейцев зорко следили за двумя дюжинами пленников. Фернан смерил их взглядом. Солдаты де Фонсека и пятеро из полка «Ураганных голов».

— Вы ответите за свою глупость, господа! — угрюмо сказал один из пленников.

«Василиск» узнал седого ветерана. Именно он выступал секундантом у де Муора во время поединка на палашах.

— Боюсь, вы не правы, — холодно обронил маркиз де Нарриа. — За глупость придется отвечать вам. Вы обвиняетесь в государственной измене и мятеже. А если учесть тот факт, что наша страна находится в состоянии войны с Андрадой… Законы военного времени никто не отменял, и мой долг проследить за тем, чтобы они были выполнены. Господа, — обратился Фернан к «василискам», — займитесь пленными. Не забудьте допросить. С теми, кто окажется лояльным, прошу обращаться вежливо. Всех остальных считайте изменниками и действуйте по закону.

— Слуги? — деловито спросил один из сотрудников контрразведки.

— То же самое. Тех, кто не оказывал сопротивления, можете отпустить. Остальные приравниваются к бунтовщикам.

В широком холле первого этажа лежали трупы. Крови тоже хватало. С защитниками не церемонились. Где-то наверху гремели одиночные выстрелы. Как видно, не все желали сдаться на милость победителя. И правильно. Милости не будет.

— Ваша Светлость! — К Паоло Жозе подбежал капитан гвардии. — Шестеро засели в Охотничьей зале. Огрызаются.

— Не мне вас учить, как выкуривать крыс, капитан. — Герцог пожал плечами. — В других частях дома чисто?

— Нет. Северное крыло мы проверить не успели. Отдать распоряжение?

— Не стоит. Займитесь крысами. С остальными мы справимся своими силами.

Гвардеец отдал салют и, перепрыгивая через ступеньки, отправился выполнять распоряжение.

Фернан примерно знал, где находятся гостевые комнаты. Как раз в северном крыле. Они шли по коридору, когда за их спинами раздался грохот. Кажется, капитан гвардии решил выкурить «крыс» самым примитивным способом. В «нору» кинули ручное ядро.

— Творческая личность! — одобрительно хохотнул герцог.

Широкие двустворчатые двери, как раз находящиеся на пути маленького отряда, внезапно распахнулись. Абоми довольно грубо схватил своего господина за шкирку и бросил к стене, закрыв собой. Один из гвардейцев выскочил вперед и прикрыл герцога.

Бах!

Мушкетный выстрел показался Фернану оглушительным. Пуля, предназначенная де Вольга, угодила в кирасу гвардейца, прикрывшего герцога. Расстояние было слишком маленьким, и броня не смогла обеспечить достойной защиты. Тяжелая пуля пробила кирасу и размозжила храбрецу ключицу.

Паоло Жозе хладнокровно переступил через спасшего его солдата, точным выстрелом из пистолета превратил лицо мушкетера в кровавую маску и лишь после этого заорал:

— Лекаря! Живо!

Мастер Максика склонился над раненым. Все остальные оказались заняты бойцами виконта, что выскочили из залы следом за мушкетером. Фернан, уже успевший избавиться от опеки слуги, выстрелил из пистолета, убив одного врага. Перехватил оружие за ствол и бросился в бой. От заполнившего коридор сизого порохового дыма жгло глаза, но сейчас было не до этих мелочей.

Абоми перерубил саблей ноги противнику и вступил в очередную схватку. На сеньора де Суоза выскочил крепыш, вооруженный рапирой, и маркизу пришлось провозиться с ним дольше обычного. Парень сражался отчаянно, но укол шпагой под мышку на веки вечные укротил его прыть. Врагов оттеснили в просторную залу, кажется, это была библиотека, и драться стало гораздо удобнее.

Маэстро Пито танцевал. Он без труда прикончил двоих. Паоло Жозе и его люди разобрались с пятеркой глупцов, посмевших бросить им вызов. Новый противник «василиска» оказался молодым человеком в богатой одежде. Шпагой он владел хорошо, но опыта в подобных боях ему явно не хватало. Так что Фернан без труда поймал момент, ударил круглым набалдашником рукоятки пистолета врага в висок и проломил кость. Человек как подкошенный упал ему под ноги.

Горячка скоротечного боя схлынула, и «василиск» огляделся. Библиотека имела достаточно плачевный вид. Мертвецы, кровь и перевернутая мебель.

— Ты был прав. — Паоло Жозе перезаряжал пистолет. — Я чуть было не пропустил настоящее веселье.

— Надо слушать своих друзей, — наставительно произнес де Нарриа, зубами разрывая бумажную верхушку «патрона» и высыпая уже отмеренную порцию пороха в ствол пистолета. Отбросил пустую бумажную оболочку в сторону, взял тяжелую пулю, задумчиво покрутил в пальцах. — То ли еще будет. Если все продолжится так же, как и началось, то к вечеру можешь ожидать настоящего праздника.

— Если нас поддержат полки тех, кто еще колеблется.

— Поддержат, — сказал Фернан, но особой уверенности он не испытывал.

Подкупить можно кого угодно. Да что там подкупить! Чужая душа — потемки. Больше всего маркиза волновало то, к какому решению придут де Нуньо, де Каэро и де Амок. У этой троицы почти девятьсот человек, а господа дворяне все еще не заявили о том, кого поддерживают. «Василиск» очень надеялся, что его письмо к этим сеньорам возымеет действие и они примут правильное решение.

— Ты его не знаешь? — Маркиз кивнул на убитого им врага.

Сеньор де Вредо задумчиво пошевелил тело молодого человека носком сапога.

— Один из моих дальних родственничков, несомненно. Уж очень лицо похоже на де Фонсека. Какой-нибудь троюродный племянничек.

— Ваша Светлость, тут клирик прятался. — Гвардейцы уже успели проверить смежную с библиотекой комнату. — Из «бордовых»…

— Клирик? — нахмурился герцог. — Что он здесь забыл? Ну-ка покажи нам этого святого отца.

— Ба! — радостно воскликнул Фернан, когда он узрел отца-дознавателя. — Какой маскарад, сеньор!

Сеньор де Рьезо, а это был именно он, в досаде скривил губы, но нашел в себе силы отвесить изысканный поклон.

— Но согласитесь, маркиз, он мог сработать.

— Мог! Но вам не повезло. Вы могли обмануть этих достойных людей, но не меня. Судьба распорядилась так, что мы с вами оказались знакомы. Я рад, что застал вас дома, иначе бы прогулка в это поместье была бы не столь приятна.

— Вы искали меня? — удивленно пробормотал де Рьезо — и тут же: — Как поживает ваша щека?

— Моя щека в порядке. А как ваша рана? Я смотрю, вы очень быстро оправились.

— Мне попался хороший лекарь. — Де Рьезо был предельно сдержан.

— Как вижу, у нас с вами был один и тот же «лекарь». — Фернан нехорошо усмехнулся.

Сеньор Никто дернул бровью, но благоразумно промолчал.

— Потрудитесь сбросить рясу и найти себе шпагу.

— А если я откажусь драться?

— Тогда вас проводят в парк. Там люди из моего ведомства объясняют бунтовщикам, как нехорошо те поступили, приняв участие в мятеже.

Де Рьезо понял. Он быстро скинул рясу. Под ней оказался скромный костюм небогатого дворянина. Обнажил висящий на поясе кинжал. Огляделся и поднял с пола одну из шпаг.

— Какие гарантии, что я уйду живым? — угрюмо спросил он.

— Никаких. Я могу пообещать вам только одно: вы умрете как дворянин, а не как собака.

— И на том спасибо. — Де Рьезо постарался казаться безразличным, но лицо его подвело. Правая щека дернулась. — Я готов, сеньор.

— Увы, на этот раз я не могу оказать вам честь. Позвольте представить маэстро Пито. Он жаждал встретиться с вами.

Учитель фехтования вышел вперед, поклонился и… Бой начался практически мгновенно, гвардейцы едва успели освободить для него место. Де Рьезо напал расчетливо, но встретил грамотную оборону и достаточно быстро сбавил темп, пытаясь победить не нахрапом, а хитростью. Это у него не получилось, и спустя минуту он отступил.

— Я так и знал, что вы знакомы с иренийской школой, сеньор, — произнес Пито. — Эта привычка атаковать после второй защиты поворотом запястья. А как работают ваши ноги! Кто был вашим учителем?

— Джованни Тече. Мастер фехтования из Генезы.

— А-а-а… Это тот, что написал «Трактат о фехтовании, правилах боя и мудрости клинка»?

— Совершенно верно.

— Он имел честь быть моим учеником. Но хватит разговоров. Приступим!

Вновь зазвенели клинки. Фернан не стал дожидаться исхода поединка. Следовало заняться делами. Он подал знак герцогу, и они прошли в ту часть особняка, где находились комнаты для гостей. Абоми шествовал впереди, заглядывая во все помещения на их пути — на тот случай, если там притаились враги. Слуга толкнул плечом очередную дверь, внезапно метнулся вперед — и из комнаты донеслись звуки борьбы. «Василиск», не мешкая, влетел следом за Абоми, но все уже было кончено. Эрландер Симоеш ду Эшпириту маркиз де Муора оказался обезоружен и теперь лежал на кровати, вытирая тыльной стороной руки разбитые губы. Костыль, на который опирался кровник, пытаясь защищаться от нежданных визитеров, валялся на полу. Фернан с толикой удовлетворения отметил, что после дуэли на палашах нога де Муора все еще не зажила.

— Доброго дня, сеньор, — самым вежливым тоном произнес маркиз де Нарриа. — Вижу, вы все еще не оправились от той досадной раны.

— Что здесь происходит, сеньор? — грубо бросил Эрландер Симоеш, приподнимаясь на локте. — Вы с ума сошли?! Кто позволил вам врываться в поместье де Фонсека и чинить здесь убийства и разбой?!

«Василиска» не обманул тон. За грубостью скрывался банальный страх. Без сомнения, де Муора слышал выстрелы и звон клинков и понимал, что чужаки не будут с ним церемониться.

— О! — издевательски произнес Фернан, — Простите мою грубость, маркиз. К сожалению, я не озаботился получить приглашение виконта, но, быть может, вот эта бумага устранит непонимание, возникшее между нами?

Он показал патент, выданный де Брагаре.

— Это нисколько не объясняет вашего наглого и беспричинного нападения! Вы не человек чести, раз пользуетесь этим документом в личных целях!

— О да! Что-что, а честь у меня отсутствует напрочь, — невесело хохотнул «василиск». — Ваша Светлость, мне крайне неловко просить вас, но не могли бы вы ненадолго оставить меня наедине с этим благородным сеньором?

Паоло Жозе безразлично пожал плечами. Дела контрразведки его не интересовали, точнее, он предпочитал о них не знать. Герцог и гвардейцы вышли из комнаты и плотно закрыли за собой дверь.

— Вынужден вас разочаровать, сеньор де Муора, — произнес Фернан, пройдясь по комнате и остановившись у окна. — Вы не такая уж и крупная фигура, чтобы ради вас я устраивал маленькую войну. Увы и ах, я здесь не по личным делам, а по долгу службы.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что вы обвиняетесь в том, что входите в состав некоего Ордена Мантикоры. Также вы обвиняетесь в государственной измене, в преступлении против короны, в содействии группе заговорщиков, которые пытаются посадить на трон самозванца, в участии в заговоре, в связях с разведкой Андрады, в попытке помешать работе контрразведки, в попытке убить сотрудника контрразведки, в соучастии в убийстве Шейра шан Гарьердес ун Таш'шда из клана Дочедез, в убийстве графа Мигеля де Туриссано графа Майдельского, наконец. Как видите, у меня достаточно причин, чтобы отправить вас на виселицу.[127] А вот этого я бы вам делать не советовал!

Последнюю фразу маркиз произнес резко, ибо увидел, как рука побледневшего кровника нырнула под подушку.

— Мало вам неприятностей? Вытащите руку, любезнейший! И немедленно! Иначе мой слуга оторвет вам голову!

Де Муора напрягся, но поймал холодный взгляд Фернана и, поняв, что шутки кончились, с явной неохотой выполнил приказ.

— Абоми, проверь.

Слуга выполнил приказ и передал извлеченный из-под подушки кинжал своему хозяину.

— У вас нет никаких доказательств! — сдавленно произнес де Муора.

— Вы ошибаетесь, сеньор. Не будь у меня доказательств, я бы здесь никогда не появился. У меня полно неопровержимых фактов.

Фернан блефовал, но лишь отчасти.

— Чушь! — Кровник сделал последнюю попытку отбиться. — Все ваши обвинения нелепы! Мой род…

— Ваш род на грани истребления! — перебил его «василиск». — Обвинений достаточно не только для того, чтобы повесить вас, но и всю семью сгноить в Роперре! И вы это прекрасно знаете. Его Величество добр, но даже у его терпения есть предел. На этот раз вам и вашему роду не удастся отвертеться, сеньор. Когда король вернется…

— «Если король вернется»! — дерзко бросил Эрландер Симоеш, теперь он уже не считал, что должен строить из себя невинного младенца. — В Таргере будет истинный король, и все те, кто выступает против него, ответят. О своей участи заботьтесь, сеньор!

— Пусть так, — легко согласился Фернан. — Быть может, мятежники победят. Но даю вам слово дворянина, что этой победы вы не увидите.

Как бы в подтверждение слов «василиска» с улицы раздалось несколько одновременных выстрелов, и де Муора вздрогнул.

— Подойдите к окну. — Сеньор де Суоза смотрел в сад. — Ах да! Постоянно забываю, что у вас все еще болит нога… Надеюсь, вы поверите мне на слово. Знаете, что сейчас происходит за окнами? Мои люди вершат казнь над бунтовщиками.

Цепь мушкетеров дала второй залп, и последние осужденные «василисками» защитники поместья упали в траву. Фернан безучастно смотрел на тела расстрелянных людей. Ни пощады. Ни милосердия. Ни жалости. Три «ни», из-за которых контрразведку ненавидели и… терпели.

— Ваше место среди тех, кто сейчас лежит в саду, сеньор. И клянусь всем тем, что мне дорого в этом мире, если вы и дальше будете отпираться, то я самолично расстреляю вас без всякого суда и следствия. Как собаку! А после сделаю все от меня зависящее, чтобы ваш род навеки покинул эту грешную землю.

— Ни я, ни мой род не боимся умереть за правое дело.

— Слишком громкие слова, — поморщился маркиз. — Будьте проще, сеньор. По вас не видно, что вы не боитесь смерти.

— Я не боюсь! — отчеканил де Муора.

— Ну а ваши родственники? Надеюсь, у вас хватит ума побеспокоиться за их жизни? — Он помолчал. — Я предлагаю вам вполне приемлемый вариант выхода из ситуации, в которую вы себя загнали по собственной глупости. Вы рассказываете мне все без утайки, а я в свою очередь закрою глаза на ваши ошибки. И выпущу вас живым из особняка уважаемого виконта Лосского. Обещаю, что контрразведка не будет преследовать ни вас, ни ваш род.

— С чего такая щедрость? — Как ни старался Эрландер Симоеш придать своему голосу вселенское безразличие — не получилось.

— Простите, сеньор, но вы всего лишь пешка в игре больших фигур. Я несильно расстроюсь, если вы просто покинете доску. Думаете, ферзь и король защитят вас? Им плевать на маленьких пешек, у них идет борьба за трон. Если о вас и вспомнят, то очень не скоро. Вы просто жертва обстоятельств, не более. Так вляпаться можно только случайно. Расскажите мне все — и можете быть свободны. Слово дворянина.

— Совсем недавно вы сказали, что у вас полно неопровержимых фактов, чтобы отправить меня на виселицу.

— Да. И в то же время я очень хотел бы услышать ваш рассказ.

Де Муора молчал и кусал губы. Понимал, что у него нет другого выхода, и все же колебался.

— У меня не так много времени, — поторопил его «василиск». — К тому же в любой момент сюда может заглянуть Его Светлость. Вы ведь не хотите, чтобы появились лишние свидетели нашего разговора?

Это решило дело.

— Помните, вы дали мне слово, сеньор! — Кровник испытующе посмотрел на маркиза де Нарриа.

— Тысяча демонов! Я помню о своем слове! — вспылил Фернан. — Долго вы еще намереваетесь торговаться?!

— С чего мне начать? — с готовностью произнес прижатый к стенке Эрландер Симоеш.

— Начните со смерти маршала де Туриссано. И не забудьте рассказать о том, как к вам в руки попал его кинжал.

Де Муора вздрогнул, облизал искусанные в кровь губы и поспешно кивнул.

— Я был его адъютантом. В тот вечер он отправился в Арреду с личным слугой, а я должен был приехать позже и привезти ему бумаги от де Каэро. Я опоздал. Уже стемнело, но в кабинете графа горел свет. И у него были гости. Во внутреннем дворе стояла карета. Меня не видели. Я сразу отвел лошадь на конюшню, ибо ни конюхов, ни слуг граф в Арреде не терпел.

— Вы узнали карету?

— Нет. Ее я видел впервые. Меня разобрало любопытство, кто мог приехать к де Туриссано так поздно. Он обычно не любил гостей и был нелюдимым. Так что я не удержался и пошел посмотреть. Дверь была приоткрыта. Гостей оказалось двое, и они спорили с маршалом.

— Кто к нему приехал?

— Его жена и Жозе Наярра.

«Василиск» едва не потерял дар речи, он кивнул, призывая де Муора продолжать рассказ.

— Они спорили. Громко. Маршал и «гарпия» сидели за столом и пили вино, а графиня стояла у стены. Паук требовал, чтобы ему вернули бумаги, а де Туриссано сказал, что, как только ему выплатят деньги, он отдаст документы. А если Жозе Наярра будет упрямиться, у графа найдется другой покупатель. Он поговорит с де Лерро, и тот-то уж с радостью заплатит за найденные маршалом у собственной жены документы «гарпий».

— О каких документах идет речь? — Кажется, теперь Фернан понимал, откуда взялись бумаги, находившиеся в одной стопке с записками Святого Агусто.

— Не знаю. Но, как я понял, у жены маршала хранилось кое-что принадлежащее Церкви. Точнее, «гарпиям». Она всегда поддерживала этот Орден. И Наярра приходится ей дальним родственником. Вы знали?

Маркиз де Суоза вновь кивнул. Да, он знал, но никогда бы не связал две эти совершенно нелепые нити. Просто… нельзя было ожидать от такого человека, как Жозе Наярра, подобной глупости. Паук не нашел ничего умнее, как отдать часть своей тайной корреспонденции на хранение помешанной на религии и Церкви родственнице. Вселенское безумие, иначе просто не скажешь. Неужели у него не было более подходящего человека и места? Те же подвалы монастыря Благочестия, к примеру. С другой стороны… Если бы тот же де Лерро вдруг начал искать факты, компрометирующие «серого» епископа, он бы в первую очередь перевернул вверх дном его логово, но никогда бы не додумался искать столь жизненно важные для Жозе Наярры сведения у Януарии Марии де Туриссано. Если подходить к вопросу с этой стороны, то надежнее хранителя, чем графиня, было просто не найти. Она благоволит Ордену «серых», и у нее подобные бумаги начнут искать в самую последнюю очередь. Да о чем он! Ее даже подозревать не будут! Паук попытался сыграть на этом и потерпел поражение по глупой случайности. Из-за совершенно безумной насмешки Судьбы. По нелепому совпадению, которого просто не должно было быть. Маршал каким-то образом обнаружил документы Наярры у собственной жены и, как человек явно стесненный в средствах, если не сказать — разоренный, решил поправить свое финансовое положение за счет «гарпий». Все оказалось гораздо проще и в то же время реальнее, чем предполагал Фернан. Граф Майдельский умер не из-за кровной мести или политических интриг. И уж точно не по вине Леоноры. Глупость и жадность должна знать пределы. Шантажировать Паука!

— Сколько просил граф?

— Пятьсот тысяч этудо. Неплохо. Совсем неплохо.

— И что сказал Наярра?

— Вначале он наотрез отказался, а потом принялся торговаться. Но маршал стоял на своем. Он вновь начал угрожать, что, если его требования не будут выполнены, документы попадут в руки де Лерро и уж он-то найдет способ ими распорядиться. А еще он рассказал Пауку о записках, найденных его людьми в старой церквушке. Сказал, что отдаст их ему за просто так. И что это очень хороший козырь, если епископ решит побороться за кардинальский посох. Они опять начали спорить и торговаться. Через какое-то время маршалу это надоело — и он поставил «гарпию» перед выбором. Или тот принимает его условия, или же пусть готовится к встрече с отцами-дознавателями и… «василисками». Он сказал, что уже жалеет, что дал себя убедить вступить в Орден и помочь де Фонсека дотянуться до престола. Он поговорит с де Брагаре, и всю высокородную шайку вкупе с «гарпиями» отправят на виселицы и костры. Маршал пил не переставая и много чего говорил, а потом начал богохульствовать. И графиня… Она все это время молчала. Бледная была. А тут подошла к окну, постояла, а потом зашла сеньору де Туриссано за спину и ударила кинжалом. Даже Наярра был изумлен. Они ведь почти договорились.

— Что было дальше?

— Паук и графиня стали ругаться. «Серый» орал, что она дура. Вначале надо было узнать, где покойник держит документы, а потом уже хвататься за кинжал. А женщина напирала на то, что она достаточно наслушалась богохульств и эта скотина давно должна была отправиться к Искусителю. Говорила, что совершила угодное Спасителю и Церкви дело и избавила мир от ничтожества, которое столько времени смело называться ее мужем. Наярра брызгал слюной. Я думал, что он ее убьет.

— Но не убил.

— Нет. Графиня сказала, что знает, где сеньор хранит секретные бумаги.

— И что же? Они их нашли?

— Нет. — Де Муора ухмыльнулся. — Она знала о тайнике в кабинете, но там бумаг не было. Лишь депеши военного ведомства да счета. Они ничего не смогли обнаружить, хоть и перерыли все, что смогли. А потом епископ сказал, что следует сделать так, чтобы содеянное было похоже на простое убийство.

Они и сделали, но инсценировали все так неуклюже, что даже следователь жандармерии заподозрил неладное. А еще «серый» использовал Дар, вот почему отцы-дознаватели не смогли увидеть, кто совершил убийство.

— Потом ушли, а я спрятался наверху. И…

Де Муора замолчал, а потом заговорил хриплым шепотом:

— Это было сумасшествием… В голове стоял какой-то туман. Я… я не могу объяснить, что на меня нашло той ночью. Надо было уходить, а я… Во мне кипела злость. Он хотел предать Орден. И я решил, что будет правильно, если Орден оставит рядом с телом свой знак. В назидание тем, кто задумает предательство.

У Фернана не было сил даже для того, чтобы насмешливо фыркнуть. Первое правило всех опытных заговорщиков — никогда не брать в свои ряды глупцов, болтунов и юных, горячих щенков. Этим людям по пять раз на дню ударяет в голову «гениальная мысль» поиграть в мстителей и рассказать всему свету о том, в каком важном деле они принимают участие. Если это правило оказывается нарушенным, то весь заговор можно посылать к демонам. Куда смотрел герцог Лосский, когда брал в свои ряды такого человека, как де Муора? Ибо молодой маркиз, поддавшись своим чувствам, поставил планы заговорщиков на грань провала. Под знаком мантикоры скрывалась банальнейшая глупость юного дурака, решившего поиграть в мстителя.

— Поэтому вы, сеньор, не нашли ничего умнее, как раздобыть красную краску и намалевать на стене пресловутую мантикору? — с презрением бросил «василиск».

Воистину! Даже самые умные и хитрые не застрахованы от «помощи» дураков.

— Говорю же, это было как наваждение, — пробормотал юнец. — Через час я уже пожалел о своем поступке. Конечно! Ну как тут не пожалеть!

— Но на этом ваши безумные поступки не окончились, не так ли?

— Да, — глухо согласился Эрландер Симоеш. — Я знал, где маршал хранит самые важные документы. В замке был еще один тайник.

Фернан предпочел не спрашивать, каким образом де Муора узнал об этом тайнике.

— И вы взяли их себе?

— Нет! Не себе. Я подумал, раз сеньор де Туриссано просил за них такие деньги, то бумаги могут пригодиться Ордену. А когда уже собирался уходить… Забрал тот кинжал, о котором вы совсем недавно говорили. Я не думал, что кто-нибудь заметит его пропажу.

Да здравствуют щенки и глупости, которые они совершают! Без них мир был бы гораздо скучнее.

— Продолжайте, я вас очень внимательно слушаю.

— Я вернулся в столицу и сразу же все рассказал сеньору Лосскому.

— Представляю, сколь счастлив он был, узнав о ваших попытках научиться рисовать, — издевательски ухмыльнулся сеньор де Суоза, и де Муора поморщился.

— Он был в ярости. Поручил Луису разобраться с возникшей проблемой, но было поздно. Об убийстве уже стало известно, и им заинтересовались клирики и ваше ведомство.

Жозе Наярра ни в коем случае не должен был привлекать к поиску бумаг отцов-дознавателей и своего ближайшего конкурента по битве за посох кардинала — Мигеля де Лерро. А вместо того чтобы заняться поисками самолично, он рассказывает Его Преосвященству о том, что узнал от де Туриссано прошлой ночью. Конечно же он ничего не сказал о корреспонденции, похищенной графом у собственной жены, но вот история о записках Святого Агусто дошла до Церкви. Клирики начали розыск опасных документов. Но забери Фернана Искуситель, если он понимал, чем руководствовался Паук, рассказав де Лерро о бумагах! Неужели он не понимал, что если «бордовые» найдут записки, то вместе с ними обнаружат и его личные документы? Понимал. Не мог не понимать.

— Виконту пришлось смириться с тем, что рисунок увидят и о нем узнают многие.

— Не узнали. Жозе Наярра позаботился о том, чтобы люди не болтали об увиденном на стене кабинета маршала. Он был столь расторопен, что даже приказал закрыть ваше «произведение искусства» тряпкой.

— А потом Луис узнал, что к этому делу причастны вы, и испугался.

— Вот как? — Фернан дернул бровью. — Не знал, что я столь страшен.

— У вас темная слава, сеньор, — кисло улыбнулся де Муора. — Всем известно, что раньше вы распутывали крайне щекотливые дела и если уж взялись за что-то, то крепко — и доводите дело до конца.

Сеньор де Суоза с досадой поморщился. То было раньше. На этот раз он раскрыл дело по воле слепого случая и… слишком поздно. Произошло то, что не должно было произойти.

— И поэтому меня решили убить?

— Нет. Вначале виконт просто послал своих людей, чтобы убедить вас оставить это дело.

— А «гарпия» пошел с этими людьми просто для того, чтобы подышать свежим воздухом?

— Этого человека Жозе Наярра приставил к семье де Фонсека для… помощи.

— Понятно. — От тона Фернана вода могла превратиться в лед. — И после того как вам не удалось меня «убедить», вы решили, что моя смерть избавит вас от проблем.

— Никто не знал, как много вам известно.

Сеньор де Суоза едва не рассмеялся. Было бы интересно посмотреть на лица этих идиотов, если бы они узнали, что он совершенно ничего не понимал и шел по ложному следу, ища Леонору, а не заговорщиков.

— И поэтому вначале вы привлекли стрелка из роты де Вадере?

— Да.

— Ясно. А когда славный мушкетер промазал, виконт пригласил четверку убийц посетить мой дом?

— Да. Но до этого была еще одна попытка.

— Хм?

Еще одна попытка? Вот об этом обстоятельстве «василиск» ничего не знал.

— Когда вы появились под Копой. Де Турсеко специально вывел вас на меня.

— Но вам несколько не повезло. Сочувствую, — сухо произнес Фернан. — Но что это мы все обо мне и обо мне! Давайте вернемся к бумагам. Вы их читали?

— Не смог.

— А виконт?

— Читал. Его адъютант знал этот язык.

Фернан молчал и ждал продолжения.

— Луис сказал мне, что теперь он держит Наярру вот так… — Де Муора сжал кулак. — А всех остальных клириков в другом кулаке. Я принес ему очень большой козырь.

«Если бы ты знал, сколь большой», — подумал Фернан и спросил:

— И как же виконт умудрился лишиться документов?

— Адъютант… Хитрая и продажная тварь. Он связался с ламией и передал документы, а быть может, еще и об Ордене рассказал. Их обоих пришлось убить.

— Но бумаг вы не нашли.

— Да. Мы считали, что они у вас.

— А закрытие расследования смерти маршала — это дело рук Лосских?

— Да. Но основную роль здесь сыграл фельдмаршал, и… этого я не понимаю. Сеньор де Оливейра не состоял в Ордене. Он ненавидел де Фонсека.

— А зачем понадобилось убивать посла Андрады?

— Убийцы смогли найти ламию, но не адъютанта. Тот несколько дней скрывался. Его обнаружили в момент беседы с Жераром де Альтеньи. Неизвестно, сколь многое он мог ему рассказать. К тому же дела в Тулине застряли и андрадцев следовало подтолкнуть. Убрав посла, де Фонсека убили двух зайцев разом. Остальное вы знаете.

Де Муора в бессилии откинулся на подушки.

— Что же, — Фернан отошел от окна, — ваш рассказ был любопытен и содержателен, сеньор. Не смею вас больше беспокоить. Если хотите сберечь свою жизнь, советую добраться до лошади и убраться в родовое гнездо. Да, кстати, — произнес сеньор де Суоза, уже открывая дверь, — забудьте о де Нарриа и плате кровью, иначе мне придется вспомнить о своем долге и отправить ваш род к Искусителю.

Разгрома в библиотеке прибавилось. Во всяком случае, количество трупов увеличилось. Сеньор де Рьезо лежал в луже крови, уставившись погасшими глазами в потолок. Укол маэстро Пито пришелся в шею. «Василиск» ни секунды не сомневался в том, кто победит в этом поединке.

— Хороший удар, маэстро.

— Благодарю, — поклонился старый ирениец. — Джованни хорошо его обучил. Этот сеньор оказался неплохим бойцом, но слабее вас. Мне лишь остается удивляться, как он умудрился дотянуться до вашей щеки. — Последнюю фразу учитель фехтования произнес ворчливым тоном.

— Досадная случайность, и ничего более. — Маркиз позволил себе легкую улыбку. — Я не забуду оказанной вами услуги.

— Пустяки. Мне это было даже интересно. Я вам еще нужен?

— Нет, благодарю. Надеюсь, когда все закончится, мы сможем возобновить наши уроки.

— Я тоже с нетерпением жду этого дня.

— Быть может, выделить вам сопровождение? На улицах неспокойно.

— Ну что вы! Не стоит. Кому может понадобиться старый мастер шпаги?

Учитель фехтования отвесил очередной поклон и вышел.

— И долго ты намереваешься здесь сидеть? — поинтересовался маркиз у де Вольга.

Герцог, не обращая внимания на трупы, развалился в кресле и, забросив ноги в грязных сапогах на стол, читал какую-то книгу. Судя по названию и пошлой гравюре на обложке — один из любовных романов, которые в последнее время были так популярны в высшем свете.

— Нет, погоди! — с воодушевлением воскликнул Его Светлость. — Ты только послушай! «Он провел горячей ладонью по ее плечам, и все ее молодое тело охватила блаженная дрожь»! — со вкусом процитировал сеньор де Вредо. — Каково, а? И подобное на каждой странице! Я бы этих писак вначале порол, затем отрубал руки и вешал на заборах.

— Кого?

— А? — не понял герцог.

— Кого бы ты вешал? Писак или их руки?

— И тех и других. — Де Вольга швырнул книгу через плечо, и та, пролетев через весь зал, звонко шмякнулась о стенку и упала на пол. — Узнал что-нибудь интересное?

— Немного, — уклончиво ответил Фернан.

— М-м-м… — протянул Его Светлость. — Сказать моим ребятам, чтобы убрались в комнате де Муора?

— Не стоит. Пусть живет. К тому же у нас слишком много дел.

— Война не ждет? — хмыкнул де Вольга.

— Она никогда не ждет.

Самое страшное началось после четырех часов дня. Если раньше все, что происходило в Эскарине, можно было с большой натяжкой назвать волнениями и мелкими стычками, то, после того как полк «Ардосских усачей» в очередной раз попытался пробиться через оборону суровых воинов Королевской гвардии и мушкетеров и добраться до Летнего дворца, началось то, что обычно называли «крупномасштабными боевыми действиями в городских условиях».

Столица вспыхнула. Лопнула. Взорвалась. Разбилась. Стала дыбом. Треснула и разделилась на два противоборствующих лагеря. Вечные и непримиримые соперники, столько лет взращивавшие ненависть друг к другу, взялись за оружие. Полки пошли на полки, дворяне на дворян, а горожане на горожан. На улицах и площадях огромного города гремели выстрелы, звенела сталь, полыхало пламя пожаров, слышались крики, ругань, призывы, стоны и мольбы. Улицы по нескольку раз переходили из рук в руки, и никто не мог взять верх, а потому кровь продолжала литься рекой. Смерть не успокаивалась и ежеминутно взмахивала косой, собирая богатую жатву.

К вечеру бои на улицах не стихли, а, наоборот, усилились. В них влились те, кто до этого момента все еще сомневался и не мог сделать выбор. К тому же с разных сторон в Эскарину прибывали вооруженные отряды из ближайших окрестностей, дабы поддержать ту или иную из противоборствующих сторон.

Известие от Сельто Фернан получил в сумерках, когда уже и не рассчитывал услышать о том, что вору удалось совершить невозможное. А ему удалось. Запискам Святого Агусто было суждено оказаться в святая святых монастыря Благочестия. Пришла пора нанести последний удар и сыграть завершающую ноту. Маркиз де Нарриа и часть маленькой армии де Вольга (сорок гвардейцев Его Светлость отправил охранять свой особняк) собрались в рискованное путешествие в центр столицы. Туда, где обстановка была неизвестна, а сведения, поступавшие из тех или иных источников, оказывались слишком противоречивы.

Трижды их останавливали, но им везло — это оказывались сторонники короля — и после многочисленных вопросов и подозрительных взглядов отряд пропускали дальше. Они почти достигли своей цели, оставалось проехать всего лишь квартал и городской парк, когда неприятности настигли отряд.

— Что там? — спросил сеньор де Вредо.

Улицу преграждали то ли деревянные щиты, то ли попросту выдранные из заборов доски.

— Кажется, славные горожане начали возводить баррикады, — пробормотал Фернан, но Снежную предусмотрительно придержал.

В густеющих летних сумерках можно было разглядеть лишь людские силуэты, но определить форму или хотя бы увидеть, какого цвета повязки на их руках,[128] не представлялось никакой возможности.

— Нам лучше поискать другую дорогу, — бросил герцог.

— Согласен. — Маркиз не считал, что следует рисковать и лезть на рожон.

До сих пор ни бунтовщики, ни сторонники короля не имели четкого, централизованного руководства и действовали на свой страх и риск, порой даже не зная, кто контролирует ту или иную часть города.

Покинуть улицу они не успели. Щиты рухнули, и Фернан увидел десятки мерцающих огоньков.

— Берегись! — заорал маркиз, и тут же раздался слитный залп мушкетов.

Сеньора де Суоза спасло лишь то, что впереди него и герцога находился живой щит как минимум из двадцати солдат. Они-то и остановили смерть своими телами.

Кричали застигнутые врасплох гвардейцы, визжали раненые лошади.

— Уходим! Уходим! — рявкнул Фернан, стараясь перекричать поднявшийся гвалт.

Он направил Снежную на перпендикулярную улочку, надеясь, что люди последуют за ним. Получилось. Никакой паники. Свита герцога была слишком опытна. Окружив Его Светлость плотным кольцом, уцелевшие гвардейцы устремились прочь. Фернан гнал лошадь до тех пор, пока баррикада с неизвестными стрелками не осталась далеко позади, а впереди не показался городской парк. Только сейчас силы оставили герцога де Вольга. Потеряв сознание, он рухнул из седла на землю.

— Его Светлость убит! — заорал кто-то из гвардейцев, и к сеньору де Вредо бросилось несколько человек.

— Ранен! Хвала Спасителю!

— Лекаря! Максика! — надрываясь, гаркнул маркиз де Нарриа, спрыгивая с лошади и склоняясь над раненым.

Выругался. Глупая пуля. Правое колено размозжено, штанина намокла от крови. Плохая рана. Если все сложится удачно, то де Вольга будет хромать всю оставшуюся жизнь. В худшем — ему придется ампутировать ногу. Фернан смотрел, как не утративший присутствия духа мастер Максика колдует над раненым. Двое гвардейцев сооружали носилки.

— Он сможет выдержать дорогу?

— Боюсь, что недолго, — процедил сквозь зубы лекарь, пытаясь остановить кровь.

— Но десять минут вытерпит?

— Да.

— Отлично! Большего нам не требуется.

Дорога действительно не заняла у них много времени. Следовало всего лишь проехать через городской парк. Благополучно избежав неприятностей, отряд добрался до особняка кардинала де Стануззи. На маленькой площади, возле ворот, горело шесть больших костров. Так что находящиеся в охранении королевские гвардейцы, вкупе с гвардией Его Высокопреосвященства, сразу увидели незнакомцев и схватились за пики, арбалеты и мушкеты. Нервы у ребят были на пределе, и, если бы впереди них не стояло трое клириков, дело вполне могло дойти до недоразумения и кровопролития.

В одном из отцов-дознавателей Фернан узнал брата Агирре. «Бордовый» увидел маркиза, а потому вышел вперед и крикнул:

— Именем Спасителя! Стойте!

Де Суоза послушался приказа, и Снежная остановилась, не доходя до Бордового палача десяти шагов.

— Ваше Святейшество! Мне срочно надо увидеться с Его Высокопреосвященством.

— Простите, сын мой, но вы выбрали не самое удачное время для визита.

Словно в ответ на слова брата Агирре, со стороны центра города донеслись приглушенные расстоянием пушечные залпы.

— Его Высокопреосвященство не сможет принять вас в ближайшую неделю.

— Его распоряжение…

— Отменено им же, — перебил Фернана отец-дознаватель. — Вам лучше уйти. Не гневите Спасителя.

— Послушайте, брат Агирре, — «василиск» сбавил тон, — я должен поговорить с кардиналом. Это важно. И для Церкви, и для вашего Ордена. Я бы сказал, что жизненно важно, — и, видя, что клирик заколебался, решился: — Вот. Здесь бумаги. Я прошу немногого. Просто передайте их Его Высокопреосвященству. Думаю, после этого он согласится переговорить со мной.

— Хорошо, — клирик взял документы, — я немедленно передам их… Его Высокопреосвященству. Но вам придется ждать здесь.

— Со мной раненый. Его Светлость герцог де Вольга. И ему требуется срочная помощь.

— Вашему спутнику придется потерпеть.

— Он герцог! В нем течет кровь королей! И он верный сын Святой матери Церкви! — дрожащим от ярости голосом отчеканил Фернан. — Не думаю, что Спаситель одобрит ваш поступок.

«Бордовый» на миг прикрыл глаза, затем неохотно кивнул:

— Да, вы правы, сын мой. Скромная обитель Его Высокопреосвященства примет сеньора де Вредо. Мы будем молиться за его здоровье. Но вас я попрошу ожидать решения здесь.

«Василиск» хмуро кивнул. Отец-дознаватель отдал приказ, королевские гвардейцы расступились, и находящегося без сознания герцога внесли в ворота особняка Старого Грифа. Агирре тоже ушел. Оставалось ждать решения кардинала. Надо сказать, что это были не самые приятные минуты в жизни маркиза де Нарриа. Вредный старик мог взбрыкнуть, и тогда всякие надежды расшевелить Церковь и переманить ее на сторону роялистов останутся несбыточными.

Наконец ворота распахнулись и брат Агирре подошел к Фернану:

— Вас примут, сын мой. Следуйте за мной.

— А люди Его Светлости?

— Им придется проявить смирение и дожидаться вас здесь.

— Капитан, вы слышали?

— Да сеньор, — хмуро бросил гвардеец. — Мы будем ждать вас здесь. Ребята беспокоятся за здоровье Его Светлости.

— Думаю, святые отцы приложат все силы и Дар Спасителя, чтобы вылечить сеньора де Вредо. Не так ли, брат Агирре?

— Да, — седовласый клирик кивнул. — Мои братья по вере уже делают все возможное. С благословения Спасителя, нога Его Светлости заживет. Идемте, сын мой. Не стоит мешкать.

Вновь знакомая дорожка, освещенный фонарями внутренний двор, розы. Сеньора де Суоза провели в небольшой, богато украшенный кабинет, расположенный на втором этаже особняка. На этот раз ему не пришлось томиться в ожидании. Ждали его.

Увидев, кто сидит за столом, Фернан напрягся и, не сумев сохранить на лице безразличную маску, недовольно нахмурился. Его опять встречал Мигель Алессандро де Лерро, а не Хосе Пабло де Стануззи. Епископ вместо кардинала. Но и это еще было не все. В трех углах залы замерли клирики из Неразлучной четверки. Хотя какая она неразлучная? Всего лишь трое. Отсутствовал «серый». И в этом не было ничего странного. Жозе Наярра и его люди пошли своей дорожкой. Зато присутствие с де Лерро телохранителей Старого Грифа заставляло задуматься. И крепко. До сих пор монахи никогда не оставляли кардинала одного.

Епископ Эскарины внимательно изучал бумаги. Корреспонденция «серого» епископа и первый, самый безопасный из всех листков, входящих в состав записок Святого Агусто. В нем не содержалось никаких тайн, и маркиз де Нарриа до поры до времени мог чувствовать себя в относительной безопасности. Во всяком случае, он на это рассчитывал.

Де Лерро оторвался от документов и поднял взгляд на гостя:

— Читали?

— Да.

«Василиск» выдержал взгляд клирика.

— Я не предполагал, что вы знаете староиренийский. — Епископ вновь углубился в изучение документов.

— Не знаю. Мне их перевели.

— Где переводчик?

— Умер.

— Похвальная предосторожность… Сын мой, у меня к вам два вопроса. Как к вам попали эти документы и где остальная часть?

— Простите, Ваше Преосвященство, но об этом я расскажу только Его Высокопреосвященству.

— Вы не в том положении, чтобы торговаться! Пропала церковная реликвия. И обнаружилась она в ваших руках. Ее самая незначительная часть вкупе со всяким мусором, если быть точным. Вы не будете разговаривать с кардиналом и ответите на все вопросы. Мне. Здесь и сейчас. Иначе вы не покинете этого дома.

— Вы мне угрожаете? — раздувая ноздри, спросил «василиск».

— Если вам так угодно, — сухо бросил де Лерро. На этот раз он действительно не церемонился.

— И по какому праву? Я дворянин и военный человек. Церковь не может меня судить.

— Может. Если решит обвинить вас в сокрытии реликвий и попытке обмана. Вы играете с огнем, сын мой.

— Пусть так. Если вы выглянете в окно, то увидите, что этой ночью с огнем играет вся Эскарина.

— Это дела мирские, и речь не о них. Так мы продолжим разговор?

— Эти бумаги были взяты из тайника в кабинете Жозе Наярры.

— Интересно. — Епископ, не ожидавший подобного поворота, откинулся на спинку стула. — И что? Его Святейшество не был против вашего присутствия?

— Мы его не спрашивали. — Фернан позволил себе легкую улыбку.

— И каким же образом вам удалось выкрасть бумаги?

— Один из людей нашего ведомства долгое время жил в монастыре Благочестия.

Маленькая, невинная ложь. Все остальное подсказало воображение де Лерро.

— И как к Его Святейшеству попали бумаги? — О «шпионе» Его Преосвященство на время предпочел забыть.

— У меня нет предположений на этот счет. Но факт остается фактом. Их нашли в его кабинете.

— Хорошо. Предположим, я вам поверил. Вы ответили на первый вопрос. Ответьте на второй.

— Наш человек торопился. Он не мог унести все. Да и не знал, что следует брать в первую очередь. Думаю, недостающие листы вы найдете у Жозе Наярры.

— Что вы знаете?

— Если вы о старом желтом листочке, то ничего. Сведений слишком мало, да и путано. А вот о личных документах Его Святейшества у меня мнение сложилось.

— Ну тогда ответьте на мой последний вопрос. Почему вы принесли это мне?

— Не вам, а Его Высокопреосвященству, — мягко возразил Фернан. — Теперь, когда непонимание рассеяно, он согласится принять меня?

— И все же вы не ответили.

«Василиск» посмотрел клирику в глаза и решился:

— Я могу говорить с вами откровенно?

— Считайте меня своим исповедником.

— Ваше Преосвященство, вы не можете не знать, что в данный момент происходит в столице. Заговорщики пытаются захватить трон.

— Не вижу связи.

Маркиз вздохнул и начал рассказывать об Ордене Мантикоры. Епископ Эскарины слушал внимательно, но без видимого интереса.

— При чем тут это?

— Из города доходят сообщения, что войскам заговорщиков помогают люди, обладающие Даром Искусителя. Смею предположить, что слухи верны. Отчасти. Вот только они перепутали Дар Искусителя с Даром Спасителя.

— На что вы намекаете?

— Почему среди Неразлучной четверки отсутствует «гарпия»?

— Дела Церкви вас не касаются, сын мой.

— Вы правы. Дела Церкви — это только ее дела. Тогда давайте вернемся к уличным боям и магии. Я намекаю на то, что Орден «серых» действует заодно с преступниками. Использование Дара против детей Спасителя является преступлением и нарушением одной из заповедей, не так ли?

— Чушь, — недоверчиво фыркнул епископ, но его глаза говорили об обратном. Он знал, что происходит в городе, но до сих пор не доверял Фернану.

Опять возникает вопрос, почему ничего не предпринимает кардинал? Почему он не прижмет Наярру к ногтю? Поче… Озарение, как всегда, снизошло неожиданно. А что, если кардинала нет? Что, если он мертв? Вполне разумное предположение. Его не было в прошлый раз, нет и сейчас. Зато телохранители де Стануззи теперь рядом с де Лерро. Но если так, то почему епископ сиднем сидит в особняке? Почему не борется за власть? Или борется? Если предположить, что смерть кардинала все еще остается тайной и в церковных кругах о ней пока не знают, то это дает Его Преосвященству хоть какой-то простор для действий и подготовки удара. Поэтому он и не обратил столь уж пристального внимания на закипающий котел Эскарины. А потом стало поздно. Наярра опередил и атаковал первым.

— Нет. Не чушь. Жозе Наярра был в числе заговорщиков. У меня есть свидетели, которые подтвердят эти слова. К тому же… помните того человека, что напал на меня на улице Святого Шеро? Он «гарпия», а не еретик. А Его Святейшество сказал, что этого парня убили его люди. Я же видел его несколько дней назад. Живым и здоровым.

Фернан, все более вдохновляясь, сыпал фактами. Затем выдохся и посмотрел на де Лерро.

— Вам еще есть что сказать? — осведомился епископ.

— Да. Вы успели ознакомиться с содержанием бумаг?

— Отчасти.

— Тогда вам должно быть известно, что в них.

— Я бы с радостью услышал это от вас.

— Если вы потрудитесь отложить в сторону этот никчемный желтый листок и обратите внимание на остальные документы, то увидите, что это счета. Часть денег Церкви и Ордена крови Бриана оседала на руках Его Святейшества. На мой взгляд, очень недальновидно держать казну в монастыре Благочестия. Крысы слишком часто наведываются в его погреба. Напомните мне, как Церковь карает святых отцов, ворующих у своих же братьев?

Епископ был хмур. Сейчас большая часть финансов сосредоточена в руках «гарпий». Интересно, кто допустил подобную ошибку? А без денег де Лерро не мог почти ничего. Церковный совет и клирики любят этудо так же, как и обычные смертные.

— И это еще не все. Наярра получал щедрые подарки от Его Светлости герцога Лосского. Поверьте мне на слово, бунтовщик был щедр. Не буду даже предполагать, какой денежный поток устремился в сундук Его Святейшества, когда де Фонсека стал вице-королем Тулины и взял под свой контроль продажу изумрудов. Но деньги — это деньги. Они конечно же не стоят внимания Его Преосвященства. Я пришел не за этим. Посмотрите на последний лист. Видите, что это?

— Похоже… — нахмурившись сказал Мигель Алессандро, — похоже, это выдержки из книги…

— Запрещенной, если не ошибаюсь?

Епископ Эскарины поджал губы, но не стал спрашивать, откуда Фернан знает, что приведенный на листе ритуал взят из запрещенной книги.

— Порабощение воли человека, Ваше Преосвященство. Нарушение одного из заветов Спасителя. Страшное преступление, насколько я помню. Подобные люди не заслуживают даже костра, не так ли? И у меня есть доказательства, что Жозе Наярра не только хранил описание ритуала, но и пользовался им. Бедный, несчастный фельдмаршал. Все так долго недоумевали, почему верный королю человек вдруг приказывает закрыть дело о смерти маршала де Туриссано и совершает еще много-много глупостей. Ну разве станет человек в здравом уме собирать в столице войска недруга любимого короля и отсылать лояльные силы в глубокую провинцию? Его Святейшество взял волю старика в свои руки, и тот делал то, что ему прикажут. Лосский чужими руками готовил поле для развития заговора. Кто будет отменять приказы фельдмаршала? Мы вместе с вами были на приеме по случаю признания герцога вице-королем Тулины. Де Оливейра вел себя странно, им управляли, но даже тогда он решил бороться. И единственным способом избавления от опеки Паука посчитал смерть. Прежде чем спрыгнуть с крыши, он крикнул: «Ты никогда меня не поработишь!» А незадолго до этого я видел Его Святейшество и тогда подумал, что он здорово нализался. Во всяком случае, выглядел он именно так.

— Книги братьев Ордена, которые посвятили свою жизнь выжиганию ереси, повествуют о том, что силы человека, держащего под своим контролем волю другого, очень быстро тают, и он становится похож на пьяного, — задумчиво произнес епископ.

— То есть вы признаёте, что все сказанное мной, может быть правдой?

— Я могу это допустить, — после некоторого молчания произнес клирик.

«А ведь он боится! — неожиданно осенило маркиза. — И… не знает, кому можно верить».

— Ваше Преосвященство, я ваш друг.

— Что? — Брови де Лерро подскочили. Такого он не ожидал.

— Мне вы можете верить.

— Верить вам? — В голосе епископа прозвучала горькая насмешка.

— У вас просто нет другого выбора. Лосский решил поставить на Наярру. И у них получился вполне взаимовыгодный союз. Если герцог сядет на Львиный трон, он поможет Пауку повлиять на Церковный совет. Его деньги могут многое. Они сделают дорогу «серого» к кардинальскому посоху менее тернистой. Наярра в свою очередь закроет глаза на переворот и убийство членов правящей династии. Последнее в случае победы де Фонсека вопрос времени. На первом этапе правления поддержка Церкви будет крайне важна для Его Светлости. Как видите, оба остаются в выгоде. Один получит посох, другой — корону. Вот только куда приведет это страну и Веру? Человек, который обратил свой Дар во зло, принесет в Церковь много… нового. Можете не верить, но мне небезразлична судьба религии. Раскол приведет к рекам крови. И даже Папа не сможет остановить этого. Как говорят, драконам нельзя давать вылупляться из яиц, иначе мир сгорит в огне. Я искренне хочу помочь.

— И какую же вы предлагаете помощь? — Его Преосвященство хорошо владел своим лицом.

— Прежде чем я скажу, вам придется доказать, что вы мне доверяете. Что случилось с Его Высокопреосвященством?

Епископ молчал долго, как видно просчитывая варианты:

— На следующий день после того, как вы с ним говорили, он умер. На ступеньках, ведущих к морю. И не смотрите так! Мои руки чисты. Он был стар. Сердце не выдержало. Я пока скрываю факт его смерти — это не дает Совету действовать.

— Ваше Преосвященство, я считаю, что вы будете куда лучшим кардиналом, чем Жозе Наярра. Я прошу вас объявить, что все, кто пошел против Его Величества, не находят одобрения у Святой матери Церкви. Поддержите короля. Осудите заговорщиков. И призовите одуматься. Это остудит многие горячие головы. Пока Церковь молчит, может происходить все что угодно. Но стоит ей сказать слово… Только дураки будут спорить с Верой и отцами-дознавателями. Те, кто сложит оружие, будут прощены. Остальных обвинят в ереси и поддержке слуг Искусителя. Верные королю люди вас поддержат. С нами у вас есть шанс стать кардиналом, оказать услугу королю, избавиться от своего соперника, уничтожить «серых». «Гарпии» топчут заветы Спасителя. Предотвратите грядущий раскол Церкви. Вы поможете нам, а мы поможем вам.

Фернан сказал последние слова и замолчал. Он сделал все что мог. Теперь решение за епископом. Очень хотелось надеяться, что Его Преосвященство рискнет. Мигель Алессандро де Лерро был умным человеком. Он понимал, что с поддержкой армии у него гораздо больше шансов победить ловкого Паука.

— Брат Агирре!

Тяжелая портьера дрогнула, и из-за нее появился отец-дознаватель.

— Потрудитесь объявить Святой поход против еретиков и заблудших овец. Поднимите Церковную гвардию и всех «озаренных». Также сообщите славным монахам Ордена Святого Луиша, что пришло время войны за Веру.

Бордовый Палач бесстрастно выслушал указания и вышел.

— Видите, сын мой. У нас тоже может быть взаимовыгодное сотрудничество. — Де Лерро впервые позволил себе расслабиться, и его губ коснулась легкая улыбка.

— Вы приняли верное решение, Ваше Высокопреосвященство.

Епископ конечно же услышал, как к нему обратился Фернан, но не подал виду.

— Мне следует отдать несколько распоряжений, сын мой. Не согласитесь подождать меня во дворе? Я присоединюсь к вам через несколько минут.

Он ненавидел розы и, чтобы избавиться от одуряющего запаха, витавшего в просторном дворе особняка, зашел в часовню. Здесь царил полумрак. Лишь несколько лампадок чадило в утопленных в стену нишах да десяток свечей горело возле алтаря. Висящая над ним фигура Спасителя купалась в тенях. Фернан равнодушно скользнул взглядом по деревянной фигуре и, вопреки собственной воле, пошел вперед. В дремлющей часовне его шаги звучали… бесцеремонно. Он не знал, зачем пришел сюда. Уж явно не молиться тому, кто сейчас смотрит на него со стены. Маркиз раздраженно дернул плечом и уже было решил уйти, но почувствовал справа от себя едва заметное движение и резко обернулся.

Графиня де Коста. Железная графиня. Мать Мигеля. Уставшая. Постаревшая. Она сидела на ближайшей лавке и не отрываясь смотрела на сеньора де Суоза. Фернан не понимал, как он не заметил свою воспитательницу раньше. Маркиз не был готов к встрече. С момента смерти виконта де Турсеко он боялся этого разговора и уж никак не ожидал, что это произойдет столь скоро. «Василиск» просто не знал, что сказать женщине, которая когда-то спасла его от кровников, приняла под крышу своего дома и воспитала.

— Сеньора… — он не узнал своего голоса, — как вы здесь…

— Его Преосвященство был столь добр, что предоставил мне убежище. В городе неспокойно. Вы тоже пришли молиться, сеньор?

— Нет, — тихо ответил он.

Воцарилось напряженное молчание. Мучительные минуты ожидания.

— Как он умер? — спросила графиня, когда тишина стала невыносима.

Фернан вздрогнул, облизал пересохшие губы и начал рассказывать.

— Кара Спасителя опять настигла мой род, — сказала она, дослушав, и устало прикрыла глаза, — Я думала, что отмолила, но как оказалось — нет.

— Я… — начал он и замолчал.

Графиня как будто не услышала его. Продолжила:

— Наверное, мы это заслужили… Вам тогда было двенадцать. Ваш отец и мой муж заключили договор, что ваша сестра Тереза станет женой моего старшего сына. А потом маркиз де Нарриа неожиданно разорвал договор. Не объясняя причин. Это было оскорблением и плевком в лицо де Турсеко. Такого граф простить не смог. И решил отомстить. Я бы и слова не сказала, если бы месть совершил он, но муж решил действовать чужими руками. Это было бесчестно. Я молила его не поступать подобным образом. Спаситель не простит. Род будет проклят. Но он не послушался и сделал так, как считал нужным. Де Доресы и де Муора были натравлены на ваш род. То, что случилось дальше, вам известно. Думаю, ваш отец знал, кто явился причиной нападения на ваш род. Кому-то из его людей удалось выжить и отомстить. Мой муж ненадолго пережил маркиза де Нарриа. Зуб за зуб… — Она надолго замолчала. — Когда появились вы, я посчитала это знаком Спасителя. Подумала, что, если воспитаю вас как собственного сына, мой род будет прощен…

Фернан затаил дыхание. От правды было больно. Лучше бы он не знал.

— Ошибалась. Наверное, этого было слишком мало для искупления. Даже через годы кара настигла. Мой сын… мой младший сын…

— Сеньора, я…

— Молчите! — В ее глазах вспыхнула ярость. — Он сражался за свою правду. Вы за свою. На все была воля Спасителя…

Вновь тишина, а затем усталый голос графини:

— Уходите, сеньор. Оставьте меня одну. Я не хочу вас больше видеть.

Он не двинулся с места, не зная, что сказать. В груди стыл холод. Сеньора де Турсеко расценила эти колебания по-своему:

— Можете не опасаться. Мой род не будет требовать с вас плату кровью. Да и рода-то теперь нет. Младший сын мертв. Старший… Говорят, его отряд был окружен Королевской гвардией и мало кто выжил. Я осталась одна. И у меня нет сил для мести. Убирайтесь, сеньор! Немедленно! Пока я не передумала.

Больше говорить было не о чем. Отвесив поклон женщине, заменившей ему мать, он покинул часовню, очень надеясь, что его уход не выглядит бегством.

В районе порта по ночному небу растекалось багровое зарево огромного пожара. Маркиз де Нарриа скривил губы в ядовитой усмешке и провел пальцем по шраму. Наверное, те, кто запретил «Лунному крокодилу» отправиться вместе с военной эскадрой к побережью Андрады, теперь очень жалели о своем недальновидном поступке. Пушки корсаров этой ночью сыграли важную роль. Бриг, на котором сторонники Его Светлости подняли флаг мятежа, ушел на дно, так и не успев сделать ни одного выстрела. Затем пристальное внимание моряков было обращено на портовые склады, где бунтовщики хранили часть пороха. Слитный бортовой залп отправил постройки и их содержимое в руки Искусителя. Напоследок фрегат артиллерийским огнем поддержал полк легкой кавалерии, который никак не мог пройти улицу, где за баррикадами засели стрелки герцога. Уничтожив укрепления и их защитников, корабль Рийны покинул городскую гавань и отправился на западную оконечность бухты.

К концу ночи обстановка вновь кардинальнейшим образом изменилась. Клирики сыграли свою роль. Узнав, что Церковь приняла сторону короля и пообещала объявить всех бунтовщиков еретиками, многие сложили оружие или же перешли на сторону роялистов. Если раньше численное превосходство было три к одному в пользу людей герцога Лосского, то теперь сражаться с королевскими войсками продолжали лишь самые упертые и глупые. Или же те, кому терять было нечего. «Гарпии» в открытую использовали боевую магию, но «озаренные» де Лерро успешно справлялись с ними. В итоге магических поединков большинство людей Жозе Наярры оказались уничтожены. Лишь мизерная часть смогла отступить за стены монастыря Благочестия.

Силы были практически равны, а потери с обеих сторон ужасающи. Никто не мог взять верх, и дело решилось в последние ночные часы. Гвардии де Амока, де Нуньо и де Каэро пришли на помощь сражавшимся за Его Величество. А вступившие в столицу с севера свежие полки де Тарди и де Гедо мощным ударом опрокинули сопротивлявшихся стрелков роты капитана де Вадере и полки «Нерских кавалеристов» и зашли в тыл оставшимся силам Лосского. Большая часть города оказалась в руках роялистов, и победа стала вопросом времени. Полторы тысячи заговорщиков еще оказывали сопротивление, но, запертые в узком лабиринте улиц и обложенные со всех сторон, были обречены. Фернан надеялся, что к концу ночи все будет кончено.

Так и случилось. Всяческое сопротивление жестоко подавлялось. «Ураганные головы» были разбиты. Виконт Лосский, как и многие другие дворяне, вставшие на сторону изменников, — убит. Кулак предателей разбился на разрозненные очаги. Летнему дворцу больше ничто не угрожало, а бои, длящиеся едва ли не сутки, постепенно стали стихать. Но и праздновать победу было рано. Отряды недобитков все еще огрызались и пытались вырваться из города. К тому же еще оставались «гарпии» и Жозе Наярра.

Ближе к утру епископ де Лерро решил нанести визит в монастырь Благочестия. Фернан, неотступно сопровождавший Его Преосвященство, отправился с ним. Близился последний акт развернувшейся драмы.

Posta di vera finestra[129].

Монастырь Благочестия — огромное, окруженное мощной стеной сооружение, — находился в западной части Эскарины, на самом берегу моря. Сейчас его вечно распахнутые ворота были заперты — и оплот Паука казался угрюмым, неприступным и очень колючим.

— Там спрятались по крайней мере две сотни заговорщиков. Те, кто пытался прорваться ко дворцу, — пробурчал де Амок, которому было поручено командовать штурмом.

— У вас шесть сотен человек. Этого мало? — Де Лерро, облаченный в бордовые одежды и кирасу, выглядел уставшим.

— Нет, Ваше Преосвященство, — осторожно произнес граф. — Людей я не боюсь. А вот слуг Искусителя, которых мы столь долгое время считали добрыми святыми отцами, — пожалуй. Мои ребята не умеют сражаться с магией.

— Еретики не ваша забота, — поморщился епископ. — Пусть солдаты займутся теми, кто владеет земным оружием. А мои братья по вере справятся с «серыми».

— Мы будем надеяться на святых отцов и благословение Спасителя.

— Да будет так. Все готово?

— Да.

— Тогда давайте выкурим крыс.

Де Амок кивнул, забрался в седло. Один из воинов взял фонарь и подошел к берегу. Поднял. Опустил. И так несколько раз.

Вода озарилась вспышками, и стали видны силуэты двух трехмачтовых парусников.

Море ответило пушечными выстрелами.

Звук вышел далеким и смазанным. Свист. Ядра ударили по окрестным домам, а также по стенам и воротам монастыря Благочестия, неся с собой огонь, разрушение и гибель. Спустя минуту «Лунный крокодил» и корабль клириков повторили залп. Монастырь был прекрасной мишенью, черным силуэтом выделяясь на фоне быстро светлеющего неба.

В данной ситуации ядра были самым эффективным способом вести переговоры с теми, кто прятался за стенами крепости. Его Преосвященство навсегда желал покончить с малочисленным, но таким влиятельным и опасным для его власти Орденом «серых». Де Амок дождался, когда корабли дадут третий залп, и лишь после этого повел своих воинов через разбитые ворота.

Фернан старался держаться рядом с епископом и клириками, не лезть вперед, под пули заговорщиков и магию «серых». Умереть, не дойдя до победы каких-то два шага, очень обидно. Решение оказалось разумным. С изъеденных язвами взрывов стен монастыря раздались мушкетные залпы, а затем сорвались два копья чистого света. Первое угодило во всадников де Амока и разом сожгло шесть человек. Второе клирики де Лерро не прозевали и разбили в полете. А затем последовал ответ. Мощная сила ударила по стенам, сминая всех оказавших сопротивление. Во внешнем дворе монастыря бой закончился, не успев начаться. Солдаты Его Величества без труда расправились с противником.

— Разделитесь и очистите это гнездо! — ревел Сержио де Амок.

Его люди, разбившись на десятки, начали методично исследовать берлогу Паука. С каждым десятком воинов следовал отец-дознаватель, защищая их от магии «гарпий».

Де Лерро направился к апартаментам Паука. Кругом звучали выстрелы, проклятия и звенели клинки. Обороняющиеся дорого продавали свои жизни. Когда Фернан проходил по широкой галерее, на отряд навалились четыре десятка опытных вояк. И с ними был «гарпия», который не преминул использовать Дар, за что тут же и поплатился. Глава Ордена крови Бриана оставил от «серого» мокрое место.

В пылу сражения Фернан потерял Его Преосвященство из виду. Было не до того. Спустя какое-то время он вместе с Абоми и шестью рейтарами оказался в незнакомом коридоре. Все остальные остались где-то там, за рядами нападающих. Маркиз рубил, колол и снова рубил. Баргел слуги взлетал и падал, раскраивая черепа и отрубая конечности. Они дрались как звери, но силы были неравны, и приходилось отступать все дальше и дальше. «Василиска» легко ранили в правое предплечье, и он перебросил шпагу в левую руку.

На счастье, им удалось оказаться в небольшом зальчике, где раньше проводили службы, и запереть за собой тяжелые двери. Пока враги пытались их выломать, люди, оказавшиеся под командованием сеньора де Суоза, скрылись через противоположные двери и оказались в саду.

Здесь также кипел бой. За каждый шаг приходилось платить кровью. И своей и чужой. Удар, укол, отойти, рубануть что есть силы по перекошенному лицу «гарпии», ударить дагой в пах, подвинуться, уступая дорогу Абоми, и вступить в новое сражение. Этому не было ни конца ни края. На место погибшего тут же вставал новый противник.

Весь бой в монастыре слился для маркиза де Нарриа в одну сплошную, размазанную по краям картину. Тусклые краски. Метание кричащих теней, блеск пламени факелов на клинке шпаги, рычание Абоми, боль в руке, липкие капли чужой крови на лице, шум в ушах и едкий пот, заливавший глаза.

Прошло очень много времени, прежде чем все было кончено и последний из противников оказался повержен. «Василиск» чуть не бегом отправился на поиски епископа и Жозе Наярры. В коридорах основного здания монастыря было полно клириков. Как живых, так и мертвых. Последние в большинстве своем были «гарпиями». Фернан вновь ошибся дорогой, свернул не туда, заблудился в лабиринте монастырских коридоров и, ругаясь на чем свет стоит, попытался найти обратную дорогу. Запутался еще сильнее, оказался в тупике — перед запертой дверью. Рассвирепел. Попытался выломать. Тоже ничего не получилось. За дело взялся Абоми. С четвертой попытки мощная преграда рухнула.

За дверью оказалась небольшая келья. Или склад. Церковные атрибуты. Внимание маркиза де Нарриа привлек церемониальный посох.[130] Он взял его в руки, подумал, хмыкнул и направился искать обратную дорогу. Опять проплутал, едва не получил пулю от союзников, которые только в последний момент сообразили, кто перед ними, и каким-то чудом оказался там, куда шел с самого начала, — возле апартаментов Жозе Наярры.

Конечно же де Лерро его опередил. Клириков здесь было что блох на немытой собаке. Трупов тоже хватало. Фернан, не обращая внимания на недовольные взгляды отцов-дознавателей, прошел в помещение и увидел лежащего на полу Паука. Тот оказался жив, хотя и изрядно потрепан. А также связан.

— Не понимаю вашего удивления, — хмыкнул епископ Эскарины, заметив пораженный взгляд «василиска». — Убить Его Святейшество было бы слишком просто. О нет! Его ждет показательный суд и разговор с отцами-дознавателями. Брат Агирре, уведите еретика и позаботьтесь о том, чтобы он не умер.

Жозе Наярру под присмотром восьми «озаренных», словно барана, выволокли из кабинета.

— Он предал заветы Спасителя и поставил собственные интересы выше церковных, — наставительно произнес де Лерро.

— Вы совершенно правы, Ваше Высокопреосвященство, — легко согласился Фернан с новым кардиналом Таргеры. — Вот. Думаю, скоро это вам пригодится.

Он протянул посох, и Мигель Алессандро принял его.

— Благодарю вас, сын мой. Не желаете составить мне компанию?

Фернан кивнул и пошел рядом с главой Ордена крови Бриана. В шести шагах за ними двигалась троица из Неразлучной четверки, еще чуть дальше — Абоми и двое «василисков». Вполне приемлемый эскорт.

И контрразведчик и клирик молчали. Каждый думал о своем. Они прошли через коридоры, мимо трупов, спустились по лестнице и оказались в монастырском дворе. Маркиз с удивлением увидел, что наступило утро.

Последние бои стихли, сдавшихся в плен стерегли солдаты де Амока. Фернан заметил, что ни одной «гарпии» среди пленников не было. Кажется, из «серых» монахов в живых остался лишь Жозе Наярра. Ордена, который словно кость застрял в горле таргерского духовенства, больше не существовало. Несколько построек были объяты пламенем — обстрел с кораблей не прошел для монастыря даром. Пожары полыхали и во дворе. Горела солома и деревянные навесы, но никто не спешил их тушить. Сейчас было не до этого.

— Сегодня вы оказали мне большую услугу, и я этого не забуду, — нарушил затянувшееся молчание де Лерро.

— Не стоит. Любой верный сын Церкви поступил бы точно так же.

Его Высокопреосвященство предпочел не заметить легкой иронии, прозвучавшей в словах маркиза де Нарриа.

— Кстати, ваши слова подтвердились, сеньор де Суоза. — Де Лерро щелкнул пальцами, и один из монахов-телохранителей передал ему стопку желтых листков.

— Его Святейшество даже не потрудился их спрятать.

Они остановились у полыхающей кареты. Жар был ужасным, но, казалось, ни тот, ни другой его не замечали.

— Что же, — скучающим тоном произнес Фернан, всем своим видом показывая, что ему совершенно неинтересны записки, сделанные с дневников Великомученика Себастьяна. — Я рад, что все разрешилось и так долго разыскиваемая вами церковная реликвия наконец нашлась.

Клирик кивнул.

— Да. Нашлась, — сказал де Лерро и бросил бумаги в огонь.

Фернан инстинктивно дернулся, стараясь спасти реликвию, но «бордовый» едва уловимым жестом дал понять, что не стоит ничего предпринимать.

— Существуют документы, которые не стоит читать. Их хранение опасно для сложившегося порядка вещей, сын мой. Вы должны меня понять. Иногда самым разумным решением является огонь.

Маркиз де Нарриа ничем не показал, что услышал обращенные к нему слова. Он думал о том, что таким же образом следует избавиться от оставшейся у него копии документов, и смотрел в пламя, где корчилась и превращалась в золу свято хранимая церковная тайна…

— Ты не понимаешь!

— Нет. Это ты не понимаешь! — воскликнул младший. — То, что ты предлагаешь, — безумие!

— Это обессмертит нас! Неужели ты не хочешь, чтобы о нас помнили в веках?!

— Хочу! Но не такой ценой! Тебе мало того, что ты имеешь? Ты мечтаешь о слишком многом!

— Я делаю это для людей!

— Нет, ты хочешь сделать это ради собственного тщеславия! Люди никогда не поймут и не простят тебя, если узнают правду.

— Люди слабы и беспомощны.

— О нет! Они достаточно сильны для того, чтобы принять знание.

— Они этого недостойны! — отмахнулся старший.

— А кто? Кто тогда достоин?! — вскричал сидевший.

— Мы.

— Никто не должен становиться лже-богом! Никто! Нас и так считают мессиями. Неужели тебе этого мало? Подумай о том, что ты хочешь сделать!

— Чего ты хочешь?! Чтобы я мыл им ноги?! Мы избраны судьбой не для этого! Я думал! Мы лучшие!

— Нет! — Собеседник с грустью покачал головой. — Мы такие же, как и все.

— «Все»! — презрительно фыркнул ходивший. — Все не умеют раскалывать горы молниями и исцелять страждущих!

— Таких, как мы, много по всему свету. Просто нам повезло, мы умеем чуть больше и учим других. Магия открыта для всех. Нет вины пытающихся овладеть Даром, что кому-то он дается хуже, а кому-то лучше. А то, что ты предлагаешь…

— Хватит! — потеряв последнее терпение, взревел бродивший из угла в угол. — Неужели ты не понимаешь, что эти знания не для всех?! Сколько раз я тебе твердил! Я старше, поверь мне! Если Дар окажется в руках всех людей, то в нем не будет никакой ценности!

— С каких пор ты стал столь жаден?

— Глупец! Если дать детям в руки меч, они убьют друг друга!

— Не считай их детьми. Мы тоже были такими, но, как видишь, живы.

— Нет. Нет! Мы должны спасти их от самих себя! Лишь лучшие из лучших могут владеть Даром и управлять другими! Да если знание, до которого мы додумались собственной головой, расползется по земле, мир погрузится во тьму безумия! Спящий Дар есть в каждом двадцатом! И ты готов поручиться за всех, кто носит в душе «нить»?! Они не невинные агнцы! И хотят власти!

— Можно подумать, что ты не жаждешь повелевать другими.

— У меня, во всяком случае, это получится! И у тебя тоже! Но не у них! Сколькие из «озаренных» обратят Дар во зло и принесут смерть?! Их желания и стремления расколют мир!

— Ты решил стать спасителем человечества?! — язвительно произнес сидевший. В отличие от брата, он смог взять себя в руки. — Позволь им самим решать, как следует поступать.

— Да! Спасителем! — с вызовом произнес первый, — И если я их спасаю, то ты искушаешь! Искушаешь властью и силой!

— Я просто считаю, что Даром должны пользоваться все, кто сможет. Ты же предлагаешь превратить его в награду для избранных и выдавать как подачку. За верную службу.

— Да. Именно так.

— Кто это решает? Ты?

— Мы.

— Нет, я не буду решать за других. И тебе не советую. Свобода выбора — это не так уж и плохо, брат. Я не собираюсь участвовать в твоей глупой затее.

— Вера в благие намерения этого стада затмила твой разум!

— А твой поработила власть, мой дражайший «спаситель»! — Сидевший устало прикрыл глаза. — К тому же ничего у тебя не получится. Ты не сможешь лишить Дара всех.

— А вот и нет! Перекрыть «нити» не так уж и сложно, ты сам придумал, как это сделать. Конечно, результат мы увидим не сразу, да и вряд ли вообще увидим, но обещаю тебе, что те, кто пойдет за нашей идеей, через двести лет смогут довершить начатое. Стоит лишь показать, как надо провести ритуал.

— Ты не посмеешь! — Младший побледнел, вскочил на ноги и сжал кулаки.

Под сапогами скрипели мелкие камешки. Монастырь Благочестия остался за спиной, впереди расстилалось море. Фернан медленно брел по дорожке, а в ушах у него звенели голоса тех, кто умер полторы тысячи лет назад. Тех, кого он никогда не видел, но благодаря мастерству старого хрониста, впоследствии ставшего Великомучеником Себастьяном, очень хорошо представлял. Из этих людей сделали богов.

Историю пишут победители, не так ли? А еще старые хронисты, которые спрятали истину в тайный сундук и в угоду власти создали новую «правду». Стоит написать строчку — и через несколько сотен лет ее воспримут как откровение и незыблемую основу. И никто не усомнится, не подумает, что на самом деле все было не так… Совсем не так.

Один хотел власти над людьми и Даром, и позже его назвали Спасителем. Другой желал подарить тайну людям и предоставить им самим решать собственную судьбу. И его назвали Искусителем. В ту далекую ночь братья так и не смогли убедить друг друга в своей правоте. Они расстались, затаив зло. Искуситель вместе со своими Учениками, кого впоследствии назвали «слугами», решил уйти из Иштаки. Но настала Кровавая ночь. Люди Спасителя убили всех, кто хотел покинуть святой город Иштаку. А раненый Искуситель смог вырваться из ловушки и ушел в пешханскую пустыню, где и сгинул.

Все. Вот она, правда жизни. Вот она, тайна тысячелетий. Горькая, простая и грязная истина без всякой примеси так любимых клириками легенд и чудес.

Все, что людям внушается с рождения, — ложь. Не на Спасителя охотились в Кровавую ночь. И не переходил он пустыню, и не спасала его мантикора. И многое из того, о чем сказано в Святой книге, в действительности никогда и не было. И не существует Искусителя, ожидающего в огненной бездне души грешников. И нет Спасителя, ушедшего в Небеса. И даже кости тех, кого теперь считают богами, давно рассыпались прахом.

Есть лишь легенды и люди, которые использовали их в угоду своей власти и честолюбия. Дар существовал задолго до братьев, догадавшихся, как следует его развить. Он всегда был и будет. Один на всех. Просто кто-то получил его как подачку, с благословения Спасителя, а кто-то не стал ждать, не смирился со ставшим за столетия привычным укладом вещей. Сделал свой выбор, как этого хотел Искуситель. И стал врагом Церкви, свято следившей за распространением магии, ибо в каждом двадцатом есть то, что называют «нитью» Дара. И быть может, мир стал бы совершенно другим, если бы клирики не научились перекрывать эту «нить».

Как просто. Как легко. Как изящно. Обряд посвящения Спасителю, который святые отцы вот уже больше тысячи лет проводят над каждым новорожденным, является не только ритуалом. Благодаря ему «нити» Дара надежно связываются в тугой узел, лишая человека способностей к магии. И лишь с помощью запрещенных книг те, кого называют «еретиками», могут развязать узел. Они преступники и изгои. Их вылавливают и без всякой пощады сжигают на кострах. Ибо Даром разрешено пользоваться лишь самым верным детям Спасителя — клирикам.

Те, кто выбрал служение Церкви, проходят обязательный ритуал «принятия сана». Связанные «нити» расплетаются, и просыпается Дар. Его появление святые отцы преподносят как великое чудо, в большинстве своем даже не зная о том, что они только что сделали. Фернан подозревал, что тайну знает лишь высшее духовенство, да и то избранные.

Покойный кардинал де Стануззи был прав — содержание записок Святого Агусто, который каким-то чудом смог скопировать дневники Себастьяна, являлось смертельной тайной. Ибо все, о чем говорила Церковь многие годы, оказалось ложью. Время, чтобы раскрыть правду, упущено безвозвратно. Или же оно еще не пришло. Мир, привыкший верить в благость Спасителя и зло Искусителя, не выдержит истины. И лучший способ решить проблему — избавиться от бумаг и молчать.

Фернан заметил одинокую фигурку, стоявшую у самой кромки прибоя, и отвлекся от тягостных мыслей.

Утро выдалось хмурым и серым. Небо затянуло низкими дождевыми облаками, море выглядело угрюмым и тусклым. В рокоте волн слышалось грозное шептание отдаленного шторма. Сильные порыва холодного и отнюдь не летнего ветра больше подходили середине осени.

Эта погода напомнила сеньору де Суоза ту картину, что показал ему Жозе Наярра в Охотничьем замке. Спаситель и Искуситель на морском утесе…

Недалеко от берега, бросив якоря, застыл «Лунный крокодил». Одна из его шестивесельных шлюпок была вытащена на песок недалеко от того места, где «василиск» подошел к воде. Матросы крутились возле нее и не решались тревожить одиноко стоявшую ламию. Верный Абоми, проявив такт, замедлил шаги, а потом и вовсе остановился, оставив своего господина наедине с женой.

Рийна, услышав его шаги, не обернулась. Она смотрела на волны. Ветер играл ее короткими черными волосами и распахнутым воротом белой рубахи. Фернан подошел к ней сзади, обнял и потерся щекой о ее щеку. Она чуть сжала его руку, показывая этим, казалось бы, невыразительным жестом, как она рада его видеть. Они не произносили слов. В этом не было нужды. Шли минуты, и никто из находящихся на берегу людей не решался побеспокоить человека, обнимавшего ламию.

— Мы победили. — Он нарушил молчание первым.

— И что теперь? — прошептала она.

Он не нашел ничего лучшего как ответить:

— И жили они долго и счастливо и умерли в один день.

— Нет, — Рийна грустно хмыкнула. — Такое бывает лишь в глупых сказках. В жизни все гораздо сложнее… и хуже. Все только начинается.

Она была права. Все только начиналось. Да, роялисты победили, не дали войскам герцога захватить столицу и престол, но это еще ничего не значило. На севере идут ожесточенные бои. Армия короля сражается на два фронта с андрадцами и силами Лосского, и до сих пор неизвестно, кто победит. Лоссия и Нельпи объявили о своей поддержке рода де Фонсека. В остальных провинциях тоже неспокойно. Кровавые стычки между сторонниками той или иной партии. Смерть и смута. Если король победит в приграничной войне и опрокинет противостоящие ему силы, то его ждет еще одна война. Та, что пробудилась в его стране и теперь, подобно пожару, пожирает все и вся. Худшая из всех войн. Страшная. Где брат поднимает клинок на брата, а отец идет на сына. Где от количества крови становится дурно даже бывалым ветеранам, а такие слова, как «честь», «клятва» и «долг», забываются и отбрасываются как ненужный мусор. Над Таргерой поднималось зарево гражданской войны, и многие из тех, кто сейчас жив, не увидят ее окончания.

— Ты просто поверь, — прошептал он ей на ухо, — все будет хорошо.

— Как в глупой сказке?

— Да.

— Мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день. — На какое-то время она согласилась поверить в эту ложь и, прижавшись к Фернану, закрыла глаза.

Маркиз ничего не сказал, лишь еще крепче обнял жену.

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова. Иногда они умирают.

Посвящается всем, кто дошел и вернулся. Тем, кто пока только мечтает, но однажды решится. А также тем, кто остался в этих горах навсегда.

Глава 1.

Кайлат.

Камни, лежащие горкой на грязном листе бумаги, отсвечивали робкими золотистыми бликами. Слишком робкими, слишком тусклыми.

– Берите, господин. Эти очень хорошие. Самые лучшие, – весело щебетала Муна, разворачивая новый замызганный сверток.

Эти топазы были еще хуже. Мелкие, непрозрачные и к тому же плохо отшлифованные. Они собрались на бумажном обрывке жалкой горсткой, похожие на мутные глаза дохлых рыб.

– Очень хорошие, – нахально заявила девчонка и посмотрела на меня честным взглядом.

– За кого ты меня принимаешь, Муна? – устало спросил я. – За глупого туриста? Эти камни не годятся даже на бусы для твоей младшей сестры.

Она состроила удивленно-обиженную физиономию, продолжая по инерции расхваливать товар и упрекать меня в недоверии. А я молча рассматривал ее.

Чумазое лицо с ярко накрашенными губами и веками, золотое кольцо в левом крыле носа, тоже не очень чистого. На длинных черных волосах повязка, расшитая нитью, которая раньше была бордовой. Между бровей тщательно приклеено несколько комочков розового риса – украшение по случаю праздника.

На пальцах с обгрызенными ногтями и наполовину облупившимся алым лаком – кольца, тоненькие запястья увиты браслетами. В черных зрачках уже поблескивают опасные огоньки, напоминающие цветом камни, которые она продает.

Единственной настоящей драгоценностью на девушке был маленький голубой сапфир, вживленный в кожу над левой бровью. Для украшения всего тела Муна была еще слишком юной.

– Зачем так говорить, господин. Я всегда даю вам хороший товар, – сказала она уже менее уверенно, смущенная моим долгим молчанием.

– Другие камни есть?

– Нет, – замотала она головой. – Эти последние.

Я невольно вспомнил слова Уолта, с упоением рассказывающего об этой стране и населяющем ее народе:

«Там живут удивительные люди. У них даже нет таких понятий, как ложь и предательство. В языке просто не существует подобных слов. Можешь себе представить?».

К счастью, он никогда не был в Кайлате, и ему не пришлось пережить разочарование, постигшее меня. Почти в первые же дни узнавшего, что понятие «ложь» в данной местности не требует определения не из-за ее отсутствия. А как раз напротив – из-за естественности процесса обмана, и обозначалось оно тем же словом, что и «работа»…

Из низкого, приземистого дома, прижимавшегося задней стеной к склону отвесной скалы, выбрался мальчишка лет трех и, неуверенно переставляя изуродованные рахитом ноги, выгнутые колесом, подобрался к сестре. Сунув палец в рот, он застенчиво уставился на меня.

И я, как всегда, полез в карман, доставая шоколадку. Протянул ему. Братец Муны тут же доковылял ко мне и деловито схватил угощение.

– Вы берете? – вновь приободрившись, защебетала девушка. – Две тысячи всего. А то уже поздно-поздно. А вам идти далеко-далеко. Можете не успеть.

На последних словах ее голос дрогнул, в нем зазвучали странные гортанные нотки. Как у хищной кошки, глаза снова опасно блеснули, и я увидел точно такой же голодный отсвет в зрачках ее маленького брата.

– Ты права, – ответил я, посмотрев на горы, неровными стенами встающие над долиной. Их вершины постепенно затягивали облака. – Надо торопиться.

Поднял рюкзак, привычно забросил его на плечи и пошел прочь. Муна защебетала мне что-то вслед, но ее голос вдруг оборвался, а я услышал за спиной хриплый окрик:

– Райн, погоди.

Я обернулся. С порога неторопливо спускался коренастый мужчина. Он сказал Муне что-то резкое на местном наречии – смеси найтили с пентха, и та, надувшись, ушла, прихватив с собой брата.

– Не спеши, – вновь обратился ко мне хозяин дома. – Есть для тебя кое-что.

Он вынул из кармана растянутых штанов небольшой мешочек, развязал тесемки и высыпал его содержимое себе на ладонь.

Мне показалось, что в тот же миг все вокруг озарилось ровным теплым светом. Золотые топазы. Несколько крупных, великолепно отшлифованных камней, наполненных сиянием. Именно за этим я ходил в горы едва ли не каждый месяц, кроме зимних. В нашем мире они стоили очень дорого и считались необходимым украшением у каждой уважающей себя женщины. Кто не мог приобрести натуральные, покупал подделки. Говорили, что в последнее время научились выращивать синтетические камни, практически неотличимые от природных. Но все же ни один из них не мог сравниться с настоящим кайлатским золотым топазом.

У Тиссы был такой камешек, который она любила носить, доводя до бешеной зависти своих подружек. И кто бы мог подумать тогда, что я сам стану добывать эти драгоценности.

– Сколько? – спросил я, вновь бросая рюкзак на землю.

Ранпур стоял в самом начале длинной цепи, по которой камни попадали в цивилизованный мир. Он по дешевке скупал их у местных добытчиков, потом перепродавал мне, я доставлял своему агенту, а тот отправлял в Амстел и Фиренцу, где их взвешивали, оценивали, классифицировали и пересылали в ювелирные дома. А уже оттуда, в виде украшений, развозили по крупнейшим магазинам.

– Пять, – ответил Ранпур, подумав, и добавил с самым искренним видом: – Только для тебя.

Если бы у меня было время торговаться, я бы постарался сбить цену, но теперь приходилось торопиться.

– Хорошо. – Я отдал ему деньги и получил увесистый мешочек.

– Когда будешь в следующий раз? – спросил хозяин, задумчиво глядя на темнеющие горные склоны.

– Не раньше чем через месяц, – ответил я, убирая топазы во внутренний карман куртки.

– Лучше через два, – откликнулся он. – Шахты совсем плохими стали. Мало камней. Придется из-за перевала возить.

Это вполне могло быть правдой. За последние несколько лет крупных топазов стало гораздо меньше, а мелкие потеряли весь блеск.

Ранпур кивнул мне на прощание и неторопливо направился к дому. А я быстро пошел прочь. В ближайший поселок до темноты мне было точно не успеть, но я знал, где можно переждать ночь.

Видимые вершины гор все еще были освещены чистым розовым светом, однако в ущельях уже клубились густые сиреневые сумерки. Воздух стал влажным и густым. Пыль, висящая над дорогой, осела, и теперь, спешно спускаясь вниз со склона, я вдыхал запах осенней листвы и тумана.

Тишину нарушало лишь негромкое журчание реки на дне ущелья и звук моих шагов.

По краю обрыва росли кусты барбариса, усыпанные красными продолговатыми ягодами, и редкие сосенки. Туман, поднимающийся снизу, окутывал их серым облаком. И каждое новое дерево становилось похоже на призрака, скорбно склоняющегося над пропастью.

Я прибавил шаг.

Говорят, что когда-то в незапамятные времена над этими горами пролетала птица Сиал-чари. Тень от ее крыльев накрывала поселки, и с тех пор с наступлением темноты их жители стали превращаться в кровожадных хищников. А поскольку полет этой мифической птицы был весьма неровным, узнать, каких поселений коснулась ее тень, можно было только на личном опыте.

Впрочем, иногда мне казалось, что эта тень лежит и на всем цивилизованном мире, в котором я жил до того, как пришел в горы. Хотя мои соотечественники не охотились за поздними путниками после захода солнца и не устраивали кровавых оргий над их расчлененными телами.

Тропинка круто сбегала по склону. С обеих сторон над ней нависали камни, обросшие разноцветным лишайником, между которыми торчали пучки подсохшей травы.

Сверху уже был виден низкий забор, грядки, заросшие сорняками, кусты и каменный домик с одним окном. Не так давно здесь была ферма по восстановлению редких видов растений, существующих лишь на территории Кайлата. Кто-то из известных альпинистов решил вложить деньги в восстановление местной флоры, страдающей от наплыва туристов. Но из этой затеи ничего не вышло. Никто из кайлатцев не стремился помогать ему работать с растениями в питомнике, считая, что те и сами неплохо растут. Альпинист вскоре потерял интерес к разведению реликтов в одиночестве и занялся редкими животными, перебравшись в Аранпур, где сумел найти единомышленников. Но дом сторожа до сих пор стоял здесь и не спешил разваливаться.

Сумерки сгустились еще больше, и теперь я почти бежал вниз по дорожке.

Внезапно сверху послышались хруст, шелест, тяжелые шаги. Резко подняв голову, я увидел круглую морду эбо, равнодушно взиравшего на меня из кустов. Он помахивал ушами и ритмично двигал нижней челюстью, пережевывая жвачку.

– Шел бы ты отсюда, парень, – сказал я ему. – А то встретишь ненароком своих хозяев.

Он отвернулся и с легкостью, нереальной для могучей косматой туши, стал взбираться вверх по практически отвесному склону. Похоже, внял предостережению.

Вот наконец и забор. Я протиснулся в дыру между досок и оказался на территории фермы. Быстро прошел по узкой тропинке к сторожке. Вошел в дом, плотно закрыл за собой дверь и лишь после этого позволил себе вздохнуть с облегчением.

Внутри было темно и пусто. На полу лежал толстый слой прелых листьев, пахло сыростью и гнилыми досками. Света, просачивающегося через небольшое окошко с уцелевшим грязным стеклом, хватало лишь на то, чтобы увидеть смутные очертания какого-то темного предмета в углу.

Я чиркнул зажигалкой и осветил маленькую комнату с покосившимся топчаном. Порылся в кармане, достал свечку, зажег ее и прилепил на узкий подоконник. Таиться не имело смысла. Меня все равно найдут рано или поздно. В этом я тоже успел убедиться. Поэтому вытащил из переднего клапана рюкзака кусок бечевки и намотал ее на дверную ручку и скобу, торчащую из косяка. Раньше я бы никогда не поверил, что обрывок простой на первый взгляд веревки может спасти мне жизнь, но несколько лет, проведенных в этих горах, помогли мне понять, что в нашем мире случаются очень странные вещи.

Темнота за окном наполнилась звуками. Вместе с ночным холодом, проникающим внутрь сквозь щели домика, стали просачиваться громкие шорохи, потрескивание, глубокие гулкие вздохи, быстрый топот чьих-то маленьких ножек, пронзительные крики ночных птиц, а может быть, и не птиц. Впрочем, сейчас все это звучало достаточно мирно, мне приходилось слышать по ночам кое-что и похуже. Особенно на перевале Гойо.

Стараясь не обращать внимания на эту суету за дверью, я достал из рюкзака горелку, установил на ней котелок, вылил в него воду, набранную еще днем у реки. Пока она грелась, расстелил спальник на топчане, размышляя, открыть последний пакет супа или сохранить его на утро.

Мельком поднял взгляд на окно, и холодный озноб кольнул кожу на затылке. С той стороны к стеклу прижималась человеческая ладонь. Мне показалось, что я могу разглядеть каждую линию на грязно-серой коже и каждый бугорок мозоли. Несколько мгновений рука оставалась неподвижна, потом пальцы начали медленно сжиматься, раздался громкий скрежет, и я увидел длинные когти, процарапавшие на стекле тонкие полоски. Затем послышалось ехидное хихиканье, и рука убралась, растаяла в темноте.

Я выпрямился, сообразив, что все это время почти не дышал.

Шутка. Это была всего лишь шутка. Неожиданный гость решил позабавиться над неосторожным путником. Пока только позабавиться.

Вдоль стены прошуршали крадущиеся шаги. Кто-то поскребся у двери, хмыкнул, а затем издал приглушенное ворчание, словно голодная собака, почуявшая кость.

– Муна, это ты? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо и уверенно.

Видимо, это получилось, потому что за дверью затихли. Потом снова зашуршали, заскреблись, громко сопя.

– Иди домой, – сказал я доброжелательно. – Лучше иди домой.

В щель между досками заглянул темный глаз, светящийся по краю радужки неровным, мерцающим светом. Он смотрел на меня с жадным, звериным любопытством, не мигая. В дыру между дверью и косяком просунулись пальцы, украшенные знакомыми золотыми колечками и кривыми серыми когтями. Они осторожно ощупывали дерево, словно ища охранные знаки или запоры, коснулись веревки и поспешно отдернулись.

Муна… то, что было Муной днем, обиженно взвизгнуло и опять уставилось на меня сквозь щель.

– Уходи, – повторил я. – Сюда ты войти не сможешь. Ищи другую добычу.

Ответом мне было глухое, недовольное бормотание. Если бы она встретила меня ночью в горах, убила бы не задумываясь, но инстинкт запрещал ей входить в чужой дом. Объяснялось это просто – нападешь на жилище соседа, и в следующий раз он разорит твое. Быть может, на меня, чужака, подобное правило не распространялось, но веревка, сплетенная из волос ашура, отпугивала ее, как отпугивает зверей запах более крупного и опасного хищника.

Вновь послышалось негромкое ворчание, напоминающее неразборчивую человеческую речь. Зашелестели шаги, теперь как будто удаляющиеся от домика. Я подождал несколько минут, но ничего не происходило. Глубоко вздохнул, только теперь обратив внимание на бульканье закипевшей воды. Наклонился, повернул рычажок на горелке, уменьшая ее мощность, разорвал пакет с супом и щедро высыпал его содержимое в кипяток. Потянулся за ложкой, но именно в этот момент в дверь с той стороны ударилось что-то тяжелое.

Я резко повернулся к входу и тут же услышал приглушенный злорадный смех. А в щели снова замаячил любопытный глаз. Муна хотела убедиться, что чужак достаточно испуган. Я не доставил ей такого удовольствия, делая вид, будто занят. Но незаметно вынул из ножен кривой клинок и положил рядом с собой.

Уолт любил говорить о том, что люди Кайлата мудры, сильны, далеки от цивилизации и не испорчены ею, в отличие от нас. «Они близки к природе, фактически они – часть ее, – часто повторял он, пристально глядя на меня, словно пытаясь донести какую-то тайную, глубокую мысль. – Думаю, только они могли избежать жестокой участи нашего мира…».

За дверью затихли, видимо, придумывали, как бы вывести меня из себя или напугать посильнее, чтобы заставить выйти из дома.

Снова шаги, на этот раз в сторону окна. Рама задребезжала, а потом во все стороны брызнули осколки, свеча погасла и упала на пол. Теперь дом освещал лишь синеватый огонек горелки. Но в нем было видно, как в зазубренную дыру просунулась тонкая серая рука, затем плечо, всклокоченная голова. Взгляд блестящих глаз обежал комнату, задержался на котелке, в котором тихо побулькивало содержимое, но не нашел меня, стоявшего прижавшись к стене рядом с оконным проемом. Муна попыталась протиснуться дальше, и в то же мгновение я крепко схватил ее за обманчиво хрупкую руку. Она взвизгнула от неожиданности, рванулась, но тут же замерла, почувствовав лезвие ножа, прижатого к своей шее.

– Иди… домой, – сказал я раздельно и отчетливо, словно обращаясь к животному, которое никак не может выполнить команду. – Или мне придется убить тебя.

Под тонкой кожей ее руки напряглись мышцы. Муна скосила глаза на блестящее лезвие, облизала губы и уставилась на меня. В синеватом свете это грязное хищное лицо казалось уродливой пародией на человеческое. Хотя было вполне узнаваемо.

Я посмотрел в ее расширившиеся зрачки и, стараясь вложить в это слово всю свою волю, произнес тихо:

– Уходи.

Она, кажется, даже перестала дышать.

А я выпустил ее руку, чуть оттолкнув. Муна зашипела, выскальзывая на улицу. И я увидел, как она бежит прочь, опустив голову и низко пригнувшись к земле.

Снова стало тихо. Из дыры потянуло холодом и запахом мокрой листвы.

Я сел на топчан, машинально вытирая лоб. Давно мне не приходилось делать ничего подобного.

Уолт называл это умение «силой души» и лишь в нем видел надежду на выживание для таких, как я и как он сам. Но оно отнимало очень много физических сил.

Я снова зажег свечу, выключил горелку и придвинул ближе котелок…

В первое время мне казалось диким, как может застенчивая юная девушка или приветливый юноша превратиться в жестокое, хитрое, кровожадное чудовище, а утром опять стать прежними. Не испытывая никаких угрызений совести за то, что натворили ночью. Для них это было обычным явлением, как дождь, ветер, смена времен года.

И я тоже привык к этой новой реальности.

Глава 2.

Намаче.

Остаток ночи я провел в полудреме, даже во сне продолжая прислушиваться к шелесту и шорохам вокруг дома. Но все эти звуки были безопасными. Больше никто не пытался проникнуть в мое убежище.

По-настоящему крепко я уснул лишь под утро и проснулся, когда в разбитое окно полился сероватый рассвет.

Собрав вещи и быстро позавтракав, вышел на улицу. Трава была покрыта инеем. Он похрустывал под ногами, пока я поднимался вверх по тропе. Тучи разошлись, и в бледно-розовом свете стала видна белая изморозь, за ночь покрывшая темные склоны гор. Когда встанет солнце, она растает, испарится под пока еще жаркими лучами, превратится в облака.

Ветер, текущий с ледников, нес с собой аромат холодной свежести.

Я оказался на дороге, ведущей к следующему поселку, оглянулся. Седой Старик – одна из самых величественных, на мой взгляд, гор на треке, уже был подсвечен восходящим солнцем. Казалось, он стоял, склонив голову, и грозно смотрел из-под косматой шапки волос на ослепительные вершины длинного хребта, тянущегося через весь материк.

Собственно, именно из-за этих гор сюда приезжали туристы со всего света. С другой стороны долины, напротив Старика, блистал на фоне синего неба неровный конус Ю-Чой. А рядом с ней застыла Одинокая Дева. Прекрасная и неприступная. Эти гиганты казались мне пришельцами из какого-то другого, невероятного пространства. Ледяные, безмолвные, равнодушные, не замечающие с высоты своего величия живой мир, копошащийся у их подножий. А если вдруг видели на своих замерзших склонах кого-то из людей, наказывали очень жестоко.

Я шел по тропе, чувствуя, как постепенно согревается воздух и река, текущая в ущелье, начинает бормотать все громче. Позвякивали колокольчики эбо, навьюченных тюками с продуктами, сеном, канистрами с бензином или оборудованием экспедиций, направляющихся к метеостанции. Особенно забавно смотрелись аккуратные белые коробки с рисунком в виде синих полос и крылышек транснациональной почты, грязной веревкой примотанные к лохматым спинам. Неожиданный отголосок цивилизованного мира в дикой реальности Кайлата.

Едва заслышав перезвон колокольчиков, я привычно отошел к краю тропинки и шагнул на невысокий выступ, прижимаясь к крутому склону. Это было одно из правил жизни в горах. Единственные, кому уступали дорогу всегда, – были эбо, неважно, несли они груз или шли порожняком.

Если этого не сделать – по незнанию или замешкавшись, – можно легко оказаться сброшенным в пропасть.

Я стоял, глядя, как эбо медленно проходят мимо, опустив морды к самой земле и натужно дыша. Сейчас, ранним утром, им было не так жарко, но в полдень, когда солнце начнет припекать, воздух нагреется и поднимется пыль, животным придется нелегко.

Караван из пяти зверей сопровождали два погонщика. За ними шли носильщики, нагруженные не меньше эбо. Одного из них я знал. Еще совсем молодой парень, тащивший огромный рюкзак, увидел меня, расплылся в улыбке, остановился, сложил ладони лодочкой, поднес их к подбородку – поклониться у него не получилось из-за неподъемного груза – и сказал:

– Намаскар, Рай-джи.

– Намаскар, Рисаб, – ответил я, спускаясь с утеса. – Куда идете?

– К монастырю. – Не снимая рюкзака, он прислонился к выступу, давая отдых спине, и с любопытством уставился на меня. – Туда приедет много иностранцев. Говорят, будут снимать фильм. – Последнюю фразу он произнес с особой гордостью, словно сам собирался принимать непосредственное участие в грядущих событиях. – А ты куда?

– Обратно, в Лукулу.

– О! – значительно произнес он, щуря черные глаза. – Может, тебе носильщик нужен? Ты бы подождал в Намаче. Я быстро поднимусь, а потом назад пустой.

Весь этот разговор не имел особого смысла. Рисаб прекрасно знал, куда я иду, сколько на это потрачу времени, что привык носить свои вещи сам и уж тем более не стану терять день для того, чтобы дожидаться, пока он спустится, но правила дорожного этикета требовали обстоятельно обсудить эти вопросы. Остальные двое носильщиков с любопытством прислушивались к нашему разговору.

– Спасибо, Рисаб, я сам справлюсь.

На смуглых до черноты физиономиях приятелей моего собеседника появилось одинаковое выражение разочарования и легкого недоумения.

По мнению большинства кайлатцев, белые люди не должны носить свои рюкзаки. У них так много денег, что они обязаны нанимать для таскания тяжестей местных и давать им таким образом заработать. Поэтому я вел себя, с их точки зрения, странно, если не сказать неприлично.

– Ладно, Рисаб, мне пора.

– Намаскар, Рай-джи, – сказал он, ничуть, впрочем, не удивленный моим отказом. – Еще увидимся.

– Намаскар, – ответил я и, пропустив носильщиков, пошел дальше.

Яркое, чистейшее небо стало излучать непереносимое для глаз сияние. Пока на нем не было ни единого облачка. Профили гор казались нереально четкими, видимыми до последней морщинки. Снежные пики, возвышающиеся над склонами, покрытыми лесом, блистали идеальной белизной. Я надел солнцезащитные очки, и краски вокруг стали чуть более приглушенными.

Дорога, ведущая в Намаче, прежде безлюдная, постепенно становилась все более оживленной. Сначала это были только носильщики, нагруженные вещами туристов, спешащие, чтобы успеть занять места в лоджах для своих подопечных. Я уже знал почти каждого из них – дорога одна, и людей, работающих на ней, было не слишком много. Не останавливаясь, мы обменивались приветствиями и шли дальше, занятые каждый своим делом.

Затем стали появляться первые трекеры. Мимо меня проходили группы по трое, пятеро и больше человек, отлично экипированные, с легкими разноцветными рюкзаками за плечами, фотоаппаратами и биноклями, в сопровождении внимательных гидов.

Время от времени попадались и компании людей, выглядящих гораздо более закаленными суровыми невзгодами походной жизни. Эти сами несли свои внушительные рюкзаки, презрительно поглядывая на несамостоятельных туристов, отдающих поклажу носильщикам. И, в отличие от них, почти не отвлекались на созерцание пейзажей, уже видев эти горы в прошлые посещения. Их интересовали не прогулки у подножий, а покорение новых вершин. За ними тоже следовали гиды, четко соблюдая правило – не пускать чужаков одних разгуливать по священным тропам, но давая подопечным больше воли.

Встречные провожали меня любопытными взглядами. Ведь я был один и явно не походил на обычного путешественника.

Солнце уже поднялось над горами, когда на фоне неправдоподобно синего неба появился первый молельный камень. Огромный черный валун, на котором были искусно выбиты, а затем раскрашены белой краской древние символы, стоял в окружении красных цветов и густой зеленой травы. Его контуры напоминали очертания горы, возвышающейся за ним.

Я остановился рядом ненадолго. Мне, как всегда, захотелось коснуться белых иероглифов. Приложив ладонь к теплой шершавой поверхности, я закрыл глаза, вспоминая ночное происшествие.

«Чувства – основа души, – часто повторял Уолт, – мы должны строить свою жизнь так, чтобы испытывать их как можно полнее. Чем они глубже и ярче, тем больше силы дают нам. Но кроме этого «сила души» требует особой ответственности и соблюдения некоторых правил. А их каждый из нас устанавливает для себя сам».

Моим правилом было – относиться с почтением к неведомой силе, живущей в этих горах. Иногда меня слышали, иногда нет. Но почти всегда возвращали утраченное спокойствие.

…Негромкий щелчок и яркая вспышка отвлекли от размышлений. Я обернулся и увидел девушку с дорогой фотокамерой, все еще направленной в мою сторону.

– Извините, – произнесла она на международном без капли смущения или вины в голосе. – Я вас сфотографировала. Уж очень колоритно вы смотрелись на фоне этого камня. Вы, кажется, молились?

– Нет, – ответил я на том же языке, рассматривая незнакомку. – Просто задумался.

Очень хорошенькая и самоуверенная. Темно-русые волосы повязаны яркой косынкой, футболка туго обтягивает грудь, короткие шорты открывают длинные, стройные ноги. Но загар на них не местный – явно морской, бархатно-золотистый. Солнце Кайлата делало кожу очень темной, часто сероватой.

– Вы откуда? – спросила туристка, также внимательно рассматривая меня из-за черных очков, надежно скрывающих ее глаза.

– С Гойо.

– И как, поднялись? На самый верх?

Я машинально отметил, что она говорит бегло, но чуть тверже, чем нужно, произносит букву «р», а еще иногда растягивает гласные – значит, уроженка северных островов… Только у них был такой характерный легкий акцент, отличающийся от выговора материковых жителей.

Эта привычка – вслушиваться в речь окружающих и анализировать ее, давно стала частью моей натуры. И она давала мне возможность больше узнавать о людях, не задавая лишних вопросов. Любой человек мог рассказать мне историю своей жизни, бросив всего лишь несколько обыденных фраз.

Из-за высокого камня вышли двое молодых людей. Таких же молодых, загорелых и довольных путешествием, как и моя собеседница.

– Не жарко? – тут же спросил один, окинув мою более плотную и темную, чем на них, одежду снисходительно-веселым взглядом.

– Как там с погодой? – поинтересовался второй.

У обоих была та же особенность речи, что и у девушки. Скорее всего, эти трое – с одного острова, а быть может, даже из одного города.

Обычные разговоры на тропе. Кто откуда идет, на какую вершину поднялся, и каких усилий это ему стоило.

Я начал отвечать на вопросы, как вдруг лица людей поплыли у меня перед глазами и загудело в ушах. Камень, которого я касался только что, отвечал мне.

Солнечная долина смазалась, растворилась в неправдоподобно яркой картине.

Я видел поникшую траву, белую тропинку, глубокой колеей вытоптанную в земле. Низкие, клонящиеся к земле деревья с перепутанными кронами и серым мхом на стволах. Алые листья данф, красные лишайники на камнях. И кровь. Очень много крови, заливающей землю. Обрывки одежды, распотрошенные рюкзаки, разодранные чьими-то острыми когтями.

Облака, сползающие со склонов, то застилали, то снова открывали это зрелище. И прежде чем я успел ощутить запах, висящий над поляной, видение расселось.

– Куда вы идете? – спросил я хрипло, вытирая внезапно взмокший лоб.

Молодые люди смотрели на меня с недоумением и легкой тревогой.

– Похоже, у вас горная болезнь, – серьезно сказала девушка с камерой. – Надо спускаться.

– Где ваш гид?

На тропинке появился кайлатец средних лет, увидел меня и улыбнулся:

– Намаскар, Рай-джи.

Он знал меня, но я, все еще оглушенный видением, смотрел на его добродушное лицо, покрытое тонкими морщинами, и не мог понять, кто он такой. Перед глазами по-прежнему стояли багровые лужи. Очень редко ко мне приходили такие озарения, но если я видел нечто подобное, сомневаться в их правдивости не приходилось.

– Не ходите к Ю-Чой, – сказал я проводнику на найтили, поняв вдруг, где растут эти красные цветы и лежат багряные камни. На перевале Минг-Ла. – Вернитесь. Переждите день.

– Что ты видел? – спросил кайлатец, став предельно серьезным.

– Кровь, разорванная одежда. Тел нет, но… людей тоже нет.

– Ясно, – ответил гид, приложил сомкнутые ладони ко лбу, поклонился камню, пробормотал короткую молитву, благодаря высшую сущность за предостережение, переданное через белого чужака, обладающего третьим зрением.

Затем повернулся к подопечным и заявил на международном:

– Нам лучше пойти назад. Так будет безопаснее. Погода испортилась, и мы не дойдем до перевала.

– Что?! – возмутился один из парней, вытаращив глаза. – Как назад? Да у нас же все по дням расписано! Мы не успеем. И погода прекрасная!

– Не уложимся в график, придется идти быстрее, – подхватил второй более вежливо. – А как же адаптация?

– Радж, тебе этот тип что-то сказал? Да ты посмотри на него, он же больной.

Кайлатец с непроницаемым лицом слушал их возмущение, а я вдруг вспомнил его. В прошлом году у этого гида погиб один из трекеров. Заблудился в тумане во время короткой прогулки на небольшой высоте. Еще одна нелепая смерть. И теперь для бизнеса Раджа будет очень плохо, если в его группе не вернется кто-то еще, а уже тем более – он сам.

Девушка тоже молчала, глядя на меня, и даже сквозь ее непроницаемые горные очки я чувствовал напряженный, вопросительный взгляд.

– Думаю, надо повернуть, – сказала она, оборвав на полуслове одного из своих спутников.

– Кира, ты что, серьезно? – тут же повернулся он к ней. – Мы заплатили кучу денег, а теперь из-за какого-то ненормального…

– Он не псих. – Она неожиданно сняла очки, и я увидел ярко-голубые внимательные глаза. – И я хочу вернуться. Вы можете отправляться дальше, а я пойду обратно.

Молодые люди с одинаковой неприязнью посмотрели на меня и, обступив девушку, принялись вполголоса уговаривать ее не делать глупостей.

– Думаешь, ты сможешь их убедить? – спросил я гида тихо.

– Смогу, – убежденно ответил тот. – Скажу, что в лоджах при монастыре закончились все места и ночевать им придется под открытым небом. Никуда не пойдут.

Я невольно улыбнулся, слыша этот уверенный обман.

– Спасибо, Рай-джи, – вдруг сказал он. – Мне говорили, что у тебя есть третье зрение, но я не верил. Теперь знаю. Удачной дороги тебе.

Я пожал на прощанье его протянутую руку и, оставив Раджа разбираться с подопечными, пошел дальше.

Тропа обогнула гору, и вершина Седого Старика оказалась у меня за спиной. А когда на горизонте появились крутые склоны Тамерску, меня догнала уже знакомая путешественница.

– Куда это вы так несетесь? Еле догнала, – сказала Кира с легким упреком, переводя дыхание, и тут же уточнила: – Я с вами. Вы ведь в Намаче.

– А как же ваши друзья?

– Стоят на том же месте и пререкаются с Раджем. – Она презрительно дернула плечом и добавила с уверенностью: – Все равно обратно к вечеру приползут. А я пока на массаж схожу. Говорят, тут делают отличный аюрведический массаж. В Интернете посижу…

Она замолчала и продолжала идти рядом быстрым, решительным пружинистым шагом, бросая на меня любопытные взгляды.

– Вас Райджи зовут? – наконец осведомилась она.

– Райн. «Джи» – это вежливое окончание, которое кайлатцы иногда добавляют к имени.

– Вы и на местном языке говорите, – озвучила девушка свои размышления. – Давно здесь живете?

– Несколько лет.

Кира снова умолкла, пережидая, пока мимо пройдет очередная группа. И как только трекеры удалились на достаточное расстояние, сказала убежденно:

– Вы ведь увидели что-то там, у камня. Что-то про нас. Так? Сказали Раджу, и тот сразу поверил. Местные вообще верят во всякую ерунду. – Не останавливаясь, она приподняла камеру, висящую на груди, сфотографировала скалистую стену Тамерску. – Нам рассказывали кучу всяких преданий, поверий, сказок. Ну вроде того, что гора Одинокая Дева терпеть не может женщин и ни одна не может подняться на ее вершину. Или, например, если собираешься на Сагараматху, во время трека нельзя спать не со своим мужем. Или вот еще – непозволительно выходить из дома после захода солнца.

– Если вы не верите во все это, зачем повернули назад?

– В это не верю, но… – Она запнулась, обдумывая следующую фразу. – Я как-то читала в журнале статью. Там говорилось, что во всем мире есть несколько сотен человек, которые отличаются от остальных. Будто бы у них есть душа, поэтому они, в отличие от прочих, нормальных, такие странные. И психика у них очень неустойчивая, потому что они все время переживают из-за всяких пустяков, могут очень сильно привязываться к одному человеку…

Она рассмеялась, качая головой, и пнула мелкий камешек, попавшийся под ноги.

– Иногда у них бывают видения, вроде как у вас, в голову приходят чудные идеи, они часто совершают нелогичные поступки.

– Например, спасают кому-нибудь жизнь?

Кира снова весело рассмеялась:

– Ну примерно. Вернее, спасают чью-то жизнь, не получая от этого никакой выгоды. Да и удовольствия тоже. Или – совсем уж глупо – рискуют своей. В общем, я сразу поняла, что вы один из них.

В ее словах была часть правды. Наш мир всегда отличался односторонним восприятием. Простым и рациональным. Существует только белое или черное, горячее или холодное. А такие, как я, не вписывались в общую картину реальности.

– Меня, кстати, Кира зовут, – мило улыбнулась девушка.

– Я знаю.

Дальше какое-то время мы шли молча. Она периодически останавливалась, фотографировала понравившийся вид и опять догоняла меня.

Солнце припекало все жарче, и над белыми вершинами стали клубиться облака. Их легкие тени скользили по склонам и растворялись среди теней долины.

На пологом участке земли паслась лошадь с жеребенком. Он вскидывал голову, фыркал, мотал коротким лохматым хвостом и, смешно выбрасывая вперед ноги, бегал по загону.

– А мне говорили, что лошади здесь не водятся, – рассеянно заметила Кира, роясь в кармане.

– Их очень мало. Но в старинных легендах говорится, что раньше в Кайлате разводили коней и даже продавали их. В горах живет народность, которая до сих пор называется «таманг», что переводится как «продавец скакунов». И при дворе императора именно таманги работают в конюшнях. Но теперь в основном грузы перевозят на эбо. И на людях.

Она усмехнулась, словно услышала забавную шутку, вынула из кармана шоколадку, искоса взглянула на меня, но ничего не сказала.

Следующие полчаса пути Кира сосредоточенно размышляла о чем-то, даже перестав фотографировать. Хмурилась, пару раз с легким недоумением посмотрела на меня, покачала головой в ответ на какие-то размышления и внезапно спросила, лучезарно улыбаясь:

– А в поселке ты где остановился?

– На нижних террасах, – ответил я, уже прекрасно зная, к чему ведет этот разговор.

– Не возражаешь, если я составлю тебе компанию? – В ее голосе не было ни малейшего сомнения в моем утвердительном ответе.

Кира кокетничала так, словно решала математическое уравнение. Уверенно и стандартно. Предмет она вызубрила на «отлично» и теперь прекрасно знала, в какое место формулы своего флирта подставлять взмах ресниц, улыбку или взгляд.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказал я мягко.

– Почему это? – совершенно по-детски обиделась моя собеседница, останавливаясь.

Мимо нас прошли несколько туристов, с любопытством поглядывающие на пару, выясняющую отношения посреди трека. Гид, идущий следом, деликатно отвернулся. У местных считалось неприличным демонстрировать глубокие личные чувства и тем более наблюдать за их проявлениями.

– Мы только что говорили о том, что я один из тех, у кого есть душа, – продолжил я. – На меня находят странные видения, и я часто совершаю нелогичные поступки.

Она кивнула, и ее губы искривились в легкой усмешке. Кира решила, что спутник оскорблен ее замечаниями и теперь пытается отомстить, делая вид, будто не хочет выполнить простую просьбу.

– …Но кроме этого, такие, как я, обладают еще одним противоестественным даром, талантом, не знаю, как лучше назвать. Мы привлекаем людей. Таких, как ты. Одних сильнее, других слабее, кого-то с первых минут общения, кого-то через неделю или месяц. Ты стремишься пойти со мной не потому, что хочешь этого сама.

На лбу Киры появилась глубокая вертикальная морщина, губы плотно сжались, а скулы напряглись. В ее черных зеркальных очках отражался белоснежный профиль Тамерску и легкая вуаль облака, окутывающая его.

– Я ничего не слышала об этом, – сказала девушка, легким пренебрежением маскируя озадаченность, а потом спросила: – Значит, поэтому ты живешь в Кайлате? Не хочешь, чтобы люди привязывались к тебе?

– И поэтому тоже, – ответил я, не вдаваясь в подробности.

– Тогда ты определенно очень странный. – Лоб Киры разгладился, губы снова улыбались. – Любой жил бы в цивилизованном мире, пользовался своим даром, наслаждался вниманием окружающих. А ты сидишь в этой глуши… – Она не договорила, пожала плечами, поправила лямки рюкзачка и пошла вперед.

Тропа сузилась, превращаясь в тонкую полосу, тянущуюся по склону горы. Здесь уже полгода восстанавливали кусок обвалившейся дороги, укрепляя ее металлической сеткой, засыпая пустоты щебнем и обломками валунов. Однако работа продвигалась очень медленно.

Нас догнали три носильщика, согнувшиеся под тяжестью длинных широких корзин, наполненных камнями. Впереди показался очередной караван эбо, и воздух сразу наполнился густым запахом навоза и потной звериной шерсти. Весело звенели колокольчики на косматых шеях, резкие гортанные крики погонщицы, а также удары палкой заставляли зверей двигаться быстрее. Немолодая женщина в темном платье и платке, низко надвинутом на лоб, угрюмо посмотрела в мою сторону, скользнула безразличным взглядом по моей спутнице. И меня неожиданно коснулось довольно неприятное ощущение. Как будто с ледника долетел особенно холодный порыв ветра.

– Осторожнее. – Я взял Киру за локоть, уводя с пути эбо. – Здесь надо быть очень осмотрительным.

Видимо, мой голос прозвучал как-то необычно, потому что она настороженно покосилась на меня. Но послушно забралась на небольшой выступ над тропинкой, чтобы пропустить тяжело навьюченных животных. Я встал рядом с ней на этой крошечной площадке, вытоптанной многими ногами, глядя на грязно-белые косматые спины, проплывающие ниже.

Носильщики также постарались избежать столкновения с неповоротливыми эбо. Двое из них прижались к отвесной скале, пропуская караван, а третий шагнул в другую сторону, ближе к обрыву…

А затем все произошло очень быстро.

Громоздкий, неуклюжий зверь, проходя мимо, всего лишь слегка задел человека тюком, прикрученным к косматому боку. Кайлатец покачнулся, взмахнул руками, пытаясь восстановить равновесие, но тяжелая корзина потянула его за собой. И он упал. Вниз, с крутого, почти отвесного склона.

На мгновение все вокруг будто замерло. Погонщица с суровым, замкнутым лицом, носильщики, согнувшиеся под своей ношей, медлительные эбо, даже пыль над дорогой. Лишь грохотали камни, вываливающиеся из корзины, и слышались глухие удары человеческого тела об острые валуны.

А потом Кира вскрикнула, до боли вцепилась в мою руку и произнесла свистящим шепотом, как будто не веря своим глазам:

– Ты видел? Он сорвался? Он что, правда сорвался?

Тут же заголосила погонщица эбо. Я скинул рюкзак и бросился к краю. Следом за мной спешили два носильщика, избавившиеся от своей ноши.

Внизу, на узком каменистом берегу реки лежало неподвижное тело. Сверху его едва можно было разглядеть.

– Разбился, – произнес на горкхали рядом со мной один из кайлатцев без удивления, сочувствия или испуга. – Хотя, может, еще жив?

– Вряд ли, – ответил я на том же языке, вглядываясь в черную фигурку. – Слишком высоко.

– Ах, как жаль. Какой хороший человек был, – сказал второй, пожилой носильщик, с заученными интонациями огорчения и печали, но тут же заявил деловым тоном: – Спуститься надо.

Он посмотрел на меня, и я увидел в его черных узких глазах вполне понятное выражение опасения и настороженности. Видимо, он увидел то же самое в моем взгляде. Несколько мгновений пытался решить, как относиться ко мне – на обычного белого не похож, говорю на его языке, кажется, знаю местные особенности, но все же не местный. И кроме того, чувствовал во мне ту самую силу души, о которой так часто говорил Уолт и которая так сильно притягивала к подобным мне остальных людей. Наконец кайлатец кивнул молча, решив принять меня за своего. Вытащил из корзины веревку, смотал и повесил себе на плечо.

Погонщица скороговоркой выложила соболезнования по поводу случившегося, выразила сожаления о том, что не может остаться, чтобы помочь, – ей засветло надо быть в Тенгабоче, поклонилась всем присутствующим и быстро ушла со своими эбо.

Я видел, как она на ходу, оглядываясь через плечо, торопливо чертит в воздухе охранные знаки, перед собой и над спиной животного, столкнувшего человека.

– Ужас, – услышал я равнодушный голос Киры. Она стояла на безопасном расстоянии, наклонившись вперед и вытянув шею, чтобы разглядеть погибшего носильщика, лежащего внизу. – А ты был прав, когда предупреждал меня. Здесь действительно надо было быть осторожным. Как ты узнал, что он упадет? Эй, ты куда?

– Возвращайся назад, к Раджу. – Я отвязал трекинговые палки, пристегнутые к моему рюкзаку. – Мне придется задержаться.

– Почему? Что ты собираешься делать?

– Надо поднять тело.

Она передернула плечами от отвращения, хотела спросить что-то, но к нам подошла еще одна группа трекеров. Посыпались неизбежные вопросы, восклицания и комментарии.

– Тут недалеко тропа есть. – Носильщик не обращал на них внимания. Его лицо, покрытое сеткой морщин и напоминающее старый пекановый орех, было невозмутимо, однако темные глаза светились заметным беспокойством. – Можно вниз сойти. Идешь?.. – Он выразительно замолчал, и я, отвечая на его невысказанный вопрос, произнес:

– Райн.

– Тенгба, – вежливо представился он и указал на своего молодого товарища: – Лакпа присмотрит за вещами. Мало ли что. Сейчас еще двое наших подойдут, помогут. А мы пока с тобой вдвоем спустимся.

Второй носильщик широко мне улыбнулся и слегка поклонился.

– Намаскар, Рай-джи. – Ко мне подошел гид новой компании трекеров, рослый, по меркам кайлатцев, человек средних лет с правильными чертами смуглого лица.

Одет он был в хороший спортивный костюм, и небольшой рюкзак за его плечами казался явно не местного производства. Оба носильщика почтительно поздоровались с ним, он ответил им вежливо, но равнодушно и снова обратился ко мне:

– Что случилось?

– Намаскар, Юро, – ответил я. – Портер в пропасть сорвался.

Гид глянул вниз с обрыва, нахмурился, прикрыл глаза, пробормотал короткую молитву, затем жестом велел Лакпе подойти. Тот почтительно приблизился и стал подробно рассказывать, что произошло.

Кира, окруженная путешественниками – молодыми людьми и девушками, излагала им свою версию произошедшего, больше не обращая на меня внимания.

Мы вдвоем с кайлатцем пошли прочь от этой шумной, беззаботной толпы. Тенгба молчал. Говорить действительно было не о чем. Все ясно и так. Чем быстрее мы окажемся внизу, тем лучше.

Впрочем, когда обнаружилась узкая, петляющая тропинка, ведущая к реке, он все же не удержался от комментария:

– Значит, это я про тебя слышал. Будто есть один сумасшедший белый, который по горам в одиночку ходит. И до сих пор жив.

Он внимательно посмотрел на ножны с клинком, висящие на моем поясе.

– Хукури в монастыре делали?

Обычно иностранцы называли клинок кухри, но местные предпочитали именно это название.

– Да.

Он одобрительно покивал головой и начал спускаться первым.

Трехсотмиллиметровый клинок моего ножа формой напоминал лист местного дерева сиру. Поэтому создатель этого клинка называл его сирупати. Считалось, что уникальный изгиб увеличивал силу удара в семнадцать раз. Моим кухри весом девятьсот граммов можно было перерубить ствол дерева диаметром двадцать сантиметров с одного удара. Когда я впервые взял его в руку, то понял, что центр тяжести смещен ближе к рукояти. Держать сирупати было удобно, однако стоило мне попробовать вращать кистью, сжимая нож, как возникло стойкое ощущение, что он сейчас вырвется из ладони. Понадобилось довольно долго упражняться, прежде чем я смог полностью приручить его.

Часто ножны для подобного оружия стоили дороже самого кухри, если изготовлялись из ценных пород дерева или оникса, но мои были простыми, кожаными. В них имелись дополнительные отделения для «маленьких братьев» – двух ножичков, которые использовались для заточки и правки клинка большого брата, а также всевозможных мелких хозяйственных нужд.

Помню, первый раз я увидел хукури в деле, как только приехал в Кайлат. Такси везло меня по разбитым, шумным, пестрым улицам Кантипура, забитым людьми, мотороллерами, машинами и велорикшами. Я попал на один из праздников. Мощные изогнутые клинки рубили головы жертвенным животным. По мостовой текла кровь, со всех сторон слышались истошные вопли. И в какое окно я бы ни посмотрел – везде видел обезумевшие от ужаса морды коз, овец, баранов с выпученными, страдающими глазами. Веселые женщины в красных одеждах направлялись к центральной площади. Мужчины, деловито переговариваясь, прижимали животных к камням и одним ударом перерубали им шеи. Мимо пробежал мальчик, держа отрубленную куриную голову и весело размахивая ею. Струя крови обрызгала стекло машины, ударив почти мне в лицо.

– Хороший знак, – довольно сказал водитель, оглядываясь на меня, и я понял, что почти все, что я знаю об этой стране, можно забыть и начинать изучать ее заново…

Спуск с горы стал еще более сложным, и мне пришлось отвлечься от воспоминаний.

Кайлатец шел очень быстро, почти бежал по извилистой тропинке. Я успевал за ним только потому, что опирался на трекинговые палки. Они помогали держать равновесие, перепрыгивать через валуны, постоянно попадающиеся на пути, и снимали нагрузку с суставов ног.

Но все же, несмотря на то что мы оба торопились, спускаться пришлось не меньше получаса.

Шум реки заглушал наши шаги и стук металлических наконечников моих палок о камни. Потянуло холодом от ледяной, бурлящей воды.

– Хорошо хоть все утром случилось. – Тенгба ниже надвинул на лоб свою потрепанную красную кепку. – Ночью или в сумерках мы бы здесь попрыгали.

– Пришлось бы отложить до утра.

– Нельзя откладывать, сам знаешь. – Он поспешно оглянулся на меня, чтобы удостовериться, действительно ли я знаю об этом.

Убедился, что не собираюсь задавать лишних вопросов, и успокоился.

В Кайлате обсуждать некоторые прижизненные и особенно посмертные свойства местных жителей считалось неприличным даже друг с другом.

Упавший лежал на том же самом месте, белые камни вокруг него были залиты кровью. Руки и ноги вывернуты под неестественными углами, голова разбита, лицо обезображено. Неподалеку валялась помятая корзина. Было видно, что человек мертв, но я все же наклонился и прижал пальцем артерию на его шее.

– Знаешь, что такое небесные похороны? – Тенгба подтянул свои безразмерные штаны, перетянутые резинкой на поясе, закатал рукава спортивной кофты и сбросил с плеча веревку.

– Знаю. Видел. – Я не стал вдаваться в подробности о своих впечатлениях от этого зрелища. – Думаешь, у его семьи достаточно денег, чтобы заплатить могильщику-рогьяпе, который может провести их?

Тенгба с сожалением поцокал языком, обходя тело.

– Денег у нас действительно немного.

– У нас?

Кайлатец поднял голову, взглянул на человеческие фигурки, мелькающие у края склона.

– Он был младшим братом моего деверя.

Меня уже не удивляли равнодушие и спокойствие кайлатцев, видящих смерть своих близких. По их верованиям, тело умершего было всего лишь пустой оболочкой, скорлупой, которую нужно просто снять для того, чтобы выпустить дух, совсем недавно оживлявший его. Ведь теперь, когда связь с плотью оборвана, ему надо поскорее отправиться в мир мертвых. И там ему будет гораздо лучше, чем здесь. Так что печалиться нет причины, но я все же сказал:

– Мне очень жаль. Прими мои соболезнования.

Тенгба молча кивнул.

В воздухе над нами начал кружить ворон, через пару секунд к нему присоединился второй.

– Уже пришли, – задумчиво произнес кайлатец, глядя на птиц – проводников в мир мертвых. – Скоро позовут других.

Затем он пробормотал знакомую мне краткую молитву напутствия для своего умершего родственника и принялся разматывать веревку.

Людей, стоящих на горе и смотрящих вниз, прибавилось. А через несколько минут послышались шаги, и к нам присоединились еще двое кайлатцев, спустившихся по той же тропе, что и мы. Они принесли с собой кусок ткани, в которую мы общими усилиями завернули тело, перевязав его веревкой. В обратный путь, на тропу, где этот человек ходил при жизни, он отправился в корзине, которую носил прежде сам. Ее привесили на спину одного из самых крепких носильщиков, и тот тащил груз, пыхтя и отдуваясь.

Во всем происходящем была своеобразная горькая ирония. Сначала ты несешь свою ношу, затем можешь превратиться в нее сам, и кому-то придется поднимать тебя.

Как оказалось, Кира не ушла. Она дожидалась меня, сидя на уступе, нетерпеливо покачивала загорелыми ногами и от скуки фотографировала все подряд. Был уже полдень. Облака ползли вверх по склонам, закрывая белые вершины. Кайлатцы, коротко обсудив предстоящие похороны, которые будут проходить в районе Лхаса, разобрали свои вещи и направились в сторону Намаче.

Кира подождала, пока я попрощаюсь с носильщиками, забравшими тело разбившегося товарища, спрыгнула на землю и спросила как ни в чем не бывало:

– Ну, теперь мы можем идти?

– Ты не вернулась к Раджу? – Я прицепил трекинговые палки к рюкзаку и с неохотой поднял его, вновь надевая лямки на плечи. Все же я немного устал, поднимаясь обратно по склону и помогая тащить нелегкое человеческое тело.

– Нет. – Девушка недовольно скривила губы. – И мимо он не проходил. Значит, повел ребят… куда он там собирался их вести, показывать местные достопримечательности. А я с тобой, как и собиралась. Хорошо бы больше никто не сорвался в пропасть и заминок в пути не было.

Высказав это пожелание, она уверенно зашагала вперед.

До самого Намаче девушка со мной не разговаривала. Только поглядывала время от времени, выразительно поджимала губы и снова отворачивалась.

В поселок мы добрались примерно через час. Здесь я должен был ночевать прошлой ночью. Но теперь из-за вынужденной задержки мне придется миновать столицу высокогорного королевства.

Намаче был расположен на склонах, образующих глубокую воронку – зеленые террасы полей спиралями спускались до самого дна долины. Две горные реки, Бхот Коши и Имья Кхола, огибали селение. Одна брала начало из-под вечно тающего ледника Нгозумпа, питающего озера Гойо, другая – с Локхотце. Весело журча на перекатах, потоки сливались в один и неслись дальше, в нижний Кайлат.

Крыши домов синели яркими веселыми пятнами, похожими на цветную мозаику, радующую глаз. В густой синеве неба снова медленно кружили две черные тени – вороны выискивали добычу.

Сначала мы шли по тропинке, вьющейся по склону горы, затем я увидел ступени, ведущие вниз, и указал на них Кире. Она кивнула и направилась по ним первой. Быстро, легко, уверенно.

– Где вы останавливались в поселке? – спросил я девушку.

– В «Снежном барсе», – ответила она, не оборачиваясь. – На нижних террасах.

Хороший отель, и дорогой. Один из первых в Намаче. Там отдыхали все знаменитые альпинисты и оттуда же шли самые первые экспедиции на вершину Матери Всех Богов – Сагараматху, Ю-Чой и Седого Старика.

– Я отведу тебя, попрошу дать комнату и сообщу Раджу, что ты там.

– Я и сама могу. – Кира оглянулась на меня через плечо, и ее черные очки отразили солнечный блик.

– Одну тебя не пустят.

Она не стала спорить, равнодушно пожав плечами.

По узким, неровным, пыльным улицам Намаче бродили туристы, местные жители, эбо и носильщики. Почти возле каждого дома стояли длинные столы с горами сувениров. Бусы с яшмой и бирюзой, фигурки животных, вырезанные из черного дерева, молитвенные барабанчики, бронзовые статуэтки богов и богинь, поющие чаши, поделки из рога, серебряные раковины…

Все это богатство призывно блестело и переливалось, позванивало и гудело. Кира уже была здесь, поэтому не задерживалась. Но на неподготовленных туристов подобное великолепие действовало ошеломляюще.

Прилавки с сувенирами чередовались лавками, забитыми трекинговым снаряжением. Не самым лучшим, на мой взгляд, и не самым дешевым.

Двух– и трехэтажные дома выглядели вполне современно. Кроме туристов, сюда свозили еще и контрабанду, которую доставляли по горным тропам из Гунхэго. Так что владельцы лоджей и гостиниц могли себе позволить завести интернет-клубы с десятком хороших компьютеров, настоящие пабы и бары, провести электричество и освещать свои заведения модным неоном.

Отель, в который я вел Киру, был расположен в нижней части города. По вечерам здесь висело облако дыма от печей, которые топились во всех домах. Но многим даже нравился горьковатый запах, плывущий в вечернем воздухе, он добавлял романтики.

Двери «Снежного барса» были гостеприимно распахнуты.

На стенах узкого коридора висели старые, еще черно-белые фотографии покорителей гор. Худых, изможденных, бородатых счастливцев на фоне белоснежных пиков и безграничного неба. Никого из них уже давно не было в живых.

– Кстати, ты поднимался на Сагараматху? – спросила Кира, мельком взглянув на фотографии.

– Нет.

– Почему? – Она сняла очки и чуть прищурилась, глядя на меня. – Ты давно здесь живешь. Знаешь все трудности. К высоте адаптировался…

– Не хочу шагать по трупам.

– По каким еще трупам?

– Человеческим. Есть такая кайлатская легенда. Одно из воплощений местного высшего существа – свирепая, жестокая, но справедливая богиня. Она ненавидит, когда люди нарушают правила, установленные ею. И любит украшать склоны своего жилища телами тех смертных, что не угодили ей.

Кира поморщилась:

– А на самом деле?

– Альпинисты гибнут от отека мозга, обморожения, срываются в трещины. Но никто не в силах спустить с такой высоты их тела. Поэтому они остаются.

Девушка серьезно кивнула. Такое пояснение ее вполне устраивало.

Хозяин отеля был занят очень важным делом – перетаскивал мешки с почтой. Он всегда занимался этим лично, считая, будто без его внимания письма потеряются. Не исключено, что это было именно так.

– Давно тебя не видел, Рай-джи, – сказал он на найтили, отдуваясь и вытирая рукавом застиранной рубашки взмокший лоб. Широко улыбнулся. – Что за дела у тебя здесь?

– Намаскар, Ньима, – ответил я. – Найди комнату для девушки.

Улыбка мгновенно исчезла с пухлых, обветренных губ кайлатца. Его круглое лицо с косматыми бровями и приплюснутым носом стало суровым. Он уставился на Киру, и та невольно поежилась под его пристальным взглядом.

– Она что, с тобой? Ты тоже останешься?

– Нет. Пойду дальше. Но пока она со мной.

Ньима вздохнул, как мне показалось с облегчением.

– Извини, Рай-джи. Не могу. Сам знаешь – ты уйдешь, она останется. А кто она такая, ты можешь сказать? Я – нет. Кто за нее отвечать будет?

– Я ручаюсь за нее.

– А если ты ошибся? Вот если бы ты остался, тогда никаких вопросов. Пусть ночует.

– Ее гид – Радж, – сказал я хозяину, потерявшему к девушке интерес. – Позвони ему. Он скоро приведет сюда остальных ее спутников.

Ньима поворчал еще некоторое время, но отправился на поиски мобильного телефона, вернулся и долго набирал номер проводника, продолжая бурчать что-то себе под нос.

– В чем проблема? – тихо спросила меня Кира. – Свободных номеров нет?

– Есть. Но кайлатцы никогда не оставят в своем доме гостей без сопровождения местного гида, – так же негромко ответил я, одновременно прислушиваясь к тому, как Ньима, дозвонившийся до Раджа, препирается теперь с ним.

– Опять из-за какой-нибудь дурацкой местной легенды? – произнесла она недовольно.

– Вроде того, – улыбнулся я.

– Ладно, – заявил хозяин гостиницы из-за стойки, убирая телефонную трубку. – Пусть остается. Их прежняя комната свободна. Радж уже на подходе.

– Все в порядке, – сказал я девушке. – Скоро твои друзья будут здесь.

– Ну, тогда спасибо за помощь, – ответила она, глядя в сторону. – Может, еще увидимся.

– Может быть, дорога здесь одна.

Кира кивнула мне на прощание, взяла ключ, который протянул ей хозяин отеля, и, не оборачиваясь, пошла прочь по длинному коридору.

Обычная встреча на тропе. Увиделись, поговорили и больше никогда не встретились.

Я попрощался с Ньимой и вышел из отеля…

Улица круто спускалась вниз. Стал слышен плеск реки, моей постоянной спутницы, следующей почти тем же маршрутом, которым обычно ходил и я. На берегу несколько девушек стирали белье – дружно колотили рубахи и штаны деревянными валиками, поливали водой, топтали босыми ногами, громко смеясь и переговариваясь. Увидев меня, они захихикали еще громче, а самая смелая помахала рукой. Я улыбнулся и махнул в ответ.

На окраине поселка мальчишки запускали воздушных змеев. Их крылья реяли в воздухе, крепко соединенные с землей тонкими бечевками. Ветер держал их в небе и слегка дергал иногда, словно проверяя на прочность удерживающие их нити.

Последним, кто видел меня, – были глаза верховного божества, смотрящие с белоснежной ступы. Они внимательно и в то же время отрешенно наблюдали за всеми проходящими мимо. Выцветшие разноцветные флажки, похожие на воздушных змеев, дрожа на ветру, снова и снова посылали в небо безмолвные молитвы.

Я прошел под высокими воротами с красной крышей, как всегда, крутанул тяжелый резной барабан. И услышал, как он грохочет мне вслед, поскрипывает и звякает, задевая медный колокольчик, подвешенный рядом.

Глава 3.

Лукула.

Дорога резко уходила под уклон, я вышел на очередной отрезок трека, ведущий к цели моего пути через несколько менее крупных селений.

Я шагал, обгоняя туристов, пропуская эбо и носильщиков, привычно срезая путь по узким тропам, а сам думал о том, что сказала Кира.

Многое в ее словах было правдой.

Люди, которые меня окружали, – красивые и не очень, сильные, выносливые, хрупкие, умные, глупые, домоседы и путешественники, – все они не имели души. Того, что называется душой. Той самой искры, которая приносит боль и счастье, умеет любить, сопереживать и страдать, а также вызывает неудержимое влечение у тех, кто не имеет этого огня.

В какой-то старой сказке еще ребенком я читал, что раньше души были у всех. Они попадали в человеческое существо из волшебного источника сразу при рождении. Но однажды произошла катастрофа, родник был засыпан, и теперь лишь крошечные «капли» просачиваются наружу из-под груды камней, и редкие люди получают души. Прочие остаются «пустыми». Они могут жить, ходить, разговаривать, смеяться и никогда не узнают, чего лишились.

Существование их было ровным, сытым, размеренным, рациональным… до тех пор, пока рядом не оказывался тот, кто был наделен душой.

Наш дар – благо и проклятие одновременно. Он безудержно притягивает людей, лишенных души. Сами не зная почему, они начинают испытывать неукротимое влечение к таким, как мы. Хотят, чтобы мы были рядом всегда, каждое мгновение, и… стараются уничтожить. Неосознанно, конечно.

Уолт говорил, что в древности на таких, как мы, велась целенаправленная охота. Люди, лишенные души, убивали нас, для того чтобы извлечь из наших тел эту самую невидимую субстанцию и попытаться перенести в собственное тело. Естественно, из этого ничего не получалось. И в эпоху расцвета просвещения подобные эксперименты прекратились. Сейчас никому в голову не придет пить кровь людей, наделенных душой, или принимать за обедом эликсир из их высушенных сердец. (По преданиям, душа, или ханса, как называли эту нематериальную сущность кайлатцы, находилась именно в этом органе и распространялась с током крови по всему телу.) Но так или иначе нас все равно подталкивали к гибели.

Лишь люди, наделенные душой, могли создавать нечто оригинальное. Такое, как настоящие, волнующие произведения искусства, которые столь ценны в нашем обществе. Картины, скульптуры, здания редкой красоты, изысканные ювелирные украшения, стихи и проза… с каждым годом их творцов оставалось все меньше. И хотя с произведений снимались многочисленные копии, все они были тщательно выполненными, но… бездушными. Поэтому подлинники ценились столь высоко.

Как говорил Уолт, символ нашего мира – математики, доказывающие на улицах теоремы, и зрители, которые платят им за это деньги. Впрочем, в этом он был не прав – математики также должны обладать воображением. И насколько я знал, все основные формулы были выведены и доказаны все теми же обладателями души.

Мой друг Уолтер Брэм был одержим поисками источника душ. Он преподавал этнографию и, в отличие от меня, лингвиста, очень серьезно относился к любому преданию, самому немыслимому. Считал, что за каждым мифом, даже совершенно на первый взгляд нелепым, скрывается реальный исторический факт. И мои слова о том, что легендарный Источник – всего лишь красивая сказка, попытка объяснить устройство мира с помощью аллегории, не устраивали его. По мнению Уолта, мифический родник находился именно в Кайлате. Он хотел уехать сюда. На его поиски. Быть может, остаться тут навсегда. А в итоге его мечты, вместе с обширным архивом, достались мне…

До Лукулы я дошел в конце дня.

По сравнению с деревушками на остальном маршруте этот поселок был центром культуры.

Здесь находился настоящий ирландский паб, несколько кофеен, почта, отели с горячей водой в каждом номере и самое главное – аэропорт. Маленькие самолеты с утра до вечера сновали между Лукулой и Кантипуром – столицей Кайлата, перевозя туристов и грузы. Взлетная полоса была настолько короткой, что самолет, проехав по ней четыреста шестьдесят метров, практически падал в пропасть и лишь затем, натужно ревя моторами, поднимался на безопасную высоту, чтобы успеть проскочить над соседними вершинами и не воткнуться в них носом. Посадка проходила так же экстремально. А если на гору вдруг наползало облако, пилоты теряли ориентиры – и машина разбивалась о скалы.

Поэтому, как только начинался дождь, сильный ветер или садилось солнце, на короткую взлетную полосу опускалась тишина. Полеты отменялись до следующего дня. Как сейчас.

Был еще один аэропорт, выше, в Кхуджуне, с гораздо более удобным заходом на посадку. Но им уже десяток лет не пользовался никто, кроме спасателей. Жители деревень, находящихся внизу, взбунтовались, когда поняли, что туристы могут высаживаться сразу на четырех тысячах и не будут останавливаться в их лоджах, а значит, на трекерах они не заработают ни рупии. Кхуджунский аэропорт закрыли. А Лукула процветала.

Горы, окружающие поселок, сегодня заволокли низкие тучи, и от этого казалось, что по городку ползает вечерний сумрак. Где-то за домами кричал петух, слышалось приглушенное звяканье колокольчиков эбо.

Туристы, перебираясь из одного ресторанчика в другой, посматривали на склоны гор, поросшие лесом, – но ледяные пики Кариотинга, Кзум Кангури и Гонгхла, особенно хорошо видимые на этой точке маршрута, были плотно укутаны облаками.

Больше всего трекеров скопилось возле офиса местной авиакомпании. Они пытались забронировать себе места на самолеты, вылетающие завтра, – чтобы не сидеть в Лукуле лишний день, два или неделю.

Я здоровался с многочисленными знакомыми, но не останавливался, чтобы поговорить.

Мне навстречу попался Шарма – один из местных «баронов», заправляющих продажей авиабилетов. Почти все они проходили именно через его руки, и этот кайлатец мог помочь любому улететь в нужное время. Он быстрым шагом направлялся к офису компании, а за ним почти бегом следовали два туриста, мечтающих попасть в завтрашний самолет.

Шарма кивнул мне на ходу, всем своим видом показывая, что чрезвычайно занят. Впрочем, я никогда не вызывал у него особого интереса, ведь я не собирался улетать из Кайлата…

Нужный мне паб находился в центре городка. Не заходя в лодж, где обычно останавливался после похода в горы и жил в зимние месяцы, я ввалился в бар с рюкзаком, грязный и всклокоченный.

Здесь не было верхнего освещения, сизый клубящийся полумрак разбивал лишь режущий глаза белый свет за стойкой. На одной из стен висела футболка с дарственной надписью знаменитого певца из цивилизованного мира, когда-то посетившего эти места, на другой – светились неоном разноцветные лампы.

Давно знакомый бармен радостно поприветствовал меня. Я кивнул ему в ответ, высматривая того, кто уже давно должен был меня ждать.

Ричард сидел за дальним столиком у стены, потягивая коктейль чудовищного синего цвета. После замызганных местных жителей он выглядел настоящим эстетом в безупречной рубашке цвета лососины и новом сером костюме. Как будто за несколько секунд перенесся сюда из дорогого ресторана на Свит-авеню. Стильные очки в стальной оправе отражали свет огоньков барной стойки. Темно-каштановые волосы аккуратно причесаны. Узел галстука ни на миллиметр не сдвинулся с положенного места между острыми углами воротничка. Впрочем, и говорил он так же – безукоризненно правильно, и если даже добавлял в речь намеренно сниженную лексику, та звучала с аристократичной изысканностью.

Увидев меня, он демонстративно поморщился, выражая неудовольствие моим внешним видом, и слегка выдвинул соседний стул.

– Опаздываешь, – сказал мой агент вместо приветствия. – Ты должен был прийти еще вчера.

Я подошел, сбросил свою поклажу на пол и сел, вытянув гудящие от усталости ноги.

– Пришлось задержаться.

– Надеюсь, это оправданное опоздание?

– Пять камней по сорок карат очень чистой воды, десять по двадцать, двенадцать по шесть и однокаратная мелочь…

– Неплохо. – В карих глазах Ричарда вспыхнули довольные огоньки. Он оглянулся на бармена и жестом подозвал его. – Еще одну «Клубную Маргариту» и коньяк для моего друга.

Пока не принесли заказ, он молча постукивал пальцами по столу, подсчитывая доходы, которые принес ему мой очередной поход в горы. Я отдыхал, поглядывая по сторонам.

С трудом представляю, как этот щеголь мог оставить свою отлаженную жизнь в цивилизованном мире и переселиться в крошечный городок на окраине земли. Впрочем, сюда он прилетал всего на пару дней, остальное время проводил в Кантипуре, где проживал в лучшем отеле, окруженный очаровательными служанками и покорными слугами из низших каст, готовыми выполнить любую его прихоть. Возможно, древняя кровь аристократа взывала к тем эпохам, когда в своем родовом замке господин мог по желанию казнить и миловать любого, не отвечая ни перед кем и постоянно чувствуя свою безграничную власть. Здесь он наслаждался полной вседозволенностью за небольшие деньги.

– Ну, давай выпьем за наше дальнейшее плодотворное сотрудничество, – сказал Ричард, когда перед нами поставили бокалы.

Я заметил, что он старается выглядеть беззаботным и довольным жизнью, но его явно что-то беспокоило.

– Ты был на перевале Мингбо-Ла? – спросил он, как бы между прочим.

– Был.

– Дорогу хорошо знаешь?

– Неплохо. А что?

– Несколько моих друзей хотят сходить туда. Посмотреть на местные святыни, искупаться в озере. Но им нужен проводник.

Он замолчал, выжидательно глядя на меня поверх стеклянной стенки.

– Ты же знаешь, я не вожу группы, – ответил я так, как всегда отвечал на подобные предложения.

– Один раз мог бы сделать исключение, – поморщился он.

– И я бы не советовал им идти туда в это время. Снег там бывает в любой сезон. А сейчас каждый день может налететь буран.

– Но ты же понимаешь, что им до лампочки наши советы, – усмехнулся мой агент. – Они платят деньги. Действительно хорошие деньги. А тебе, как я знаю, они нужны. И заработать их очень легко. Вместо того чтобы мотаться как безумный по треку, прогуляешься в спокойном темпе, расскажешь что-нибудь про горы, какие-нибудь предания… К тому же одна из них – известная фотомодель. Так что тебе будет на что посмотреть.

Я подумал о том, что еще не видел женщин красивее Тиссы и вряд ли увижу. Так что его замечание вызвало у меня лишь скептическую улыбку.

– Лучше бы ты предложил кого-нибудь из местных.

– Они не хотят местных, – посетовал Ричард, поправляя запонки на безупречных манжетах. – Я сказал, что ты бывший профессор. Занимался Кайлатом, теперь живешь здесь, изучаешь местные нравы и обычаи. Все знаешь об этой земле и будешь прекрасным гидом. Они заинтересовались.

– Что еще ты им наплел?

– Слушай. – Ричард придвинулся ближе, глядя мне в лицо честными глазами из-под тускло поблескивающих стекол очков. – Я помню твою позицию – тесно не сходиться с людьми и, поверь, уважаю ее. Но это дело очень много значит для меня. Один из этих туристов… в общем, не вдаваясь в подробности, мы с тобой фактически работаем на него. Он получает твои камни, и от него зависит, насколько выгодно они будут проданы. Думаю, ты понимаешь, как нам важно выполнить его просьбу. Кроме того, они все равно пойдут. С тобой. Или с кем-нибудь другим… – с легкой досадой, относящейся к работодателю, заметил он. – Но я буду уверен, что ты точно доведешь их до места и вернешь обратно. А деньги, повторяю, тебе нужны. Как и мне. В общем, я считаю, это отличное предложение. Они остановились в отеле «Кайлат». Как только ты согласишься, я обозначу для них время встречи.

– Местные не любят, когда туристы ходят по тем тропам.

– Но ведь ты можешь с ними договориться. Тебя все здесь знают. – Его голос звучал уже менее настойчиво и уверенно. Ричарду было известно, что, если я, по его выражению, «упрусь», переубедить меня невозможно.

– Я не поведу их, но могу поговорить, проконсультировать, объяснить, как себя вести, найти хорошего проводника, проверить их аптечки и посоветовать, какие лекарства взять с собой.

– Ладно, – отозвался он без энтузиазма, – это лучше, чем ничего, но если ты передумаешь…

– Сколько человек?

– Трое, – быстро ответил агент, боясь спугнуть мой интерес. – Мистер Джейкоб и двое его друзей. Женщина и мужчина.

– Как у них с физической подготовкой?

– Средне, – поразмыслив мгновение, сказал он.

– Снаряжения много?

– Много, – признался компаньон. – Сам понимаешь, часть пути можно останавливаться в лоджах, а дальше пойдут дикие места, придется ночевать в палатках, а они все привыкли к комфорту.

– Значит, им придется брать эбо с погонщиком.

– Ну, это ты уж сам решай, – отозвался мой агент. – Когда встретишься с ними, обговоришь маршрут, вознаграждение для гида и все такое прочее. А теперь давай обсудим наши с тобой дела.

Я снял с шеи мешочек и бросил в его ладонь. Следующий час прошел в оценке камней и подсчете их стоимости.

Когда я вышел из бара, с гор уже сползли густые сумерки. Улица стала похожа на темное узкое ущелье, но рядом с каждым домом зажегся фонарь, отпугивающий тьму. А окна интернет-клубов светились, словно огромные аквариумы. Все места у компьютеров были заняты.

Я вошел в «Кайлат» и сразу увидел дочь хозяйки, сидящую за деревянной стойкой. Стена с ключами за ее спиной была практически пуста – все номера заняты. Девушка приветливо улыбнулась мне, потом состроила смешную гримасу, видимо означающую ее отношение к новым постояльцам, и показала пальцем наверх. Я кивнул в ответ и стал подниматься по лестнице.

Будущих трекеров я нашел на втором этаже в просторном, жарко натопленном обеденном зале. Они сидели за общим столом, спиной к большим панорамным окнам, за которыми виднелись горы, уже тонущие в ночной дымке. Четвертый стул, явно приготовленный для меня, стоял с другой стороны, напротив.

Я направился к ним, рассматривая и пытаясь составить первое впечатление.

Грузный, начинающий седеть мужчина в дорогом спортивном костюме утирал платком потеющий лоб. Вероятно, это и был мистер Джейкоб. Он выглядел как человек, привыкший отдавать приказы, и, более того, было очевидно – не испытывал сомнений в том, что их выполнят. Он напомнил мне боксера в среднем весе, который давно ушел с ринга и пренебрегает физическими упражнениями. Лицо его с неправильными чертами – широким, чуть приплюснутым носом, светлыми бровями над пронзительными бледно-голубыми глазами и ртом с красными, полными губами – было на редкость запоминающимся. Не исключено, что я видел его прежде в каком-то журнале о бизнесе.

Мужчина что-то говорил своему соседу – широкоплечему атлету в обтягивающей футболке. Тот смотрел карту, расстеленную на столе, и на вытянутом лице с близко посаженными глазами и немного деформированным носом не отражалось никаких эмоций.

Я перевел взгляд на девушку и застыл. Туристы уже заметили меня, но слова приветствия, которые я собирался произнести, застряли у меня в горле. Стройная блондинка с гривой пушистых волос, небрежно повязанных шелковым платком, одетая в белый свитерок с узором в виде переплетающихся голубых змей, небрежно опираясь о стол, смотрела на меня с высокомерным торжеством в темно-синих глазах.

Она хорошо подготовилась к этой «внезапной» встрече. Я – нет. Тисса… та самая Тисса, которую я вспоминал весь последний день, словно материализовалась из моих мыслей и теперь сидела, улыбаясь легкой насмешливой улыбкой, покачивала стройными ногами, обтянутыми светлыми брюками, и явно наслаждалась моим ошеломлением.

У меня в голове заметался десяток мыслей. Как она здесь оказалась? Почему именно сегодня? И реальна ли вообще?

– Вы, должно быть, наш гид? – спросил, поднимаясь из-за стола, грузный мужчина. – Я – Франк Джейкоб. Можно просто Джейк.

Я должен был сказать, что пришел только для того, чтобы проконсультировать их, но, глядя на Тиссу, не смог этого сделать. Наконец стряхнул с себя наваждение, оторвал взгляд от лица девушки, улыбнулся, пожал его горячую, сухую и неожиданно жесткую ладонь:

– Рад познакомиться. Меня зовут Райн.

– Это мои друзья. – Джейк тяжело опустился на свое место и жестом предложил мне сесть.

– Дик. – Атлет приподнялся, небрежно протянул мне руку.

– Тисса, – мягко произнесло мое видение, и в ее глазах, вновь притянувших мой взгляд, закружились крошечные сапфировые искорки. Она совсем не изменилась, даже, кажется, стала еще красивее.

– Ричард очень хорошо отзывался о вас, – сказал Джейк, вновь возвращая меня к реальности. – Он сказал, что вы отлично знаете все маршруты и не раз ходили к перевалу Мингбо-Ла.

– Это так, – ответил я.

– Вы сможете довести нас туда, – вмешался Дик, и в его голосе прозвучала не просьба, а распоряжение.

В его чуть сглаженном провинциальном говоре согласные звучали тверже и резче, чем нужно, а ударение на некоторых словах ставилось слишком сильно. И эта особенность произношения сказала мне больше, чем его внешность или одежда. Парень из низов, у которого не было времени или желания учиться, но он сумел найти богатого покровителя и теперь изо всех сил сам хочет казаться состоятельным и влиятельным.

– Смогу, – вежливо, но прохладно отозвался я. – Если вы действительно уверены, что вам это нужно.

– А зачем, ты думаешь, мы притащились сюда?

– Я в некотором роде главный в нашей группе, – вмешался Джейк. – В основном по части финансов. А что касается физической подготовки… – он рассмеялся и погладил себя по круглому животу, – а также снаряжения и всего прочего – в этом специалист Дик.

Тот усмехнулся самодовольно, высокомерно глядя на меня.

– Сколько у вас дней? – спросил я, стараясь не смотреть на Тиссу.

– У нас обратные билеты с открытой датой, так что сколько угодно, – беззаботно ответил он.

И этот обманчиво мягкий, хорошо поставленный голос с проскальзывающей временами легкой, едва заметной неправильностью почти против моей воли вызвал в моем воображении целую вереницу мгновенных ассоциаций. Этот человек не заканчивал престижного университета, да и в школе вряд ли проучился больше восьми классов. Рано пошел работать и построил свою ювелирную империю исключительно упорством и стремлением к власти. Впоследствии частные учителя постарались научить его правильно говорить, играть в гольф, стильно одеваться и разбираться в сортах вин, но на самом деле Джейк изменился очень мало, приобретя лишь внешний лоск. И наверняка предпочитал белому «шабли» с устрицами – кружку пива, отбивную и гору жаренной до хруста картошки.

– Могу предложить вам такой маршрут. – Не спрашивая разрешения Дика, я придвинул к себе его карту и вынул из кармана блокнот с карандашом. – Завтра мы остаемся здесь. И я веду вас на небольшую прогулку. Поднимемся метров на двести для адаптации и спустимся…

– Почему мы не можем пойти дальше уже завтра? – спросила Тисса.

Мне всегда нравился ее голос. Мягкий, бархатный и теплый, словно мех. С искорками смеха, или глубокими омутами чувственного призыва, или с колючими шипами насмешки. Очень запоминающийся. Сейчас он был вкрадчивым и текучим, как мед.

– Во-первых, мне нужно найти того, кто понесет ваши вещи, – сказал я, стараясь не обращать внимания на магию этого уникального голоса. – Портеров или эбо. А во-вторых… вы прилетели сегодня?

– Да.

– Значит, завтра вряд ли будете способны на долгий переход.

– Это отчего же? – скептически осведомился Дик.

– Слишком большой перепад высоты. Сразу на две тысячи восемьсот метров. Нужно адаптироваться.

– Ладно, – примирительно сказал Джейк. – Вы наш гид. Значит, вам виднее.

Он рассмеялся, видимо, ситуация, в которой ему приходилось подчиняться кому-то, кроме себя, казалась ему забавной.

– Тогда давайте просчитаем наш маршрут по дням.

Путешественники заинтересованно придвинулись ближе, я уловил аромат духов Тиссы. Очень знакомый. Зеленый мох и лесные лилии. Если они пойдут к перевалу, я не смогу доверить ее безопасность кому-то другому.

Через час споров и обсуждений, с учетом всех остановок и ночевок, а также осмотра достопримечательностей, мы получили конечный маршрут, который занимал двадцать пять дней.

Дик выразил недовольство таким количеством времени.

– Тащиться пешком полмесяца?

– Половина месяца – это пятнадцать дней, а не двадцать пять, Дик, – мягко, с едва уловимой усмешкой произнесла Тисса.

Но он не заметил ее легкого сарказма.

– Почему так долго? Тут вообще транспорт какой-нибудь есть? Доехать можно?

– Нет, – ответил я, складывая карту. – Здесь нет дорог. Но даже если бы они были – нам лучше подниматься пешком, чтобы адаптироваться к высоте.

– Я слышал, можно арендовать вертолет, – сказал Джейк.

– Можно. Только если вас забросят сразу на четыре тысячи, вы свалитесь с горной болезнью.

– А как перемещаются местные? – спросил Джейк. – Например, отсюда до столицы?

– Пять дней спускаются до Дхири, затем десять часов едут на автобусе.

– Почему не на самолете?

– Слишком дорого.

– Живут как в каменном веке, – буркнул Дик презрительно.

– Ладно, мне все ясно. – Джейк обвел взглядом своих друзей, недвусмысленно давая им понять, что его все устраивает.

– Я снял вам комнату в этом отеле, Райн, – сказал он мне. – Будет проще, если вы всегда будете рядом, и во время трека тоже. И вот еще что, я слышал, что оплату за ваши услуги нужно делать сразу, но я предпочитаю платить только после сделанной работы. – Он написал несколько цифр в своем блокноте, вырвал лист и передал мне. – Этого вам будет достаточно?

На миг я словно оказался на собеседовании в крупной корпорации, где никогда не произносят вслух сумму гонорара, записывая ее на бланке дорогой мелованной бумаги, и подают через широкий стол претенденту на должность. И это было неожиданное ощущение. Сумма, которую мне предлагал Джейк, являлась внушительной. Гораздо больше той, что обычно получали гиды.

– Да, вполне достаточно.

– Значит, мы договорились.

– Да. – Я поднялся. – Встретимся завтра. Я зайду за вами в девять.

Комнаты в отеле действительно были отличными. С отдельными ванными, а не общей на этаже. Водой, текущей из кранов постоянно, а не по часам, и уж точно здесь не было ведра с кипятком, которое выдавалось только лично хозяином лоджа – что практиковалось почти на всем треке. С широкими кроватями и электрическими розетками, не заклеенными скотчем, так что гость мог в любое время заряжать аккумуляторы фотоаппаратов или подключать компьютер, не платя по минутам за израсходованную электроэнергию. И даже с шерстяными одеялами.

Сначала я забрался в настоящий горячий душ, потом разобрал свой рюкзак, проверил содержимое аптечки, отметив, что в следующий раз надо попросить Ричарда достать еще препаратов от горной болезни, а завтра – узнать, какое снаряжение у моих подопечных и достаточно ли лекарств.

От этих размышлений меня отвлек стук в дверь. Я открыл и увидел Тиссу.

– Извини, если помешала, – произнесла она мягко. – Можно войти?

Я посторонился, пропуская ее в комнату.

– Ты стал похож на худую панду.

Она протянула руку, обвела кончиком пальца светлые, незагорелые круги у моих глаз, оставшиеся после горных очков. И я почувствовал, как кожа горит от этого легкого прикосновения.

– И когда ты стригся в последний раз?

– Как ты меня нашла?

– Вскрыла твой сейф, – невозмутимо ответила Тисса. – Там была куча документов про Кайлат, схемы маршрутов. Навела справки. У Джейка много друзей в посольствах…

– Зачем ты приехала?

– Подняться к Мингбо-Ла. Ты же слышал.

Она была почти одного роста со мной. То есть довольно высокая для девушки. И ее глаза были практически на уровне с моими. Их взгляд обшаривал мое лицо с жадным любопытством.

– А знаешь, ты изменился. Стал как будто жестче.

Тисса улыбнулась довольно, отвернулась и прошлась по комнате, рассматривая мои немногочисленные вещи, касаясь рукой то рюкзака, то куртки, висящей на крючке, то проводя ладонью по спальнику, словно ставя свою невидимую печать. А я смотрел на нее, узнавая эти грациозные движения, наполненные силой и скрытой энергией.

– Ты живешь один?

Я промолчал. Ответ на этот вопрос не требовался.

Она села на мою кровать, и ее темно-сапфировые глаза в тусклом свете стали почти черными.

– Ты все еще злишься на меня?

– Я никогда не злился на тебя.

– Тогда почему уехал? Только не говори, что на поиски этого дурацкого источника! – Тисса тряхнула головой, и ее белые волосы мягкой волной колыхнулись по плечам. – Тебе же известно, что его не существует. Это легенда, точно такая, как святой Грааль и меч в камне. Уолтер тоже знал. Просто не хотел, чтобы ты умер, как многие до тебя.

– Пока я жил здесь, нашел немало реальных подтверждений правдивости многих легенд.

Она недоверчиво улыбнулась, однако больше не стала спорить.

– Не хочешь спросить, как живу я?

– Как ты живешь, Тисса?

– Прекрасно. Джейк очень богат, влиятелен и нуждается во мне. А я очень счастлива.

– Я рад за тебя.

– Я тоже рада за себя.

Она внимательно вглядывалась в мое лицо, пытаясь увидеть тень ревности или хотя бы огорчения, но, так ничего не заметив, сказала:

– Что ж, приятно было поболтать. Увидимся завтра.

– Спокойной ночи, Тисса.

– Спокойной ночи, Рай.

Когда за ней закрылась дверь, я с силой провел по лицу обеими руками. Еще можно было отказаться от роли гида. Но я знал, что не смогу сделать этого.

…Мне снова снился сон, который часто приходил в последнее время. Как будто тело мое сложено из камней и так тяжело и неповоротливо, что я не могу заставить себя подняться. Я лежу среди травы, а из моей груди бьет родник, вода стекает на землю, размывая гранит.

Я не могу ни говорить, ни дышать, кажется, мое горло и легкие набиты песком. Я с трудом поворачиваю голову и вижу, что вокруг много таких же камней. Некоторые почти совсем рассыпавшиеся, раскрошившиеся, между их осколками растет трава и бегают муравьи. Другие – более целые, но все их размывает вода. Она струится в одном направлении, падая в широкую, глубокую чашу. А совсем рядом со мной валяется каменная груда, я угадываю в ней очертания человеческого тела, в бесформенном валуне различаю лицо и узнаю Уолта…

Я проснулся от собственного кашля, резко сел на кровати, пытаясь отдышаться.

Солнце только что встало. В утреннем холодном сумраке уже слышались привычные звуки пробуждающегося поселка. Хлопали двери, позвякивали колокольчики эбо, раздавались резкие голоса погонщиков, крики, плач детей и бесконечное «уп-уп-уп» междугородней связи, которую предоставляли всем желающим. Столик с телефоном обычно стоял прямо на обочине дороги, и несколько девушек за умеренную плату помогали туристам связаться с цивилизованным миром.

Я выбрался из спальника и стал быстро собираться. Дел сегодня было много.

Прежде всего я отправился к Тшерингу. Судя по тому, что за редким забором, окружающим его дом, паслись два белых эбо, их хозяин был дома. Он не заморачивался особо, выдумывая имена, поэтому зверей звали просто – Первый и Второй.

Оба ухоженные, с расчесанными косматыми гривами, в которые вплетены красные тряпочки и колокольчики. Они были ниже и меньше своих высокогорных собратьев, но не менее выносливы. Первый настороженно уставился на меня и угрожающе наклонил лобастую голову. Второй, более дружелюбный, подбежал, издавая низкие утробные звуки, напоминающие хрюканье, и просунул широкий черный сопящий нос между досками изгороди. Я невольно полез в карман за хлебом, хотя помнил, что их владелец не одобряет, когда его подопечных кормят посторонние.

– Эй, ты! – тут же послышался сердитый голос. – А ну не давай ему ничего!

Я повернулся к разгневанному кайлатцу. Прихрамывая, он спешил ко мне, явно собираясь устроить непрошеному кормильцу его зверей хорошую взбучку. Но, узнав меня, тут же расплылся в довольной улыбке.

– Намаскар, Тшеринг.

– Намаскар, Рай-джи, – весело откликнулся он, – проходи. Долбат как раз готов.

– Спасибо, но, к сожалению, не могу. Я по делу.

Пока я рассказывал, что мне нужно, кайлатец внимательно слушал, прищурив черные глаза, и в его голове шла усиленная мыслительная работа.

Выслушав мое предложение, он конечно же немного поломался, рассказывая, что только вчера получил очень выгодное предложение – сопровождать экспедицию к Минг-Ла, и как много ему за это обещали. Но если я заплачу вдвое, то, может быть, дней через пять он попробует что-нибудь сделать.

Тшеринг говорил на смеси двух наречий – горкхали и парбатия, которая поставила бы в тупик любого лингвиста. Казалось, цель его – выпалить за минуту как можно больше слов, опуская все гласные звуки. В начале нашего общения я понимал лишь одно слово из десяти. Потом сообразил, что разобраться в этой чехарде букв можно только одним способом – угадать, о чем именно он хочет сказать, по выражению его подвижного лица. Однако затем научился понимать и эту бодрую скороговорку.

– Слушай, Тшеринг, – сказал я, наконец устав от его вранья. – У меня нет времени торговаться и препираться с тобой. Если отказываешься, так и скажи.

– Когда пойдем? – тут же деловито осведомился он.

– Завтра с утра.

– Ладно. Мы с ребятами будем готовы.

И, довольный неожиданным заработком, который ему конечно же был нужен, отправился домой…

Когда я вернулся в отель, мои подопечные уже завтракали. Вернее, пытались это делать.

Бледная Тисса с темными тенями вокруг глаз массировала ладони. Дик мрачно ковырял тосты с яичницей, а Джейк, поминутно вытирая потное лицо, прикладывался к вместительной кружке.

– Доброе утро, – бодро поприветствовал я их. – Как настроение?

Ответом мне были выразительные, хмурые взгляды.

– Все время немеют пальцы, – задумчиво произнесла Тисса, рассматривая свои изящные ладони.

– На высоте клетки плохо снабжаются кислородом. Ты пила какие-нибудь витамины перед поездкой?

Она поморщилась, но ничего не ответила, снимая кольца и небрежно убирая их в карман.

– Может быть, нам лучше пойти гулять завтра? – предложил Джейк с тяжелым вздохом.

– Лучшая профилактика от всех недомоганий сейчас – движение. Идемте.

Они не желали тащиться ни на какую прогулку, а хотели остаться в относительно уютном отеле. Но уговорами, обещаниями и настойчивыми требованиями мне удалось поднять их и вывести на улицу.

После этого я остановился на площадке перед отелем.

– Прежде чем мы отправимся на трек, я хотел бы, чтобы вы запомнили несколько правил, которые нельзя нарушать.

Я дождался, пока внимание всех троих сосредоточится на мне, и продолжил:

– Первое. Как только кто-то почувствует себя плохо – он сообщает об этом мне. Сразу, не дожидаясь ухудшения.

– Ясно, – сухо отозвался Джейк, надевая черные очки. – Дальше.

– Второе. Мы рассчитываем свой путь так, чтобы до темноты оказаться под крышей.

– Это зачем? – спросил Дик, поднимая штатив для фотоаппарата и укладывая его на плечо.

– В горах много зверей, – сказал я, не вдаваясь в подробности. – Третье. Вы не срываете местные растения и плоды, какими бы привлекательными и безопасными они вам ни показались. Среди них могут быть ядовитые. Воду из рек пить тоже нежелательно.

– Ладно, хорошо. Мы все поняли, – недовольно буркнул Джейк, которому уже надоело пребывать в роли ничего не знающего, неопытного путешественника. – Идем.

Я повел их вверх, к тропе.

Воздух был наполнен гулом моторов – самолеты один за другим садились на маленький аэродром, выгружали грузы и туристов, дожидались, когда рассядутся новые пассажиры, а затем снова взмывали в небо. Издали они были похожи на стрекоз – такие же легкие и стремительные.

Солнце ярко освещало долину, в которой расположился поселок. Начинало припекать. Женщины, воспользовавшись теплыми часами, вытащили за порог домов детей и принялись мыть их в глубоких тазах. Мыльная вода лилась по улице, стекая в глубокую канаву, прикрытую неровными каменными плитами. Дети, не слишком привыкшие к подобной процедуре, вопили, но их продолжали тереть, не обращая на протесты внимания.

Джейк остановился, чтобы сделать несколько снимков, потом положил руку на плечо Тиссе, наклонился к ней, шепнул что-то на ухо. Девушка рассмеялась, а я сказал не без удовольствия:

– Да, вот еще одно правило. Постарайтесь не демонстрировать прилюдно привязанность к лицу противоположного пола.

Они оба обернулись с одинаковым изумлением на лицах. Дик, идущий сзади, злорадно хмыкнул и спросил насмешливо:

– Это почему?

– В одной из местных легенд говорится о воплощении высшего существа – жестокой богине. Она ненавидит, когда к женщинам относятся неуважительно, считает любое прикосновение – попыткой связать их свободу. И строго карает за это.

– А если женщина сама прикоснется к мужчине? – с легкой улыбкой спросила Тисса.

– Ее могли к этому принудить, – заметил я, улыбаясь в ответ. – И обычно потусторонняя сущность не разбирается в подобных тонкостях.

– И что она сделает? – скептически осведомился Дик.

– Я бы не советовал проверять, – дружелюбно порекомендовал я.

Джейк недоверчиво покачал головой, но руку с плеча Тиссы убрал.

– А демонстрация привязанности к лицу своего пола приветствуется? – ехидно спросил Дик, косясь на Тиссу.

– Сколько угодно, – кивнул я равнодушно и заметил злорадную улыбку на его лице.

Тропа, ведущая в гору, начиналась недалеко от ворот, стоящих в конце поселения. Справа от нее поднимался крутой склон, слева, в нескольких метрах от нас, весело шумела горная речка. Дожди обычно размывали ее, но сейчас уже давно стояла сухая погода, и мы поднимались легко. Относительно легко. Эта прогулка была нужна мне еще и для того, чтобы проверить выносливость моих спутников.

– Как называется река? – спросил меня Джейк, оглядываясь.

– Мусе Кхола.

– Смешное название, – прокомментировал он и принялся взбираться наверх.

Сначала Тисса шла довольно бодро, хотя и выглядела бледнее обычного. Но затем начала отставать. И, зная ее упорный характер, я понимал, что она скорее загонит себя, чем признается в собственной внезапной слабости. В цивилизованном мире она была великолепной лыжницей, занималась дайвингом, прекрасно плавала, обгоняя на дорожке многих мужчин, но здесь высота отнимала значительную часть ее сил.

Джейк периодически останавливался, чтобы сделать несколько фотографий окрестностей, и Дик тут же оказывался рядом, услужливо разбирая штатив или держа фотоаппарат.

Я видел, что это порядком раздражает Тиссу.

– Не спеши, – сказал я ей негромко, заметив, как прерывисто она дышит. – Мы всего лишь гуляем. Тебе просто нужно адаптироваться к высоте, а не ставить рекорд по скалолазанию.

– Не думала, что сразу будет так тяжело, – ответила она, развязывая шелковый платок на шее под ветрозащитным жилетом. Голос ее звучал тускло и глухо.

– Ты привыкнешь. Даже удивишься, как быстро. Голова не болит?

– Нет. – Она улыбнулась, глядя на меня сквозь темные очки. – Ты так заботлив… и всегда был таким. Это очень странно. Я уже отвыкла и не хочу привыкать снова.

– Эй, Райн, – прозвучал голос Джейка. – Что там, на склоне?

Я взглянул в сторону, куда он показывал. Среди темной зелени горы ярко белело сооружение, напоминающее сферу с конусом наверху. Глаза верховного божества Кайлата смотрели с нее в пространство над поселком, а разноцветные молитвенные флаги весело бились на ветру.

– Это ступа. Молитвенное сооружение.

– Мы хотим подняться к нему.

– Нет, слишком высоко.

– Она совсем рядом, – отозвался Дик, глядя наверх. – Полчаса туда – полчаса обратно.

– Обманчивое впечатление, как всегда в горах. Я не хочу, чтобы вы перенапрягались перед завтрашней дорогой. И кроме того, местные не любят, когда туристы ходят туда.

Оба мужчины уставились на меня так, словно я сморозил редкостную глупость. Их явно не волновали предпочтения кайлатцев. Они переглянулись и одновременно пожали плечами.

– Ну а на ту сторону реки мы хотя бы перебраться можем? – поинтересовался Дик. – Надеюсь, на это местные не обидятся?

Последнюю фразу он произнес с величайшей издевкой и, не слушая ответа, зашагал вперед.

По скользким камням мы перешли на другой берег. Джейк хотел зачерпнуть воды, чтобы напиться, но, вспомнив мои предостережения, не стал этого делать.

– Вода в реках что, тоже ядовитая? – осведомился он скептически.

– Нет, если вы не имеете ничего против мыла. – Я указал на происходящее вверху по течению.

Там несколько кайлатцев бодро стирали одежду, частично сняв ее с себя, и мылись сами. Вниз плыли хлопья пены, а на прибрежных камнях лежали темно-синие мокрые рубахи.

Джейк поморщился и поспешно вытер ладонь о брюки, Дик пробормотал что-то нелицеприятное по поводу привычек местного населения. Тисса фыркнула.

Тропинка вилась вдоль склона, поросшего кустарником, усыпанным красными ягодами. Мужчины вновь занялись фотографированием. На дорогу выбежала серая ящерка, несколько мгновений смотрела на людей и поспешила шмыгнуть в заросли. Следя за ней, я на секунду выпустил своих спутников из поля зрения и вдруг услышал приглушенный вскрик Тиссы. Оглянулся, увидел, что девушка замерла, с ужасом и отвращением глядя на что-то рядом с тропинкой, и быстро подошел к ней.

Совсем близко к тропе, в кустах, лежало истощенное существо с тонкими узловатыми руками и ногами, пальцы на которых заканчивались длинными кривыми когтями. На худом теле еще оставались обрывки одежды. Оно было живо, хотя его глаза уже затягивала белая пленка. Обычно такие забирались глубже в горы, но у этого, видимо, не хватило сил отползти дальше.

– Рай, что это? – прошептала Тисса, крепко сжимая мою руку.

– Возвращайся к Джейку, ладно? – сказал я ей, мягко, но настойчиво заставляя сделать несколько шагов назад. – Иди.

– Об этих зверях ты говорил? – спросила она, глядя поверх моего плеча.

– Да.

– Тисса, что там? – раздался голос ее покровителя. – Что случилось?

– Ничего, – откликнулась она. – Все в порядке.

Еще раз с отвращением оглянулась и пошла вниз.

– Что ты там увидела? – Дик в очередной раз закинул на плечо штатив.

– Какую-то дохлую тварь под кустом. – Тисса передернула плечами. – Если хочешь, иди посмотри. Но тогда, боюсь, сегодняшний ужин не полезет тебе в горло.

Тот что-то проворчал в ответ, и они направились к Джейку, увлеченно фотографирующему соседние склоны.

Почувствовав чужое присутствие, существо открыло глаза, оскалилось, протянуло ко мне когтистую лапу, и я увидел глубокую рану на его груди.

Я не знал – было оно здешним или пришло откуда-то, но был уверен в одном – оставлять его нельзя. Еще одно правило Кайлата, которое я усвоил после похода к Ю-Чой. Если нашел умирающего – добей. Иначе после смерти призрак будет преследовать последнего, кто видел его, и жестоко мстить. Не только ему, но и всем окружающим этого человека. Вот почему местные жители старались уйти как можно дальше в горы, чтобы умереть в одиночестве.

В прошлый раз я пожалел забившееся в расселину между скал создание и даже старался ему помочь, а ночью мне пришлось отбиваться от злобной твари, пытающейся разорвать на куски и меня, и всех обитателей маленького лоджа, где я остановился. Утром хозяин, забыв о вежливом отношении к иностранцам, весьма подробно объяснил мне, что думает о моем человеколюбии, а также о наличии души в моем теле, которая, по его словам, не дает мне вовремя подумать головой. Больше в этот дом меня не пускали, но я не был в обиде на кайлатца – он не хотел рисковать, не зная, не посочувствовал ли я еще кому-нибудь.

Я вытащил нож, оглянулся на спутников – те любовались окружающими склонами и не смотрели в мою сторону. Наклонился и полоснул существо по горлу. Оно захрипело, дернулось и затихло.

Вытерев лезвие о траву, я выпрямился, произнес короткую молитву на горкхали и пошел назад. Ночью о теле позаботятся соплеменники или дикие звери. Это уже не имело значения. По местной вере – внешняя оболочка была не важна, а внутреннюю сущность безымянного умирающего, какой бы злобной она ни была, я уже освободил.

Наверное, эту встречу можно было посчитать дурным предзнаменованием, но я решил пока не торопиться с выводами.

– Хороший нож, – сказал Джейк, когда я подошел ближе, и протянул руку, уверенный, что немедленно получит его. – Можно взглянуть?

– Нет, к сожалению, – ответил я вежливо, но твердо. – Это боевой кухри. Он сделан для меня. И к нему может прикасаться только хозяин. Если его возьмет другой человек, то может пострадать.

– Еще одна странная местная легенда? – растянул губы в неприятной улыбке мужчина.

– Я тоже так думал раньше, пока не увидел, как подобный клинок распорол руку любопытному, пытавшемуся дотронуться до него. Кайлатцы считают, что у этих ножей есть разум.

– Забавно, – произнес мужчина таким тоном, что становилось ясно: он не видит в моих словах ничего комичного. – У них тут, похоже, про что ни возьми есть своя местная сказка.

– Во всех мифах содержится большая доля правды, – ответил я, вновь повторяя высказывание Уолта, с которым раньше не соглашался. – Советую прислушиваться к ним.

– Оставлю вам это сомнительное удовольствие, – усмехнулся Джейк. – Я привык к реальным, проверенным фактам. Но вы рассказывайте, Райн, рассказывайте. Интересно наблюдать и другое представление о мире.

Тисса нахмурилась, переводя взгляд с меня на своего влиятельного друга. Ее явно обеспокоила его реакция на мои слова. Дик откровенно посмеивался.

– Перестань, – шепнула мне девушка, когда мы уже шли обратно.

– Перестать что? – так же тихо спросил я, помогая ей перебраться через каменный завал.

– Ты держишься с ним иронично. Он этого не любит. И все время споришь. Тебе что, жалко было показать ему свой ножик?

– Тисса, неужели ты заботишься обо мне? – невольно рассмеялся я. – Как это удивительно.

Она сердито мотнула головой и тяжело вздохнула:

– Удивительно то, что даже годы, прожитые в Кайлате, тебя не слишком изменили.

Глава 4.

Пхандинг.

Утро следующего дня было прохладным, ясным и свежим. Вокруг городка открылись все вершины, видимые на этой высоте, во всем их ослепительном блеске. Но мои подопечные, к сожалению, не видели этого. Минуты шли, а они все никак не могли выбраться из отеля.

Тшеринг, приплясывающий от нетерпения рядом со своими эбо, дергал меня через каждые тридцать секунд:

– Ну, когда уже пойдем? Сколько еще стоять? Все места в лоджах закончатся.

– Не закончатся, – отвечал я ему одно и то же. – Еще есть время, ждем.

Мой рюкзак был прикручен к спине Второго. Эбо дружелюбно поглядывал на меня, потряхивая головой, и принюхивался к утренним запахам, а более всего к ароматам свежей выпечки, плывущим из окон булочной. Первый угрюмо косился на проходящих мимо трекеров и норовил поддеть острым рогом низкую изгородь.

Когда прошла положенная четверть часа допустимого опоздания, я сказал Тшерингу:

– Ладно, пойду проверю, как они там.

– Если что, не церемонься. Вытряхивай их из кроватей, – напутствовал меня погонщик.

На мой настойчивый стук отозвались не сразу. Я различил приглушенные голоса, звучавшие довольно раздраженно. Но не стал вслушиваться. Когда наконец мне открыли, на пороге стоял Дик, явно пребывающий в дурном настроении. Он захлопнул дверь за своей спиной, чтобы я не мог видеть, что происходит в комнате. Впрочем, это не особенно меня интересовало.

– Доброе утро, – сказал я. – Вы готовы?

– Почти, – буркнул он.

– Все в порядке? – спросил я, заметив глубокую складку раздражения, залегшую между его бровей.

– Да. Нормально, – так же отрывисто произнес он.

– Если рюкзаки собраны, Тшеринг погрузит их на эбо и пойдет вперед, чтобы занять места в лодже для ночлега.

– Собраны. Сейчас принесу.

Он попятился, приоткрыл дверь, нырнул в образовавшуюся щель, а я услышал звонкий смех Тиссы и невнятный, но явно довольный голос Джейка.

Спустя минуту Дик вытащил в коридор три объемных рюкзака.

– Я что, нанимался барахло за всеми таскать, – недовольно бормотал он при этом, но так, чтобы босс не разобрал его слов.

Мы вынесли вещи во двор. Тшеринг тут же принялся прикручивать их веревкой к спинам зверей, многозначительно поглядывая на облака, уже затягивающие горы.

– А он точно довезет все куда нужно? – спросил Дик, пристально наблюдая за погонщиком. Тот сделал вид, что не понимает на международном, а сам внимательно прислушивался.

– Да, конечно, это же его работа.

– Ну смотри, если что случится с вещами, отвечать будешь ты, – предупредил меня атлет и направился обратно в отель.

Кайлатец одобрительно похлопал Второго по шее, затянул последнюю веревку и спросил деловито:

– Какой его рюкзак? Этот, синий? Хочешь, уроню в реку или вещи вывалю по всей тропе – пусть идет собирает.

– Не надо, – ответил я, улыбаясь, – это вряд ли поможет исправить его настроение.

Тшеринг пожал плечами, видимо жалея, что я упускаю такую прекрасную возможность отомстить, негромко свистнул, и оба эбо, весело покачивая головами, пошли вперед друг за другом. Колокольчики на их шеях заливались радостным звоном. Ленты в косматых гривах и хвостах переливались всеми отсветами алого.

Мои спутники вышли из дверей, когда Тшеринг и его звери уже скрылись из виду. Все трое были экипированы по последней трекинговой моде – тонкие, но прочные потовыводящие водолазки, походные брюки также с подкладкой из дышащей материи, ветрозащитные жилеты, шляпы с широкими полями от солнца, крепкие, но легкие ботинки с гортексом. Тисса в своем черном костюме, с элегантным рюкзачком за плечами выглядела так, словно сошла с обложки глянцевого журнала.

– Вы готовы? – спросил я, глядя на девушку, поправляющую на руках перчатки с обрезанными пальцами.

– Да, – ответил за всех Джейк.

Вниз по улице шагали не мы одни. Желающих совершить путешествие по тропам Кайлата было немало. Пока я задержался у поста местной полиции, оформляя разрешения для похода по так называемому национальному парку Кайлата для своих подопечных, они оживленно беседовали с несколькими трекерами.

– …Рай, ты слышал, что произошло? – спросила меня Тисса, едва я приблизился к ним.

– Что?

– Ребята сказали, – она кивнула на молодых людей, которые с любопытством уставились на меня, – вчера пропали несколько человек.

– Пропали? Где?

– На переходе от Намаче до Монджо, – ответил один из них, сдвигая на затылок матерчатую шляпу. – И дорога вроде не сложная. Их искали, но пока не нашли.

– И гид, который шел вместе с ними, тоже как сквозь землю провалился, – сказал второй, рассматривая Тиссу сквозь солнцезащитные очки.

– А кто был их гидом?

Парни пожали плечами, переглянулись. Они не особо интересовались подобными мелочами.

В молчании мы миновали ворота Лукулы и стали спускаться по длинным ступеням, вырубленным в скале.

– И что, часто здесь люди пропадают? – спросил Дик, удобнее перехватывая рукояти трекинговых палок.

– Случается.

– И по каким причинам?

– Обвалы. Оползни. Дикие звери. Приступ горной болезни. Может закружиться голова, и человек падает в пропасть, – начал перечислять я самые обычные причины гибели людей. – Есть одна местная…

– Опять легенда? – недовольно перебил Джейк, спускающийся следом за мной.

– Нет, – успокоил я его с улыбкой. – На этот раз реальная история. Два друга шли по треку вместе, но поссорились. Один остался ночевать в Монджо, другой направился в одиночку к Пхандингу уже в темноте. И не дошел. Опытный трекер, который знал тропу как свои пять пальцев. На совершенно простом переходе. Его так и не отыскали до сих пор, и никто не знает, что с ним случилось. А тот, с кем он так неудачно расстался, после этого исчезновения организовал службу спасения здесь, в горах.

– Наверное, он был таким же, как ты, – тихо произнесла Тисса. – Стал мучиться угрызениями совести, придумывать, как загладить вину перед покойником, хотя тому уже все равно – будут искать кого-то из пропавших после него или нет.

– Вряд ли, – ответил я серьезно. – Ты же знаешь, такой, как я, не смог бы отпустить друга одного ночью. Даже после ссоры.

Она усмехнулась и больше ничего не сказала.

Спуск закончился. Теперь мы шагали по широкой тенистой дороге, огибающей гору. На ее склонах, выше и ниже, стояли дома, зеленели аккуратные кусочки полей. Кое-где урожай был уже собран, и на серой вскопанной земле лежали кучи бурой картофельной ботвы.

Дик шел впереди, следом Тисса, за ней Джейк, я замыкающим. Первые полчаса дороги меня одолевало странное ощущение – осознание того, что весь этот долгий путь мне придется пройти не одному и я отвечаю не только за себя, но и за людей, которые доверились мне. И кроме того, была непривычна легкость, с которой я теперь шел. За плечами висел лишь небольшой рюкзак с прикрепленными к нему трекинговыми палками. Внутри лежала аптечка и пара бутылок воды вместо обычного тяжелого груза. Но, конечно, в этом были свои плюсы.

Мои спутники сегодня меньше разговаривали. Ничего особо интересного они не видели – облака уже закрыли все белые вершины, так что обсуждать пока было нечего. Но Джейк все равно останавливался почти через каждые пятьдесят метров и фотографировал окружающие пейзажи. Скоро я заметил, что эти задержки начинают раздражать Дика – тому хотелось идти быстрее, но он не мог предъявлять претензии боссу и вынужден был ждать его, сцепив зубы. Тисса многозначительно улыбалась, наблюдая за ними.

Мои мысли вновь и вновь возвращались к пропавшим трекерам. Почему-то вспомнилась Кира.

– Райн, напомните мне. Как называется поселок, в который мы идем? – спросил Джейк, вешая камеру на шею и направляясь вперед после очередной остановки.

– Пхандинг, – ответил я, шагая рядом. – Это селение ниже Лукулы на двести метров. А нам для адаптации лучше постепенное наращивание высоты. Некоторые идут сразу в Монджо, но для первого дня это будет слишком долгий переход.

Он кивнул, внимательно слушая меня.

– И сколько времени, по-вашему, нам нужно, чтобы добраться до него?

– В идеале, часов пять. Но мы не будем спешить. Так что не меньше семи.

– Значит, придем к вечеру, – заключил Джейк.

Этот отрезок тропы считался достаточно цивилизованным. Мелкие деревушки следовали одна за другой. В каждой были магазинчики, крошечные лавки и просто ларьки, продающие стандартный набор продуктов, а также маленькие кафе, где можно перекусить. Из одного селения в другое постоянно перемещались носильщики, караваны эбо и местные жители, направляющиеся в гости к родственникам или за припасами в соседнюю лавку.

Становилось все жарче. Над дорогой начала клубиться пыль, поднятая десятками ног и копыт. Облака, рожденные из испарений, поднимающихся над горами, ползали по склонам, но не защищали от солнца.

Тропа то взбиралась выше, то вновь спускалась к реке, от которой веяло прохладой. И тогда шум воды заглушал все остальные звуки. Полноводная Дудх Коши вгрызалась в берега своего каменного ложа, словно стараясь вырваться из связывающего ее гранита. Дорога петляла по дну долины, протянувшейся на многие километры, постепенно поднимаясь до высоты пять тысяч метров. С двух сторон ее зажимали нагромождения скалистых холмов и обрывистых склонов. Здесь не было отдельно стоящих гор – все вершины вырастали из этих хребтов, словно зубцы на спине ящера.

Сейчас мы шагали по правому берегу, с другой стороны по склонам вились лишь тонкие, обрывистые, едва проходимые тропы, на которые большинство туристов не стремились.

Несколько раз мы переходили по деревянным мостикам через мелкие речки, текущие с гор. Джейк по полчаса задерживался возле живописных водопадов, летящих вниз со склонов, чтобы запечатлеть на их фоне Тиссу в наилучшем ракурсе. Девушка наслаждалась его вниманием. Ее белокурые, кудрявые волосы, пышной копной разлетавшиеся во все стороны, действительно напоминали струи пенной воды, а глаза сверкали от удовольствия.

Дик, изо всех сил делая вид, что интересуется процессом съемки, зевал украдкой, ковырял острым концом палки землю и поглядывал на часы.

– Эй, – окликнул его Джейк, снимая ремень камеры с шеи. – Сделай пару кадров.

Передал фотоаппарат и, подойдя к Тиссе, обнял ее за плечи.

– Ну, теперь мне ясно, для чего ты взял меня с собой, – сказал атлет, все же не сдержав раздражения, – чтобы я вас фотографировал. Дешевый ходячий штатив.

Девушка недоумевающе подняла брови, взглянув на Джейка.

– Ну, я бы не сказал, что ты обошелся мне очень дешево, – холодно отозвался тот. – Так что будь добр…

– Дайте мне камеру, – сказал я, чтобы пресечь назревающую ссору. – Я сниму вас вместе.

– А ты умеешь обращаться с такой техникой? – высокомерно осведомился Дик.

– Умею.

Он нехотя отдал мне фотоаппарат и поспешил встать рядом с Джейком, чтобы также попасть в кадр.

Я отошел на шаг, глядя в окошко видоискателя, навел объектив на своих спутников, улыбающихся профессиональными улыбками людей, часто бывающих на публике, и вдруг заметил движение чуть выше по склону. Серая, стремительная тень.

Я быстро переместил за ней объектив и едва успел нажать на кнопку спуска-затвора, как силуэт исчез в кустах, растущих дальше по склону.

– Эй, вообще-то мы здесь, – напомнил мне Джейк.

Я подошел к нему, включил опцию просмотра и показал получившуюся картинку. Она была темновата, но на снимке вполне различалась оскаленная морда, свирепо торчащие усы, круглые уши и раздувающиеся ноздри большого дымчато-серого зверя.

Джейк взглянул на экран и тихо присвистнул. Тисса ахнула, а Дик повел глазами поверх кустарника, надеясь разглядеть давно убежавшего хищника.

– Что это за зверь? – спросила девушка.

– Похож на барса, – задумчиво произнес ее покровитель, по-хозяйски оглядывая склоны. – Неплохо было бы поохотиться. Интересно, можно здесь достать ружья?

– Джейк, пожалуйста, – попросила Тисса с очень знакомыми мне интонациями – одновременно требовательными и нежными. – Мы же не охотиться приехали.

– А я бы задержался на пару дней, – тут же вмешался Дик, азартно потирая ладони. – По-моему, отличная идея. Что скажешь, Райн?

– Ружья мы достать не сможем, – ответил я. – Кроме того, для охоты в этих горах нужно специальное оборудование, и главное – никто не позволит вам стрелять таких зверей. Кайлатцы считают их духами окрестных гор, и за убийство хотя бы одного нас всех будет ждать очень жестокое наказание.

– Очередная злобная богиня захочет лишить меня потенции? – усмехнулся Джейк, поднимая свои трекинговые палки, лежащие на земле.

– Нет. Наши тела найдут на дне ущелья. Вернее, не найдут вообще.

По взглядам моих спутников стало понятно, что подобная перспектива их не устраивает, а кое-кого и откровенно пугает.

– Но если вам хочется чего-нибудь необычного, я могу устроить для вас поход за горным медом. Поверьте, это не менее опасное приключение, чем охота на барса.

Дик презрительно фыркнул, Тисса также не выразила особого восторга от моего предложения.

– Там видно будет, – сдержанно ответил Джейк, убрал камеру в кофр, и мы пошли дальше.

Я не стал говорить, что местные жители считают появление серого зверя среди дня важной приметой. Значит, дух обеспокоен и недоволен чем-то.

Дорога пошла вверх, мимо очередного поселка. Здесь стоял стук и грохот – строилась новая гостиница для туристов. Рядом с грудой белых булыжников сидели несколько кайлатцев, с ног до головы покрытых пылью, и вручную обтесывали камни, придавая им форму кирпичей.

– Вот это я понимаю, действительно ручная работа, – рассмеялся Джейк, сфотографировав камнетесов.

Остальная часть пути показалась им менее запоминающейся. Путешественники начали уставать. Я подбадривал их, раздавая шоколад, давал выпить воды с оксидом серебра, который помогает вырабатывать кислород в крови, и рассказывал истории о культуре Кайлата.

Но скоро они перестали слушать меня, мечтая лишь об одном – поскорее добраться до комнаты в гостинице. И когда впереди показались крыши Пхандинга, до меня долетел облегченный вздох Тиссы.

Два белых эбо стояли в загоне у четвертого лоджа. Этот чистый двухэтажный домик с большим двором нравился мне уже давно, и я каждый раз с удовольствием проходил мимо него.

Тшеринг сидел на скамейке недалеко от входа и, увидев меня, тут же вскочил.

– Вещи в комнате, – доложил он скороговоркой, – первый этаж, номер четырнадцать. Я сказал, что ты за все отвечаешь, и хозяйка дала самый просторный. Твоя комната рядом – пятнадцатая. Пемба запросила за ночлег двести рупий, но я сбросил до ста пятидесяти. Она хотела деньги сразу, но я сказал, что ты придешь и тогда рассчитаетесь.

– Спасибо, Тшеринг.

Он кивнул и отправился по своим делам.

Тисса, Джейк и Дик пошли осматривать комнату и разбирать вещи, я задержался, чтобы расплатиться с хозяйкой.

– Намаскар, Рай-джи, – приветливо поздоровалась она, появляясь из жарко натопленной кухни. – Не знала, что ты стал водить иностранцев. Ужинать будете?

– Да, конечно.

Ее симпатия ко мне тут же увеличилась, ведь плата за еду была хорошим дополнением к деньгам, полученным за ночлег.

Общая комната оказалась заполнена – туристы ели, пили чай, просматривали меню и записывали заказы в специальную тетрадь, беседовали, грелись у печки, установленной в центре. Смуглая девушка, явно только что из душа, сушила влажные волосы. Немолодая пара, сидя друг напротив друга, читала книги при тусклом верхнем свете. Несколько трекеров, раздобыв где-то искривленную палку, которой пользуются носильщики, чтобы на коротких остановках подставлять под тяжелый груз и давать отдых спине, дружно хохотали над нелепой, по их мнению, конструкцией, придумывая ей все новые применения – от костыля до одноногого стула.

И с первого взгляда становилось понятно, кто только вышел на трек, а кто возвращается обратно в Лукулу. Первые были еще свежие, в чистой одежде, немного бледные от недостатка кислорода, но убежденные, что уже завтра им будет лучше. Вторые – похудевшие, с пылью, въевшейся в кожу, покрытые темным высокогорным загаром, но полные осознания собственной силы и воли людей, достигших трудной цели. И все одинаково уставшие, новички – от непривычной высоты, опытные трекеры – от бесконечной нагрузки.

Хозяйка, двое ее сыновей и дочь сновали по залу, принося еду, забирая грязную посуду, принимая новые заказы.

Я увидел гидов-кайлатцев, беседовавших со своими подопечными по поводу маршрута. Они смерили меня одинаково недовольными взглядами, когда поняли, что я тоже веду группу туристов. По их мнению, иностранец не должен был заниматься подобным делом и отнимать работу, которая принадлежит только им.

В теплом воздухе висел легкий запах керосина, на котором здесь готовили, дыма и разнообразной еды.

Мои спутники заняли последний свободный стол у окна и пытались поужинать. Тисса отломила несколько кусочков подсохшего хлеба, попробовала «грибной суп», но сразу отодвинула тарелку, заявив, что никогда в жизни не ела ничего отвратительнее. И никак не реагировала на мои попытки убедить ее поесть нормально.

Джейк выражался не столь категорично, однако не проявил к местной пище особого интереса. Только Дик с большим аппетитом поедал двойную порцию туна-момо – что-то вроде пельменей с консервированным мясом тунца – и нахваливал местных поваров, не обращая внимания на гримасы остальных.

После ужина я проводил их в комнату и мог считать себя свободным до утра…

Я проснулся глубокой ночью, и, как всегда, вылезать из теплого, нагретого мешка страшно не хотелось. Постарался вернуть сон, убеждая организм в том, что он может отдыхать еще несколько часов, но ничего не получилось. Пришлось вставать, выползать из уютной норы, в темноте нащупывать ботинки у топчана и плестись в коридор, наполненный запахом керосина. В круге света от фонаря виднелись одинаковые двери, за которыми слышалось тяжелое дыхание, храп и привычный кашель…

Пока я добирался до туалета и обратно, успел окончательно прогнать сон.

В окне на втором этаже были видны вершины Западного Предела и Кангри, выступающие из темноты над неровной чашей долины. В свете луны их пики окружало нереальное призрачное сияние. Молчаливые и ледяные, они смотрели на притихший поселок, и ветер сдувал с их склонов длинные шлейфы снега.

За стеной скреблась крыса. Она почуяла мое приближение и затихла, но, как только я прошел мимо, зашебуршилась с удвоенной силой, явно пытаясь прогрызть тонкую фанерную перегородку насквозь.

Я почти добрался до своей комнаты, как вдруг услышал вопль, наполненный ужасом и болью, сменившийся громким голодным рыком.

Кашель, храп и сонное сопение мгновенно смолкли, зазвучали изумленные, испуганные, невнятные голоса, в ближайшей комнате раздался грохот. Похоже, кто-то упал с кровати.

Я схватился за нож, с которым предпочитал не расставаться, и быстро пошел к лестнице. Дверь в номер Тиссы, Джейка и Дика открылась, я едва не столкнулся с девушкой, шагнувшей в коридор.

– Рай, что?.. – начала было она, но я толкнул ее обратно, велев:

– Не выходи. Оставайся там.

Поднявшись по лестнице, я почувствовал в тяжелом воздухе новый запах. Едкий и тревожный. Но не успел подойти ближе.

Навстречу выпрыгнула растрепанная хозяйка лоджа, вцепилась в мою руку с ножом и забормотала тревожно:

– Не надо! Не входи! Рай-джи, не входи!

– Пемба, что случилось?

– Кенцинг привел людей. Вчера. Двоих. Перед тобой пришел. – Она настойчиво отталкивала меня от комнаты, дыша тяжело и взволнованно, в свете моего фонаря ее глаза блестели, как два осколка стекла. – Я их пустила. Место дала хорошее, рядом с печкой. Откуда же мне знать, кто они такие… Он ведь сам их привел… А ты не ходи туда. Только он отвечает за тех, кого привел. Пусть уж они там между собой… Больше ведь никого не тронут. Твои иностранцы в безопасности.

Она смотрела на меня умоляюще, боясь, что я все же пойду и выпущу ужас, поселившийся в лодже.

Это было все то же правило. Ни один кайлатец никогда не пустит в свой дом или отель чужака, если тот пришел без сопровождения местного. Ответственность за гостей лежала на тех, кто их привел. Ведь они могут оказаться не теми, за кого себя выдают.

«Жители Кайлата очень трепетно относятся к домашнему очагу, – говорил Уолт. – Это место считается для них священным, поэтому они никогда не пустят в дом чужого». На самом деле все оказалось гораздо проще – никто из местных не хотел, чтобы ему распороли горло в собственной кровати.

Кенцинг привел людей, которые оказались не людьми. И теперь они убили его. Если бы хозяйка впустила их без сопровождения гида – скорее всего, большинство постояльцев и она сама были бы уже мертвы.

– Ему теперь не поможешь, – сказала Пемба твердо, продолжая сжимать мою руку. – А у тебя свои. Займись ими.

Она была права. Я убрал нож, спустился вниз и тут же увидел трекеров, засыпавших меня тревожными вопросами:

– Что-то случилось?

– В чем дело?

– Кто кричал?

– Все в порядке, – ответил я им всем сразу. – Никаких причин для беспокойства.

– Рай, что происходит? – требовательно произнесла Тисса, пристально глядя на меня.

– Ничего. Идите спать. Завтра рано вставать. Джейк, вам надо выспаться. Тисса, прошу тебя…

С трудом мне наконец удалось отправить их в комнату. В коридоре остался лишь Дик.

– Ну, так что, одному из трекеров приснился кошмар? – презрительно ухмыльнулся он. – О том, как его режут на кусочки?

– Может быть, – невозмутимо ответил я.

– А может быть, это происходит на самом деле? – Он угрожающе приблизился, явно испытывая желание вытрясти из меня правду.

– Это Кайлат, горы, – произнес я по-прежнему спокойно. – Здесь происходит много странного. Необъяснимого. Сейчас опасности нет. Поэтому тебе лучше довериться мне и пойти лечь спать.

Несколько мгновений он смотрел на меня исподлобья, словно пытаясь решить, как вести себя дальше. Затем пренебрежительно пожал плечами, развернулся и ушел к себе, захлопнув дверь.

Глава 5.

Монджо.

Утром я так и не узнал, кто из туристов убил гида. Расстроенная хозяйка лоджа только махнула рукой на мои вопросы:

– Вошла в комнату, а там уже никого. Лишь окно нараспашку. Так ночью и ушли.

– Что с Кенцингом?

– Ничего, – она сердито шмыгнула носом, – того, что от него осталось, не хватит даже на подношение богине-защитнице.

– Не знаешь, кто это сделал?

– Не знаю. Иностранцы как иностранцы. Они все на одно лицо.

Она отвернулась от меня, показывая, что разговор закончен, и занялась приготовлением завтрака.

Наблюдая за трекерами, торопливо выходящими из лоджа, я думал о том, что вчера ночью любой из них мог оказаться злобным существом. Но я никогда не слышал, чтобы «люди из большого мира», не местные, теряли в Кайлате разум настолько, чтобы превращаться в кровожадных чудовищ. Что могло на них так повлиять?

Я поделился своими размышлениями с хозяйкой, но у нее не было охоты продолжать эту тему. Она боялась, что новости о произошедшем в ее лодже ночевавшие разнесут по всей дороге, до самого Горак Шепа. И теперь никто не снимет у нее жилье.

Тшерингу, поджидающему меня у нагруженных эбо, не терпелось обсудить случившееся ночью. И, скороговоркой выложив мне свои красочные, но малореальные предположения по этому поводу, он велел:

– Ты своим иностранцам ничего не говори. Соври что-нибудь.

– Что, например? – с искренним интересом спросил я, поглаживая довольно фыркающего Второго по косматой голове.

Кайлатец задумчиво почесал в затылке, сдвинув на лоб бейсболку, и просиял.

– Когда я не знаю, что сказать белым, делаю так… – Он скорчил идиотически-благостную физиономию и, улыбаясь во весь щербатый рот, несколько раз поклонился. Затем снова заговорщицки уставился на меня и продолжил инструктаж: – Но если не действует, делаю вид, что перестал понимать на международном. Знаешь, очень помогает.

Я рассмеялся, живо представив эту картину. Тшеринг махнул рукой на прощание и, беззаботно насвистывая, направился в сторону Монджо. Оба эбо потянулись за ним, с удовольствием прислушиваясь к заливистым трелям, покачивали головами, заставляя бубенчики на шеях звенеть в такт простой мелодии.

Конечно, кайлатец не ошибся. Мои спутники, проснувшись и едва успев позавтракать, пытались узнать, что произошло ночью. Я, естественно, не стал притворяться, что не понимаю родной язык, и спросил прямо:

– Разве Ричард не предупреждал вас, что путешествовать по Кайлату опасно?

– Да, он упоминал о некоторых сложностях, – беспечно отозвался Джейк, удобнее укрепляя кофр с фотоаппаратом. – И поэтому посоветовал идти именно с тобой. Он говорил, что ты сможешь обеспечить нашу безопасность.

– Смогу, – подтвердил я, – но только в том случае, если вы будете выполнять несложные правила, о которых я говорил.

– Да-да, – устало махнул рукой он. – Мы все о них помним. Но вообще я согласился на этот поход только потому, что нас ведет такой, как ты.

– Какой «такой»? – тут же осведомился Дик, переводя взгляд с меня на Джейка.

– Неважно, – ответил тот, отворачиваясь.

Тисса ничего не сказала, но ее пронзительный взгляд стал обеспокоенным.

Сегодняшняя дорога не слишком отличалась от вчерашней. Те же подъемы, спуски, водопады, ручьи, сбегающие в реку, колонны нагруженных эбо, носильщики, трекеры, идущие в Намаче и обратно в Лукулу, пыль, жара, периодически сменяющаяся холодом, льющимся с ледников. Дорога перестала казаться моим подопечным необычным приключением, превращаясь в тяжелую, утомительную работу. Монотонность ходьбы лишь немного скрашивали редкие сценки из жизни местного населения.

Тиссу развеселили две женщины, которые сидели у реки, совсем рядом с дорогой, и красили волосы хной с таким спокойствием и сосредоточенностью, словно находились в салоне красоты или в собственной ванной.

Стайка чумазых местных детей выпрашивала подношения в виде конфет и шоколадок. Несколько полураздетых молодых людей мылись в водопаде, не обращая внимания на прохожих.

Среди трекеров встречалось немало любопытных личностей. Например, три дамы из Ямато в черных одеждах и длинных перчатках неторопливо шествовали по тропе, и каждая держала над головой круглый бумажный зонтик. Затем мимо нас на предельной скорости промчалась группа северян, судя по светлым волосам, бледной коже и высокому росту, – губы у всех были серо-стального цвета из-за помады, защищающей от ультрафиолетовых лучей, и зрелище эта компания представляла собой совершенно ирреальное, вызывающее научно-фантастические ассоциации.

Но самой интересной стала встреча с местной девушкой. Обычно кайлатки не отличались особой красотой – широкоскулые, с плоскими лицами, приплюснутыми носами, плохими, неровными зубами и грязно-серой кожей. Но эта была удивительно хороша. Трудно было отвести взгляд от утонченных черт лица, нежной, ровной кожи и глаз редкого бирюзового цвета. Одежда девушки – длинное платье с рукавами до середины предплечий из тонкой сине-зеленой материи – казалось воздушным, струящимся. Она не несла на себе груза, что вообще являлось редкостью в Кайлате – женщин здесь было принято нагружать так же, как и мужчин. Перед ней следовал белый эбо с двумя аккуратными корзинами, притороченными к бокам. Но больше всего моих спутников поразили сложные узоры из крошечных сапфиров на ее висках, веках и скулах, золотые нити на шее. Орнаменты из топазов разного оттенка обвивали запястья, поднимались к локтям, теряясь под рукавами. Все эти украшения сверкали, переливались, искрились на солнце, окружая ее поистине неземным сиянием.

– Красотка, – одобрительно произнес Джейк, провожая кайлатку взглядом.

Дик тоже промычал что-то лестное, соглашаясь с боссом. Тисса спросила с жадным любопытством:

– Как на ней держатся все эти камни? Неужели каждый раз, выходя из дома, приклеивает их заново? Надо будет попробовать сделать что-нибудь подобное. Мне тоже идут сапфиры.

А я вспомнил, как несколько лет назад, разбирая архив Уолта, нашел в нем фотографию, вырезанную из какой-то старой книги. Изображение было черно-белым, не очень четким, но даже на нем можно было различить сотни драгоценных камней, покрывающих руки, шею и лицо местной красавицы, массивное золотое украшение, лежащее на ее лбу естественно, словно часть кожи, и тяжелые серьги, свисающие с мочек ушей. На оборотной стороне снимка почерком моего друга было записано размышление о том, как кайлатцы высоко ценят женскую красоту и стремятся подчеркнуть ее природной красотой камней.

Как выяснилось в дальнейшем, он не слишком далеко ушел от истины. Украшать женщин здесь умели…

Мои спутники еще некоторое время обсуждали кайлатку, но скоро эта встреча была забыта, потому что стали возникать мелкие трудности, значительно тормозящие наше продвижение.

Сначала трекинговая палка Тиссы перестала держать нагрузку, и та никак не могла отрегулировать ее высоту.

Джейк с Диком попытались уйти вперед, недовольные тем, что Тисса задерживает поход, но я велел им остановиться и ждать. Очень неохотно мужчины подчинились.

– Разболтался винт, и сломалась система амортизации, – сказал я, осмотрев палку. – Где ты покупала снаряжение? Здесь?

– Да, – ответила она с досадой, вытирая потный лоб. – И мне сказали, что это самое лучшее. Я несколько раз спрашивала – действительно ли они надежные, если нет, я могу заплатить больше! Почему было не сказать сразу?!

Закручивая развинтившееся крепление, я думал о том, что Уолт говорил мне как-то: «Кайлатцы настолько деликатны и вежливы с иностранцами, что у них считается неприличным отвечать им «нет», какой бы вопрос те ни задали. Поэтому, если хочешь услышать правильный ответ – задай правильный вопрос».

Помню, я как-то спросил двух милых девчушек, сидящих на изгороди и провожающих трекеров любопытными взглядами, доведет ли меня левая тропа на развилке дороги до Лобче. И действительно ли она короче. Вместо того чтобы сказать честно: «Нет, лучше не ходите туда», они отвечали, преданно глядя мне в глаза: «Непременно доведет, дааджи, уже через час будете на месте».

От ночевки на продуваемом всеми ветрами склоне меня спасло только то, что левая тропа показалась мне чересчур крутой, а я слишком устал, чтобы карабкаться по камням, и решил пойти более ровной, хотя и длинной дорогой.

Надо было видеть злобное разочарование, исказившее лица девочек. Они-то хотели, чтобы я лез вверх по склону, обдирая колени, и не успел добраться до селения даже к утру. Зачем? Просто потому, что им показалось это очень забавным.

И такой случай был не единственным, когда вместо искреннего «нет», кайлатцы с удовольствием говорили мне лживое «да», ожидая, что глупый иностранец поспешит выполнять их советы.

– Чему ты улыбаешься? – спросила Тисса, наблюдающая за мной. – Вспомнил еще одну из своих многочисленных историй?

– Вроде того, – ответил я. – Возьми мою палку. Твою починить не удастся. А мне они вряд ли понадобятся.

Она кивнула, довольная тем, как легко разрешилась эта небольшая неприятность, и снова направилась вперед.

Но мы не смогли пройти и несколько десятков метров, как нас остановило новое непредвиденное обстоятельство. У Дика разболелось плечо.

– Почему ты не сказал сразу, что у тебя недавно была травма? – спросил я мужчину, усевшегося на камень и массирующего руку.

– Потому что тогда ты бы не согласился вести нас, – отозвался он хмуро.

– Согласился, но принял необходимые меры. Выпей это. – Я вытряхнул на его ладонь таблетку обезболивающего и протянул бутылку с водой. – Хорошо, что мы решили не идти сразу к Намаче. У тебя будет возможность отдохнуть в Монджо.

– Да все со мной нормально, – отмахнулся он, видя неудовольствие на лицах Джейка и Тиссы.

– Если не сможешь идти, – заметил мужчина, – тебе лучше остаться в Монджо, подождать, пока мы вернемся. Или пойдешь обратно. Дорогу ты уже знаешь.

– Никто никуда не пойдет один, – сказал я, прежде чем гневно покрасневший Дик успел огрызнуться в ответ. – Я обещал, что доведу до перевала всех, значит, доведу.

– Даже если тебе придется тащить кого-нибудь из нас на себе? – с любопытством спросил Джейк.

– Не придется меня никуда тащить! – воскликнул Дик, не дав мне ответить, и поднялся на ноги. – Хватит уже об этом. Пошли.

Начался подъем по склону. Людей, идущих в ту же сторону, что и мы, больше не было. Все вышедшие на тропу этим утром обогнали нас, и теперь нам попадались только редкие встречные трекеры, возвращающиеся в Пхандинг. Еще время от времени попадались местные жители, спешащие по своим делам. Тропа почти опустела.

Мне нравились такие периоды затишья, когда не нужно глотать пыль, поднятую десятками ног и копыт. Становится слышен ветер, летающий по склонам, плеск воды как будто приближается, начинают раздаваться голоса птиц.

Но сегодня ветер с ледников стал как будто холоднее. Неприятное предчувствие… тень предчувствия касалась волос на моем затылке и шептала нечто невнятное на ухо. Я не мог понять, о чем предупреждают меня горы, и поэтому не знал, как реагировать.

Окидывая взглядом склоны, заросшие лесом, я надеялся увидеть на них хоть какую-то подсказку, но кайлатская ольха и пластинчатые дубы оставались немыми.

Мои спутники стали заметно нервничать, оказавшись практически наедине с горами. А быть может, им передалась моя настороженность.

– Постойте-ка, – сказал вдруг Джейк. – Мне надо передохнуть.

Он снял кофр с фотоаппаратом с таким видом, словно тот весил несколько десятков килограммов, положил его на землю под искривленный ствол кедра, растущего у тропы, а сам опустился рядом.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я его.

– Нормально, – отозвался он, прислоняясь затылком к дереву, и закрыл глаза. – Просто устал.

– Джейк, может быть, ты отдохнешь, когда мы доберемся до места? – осторожно спросила Тисса, поглядывая на облака, стелющиеся по склонам.

– Я сам знаю, когда и где мне отдыхать, – ответил тот ровным голосом, и девушка, пожав плечами, обменялась быстрым взглядом с Диком.

– Нам еще долго идти? – спросил меня он.

– Тем темпом, как сейчас, – еще часа три.

– Три часа? – громко переспросил атлет, явно стремясь таким образом подстегнуть шефа.

Но тот не отреагировал, продолжая делать вид, что не замечает никого вокруг.

– Ты точно в порядке, Джейк? – спросил Дик и услышал в ответ произнесенное ледяным тоном:

– Помолчи. Вы двое задерживали нас всю дорогу по пустякам и тратили мое время. Так что теперь ждите.

– Когда начнет темнеть? – спросила меня Тисса.

Она сняла горные очки, и я отметил, что ее глаза, ставшие густо-синими, полны беспокойства.

– Часа через четыре.

– Через четыре часа стемнеет, нам идти не меньше трех, а может, и больше, – подытожил Дик, сбивая острым наконечником трекинговой палки листья с ближайшего куста.

Он выразительно посмотрел в мою сторону, требуя от меня решительных действий.

Похоже, поведение Джейка не было для них неожиданным. Он и прежде не упускал возможности показать молодым спутникам, кто хозяин. Но теперь я видел – он действительно устал.

Я молча снял рюкзак, сел на землю рядом с мужчиной, вытащил из переднего кармана пакет с конфетами и протянул ему.

– Возьмите, сразу станет легче.

– Что это? – осведомился он, скептически рассматривая сероватые куски, напоминающие неровно колотый сахар.

– Леденцы с горным медом и травами. Хорошо снимают усталость и заглушают чувство голода.

Он усмехнулся, но все же взял пару штук.

– Дальше будет так же тяжело?

– На каких-то участках дороги – тяжелее, на каких-то легче.

Джейк внимательно посмотрел на меня, а затем на Тиссу и Дика, беседующих о чем-то в отдалении и нетерпеливо поглядывающих в нашу сторону. Они явно хотели, чтобы я заставил их покровителя двигаться, и были недовольны, что, по их мнению, ничего не предпринимаю.

– Вы первый одушевленный, которого я вижу в своей жизни, хотя мне уже немало лет, – сказал вдруг мужчина негромко. – О таких, как вы, ходит много нелепых слухов. Например, я слышал, наличие души дает вам бессмертие.

– Это неправда, – ответил я так же тихо. – Иногда мы умираем.

Джейк довольно рассмеялся, помолчал немного, глядя сквозь ветви деревьев на небо, утратившее дневную яркость, потом спросил:

– Ты ведь пошел с нами только из-за Тиссы? Хочешь произвести на нее впечатление? Я вижу, как ты на нее смотришь. – Он покачал головой, намекая, что понимает мою мотивацию, но не стал уточнять. – Ты бросил ее и уехал сюда… она обмолвилась об этом как-то. Обычно она сама меняет поклонников, когда хочет. Я не знаю ни одного мужчины, который по своей воле смог ее бросить…Что же она сделала такого, за что ты… такой, как ты, ушел от нее?

Я промолчал, не желая копаться ни в своем прошлом, ни в прошлом Тиссы.

– Думаю, я достаточно хорошо знаю ее, – с удовлетворением продолжил Джейк, – чтобы быть уверенным – она тебя не простила. Так что я бы на твоем месте не расслаблялся.

– Учту ваше пожелание, – невозмутимо улыбнулся я, взглянув на него.

Мне было знакомо это выражение лица – тщательно замаскированное жадное любопытство. Ему бы хотелось видеть, что я расстроен, раздосадован или обеспокоен. И в отличие от тех же самых кайлатских девчушек, ему, как человеку более цивилизованному, не нужно было обманом заставлять меня идти по сложной тропе, достаточно всего лишь произнести несколько тщательно обдуманных фраз.

Но я уже давно научился не реагировать на слова.

– Зачем ты помогаешь ей? Нам всем? – снова спросил Джейк. – Ты делаешь это не только из-за денег. Я же вижу.

– Меня волнует ее безопасность, – ответил я, потому что все равно не мог сказать ему ничего другого. – Безопасность вас всех. Перевал, куда вы хотите добраться, – один из самых сложных на треке. И если вы действительно не видите в себе достаточно сил, лучше изменить планы. Я могу показать не менее красивые места.

– Нет, приятель, – сказал он с кривой усмешкой. – Я не привык менять свои решения. Ладно, идем.

Я помог ему встать. Дик поспешил поднять кофр и подал его боссу, явно опасаясь, что тот передумает. Тисса облегченно вздохнула, поднимая трекинговые палки. И мы двинулись дальше.

Глядя на тяжело дышащих, все более устающих трекеров, я понимал, почему они пошли на преодоление таких трудностей. «Душу лечат чувства, – любил говорить Уолт. – Как только душа перестает испытывать желания и эмоции, она заболевает».

Но как быть тем, у кого нет души? Им приходилось еще труднее, чем мне. Жизнь Тиссы и ее друзей стала пресной. Обычные радости больше не радовали, а привычные сложности наскучили. Опасность и преодоление препятствий оживляли их не хуже, чем меня самого.

А может быть, в определенный период жизни их всех тянет в Кайлат, к месту, где скрыт источник душ? Уолт наверняка подумал бы именно так…

До Монджо мы добрались уже вечером, в густеющих серых сумерках. Этот поселок практически ничем не отличался от Пхандинга. Такие же одно– и двухэтажные домики с террасами открытых кафе, единственная узкая улица, по которой днем бродили куры, эбо и маленькие дети. А вокруг – неизменные горы.

Тшеринг, дожидающийся нас в самом начале деревни, в довольно резких выражениях дал мне понять, что думает обо мне, потащившем с собой малосильных иностранцев и, более того, позволившем им идти так медленно.

– Ты сказал им, что их сожрут по дороге, если они будут еле передвигать ноги? – настойчиво спрашивал он меня на своем путаном наречии, одновременно доброжелательно улыбаясь вымотанным путешественникам и открывая перед ними двери лоджа.

– Я обещал им поход за горным медом, завтра.

– Хочешь уронить кого-нибудь из них со скалы? – поинтересовался кайлатец, все еще злившийся на моих спутников. – Хорошо.

– Но не уверен, что они будут в силах пойти туда, – продолжил я размышлять, не обращая внимания на его непосредственную кровожадность.

– Тогда сходи сам и принеси с собой мешок пчел позлее, – посоветовал Тшеринг. – Выпустишь, если твои иностранцы будут идти слишком медленно. Мигом куда надо прибегут.

Он весело рассмеялся, учтиво кланяясь красному от усталости Джейку. Видимо, представил, как тот бежит, спасаясь от пчел.

Мы вошли в узкую полутемную прихожую лоджа. Посетителей не было видно, но со второго этажа доносились громкие бодрые голоса.

Кайлатец сунул мне в руку ключи от двух номеров и исчез в одной из боковых комнат, предоставив самому разбираться со своими туристами.

Джейк вытирал потное лицо, не обращая внимания на окружающую обстановку, хотя в прошлый раз был не слишком доволен скромными условиями Пхандинга. Дик допивал последние капли воды из бутылки. Его трекинговые палки, небрежно поставленные у стены, с грохотом свалились на пол.

– Мне нужен душ, – устало сказала Тисса, снимая шляпу. – И чем быстрее, тем лучше.

Ее роскошные волосы потемнели и повлажнели у висков. На лице осел слой серой пыли и стал заметен первый легкий загар.

– Сейчас договорюсь с хозяином. А вы пока можете располагаться. – Я отдал Джейку ключ от комнаты и отправился на поиски владельца лоджа.

Тот обнаружился в жарко натопленной кухне в компании двух соседей. Кайлатцы пили местное просяное пиво «ракши» и горячо обсуждали тему пропавших туристов.

– Намаскар, – сказал я, наклоняя голову, чтобы пройти под низкой притолокой.

– Намаскар, Рай-джи, – недружно, но громко отозвались они и заговорили, перебивая друг друга: – Садись-садись, дааджи. Даясинх, подвинься, пусть он сядет. Слышал про туристов пропавших? Ты, когда шел сюда, ничего такого не заметил?

– Спасибо, Джокхан, пока не могу с вами посидеть, занят. Нет, по дороге ничего не заметил. Ташет, дай ключ от душа.

– Говорят, их лесные духи унесли, – важно заметил тот, игнорируя мою просьбу, как нечто незначительное и мешающее беседе.

– Если только они не появились из ваших стаканов! – раздался сбоку недовольной женский голос.

Из соседней комнаты быстро вышла сердитая жена хозяина в сбившемся на сторону платке и испачканном фартуке, повязанном поверх длинной юбки. Мельком улыбнулась мне, произнеся неизменное «намаскар, Рай-джи», и накинулась на мужа:

– Тебя просили душ открыть. Давай вставай, пошевеливайся! Все деньги мимо тебя проплывут, пока ты тут языком чешешь.

Неумело огрызаясь в ответ, Ташет поднялся из-за стола и, не обращая внимания на посмеивающихся соседей, побрел следом за мной в коридор.

– Пятьдесят рупий час, – сообщил он, вытаскивая из кармана потертых штанов связку ключей и отцепляя нужный. – И пусть воду зря не льют. Ты им там покажи, что и как включается. У меня нагреватель новый, если сломают, платить придется.

В его последних словах было столько надежды на то, что мои иностранцы все-таки испортят прибор и у него появится возможность взять с них гораздо больше денег, чем тот стоит на самом деле. Я не смог сдержать улыбку, видя это почти детское желание схитрить.

– Не волнуйся, Ташет. Все будет в порядке.

Я поднялся на второй этаж, подошел к двери номера, постучал и, дождавшись ответа, вошел.

Утомленная, но довольная Тисса лежала на узкой кровати, распустив волосы и закатав до колен брюки, а Джейк поглаживал ее стройные голени. Дика в комнате не было.

– Надеюсь, сейчас мы не нарушаем никаких местных запретов? – с насмешкой спросил мужчина, внимательно наблюдая за моей реакцией.

– Нет. Вам абсолютно не о чем беспокоиться, – ответил я невозмутимо. – Душ свободен.

– Отлично. – Тисса спрыгнула с кровати, взяла со столика умывальные принадлежности и нежно спросила: – Джейк, не хочешь составить мне компанию?

– С удовольствием, – отозвался тот, улыбаясь, словно сытый кот.

Я проводил их до комнатки, в которой находился душ. Лодж был пристроен прямо к скале, поэтому часть стены заменял неровный, грубо обтесанный камень. Крыша неплотно прилегала к нему, и наверху, сквозь довольно широкую щель, виднелась трава, растущая над домом.

Обмениваясь шуточками по поводу особенностей местной архитектуры, они выслушали мои наставления про использование нагревателя и заперли за собой дверь.

Я пошел в свою комнату. Проходя мимо каменной стены, машинально взглянул наверх и остановился. Сквозь широкую щель, через которую просачивались последние капли гаснущего дня, на меня в упор смотрели внимательные, немигающие, круглые глаза. Не человеческие – вокруг большого черного зрачка виднелась узкая полоска золотистой сияющей радужки.

Существо с интересом разглядывало меня, и в его взгляде не было ни злобы, ни голода. Я смотрел на него, стараясь понять, кто это, но не ощущал желания потянуться за ножом.

Желтые глаза мигнули, сверху послышался тихий, едва слышный свист. Через секунду звук повторился, уже более настойчиво. Казалось, со мной пытаются общаться. Я улыбнулся и тихо свистнул в ответ. С крыши донеслось удовлетворенное фырканье, а затем вниз, к моим ногам, полетел комок сухой травы.

Я наклонился, чтобы поднять его, а когда выпрямился, глаза, заглядывающие в щель, уже исчезли.

Слегка озадаченный всем произошедшим, я внимательнее рассмотрел «подарок». Это были незнакомые мне листья, корни и стебли, переплетенные друг с другом. Они издавали сильный, приятный аромат.

– И что мне с этим делать?.. – пробормотал я, снова взглянув наверх.

Убрал сухие стебли в карман, сделал буквально пару шагов по коридору и тут же столкнулся с Диком – нервным, встрепанным и явно хлебнувшим местного алкоголя.

– Где Джейк и Тисса? – нетерпеливо спросил он, хотя ответ был очевиден.

– В душе, – коротко ответил я, предвидя долгую дискуссию и не желая вступать в нее.

– Что, вместе?! – воскликнул он, глядя на меня так, словно я только что поселил в клетку с тигром любимую овечку Дика и он практически видит ее обглоданные косточки.

– Ну и что?! – спросил я довольно резко.

– Тебе-то ничего, конечно, – отозвался он агрессивно, с отдаленными, но уже вполне заметными угрожающими нотками. – Но мог бы подумать и о других.

У меня не было ни сил, ни желания выслушивать этот вздор. И так ясно, что у парня плохое настроение и хочется сорвать на ком-нибудь злость.

– Слушай, Дик, – сказал я, начиная терять терпение. – Мне действительно все равно, какие у вас отношения. Разбирайтесь сами. Меня это не касается.

Несколько мгновений он смотрел на меня, явно пытаясь понять, не лгу ли я ему, а потом вдруг спросил насмешливо:

– А что, у тебя правда есть душа?

– Есть, – подтвердил я невозмутимо, уже зная, чем закончится этот бессмысленный разговор.

– А у меня ее, значит, нет, – продолжил Дик враждебно, уцепившись за новый повод для ссоры. – Ну и что? Чем я хуже тебя? Что такого она тебе дает? И где она у тебя находится? Здесь? – Он ткнул меня пальцем в грудь. – Или здесь? – Нацелился в голову, но я перехватил его руку и, крепко сжав, чуть вывернул.

Дик удивленно вытаращил глаза, похоже не ожидая обнаружить у человека с душой физическую силу. Попытался вырваться, но я ужесточил захват и сказал, проникновенно глядя на скривившегося от боли изумленного атлета:

– Наличие души не отменяет наличия самоуважения. И запас терпения у меня не безграничен. Это ясно?

– Ладно, понял. Отпусти, – буркнул он, я подержал его еще пару мгновений и разжал пальцы.

Недовольно дернув плечом, он удалился, бормоча что-то себе под нос. Как ни странно, гораздо более спокойный, чем в первые минуты встречи со мной.

Похоже, нам обоим было нужно спустить пар. Хотя, казалось бы, у меня, в отличие от Дика, не должно быть никаких причин для ревности.

…На следующее утро путешественники, сидя за завтраком, весело приветствовали меня. Похоже, они отлично выспались, и еда в этом лодже устраивала Тиссу с Джейком. Даже Дик, который мог бы записать меня в свои злейшие враги после вчерашнего столкновения, смотрел вполне дружелюбно.

– Вижу, вы хорошо отдохнули, – сказал я им, садясь рядом за стол. – Я обещал вам поход за горным медом. Что вы решили?

– Я хочу пойти, – произнесла Тисса, элегантно промокая салфеткой красивые губы. – Думаю, будет интересно.

– Не уверен, – задумчиво сказал Джейк, поглядывая в окно, где полиэтилен, натянутый между рамами вместо стекол, надувался парусом от сильного ветра.

– Мне тоже не слишком хочется, – тут же отозвался Дик с набитым ртом, на мгновение отрываясь от еды.

– Тогда поход отменяется, – подытожил я. – Или идут все, или никто. Но обращаю ваше внимание еще раз: лучшая профилактика от горной болезни – движение.

– Боитесь выпустить хоть кого-то из поля своего зрения? – усмехнулся Джейк, отодвигая тарелку. – Райн, вам никто не говорил, что вы до крайности дотошны и властолюбивы? Это даже как-то странно.

– Все мои студенты были именно такого мнения, – улыбнулся я в ответ. – Это называется ответственность. Так вы готовы идти?

– Готовы, – проворчал он, выбираясь из-за стола. – Только давайте поспокойнее. Без ваших скачек по горам.

– Тогда вам лучше сменить одежду на светлую. Пчелы летят на черный цвет.

Мы не успели выйти с местными сборщиками меда. Но я хорошо знал дорогу. Тропа начиналась за деревней и вела сначала к реке, а затем, за мостом, вилась по узкому ущелью между крутых склонов, густо поросших лесом.

Первым направляющихся сюда путников встречало изображение белой богини на скале. Яркие краски не тускнели, защищенные сверху каменным навесом склона. Женское божество Кайлата сидело на груде человеческих черепов, держа в каждой руке связку змей, и смотрело на проходящих мимо свирепыми глазами, налитыми кровью. Ее могучую шею украшало ожерелье из окровавленных языков, и красные капли с них падали на обнаженную белую грудь.

– Это та самая суровая богиня, о которой вы говорили? – осведомился Джейк, рассматривая изображение и явно не решаясь его сфотографировать.

– Да. В местной легенде говорится, что она обитает на вершине самой высокой горы мира в ледяном дворце. Но иногда спускается на землю. В Кантипуре и сейчас есть настоящее воплощение Великой матери – девочка, которую называют кумари. Она живет во дворце на площади Друбар. Ее считают олицетворением невинности и чистоты, только она имеет право ставить красную точку, тилаку, на лбу короля. И правитель страны поклоняется лишь этой маленькой девочке. Но едва она достигает возраста тринадцати лет – превращается в обычную девушку, а кайлатские астрологи и монахи ищут другую кумари, в которой вновь воплотилась богиня.

Мои спутники ошеломленно переглянулись, услышав этот рассказ, и тут же попытались перевести его в более понятную для себя плоскость, потому что поверить в потустороннюю сущность, обитающую в теле человека, было для них невозможно.

– Это что-то вроде королевы карнавала? – спросила Тисса. – Просто ритуальная фигура?

– Нет, это реальное божество, вселившееся в человеческое дитя. По легенде, король Джаяпракаш в похоти однажды убил маленькую девочку, и Великая мать разгневалась на это. В наказание ему она стала переносить свою бессмертную суть в ребенка – кумари, и каждый правитель обязан каяться перед ней, прилюдно стоя на коленях и целуя ее ноги, прося благословения и прощения за тот проступок, ежегодно, в день убийства.

– Но что она вообще делает? – с внезапно вспыхнувшим любопытством спросил Дик, рассматривая изображение на скале.

– Кумари не работает и не учится, ведь богиня, вселяющаяся в девочку, всеведуща. Ее кормят, моют, развлекают, наряжают. Никто не имеет права ей приказывать и даже давать советы, чтобы не разгневать. Она играет с детьми своего возраста…

– Вот жизнь, да, Тисса? – Дик ехидно покосился на девушку. – Тебе бы так. Правда, ты уже старовата. Тебя в богини не возьмут.

– У меня и так прекрасная жизнь, – высокомерно отозвалась та.

– Да. Благодаря мне, – снисходительно внес свой вклад в разговор Джейк.

– Также кумари принимает посетителей. Они убеждены, что, прикоснувшись к ее ступням, излечатся от любых болезней. А по реакции девочки на просителя можно узнать, что ожидает его в будущем. Слезы, громкий плач, крик – означают скорую смерть или тяжелую болезнь. Если кумари начинает дрожать – это означает тюремное заключение, если она принимает всю предложенную гостем еду – ему грозят денежные потери. Но если богиня спокойна и невозмутима, значит, все просьбы будут исполнены.

– И они верят во всю эту чепуху, – покачал головой Джейк, преисполненный недоумения и легкого презрения к местным жителям. – Как они тут еще не вымерли?

– Кайлат существует несколько тысячелетий, – заметил я.

– А что происходит с девочкой, когда она вырастает? – поинтересовалась Тисса, которую больше занимали бытовые подробности существования богини.

– Она выходит замуж. Правда, считается, что муж кумари через год умирает. Но недостатка в женихах эти девушки никогда не испытывают.

– Бред какой, – сказал Дик.

Новых комментариев и вопросов не последовало.

Тисса нахмурилась, внимательно глядя на божество, потом тряхнула головой, отгоняя какую-то мысль, и отвернулась.

Я повел спутников дальше.

Солнце просвечивало сквозь листву, и дорога была погружена в зеленоватый полумрак, расцвеченный пятнами солнечных зайчиков, скачущих перед нами. Узкая речушка Нагбуватенг Кхола звонко журчала рядом, то прячась за завалами камней, то снова показываясь и сверкая на солнце.

– Эй, смотрите-ка! – радостно воскликнул Дик, останавливаясь возле раскидистых кустов, растущих на берегу. – Это же конопля.

Тисса сорвала несколько листочков, внимательно изучила их и подтвердила:

– Действительно, конопля.

– Если бы вы, Райн, сказали, что это поход за марихуаной, некоторые из нас пошли бы с вами сразу, и с гораздо большей охотой, – сообщил Джейк, посмеиваясь. – Кстати, как обстоят дела с наркотиками в Кайлате?

– Не запрещены. Но ввозить и вывозить нельзя.

– А я и не собираюсь вывозить, – рассмеялся Дик, засовывая в свой рюкзак пригоршню листьев. – Мне этого едва хватит на неделю. Ну что, Райн, дружище, по косячку сегодня вечером? – воодушевленно спросил он меня.

Удивительно, стоило мне показать силу, как он тут же стал стараться записать меня в друзья.

– Нет, спасибо. У меня свои стимуляторы.

– Интересно, какие? – любуясь красотой окружающих склонов, спросила Тисса, не ожидая, впрочем, ответа.

Скалы теперь почти смыкались у нас над головами, а растущий наверху лес молча смотрел на крошечные фигурки путников, ползущие по каменной тропе.

– Отличное место для того, чтобы напасть, – произнес Дик, осматривая склоны. – Или камень на голову сбросить.

– Смотри, накаркаешь, – со смешком отозвалась Тисса, оглядываясь на него.

Дорога вынырнула из ущелья.

Справа снова громко забормотала река, разбрасывая по берегам золотые отблески.

– Когда мы подойдем совсем близко, старайтесь не делать резких движений, – посоветовал я, – они этого не любят.

– Кто, божества? – скептически поинтересовался Джейк.

Я указал наверх.

Соты лепились к отвесным скалам и снизу походили на плоские округлые шляпки гигантских грибов. Они были черными от облепивших их пчел – огромные твари с палец величиной с деловитым гудением ползали по темным поверхностям и жужжали в воздухе вокруг.

– А я не верила, что в Кайлате есть пчелы, – почему-то шепотом сказала Тисса, завороженно глядя на стремительные тени, проносящиеся над головой. – Такая высота…

– Самые большие и злые в мире, – ответил я.

– Как же местные достают мед? – спросила она, разглядывая восковые наросты, прикрепленные на склон не ниже пятидесяти метров от земли.

– Сейчас увидишь.

Через несколько минут мы перебрались через гладкие валуны и наконец оказались на достаточно широком берегу реки.

Здесь лежали огромные мотки толстой веревки, не до конца расщепленные куски бамбуковых стеблей, груда палок – все то, что впоследствии должно стать лестницей. Тут же стояли плетеные корзины для сот.

Но самих сборщиков меда не было видно. Я огляделся, недоумевая, куда они могли подеваться. И тут же, словно в ответ на мой невысказанный вопрос, из-за кустов послышался треск веток, азартные крики и пронзительный визг. На берег выбежали сразу несколько вопящих кайлатцев, вооруженных кухри и просто длинными ветками, а впереди неслось нечто темное, косматое, размером с лисицу.

Хищник затормозил, увидев меня, стоящего на пути, оскалился, грозно поднимая длинные иглы, растущие вокруг шеи наподобие жабо, а потом вдруг свернул в сторону и бросился на застывшую Тиссу.

Кайлатцы, преследовавшие его, завопили что-то невнятное, а я понял, что не успею ни добежать до девушки, ни догнать тварь. Поэтому выхватил нож и кинул его.

Считается, что кухри совершенно не приспособлен для метания. Однако мой врезался в зверя, и я почти ощутил, как, почуяв кровь, он радостно вгрызается в живую плоть.

«Лисица» взвыла и рухнула в каком-то шаге от ног побледневшей Тиссы, скребанула когтями по камню и затихла.

– Что это? – с интересом ученого-натуралиста задал вопрос Джейк.

Я мельком оглянулся и увидел, что все это время он стоял на безопасном расстоянии и успел вытащить фотоаппарат, чтобы снять неожиданное происшествие.

– Тварь, которая только что чуть не откусила мне ногу, если тебе это так любопытно, – резко ответила девушка, с отвращением и страхом глядя на зверя.

Я наклонился, чтобы выдернуть из его тела нож.

– Забавная зверушка, – прокомментировал Дик, слезая с валуна, на который лихо запрыгнул во время внезапного нападения. – Внешне не выглядит очень опасной.

Кончиком лезвия я подцепил воротник, состоящий из длинных черных игл, и показал ему. С острия каждой стекали мутные густые капли.

– Это яд. Одна царапина – и, скорее всего, врач тебе больше не понадобится.

– Прекрасно! – гневно воскликнула Тисса, отворачиваясь. – Великолепная прогулка. Очень познавательная.

Кайлатцы, увидевшие, что опасность устранена, неторопливо приблизились к нам и весело загомонили. Один из них ухватил дохлого зверя за хвост и потащил в сторону. Другие уставились на белых туристов, живо обсуждая, что было бы с Тиссой, если бы зверь все-таки укусил ее. К счастью, она не понимала найтили.

– А все потому, что ты не был на утренней торжественной церемонии, – упрекнул меня один из старших сборщиков меда – морщинистый темнолицый старик с узкими пронзительными глазами. – Вот и приманил несчастье.

Перед походом в горы за сотами кайлатцы всегда проводили специальный ритуал с песнями, молитвами и окуриванием благовониями. Он должен был обеспечить благополучную «охоту за медом».

– Никакого несчастья не случилось. – Я вытер клинок о траву и убрал в ножны.

Старик с сомнением покачал головой:

– А откуда тогда здесь взялся зверь? Они не выходят в это время года.

– Да, мы удивились! – воскликнул один из молодых кайлатцев – круглолицый, с космами иссиня-черных, давно не стриженных волос, торчащих во все стороны. – Выскочил из кустов и давай бросаться. Как будто взбесился! Ловко вы его, Рай-джи.

– Просто повезло, Тапа, – ответил я мальчишке, и он, польщенный, что я помню его имя, отошел к старшему наставнику, уже потащившему к реке веревку для лестниц.

– Что он делает? – прозвучал рядом со мной голос Тиссы.

Она смотрела на человека, который отрубил зверю голову и теперь, бормоча что-то негромко, кропил землю вокруг его тела кровью. Дик подошел было посмотреть поближе, но кайлатец, не отрываясь от своего занятия, недвусмысленным жестом велел ему отойти.

– Пытается нас защитить, – ответил я. – Злой дух злого существа после смерти может вернуться, чтобы мстить живым, если не провести определенный ритуал.

– Неплохие кадры, – сказал Джейк, глядя на экран своего фотоаппарата. – Тисса, ты великолепна даже испуганная.

Девушка улыбнулась, тряхнув пышной копной волос, и подошла к нему. Казалось, она уже забыла о том, что произошло.

Охотники за медом между тем занялись последними приготовлениями.

Разложили у подножия склона костры из свежей травы, и густой дым стал подниматься наверх, пополз по камню, окуривая соты серой пеленой.

Десяток кайлатцев, размочив веревку в реке, собрали длинную лестницу, втыкая между размягченными волокнами перекладины и укрепив их расщепленными бамбуковыми палками, а затем подхватили ее и понесли к скалам, где крепились соты.

– Похоже, ничего сложного, – заявил Дик, наблюдая снизу за Тапой, карабкающимся по узкой тропе на вершину склона.

Тот сбросил длинную веревку, и его товарищи привязали к ней начало следующей лестницы, чтобы подтянуть ее наверх и закрепить там.

Большинство из них были в относительно светлой одежде – широких этнических штанах, спортивных кофтах или водолазках. Смесь национальной и иностранной трекерской одежды давным-давно вошла в местный обиход. Но кое-кто был и в темном – считалось, что это наиболее опытные собиратели меда, и пчелы давно принимают их за своих.

– Ну вообще все не так непросто, – сказал я. – Это древнее ремесло, секреты и тонкости которого передаются из поколения в поколение.

Дик неопределенно хмыкнул и отошел к Джейку, фотографирующему все детали работы. Плечом я почувствовал теплое прикосновение. Тисса стояла рядом и, запрокинув голову, смотрела, как длинная лестница медленно вползает наверх. В горных очках отражался кусок неба. И я понимал, о чем она думает. Тисса знала, что я всегда приду к ней на помощь, и это не переставало удивлять ее.

– Наверное, я должна поблагодарить тебя? – услышал я негромкий голос.

– Не должна. Думать о других – моя врожденная особенность. И благодарить за это так же бессмысленно, как за наличие у Джейка сердца или легких.

Тисса рассмеялась, сбросила шляпу, и та повисла на тесемках за ее спиной. Светлые волосы заблестели на солнце.

– Ты всегда умел так хорошо все объяснить.

Я видел, что молодые сборщики меда украдкой поглядывают на нее. Тисса очень отличалась от их местных черноволосых, черноглазых, смуглых невысоких женщин, но, несмотря на свою непохожесть на них, казалась кайлатцам очень красивой.

– Что ты так смотришь? – спросила она не без иронии.

– Местным жителям ты должна напоминать богиню. Рослая, сильная, с белой кожей.

Девушка насмешливо фыркнула.

– Это та самая свирепая фурия, которая убивает всех направо и налево? Ее изображение было на скале? Безумная и страшная, как смерть. Спасибо, Рай. Ты всегда умел говорить комплименты.

Сборщики меда наконец закрепили лестницу наверху, и двое из них, вооружившись длинными шестами, стали спускаться. На обоих были вполне современные защитные сетки до плеч, делавшие их похожими на мирных сельских пасечников. Добравшись до восковых языков, наполненных медом, один из кайлатцев начал отламывать куски сот – пустые бросал вниз – в деревне воск всегда пригодится, полные – складывал в корзину. Обкуренные сонные пчелы не трогали его, одурело ползая по камням.

Тисса отошла к Джейку, проявляя повышенный интерес к получившимся кадрам.

Когда первая корзина была наполнена, ее спустили вниз. Старший сборщик капнул медом себе на руку, подождал несколько минут и довольно кивнул.

– Пчелы собирают нектар со всех местных растений, – пояснил я в ответ на вопросительные взгляды. – А среди них много ядовитых, так что мед может оказаться таким же.

– И что, они проверяют его безопасность, просто капнув на руку? – с внезапным любопытством спросила Тисса.

– Да. Если кожу начнет жечь, значит, есть мед – нельзя.

– А что будет, если все-таки съесть? – Дик, который живо интересовался всевозможными наркотическими средствами, наблюдал за кайлатцем, проверяющим остальные куски.

– Бред, галлюцинации, сильное отравление…

Я не договорил. Сдавленный крик прервал мои слова. Мы вчетвером одновременно повернулись. Я торопливо обшаривал взглядом кайлатцев, также с недоумением оглядывающихся: две фигурки сборщиков меда, склоны гор…

– Смотрите! – воскликнул Тапа, показывая куда-то вверх над собой. И только теперь мы увидели.

На краю утеса показалась нелепая черная фигура, размахивающая руками. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять – это человек, облепленный пчелами. Свирепо гудя, крылатые твари жалили его. Ничего не видя, несчастный подбежал совсем близко к краю, оступился и полетел вниз со скалы. А может, прыгнул сам, чтобы избавиться от боли. Он тяжело рухнул на землю, и черное облако тут же взмыло в воздух и унеслось прочь, растаяв в небе.

Второй человек за эту неделю на моих глазах падал в пропасть.

Кайлатцы, стоящие внизу, начали медленно подходить к нему, опасливо поглядывая на пчел, роящихся на скале, однако те по-прежнему не обращали внимания на охотников за медом. Я тоже шагнул к упавшему, но на моем пути возник старший сборщик.

– Уходите отсюда, – произнес он тихо и вежливо, но в его голосе слышалась отдаленная угроза. – Это произошло из-за тебя. Ты привел иностранцев.

– Чалаксинх, послушай…

– Уходите.

– Идем! Идем скорее. – Тисса потянула меня за рукав. – Тут уже ничего нельзя сделать.

Она была права. Мы пошли обратно, но не успели отойти далеко, как меня догнал запыхавшийся Тапа.

– Рай-джи! – Он поспешно сунул мне в руку узелок с сотами и убежал, не выслушав благодарности.

Путь до Пхандинга проходил в молчании. Мои спутники настороженно поглядывали на склоны, словно опасаясь роя пчел, который может наброситься на них сверху. Но как только мы отошли на безопасное расстояние, немного расслабились.

– Замечательная прогулка, – мрачно произнесла Тисса. – Одно несчастье за другим.

– Ну с тобой-то ничего не случилось, – сухо заметил Джейк.

– Чудо, что не случилось. А вполне могло, – огрызнулась она.

– Разве не за этим ты ехала сюда? – насмешливо спросил он. – Приключения. Опасности. Риск.

– Нет. – Ее голос зазвенел от гнева и негодования. – Я не собиралась рисковать.

– Ага, ты хотела посмотреть, как мы будем подставлять свои шеи для твоего развлечения? – свирепо оглянулся на нее Дик.

– Я что-то не замечала, чтобы ты подвергался опасности!

– Это ты потащила нас в горы! Твоя идея! Что тебе здесь понадобилось? Или кто? – Атлет насмешливо взглянул на меня, Тисса сжала кулаки, словно собираясь дать ему пощечину, и прошипела:

– Помолчи, кретин!

– Заткнитесь оба! – рявкнул Джейк, побагровев. – Хватит цапаться! Мне скоро надоест терпеть вас обоих!

– Давайте успокоимся, – произнес я негромко, и все трое обернулись на звук моего голоса. – Никому из нас ничего не угрожает. И причин для ссор нет.

Несколько мгновений они смотрели на меня с одинаковой злобной надеждой, представляя, как было бы приятно сорвать на мне свой страх и неуверенность. Но очень быстро раздражение сменилось растерянностью и даже неловкостью. Не глядя друг на друга, они пошли дальше, сделав вид, будто забыли о конфликте.

– Опять твои фокусы? – тихо и утомленно произнесла Тисса, шагая рядом. – Сила души, душевный контроль, или как вы там с Уолтером это называли? С тобой и раньше поругаться было невозможно.

– Это не лучшее место для выяснения отношений, – ответил я с неожиданной для нее резкостью.

Она снова вскинулась, готовая в новой словесной перепалке отстаивать свое мнение:

– Если тебя не устраивает…

– Мне все равно. Не нравится им. – Я кивком указал на склон, и Тисса, которая никогда не верила ни во что мистическое, невольно поежилась, словно почувствовала на себе суровый, давящий взгляд горы.

Остальную дорогу мы шли в полном молчании. Я думал о том, что несчастья действительно преследуют меня одно за другим. Происходят они не со мной, но всегда рядом.

Предостережение? Напоминание? Угроза?

Что я делаю не так?

Или собираюсь сделать?

Глава 6.

Намаче.

К середине третьего дня мы впервые на маршруте увидели Тамерску.

Седой великан раздвинул облака и смотрел сверху на зеленую долину, касаясь людей холодным дыханием ледников. Несколько минут он равнодушно обозревал крошечный мирок у подножия, понял, что там по-прежнему ничего не изменилось, и снова скрылся. Ушел в свою реальность вечного снега и мороза, закрыв изрезанный глубокими складками лик густой белой пеленой.

Мои спутники переглянулись. На их лицах застыло непривычное выражение легкой растерянности. Они впервые осознали себя незначительными, слабыми и беспомощными. Жалкие светлячки рядом с вечностью.

– Потрясающе, – выдохнула Тисса, жадно глядя на скрывшуюся вершину.

Джейк, просматривающий сделанные только что фотографии, разочарованно покачал головой – камера не смогла запечатлеть величие горы.

Дик, которому ощущение собственной ничтожности явно не понравилось, нахмурился и отвернулся, видимо начиная понимать, что впереди его ждет еще немало подобных открытий.

– Как называется эта вершина? – спросила Тисса, делая шаг к краю тропы.

– Тамерску, – ответил я. – Не подходи к обрыву.

Она пожала плечами и вернулась на прежнее место.

– Выше по склону – смотровая площадка. Оттуда впервые на треке можно увидеть Мать Всех Богов.

– Чью мать? – широко ухмыльнулся Дик, сдвигая на затылок шляпу.

– Кайлатцы называют эту вершину Сагараматха, Мать Всех Богов, – повторил я терпеливо. – И эта гора не любит, когда над ней насмехаются. Был случай – один из туристов в базовом лагере не слишком удачно пошутил по поводу ее имени. Его нашли через несколько дней расчлененным на куски.

Тисса неопределенно фыркнула, не зная, как отнестись к моим словам. Дик недоверчиво уставился на меня, потом неуверенно рассмеялся, но, поняв, что я не шучу, оборвал смех.

– Ладно, пошли, – буркнул Джейк, удобнее устраивая на плечах лямки рюкзака. – Успеете еще налюбоваться.

Впечатления от великолепной горы развеялись очень быстро. Начался крутой подъем к Намаче. Если вчера мы шли по относительно щадящей дороге, где подъемы чередовались со спусками, теперь предстояло медленно взбираться вверх, по узкой петляющей дорожке, с камня на камень, шаг за шагом под слепящим солнцем, глотать пыль и чувствовать, как все тело, непривычное к высоте, сопротивляется подобному насилию над собой.

Сначала трекеры поглядывали по сторонам, Джейк даже периодически хватался за камеру. Но вскоре окружающие пейзажи перестали их интересовать. Они брели, тупо переставляя ноги, тяжело дыша и обливаясь потом. Тисса остановилась, пытаясь стянуть с себя ветрозащитный жилет, но я тут же велел надеть его.

– Я вся мокрая. Как мышь, – раздраженно заявила она.

– Ветер с ледника. Простудишься мгновенно.

Девушка слишком устала, чтобы спорить, и неохотно подчинилась.

Сегодня тропа снова была довольно оживленной. Туда и обратно шли туристы, кайлатцы, эбо… Нам периодически приходилось освобождать дорогу то людям, то животным. Но эти короткие остановки не давали отдохнуть по-настоящему. Каждый шаг давался с трудом.

– Долго еще? – периодически спрашивал меня Джейк, отдуваясь и вытирая потный лоб.

– Часа четыре… три с половиной… три… – отвечал я в зависимости от того, как сокращалось расстояние.

А сокращалось оно слишком медленно. Подниматься моим подопечным становилось все труднее. От полной остановки их спасало лишь то, что тропа на этом отрезке тянулась под высокими деревьями, и те защищали путников от яркого солнца.

– И ты ходил здесь с тяжелым рюкзаком? – с едва заметной ноткой уважения осведомился Дик, останавливаясь на минуту.

– Да.

Он только покачал головой, удивляясь моей неожиданной выносливости.

Тисса, уставшая не меньше мужчин, держалась, однако, гораздо бодрее. Я поменял ее местами с Диком, оказавшимся менее стойким, и теперь она шла впереди, забрав у Джейка камеру и снимая все, что казалось ей интересным. Караваны эбо, склоны гор в разрывах облаков, меня, иногда попадающего в кадр. Маленькая психологическая хитрость – отвлекаясь на окружающее, она отдыхала от монотонного подъема.

Я слышал, как Дик, красный от усталости, бурчит себе под нос нечто раздраженное в ее адрес.

– Женщины легче переносят высоту, – сказал я ему, во время короткой передышки выдавая очередную порцию препаратов от горной болезни.

– Фигня, – угрюмо отозвался он, закидывая в рот таблетки.

– Не все, конечно, но чаще всего это именно так.

Он покосился на Тиссу, бодро щелкающую затвором камеры, наведенной на соседний склон, громко засопел, но предпочел заткнуть рот горлышком пластиковой бутылки с водой и ничего не говорить в ответ. Кое-кто из проходящих мимо трекеров с большим интересом поглядывал на стройную девушку, чей силуэт эффектно выделялся на фоне склона.

Опираясь ногой на камень, торчащий из земли, она опасно наклонилась в сторону пропасти.

– Не приближайся к краю, – привычно предупредил я ее.

– Райн, вы не могли бы прекратить контролировать каждый наш шаг? – Джейк, сидящий на земле, прислонившись спиной к валуну, посмотрел на меня с неожиданной злостью. – Меня это уже порядком утомило.

– Придется потерпеть, – отозвался я невозмутимо. – Чем больше будет высота, тем сложнее себя контролировать. Можно легко оступиться. А я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас свалился вниз.

Мужчина снял горные очки, прижался лбом к своей палке, глядя из-за нее, словно связанный бык из-за забора – угрюмо и недоверчиво, или поверженный боксер на тренера из-за канатов ринга. Но все же покорно взял таблетки, которые я ему подал.

– Джейк, вы не занимались боксом в молодости? Или вольной борьбой? – спросил я, зная, что разговор о человеке всегда отвлекает его от тягостных размышлений о трудностях пути и поднимает настроение.

– Чемпион Уэсла в среднем весе, – ответил он с легкой самодовольной ухмылкой. – Когда был молодым и глупым. Как догадался? По моему перебитому носу?

– По голосу. – Я улыбнулся, увидев недоуменное выражение на его лице.

– И в чем хитрость? – Он сдвинул редковатые выцветшие брови.

– Акцент жителя Чамплтона. Не самый богатый район столицы. Чтобы выбраться оттуда и разбогатеть, надо либо заниматься распространением наркотиков, но драгдилеры в нашем мире долго не живут – так что это явно не ваш случай. Либо стоит попытаться поступить в хороший колледж – однако обычно сделать это невозможно с теми знаниями, которые дают в местных школах. Остается спорт. На легкоатлета вы не похожи. Значит, какой-то вид единоборств.

Джейк посмотрел на меня с большим вниманием, даже выпрямился, перестав опираться на палку.

– Интересное рассуждение. Можете что-нибудь сказать про него?

Он небрежно кивнул на Дика. Тот подошел ближе, глядя на меня как на фокусника, который сейчас вытащит кролика из шляпы. С любопытством и недоверием.

– Родители из Джилноута. Скорее всего, северного, судя по специфике произношения. Не так давно приехал в столицу. Работа связана с физическими нагрузками. Если принять во внимание словарный запас, вряд ли на производстве. Скорее, сфера услуг. Думаю, он тренер в частном клубе.

Мужчины обменялись одинаково озадаченными взглядами. Дик поднял руку, сдвинул шляпу и взъерошил свои густые волосы. Джейк спросил с величайшим недоумением:

– Вы определили это, только услышав, как мы говорим?

– В основном, да.

– Он лингвист, – насмешливо сказала Тисса, не оборачиваясь и продолжая рассматривать горы в окошко видоискателя. – Специалист по речи. Тонкостям произношения. Поэтому ему легко удаются подобные фокусы.

– И вы, обладая такими способностями, торчите здесь? – Джейк смотрел на меня так, словно неожиданно увидел десятитысячную купюру, валяющуюся на земле, которую никто не замечает и не поднимает. – Хотите пойти в мою фирму? Специалистом по подбору персонала? Высокую зарплату и продвижение по службе гарантирую.

– Благодарю. Но мне нравится моя работа.

– Независимость? – скривился он презрительно и потерял интерес к моим профессиональным навыкам. Банкнота, которую он внимательно рассматривал, оказалась, по его мнению, фальшивой.

Тисса подошла к нам, ее полотняная шляпа висела за спиной на тесемке, белые пышные волосы, перетянутые лентой, блестели на солнце, образуя сияющий нимб. На уже посмуглевшем лице сверкала белозубая улыбка.

– Ну что, вы отдохнули? Можем идти?

– Да, пожалуй. – Джейк поднялся довольно бодро.

– Но как он узнал, откуда мои родители? – пробормотал Дик, продолжая тереть затылок.

Следующий участок пути был таким же однообразным и утомительным.

Но наконец тропа вывела нас на небольшую площадку, обнесенную низкой изгородью. Здесь скопились несколько туристических групп с гидами. Все трекеры смотрели в одну сторону – туда, где в разрыве между ветвями сосен виднелся серо-белый зубец, выступающий над ослепительной горной стеной Локхотце.

– Джейк, Тисса, Дик, вот она. – Я подвел их к бортику, показывая на вершину. – Мать Всех Богов. Вершина мира.

Несколько мгновений они смотрели, затем девушка произнесла задумчиво:

– Она кажется такой маленькой.

– Скажете это, когда попробуете на нее подняться, – добродушно заметил один из трекеров, услышав слова Тиссы.

Его обветренное лицо с глубокими складками у губ и ярко-голубыми глазами приняло снисходительное и одновременно чуть презрительное выражение, когда он окинул моих спутников внимательным взглядом. Судя по его походной одежде и вместительному рюкзаку, стоящему рядом, – он был из опытных путешественников.

– А вы поднимались? – спросила Тисса, ничуть не смутившись.

Он только многозначительно хмыкнул и не стал снисходить до обсуждения таких важных вещей, как покорение высочайшей вершины планеты, с первыми попавшимися зелеными новичками. Его спутница, такая же худая и загорелая, усмехнулась. И они отошли в сторону.

Рядом с нами оказались три молоденькие черноволосые девушки с маленькими рюкзачками веселых расцветок за плечами и крошечными фотоаппаратами. Они принялись щелкать ими, снимая друг друга на фоне горы.

– Когда произошел первый подъем на нее? – прочирикала одна из них тоненьким, нежным голоском с чудовищным неистребимым акцентом Ямато, обращаясь к гиду – молодому кайлатцу с улыбкой, как будто приклеенной к лицу. – Я имею в виду не официальный.

– А какое название у той, соседней горы? – тут же присоединилась к вопросу и вторая девчушка, держа камеру на вытянутой руке и фотографируя себя вместе с подругой.

– И когда эти места стали посещать иностранцы? – вмешалась третья. – Местные не возражали? Или были вынуждены подчиниться экспансии?

Их голоса и акцент были настолько похожи, что с закрытыми глазами одну от другой я вряд ли отличил.

Гид с тоской огляделся по сторонам. Видно, его доставали подобными вопросами, вставляя в них умные слова, на протяжении всего трека. Требовали точных ответов, половину из которых тот не знал. Взгляд кайлатца упал на меня, я увидел в его черных глазах уныние и смирение со своей тяжелой участью и сказал:

– Иностранцы увидели Мать Всех Богов восемьдесят лет назад. – Внимание трех девушек тут же переключилось на меня, а гид, стоящий за их спинами, в знак благодарности горячо закивал мне. – До этого времени посещение горного Кайлата нам было запрещено.

– Как это? – спросил Дик, который до сего момента мало интересовался историей чужой страны, но тут, видимо, посчитал себя оскорбленным, узнав, что его могли куда-то не пустить.

– Эти горы считаются священными. Впервые геодезисты сумели попасть на здешние тропы, лишь переодевшись монахами. Данные своих измерений они записывали на тонкие полоски бумаги и прятали в молельные барабанчики.

– Но как же местные их не раскрыли – они же не похожи на кайлатцев? – спросил меня молодой человек из другой группы, также прислушивающийся к разговору.

– Их сопровождали ученые из Бхаратского топографического общества, которые внешне очень схожи с кайлатцами южных регионов страны. К тому же тогда тропы были практически пусты. Кроме того, геодезисты надели желтые тоги общины гэлугпа. Это была хорошая идея, потому что местные предпочитают не контактировать с ней, считается, что монахи-гэлугпа тесно общаются со злыми сущностями гор, проводят ритуалы очищения, и общение с ними может испортить карму. Даже прикосновение к их одеждам способно навлечь смертельную болезнь.

– И что стало потом с этими геодезистами? – послышался чей-то голос.

Я неожиданно сообразил, что стою в кольце слушателей, которые внимательно смотрят на меня, и тут же ощутил легкое смещение реальности – как будто оказался в прошлом, где читаю лекцию о группе восточных языков, окруженный студентами, и вдруг вижу среди них девушку с синими глазами и копной светлых, сияющих волос – Тиссу. Она ловит мой взгляд и улыбается. Точно так же, как сейчас – многозначительно и нежно. Усилием воли я прогнал это видение, выдержал недолгую значительную паузу и произнес:

– Они все умерли.

В ответ раздалось несколько неуверенных смешков.

– От старости в основном, – продолжил я, и смех стал более дружным. – Открыто путешествовать здесь стало возможно лишь после того, как более сильные цивилизованные страны подчинили Кайлат своему влиянию и тот стал зависеть от них экономически. Теперь страна живет практически исключительно за счет туризма. Но здесь до сих пор существуют места, куда не пускают иностранцев. Территория, принадлежащая племени гурхов, например. Они не любят посторонних. А на вершину Рыбий Хвост не взошел вообще ни один человек.

– Неужели? Любопытно почему? – спросила женщина в возрасте, с очень прямой спиной и седыми волосами, уложенными в пышную прическу, как будто она гуляла у себя в саду, а не поднималась по узким, обрывистым тропам.

– Это запретная гора. На ней живут боги Кайлата.

– Ладно, Райн, заканчивайте лекцию, – вмешался Джейк, не слишком довольный, что гида, за которого он заплатил, бесплатно слушают посторонние, да еще и в таком количестве. – Лучше сделайте пару кадров. И пойдем дальше.

Было видно, что мои неожиданные слушатели хотели бы еще позадавать вопросы про мистический Кайлат, но Джейк несколькими властными взглядами дал понять, что больше не намерен тратить свое и мое время на беседы с ними.

Тисса отдала мне камеру, и я сделал несколько снимков своих спутников.

– А вы всегда водите группы? – прощебетала одна из трех черноволосых девушек, по-прежнему крутящихся рядом. – А можно вашу визитку? Мы бы на следующий год приехали и с вами пошли.

– Он не водит группы, – грубовато вмешался Дик. – Сделал исключение только для нас. Так что не задерживайтесь.

Девушки, обиженные подобным обращением, окинули его одинаковыми пренебрежительными взглядами и отошли к своему проводнику.

Мы вернулись на тропу и отправились дальше, к новому крутому подъему.

Время от времени со мной здоровались знакомые гиды и носильщики, мы обменивались приветствиями и краткими новостями, желали друг другу удачи и снова расходились.

– Ты здесь почти всех знаешь, – удивлялась Тисса, глядя вслед очередному кайлатцу, согнувшемуся под тяжелой ношей, с которым мы только что перекинулись привычным «намаскар».

– Не всех, но многих.

– А язык местный ты где выучил? – спросил Дик, остановившись для того, чтобы почесать палкой спину.

– Здесь.

– Ему это было очень легко, – сказала Тисса, и легкой колкости в ее голосе было больше, чем одобрения. Хотя последнее тоже присутствовало.

Впереди появился еще один мост через бурлящую Дудх Коши. Точно такой же мы уже переходили в начале пути – конструкция, подвешенная на железных тросах и опутанная неизменными молельными флажками, тянулась с одного склона на другой. Чуть ниже виднелись обломки старого деревянного моста, снесенного каким-то из паводков. Раньше ходили по нему. Но когда туризм в Кайлате стал активно развиваться и иностранцам надоело падать с этих шатающихся досочек – они оплатили более надежные опоры.

Мы уже дошли до середины, когда с противоположной стороны послышался знакомый веселый перезвон. Вереница нагруженных эбо ступила на металлические перекладины. Я развернулся и, стараясь перекрыть шум воды, крикнул Джейку, идущему последним:

– Назад! Поворачивай назад!

– Что?! – не понял он.

Тисса замахала руками, показывая, что нужно срочно возвращаться обратно.

Он наконец сообразил, в чем дело, и развернулся. Мы успели чуть раньше быков добежать до склона и теперь, стоя на площадке, смотрели на эбо, бредущих мимо.

Их погонщик остановился на минуту, чтобы поболтать со мной. Окинул вежливо-любопытным взглядом моих туристов, но ничего не спросил про них. Зато передал важное сообщение.

– Семья Пемы приглашает тебя на похороны, – сказал он на горкхали, слегка пришепетывая из-за отсутствия передних зубов. – Ты вроде помогал тело его брата вытаскивать?

Перспектива присутствовать на небесных похоронах меня, признаться, не прельщала. Я уже видел однажды это зрелище, и мне понадобилось некоторое время, чтобы смириться с подобным отношением к мертвому телу. Но то, что иностранца пригласили на ритуал, говорило об уважении и доверии, не оценить это было нельзя.

– Передай мою благодарность. Однако, к сожалению, я не смогу прийти. Мне нужно провести моих гостей по треку. Я не имею права их оставить, но и привести их с собой будет невежливо.

Кайлатец важно покивал, выражая полное понимание, широко улыбнулся моим спутникам, распрощался и отправился дальше, подгоняя эбо.

– Что он сказал? – тут же спросил меня Джейк, подозрительно глядя вслед низкорослой фигуре погонщика.

– Передавал приглашение на похороны.

– Кстати, я не видела здесь ни одного кладбища, – вмешалась Тисса, не интересуясь, на чьи именно похороны я должен был идти. – Они где-то в горах?

– Да. В горах, – ответил я уклончиво. – Идемте. Пока дорога свободна.

Мы быстро перешли через мост, успев до появления очередного каравана, и снова начали подъем. Теперь, на трех с половиной тысячах, высота стала очень ощутима. Хотя мы поднялись всего на шестьсот метров – минимальное, смешное расстояние по прямой, здесь оно становилось очень заметно, иногда полностью меняя картину окружающего, погоду, самочувствие человека и даже природные климатические зоны.

Красный, обливающийся потом Джейк отмахнулся от Тиссы, хотевшей сфотографировать его.

– Хватит. Погуляли, – сказал он мне, обводя пейзаж ненавидящим взглядом. – Доходим до места, ночуем и завтра поворачиваем обратно. Мне надоело.

Я понимал его. Сил мужчины хватало на один рывок. Долгая, нудная физическая нагрузка была ему сложна. Так же как и Дику.

– После этого подъема так говорят многие, – попытался успокоить я его. – Завтра мы останемся в Намаче для акклиматизации. Вы отдохнете и поймете, что хотите идти дальше.

Он хмуро посмотрел на меня, навалившись на палки, оглянулся на тяжело дышавшего атлета. Одарил своего подчиненного мрачным взглядом, словно осуждал за то, что тот оказался недостаточно выносливым.

– Он мой личный тренер в клубном спортзале. Ты правильно догадался. И я, когда брал его с собой, думал, толку будет больше.

– Со мной все нормально, – недовольно отозвался Дик, прислушивающийся к разговору.

Джейк стиснул зубы с выражением злобного упорства и снова зашагал вперед.

Еще один подъем по крутой тропе, и наконец показались синие крыши поселка.

Возле будки, установленной на подходе к Намаче, стояли несколько вооруженных солдат в серо-зеленой форме королевской армии Кайлата. Они провожали равнодушными взглядами выходящих из селения, их интересовали лишь те, кто входил.

Я показал наши оплаченные пропуска, разрешающие допуск на территорию национального парка. А мои подопечные тем временем наблюдали за кайлатцами, которые тут же неподалеку забивали старого эбо. Тот уже не мог нести на себе груз. Покорное животное повалили на землю, а затем прижали голову к плоскому камню и перерезали горло. На землю хлынула темная кровь. Тисса брезгливо отвернулась.

– Идемте, – сказал я, когда с формальностями было покончено.

Второй раз за эту неделю я оказался в Намаче. Спутники, предвкушая окончание долгого дня, с любопытством поглядывали по сторонам. Тиссу тут же потянуло к рядам сверкающих на солнце сувениров. Но мужчины, требуя заслуженного отдыха, не дали ей как следует покопаться в безделушках.

Я отвел их на верхние террасы. В один из самых лучших отелей, почти не отличающийся от «Кайлата» Лукулы. Его хозяйка жила в Кантипуре, а здесь бизнес вела ее родственница.

Двухэтажную гостиницу постарались сделать современной – стены просторного холла выложили декоративным камнем, на них повесили фотографии гор в деревянных рамках и широкоэкранный телевизор, а по периметру поставили несколько диванов. Но, несмотря на все старания, здесь было холодно и неуютно. Не помню, чтобы кто-то из постояльцев проводил время в этом помещении. Зато столовая на втором этаже полностью соответствовала обычному кайлатскому лоджу. В ее центре стояла железная печка, возле которой обычно собирались трекеры, на столах лежали замусоленные клеенчатые папки с меню. Большие окна покрывались инеем от холода, льнущего к стеклам с улицы.

Мне нравилось это место именно из-за двойственности своего дизайна, а еще потому, что отель стоял на возвышении и отсюда был виден почти весь городок.

Тшеринг, довольный свободным днем, за который он между тем получал деньги, отправился бродить по улицам в поисках знакомых.

Мои подопечные ушли в свой номер отдыхать и наслаждаться горячей водой, здесь проведенной в ванную каждого номера. Затем отправились в обеденный зал, где уже собрались несколько трекеров, остановившихся в этом отеле.

Темнота подкралась, как всегда, незаметно. Облака отползли, открывая вершины гор, в окружении которых лежала долина. Над ними в свете луны мерцала зыбкая дымка. Ветер сдувал с пиков снег, и тот длинными серебристыми шлейфами летел в пустоту. Сосна, растущая напротив моего окна, казалась очень аккуратно вырезанной ножницами из черной бумаги и наклеенной на этот сюрреалистический пейзаж.

День подходил к концу. Последний относительно спокойный день нашего долгого путешествия…

Я выключил свет, забрался в свой спальный мешок и, уже засыпая, слышал веселые голоса из соседней комнаты.

А ночью явился Уолт. Он сел на тумбочку рядом с кроватью и уставился на меня. Я чувствовал сквозь темноту его пристальный взгляд и видел смутные очертания тела.

– Ну как ты, Ран? – спросил он приглушенно, словно из-за стены или закрытой двери.

– Нормально.

– Ты нашел его?

Я понял, о чем он говорит. Все о том же источнике душ.

– Нет. Не нашел.

– Поторопись. Тебе дали все возможные подсказки.

– Какие?

– Травы, листья, корни. Ты поджег их?

– Нет.

– Сделай это. Немедленно.

– Уолт, я не могу заниматься поисками источника. Сейчас у меня другие заботы.

– Никаких других дел. Это – самое главное. – Он наклонился ближе ко мне, и я увидел, что его лицо совершенно белое, бескровное, а прежде светлые умные глаза наполнены черным безумием. – Если не сделаешь – умрешь. Мы все умрем.

Уолт вскочил и принялся метаться по комнате. Его речь зазвучала невнятным глухим бормотанием. А сам ночной гость стал меняться, превращаясь в нечто совершенно чуждое, опасное.

Я потянулся за ножом и, едва мои пальцы прикоснулись к его рукояти… проснулся.

Это был сон. Один из тех диких снов, что приходили ко мне время от времени.

Но на этот раз в нем было нечто невероятно правдоподобное. Мне казалось, будто мой друг действительно был в этой комнате. Я даже ощущал запах трубочного табака, которым всегда пропитывалась его одежда.

Клубок из сухих листьев и корней лежал в кармане рюкзака.

Я поднялся, достал подарок неведомого горного существа и несколько минут смотрел на него. Уолт всегда давал полезные советы. Но если сейчас я последую этому, то, скорее всего, мой привычный мир рухнет. Он и так был хорошо раскачан после нескольких лет проживания в Кайлате всевозможными мистическими событиями, о которых и я понятия не имел, живя в цивилизованной реальности. Еще один, последний удар – и все полетит вверх тормашками. Нужно ли мне это? Хочу ли я этого? Что сильнее во мне – здравый смысл, жгучее любопытство, обещание, данное несколько лет назад?

Сухие стебли шуршали в моей руке, давая едва слышный ответ.

Мне вдруг очень захотелось выйти из лоджа и пойти по тропе к молельному камню, стоящему выше по склону. Я почти чувствовал запах влажного, холодного базальта, а под ладонями ощущал его шершавые бока. Ледяной ветер коснулся моего лица, мимо пронеслась невидимая в черноте ночи птица, задев мягким крылом. Где-то едва уловимо позвякивал колокольчик одинокого эбо.

Легкий морок развеялся, как только я подумал, что в темноте нечего и думать бродить по горам. И вовсе не из-за того, что трудно разглядеть дорогу.

Я вытащил железную миску из рюкзака. Поставил на подоконник, бросил в нее траву. Сел на кровать, вплотную придвинутую к окну, поджал ноги, устроившись в позе кайлатского божества, и чиркнул зажигалкой. На этой высоте она еще работала.

Трава вспыхнула сразу. Красный язычок побежал по стеблям, скручивая и изгибая их. Тонкая струйка дыма, не больше чем от сигареты, потянулась в воздухе. Я наклонился, вдыхая терпкий аромат, защекотавший ноздри.

Сначала ничего не происходило, горький дымок полз по моей гортани, медленно затекал в легкие. Заслезились глаза. Голова потяжелела, тоже как будто наполняясь густым туманом. На мгновение меня накрыла тьма, а потом неожиданно я увидел человека, сидящего на кровати. На подоконнике перед ним стояла миска с дотлевающей травой, тонкая спираль дыма вилась вокруг.

Рассматривая его, я подошел ближе.

Длинные волосы стянуты в хвост на затылке, одни пряди светло-русые, другие казались гораздо темнее. Еще один феномен Кайлата – здесь волосы у всех темнели. А если пожить подольше – не исключено, что сам станешь похож на местного.

На худом лице человека резко выступали скулы, кожа вокруг глаз была более светлой, чем на щеках и лбу, – незагоревший след от горных очков, и поэтому тени усталости на веках казались еще заметнее. Жилистое, поджарое тело – постоянные нагрузки вытопили из него последние капли жира.

И тут я вдруг понял, что вижу себя самого. Но не удивился, как будто в нашем мире нет ничего естественнее, чем встретить собственного двойника.

Я шагнул вперед, и в лицо мне ударил яркий свет. Я вскинул руку, пытаясь защититься от него, зажмурился, а когда открыл глаза, смог разглядеть белую снежную равнину. Мягкие волны снега, вспоротые длинными следами от полозьев. Черную узкую зазубренную линию леса вдалеке и коричневую полосу обрыва.

Несколько мгновений я рассматривал эту картину, а потом вспомнил тот самый день, из-за которого оказался здесь, в Кайлате.

Волна холодного воздуха ударила меня в лицо. И тут же четыре одноместных снегохода пронеслись мимо, взрывая снежный наст.

Мы в отпуске. Уолт со своей бывшей студенткой – Тигони, я и Тисса, с которой я начал встречаться пару месяцев назад… Рев моторов, веселые приглушенные крики. К морозному воздуху примешивается запах бензина и опасности. Сейчас я ощущаю его так сильно, словно он разлит по снегу и взлетает вверх вместе с ним.

Веселая игра, беззаботные гонки друг за другом внезапно превращаются в нечто иное. Один снегоход, красный с белыми полосами, неожиданно начинает рыскать из стороны в сторону, а затем, словно обезумев, несется прямо к обрыву. Тонкая фигурка на нем, кажется, еле удерживается на сиденье. Я слышу громкий, истошный вопль, мольбу о помощи, и тут следом за потерявшей управление машиной устремляется другая. Быстро. Слишком быстро. Мужчина пытается догнать девушку. Снегоходы соприкасаются почти у самого края. Он приподнимается, хватает и выворачивает руль ее машины, направляя ту прочь от обрыва… А потом я услышал собственный как будто раздвоившийся крик. Один из прошлого, другой сейчас – из настоящего, хотя ничего нельзя было изменить ни тогда, ни теперь. Уолт не справился с управлением, его темно-зеленый снегоход полетел вниз вместе с облаком снега.

Я видел все это, когда мчался следом за ними, но не успел… А девушка притормозила как ни в чем не бывало, оглядываясь в недоумении и не понимая, куда делся ее друг. Тисса, остановившаяся рядом с ней, влепила подружке пощечину. В отличие от нее, она прекрасно поняла, что произошло и почему.

– Ты убила его!

– Я не хотела, – растерянно бормотала Тигони, держась за щеку. – Я не думала, что он… Я, серьезно, не думала…

Она всего лишь хотела посмотреть, действительно ли Уолт готов рискнуть своей жизнью, чтобы спасти ее. Правда ли то, о чем иногда пишут в научных журналах о таких, как он и я.

Девушка моего друга сделала вид, будто в ее машине отказали тормоза. Никто из ее нормальных приятелей не стал бы подвергать себя опасности. Мгновенно бы оценил ситуацию, остановился и пронаблюдал, что произойдет дальше – рухнет она вниз или затормозит на самом краю, смеясь над собственной забавной проделкой…

Потом я сидел в больничной палате рядом с Уолтом. Он умирал, а я слушал голоса, раздающиеся из-за неплотно прикрытой двери. Спор, начатый на склоне, продолжился в салоне «скорой помощи» и все никак не мог закончиться.

– Ты спятила?! – громко и яростно говорила Тисса. – Зачем ты это сделала?

– Не знаю! – кричала в ответ Тигони. – Я не понимаю, как это случилось! Я не хотела. Я не думала, что он бросится за мной.

– Ты знала, кто он такой! – со злостью отвечала ее подруга. – Ты знала, на что он способен. Он любил тебя! Ты вообще понимаешь, что это такое? В книжках читала? Надо быть полной дурой, чтобы уничтожить это самой. Где ты еще найдешь такого, как он?!

– Ну, еще остался Райн, – возразила та беззаботно.

– Даже не думай, – ледяным тоном отозвалась Тисса.

– Уезжай, – тихо прошептал мне Уолт. – Ты тоже умрешь… Они убьют и тебя. Уезжай в Кайлат… Найди Источник. Верни им души. Обещай, что найдешь.

Я смотрел в его тускнеющие глаза, и мне казалось, что он обращается ко мне настоящему. Глядящему на него из будущего, которое для него уже никогда не наступит. И я ответил твердо:

– Обещаю.

Его взгляд застыл, изломанное тело замерло, и я увидел легкую светлую тень, взметнувшуюся над моим другом. Бабочка или птица. Стремительная и свободная. Крылатая. Не зря кайлатцы называют душу – ханса, «птица». Она покружилась по комнате и устремилась прочь сквозь стену, в небо.

А я последовал за ней. Внизу мелькнули уменьшающиеся коробки-дома студенческого городка, башня с давно остановившимися часами, полуразрушенный средневековый замок на холме. Крылатая тень купалась в лучах света, кружила над аллеями, прудами, проносилась над деревьями и снова взмывала к самым облакам. Она словно прощалась с тем, что было дорого ей при жизни. Облетела старинное здание университета, посидела на подоконнике однокомнатной квартиры Уолта… и неожиданно сорвалась с места. С бешеной скоростью понеслась прочь. Все дальше и дальше. Я видел леса и города, мелькающие внизу, серые пятна пустынь, истыканные нефтяными вышками, рваные куски моря со спичками-кораблями, разбросанными тут и там. Яркую буйную зелень джунглей, наползающих на смятые складки гор.

Тонкий светлый силуэт замедлил полет и стал снижаться. Я стал различать в безликих склонах знакомые вершины. Тамерску, Одинокая Дева, Седой Старик, Мать Богов… глубокие провалы ущелий, морщинистые старые языки ледников, поле с пирамидами. Черная гора… Тень покружила над ней и нырнула вниз, к озерам, круглыми ярко-синими пятнами лежащим на льду. Заскользила дальше над едва заметной тропой, теряющейся среди огромных булыжников. Метнулась в сторону, и я узнал это место. Перевал Гару-Ла. Пять тысяч восемьсот над уровнем моря. За ним, внизу – горячие ключи и… черное устье пещеры в стене из синего льда. Узкий ход, ведущий вниз. Я смотрел на него и видел далеко внизу глубокое озеро, наполненное сияющим светом. Оно бурлило и переливалось, перетекало из одной формы в другую, пело разными голосами.

«Источник», – произнес кто-то. Быть может, я сам.

Душа Уолтера пролетела над ним несколько раз, словно давая мне возможность лучше запомнить это место, и устремилась прочь. Свободная, легкая, готовая жить дальше, пусть и в другом теле.

Синий лед зазвенел, рассыпаясь яркими бликами, вспыхнул, ослепив меня, и погас, разлетевшись мелкими танцующими искрами… Один из осколков коснулся моего лба, остужая его, все сильнее, настойчивее врезаясь в кожу. Ощущение было слишком правдоподобным… идущим из реальности.

Я открыл глаза. Несколько мгновений окружающий мир вращался вокруг меня, приобретая причудливые формы, до тех пор пока мозг не подсказал правильный ответ – я лежу на своей кровати, прижимаясь лбом к ледяной стене лоджа. И кроме того, только что я получил ответ на вопрос, где искать источник душ.

Невероятно, но мы шли прямо к нему, по тому самому маршруту, который я составил. И Уолт сам показал мне его…

Настойчивый, повторяющийся звук прервал мои попытки осознать только что полученную информацию. Несколько мгновений я старался понять, что это, и наконец сообразил. Стучали в дверь моей комнаты.

Я поднялся, натянул ботинки, дошел до двери и распахнул ее. На пороге стоял Дик. Он принюхался к запаху дыма, оставшемуся в помещении, окинул меня любопытным взглядом, заглянул в глаза, увидел расширившиеся зрачки и понимающе ухмыльнулся.

– Хорошо проводим время? Местные стимуляторы?

– В чем дело? – спросил я резко, все еще не до конца осознавая, в каком мире нахожусь. – Зачем ты пришел?

Дик улыбнулся еще шире.

– Только сообщить, что Тисса в отключке.

– Ей плохо?

– Типа того. – Дик сделал широкий приглашающий жест в сторону коридора. – Иди полюбуйся.

Я прошел в их комнату, она была точно такой же, как моя, только более обжитая и теплая. Кто-то, нарушив запрет всех лоджей, расставил кругом разноцветные свечи, скорее всего, Тисса, она всегда их любила и покупала в огромных количествах, самые разные. На подоконнике стояла статуэтка белого эбо. Пахло горячим воском и ванилью.

Джейк, явно не в самом лучшем расположении духа, полулежал на кровати у стены, просматривая сделанные за день снимки. Увидев меня, небрежно кивнул и снова уставился в окошко просмотра.

Тисса, запустив пальцы в растрепанные волосы, сидела на своей кровати, поверх которой лежал спальный мешок темно-синего цвета, точно под цвет ее глаз. Я подошел к ней, сел рядом:

– Что с тобой?

– Голова болит, – ответила она глухо, – просто раскалывается, и мутит все время.

– Похоже, горная болезнь, – со скрытым злорадством сообщил Дик. – Та самая, от которой женщины страдают меньше всех. Но у нас тут, похоже, исключение.

Тисса опустила руки и с ненавистью посмотрела на него:

– Это не горная болезнь. Сам знаешь.

– Да ладно, – рассмеялся тот, плюхаясь на свою кровать. – С чего бы это мне знать?

– Сейчас я дам тебе что-нибудь от головной боли…

– А еще лучше, – раздраженно перебил меня Джейк, отрываясь от снимков, – если ты заберешь ее отсюда. Я бы хотел отдохнуть, а не слушать жалобы всю оставшуюся часть ночи.

– Я не жалуюсь. – Тисса резко повернулась к нему и тут же побледнела, закусив губу.

– Идем. – Я встал и помог ей подняться. – У меня в комнате две лишние кровати. Выберешь любую.

Взял синий спальник и, не обращая внимания на глумливую усмешку Дика, повел девушку за собой. Ее заметно покачивало, лицо осунулось, губы пересохли.

– У тебя действительно, похоже, легкий приступ горной болезни. – Я открыл дверь своей комнаты, пропуская Тиссу внутрь.

– Ерунда. Дик мне что-то подлил в чай. – Она прикрыла глаза ладонью, хотя свет лампочки был и так тусклый.

– Зачем ему это делать? – Я положил ее спальник на свою кровать, рядом со своим, и усадил ее.

– Ах, Рай, не делай вид, будто ты ничего не понимаешь. Ему выгодно, чтобы я была больной и слабой. Задерживала всех, так от меня было бы проще избавиться. Оставить здесь и пойти дальше без меня.

Она наклонилась, чтобы снять ботинки, но не смогла справиться со шнурками, и мне пришлось помочь ей.

– Ты же знаешь, я не оставлю тебя одну.

– Но он-то этого не понимает… Подожди, ты что-то говорил про лишние кровати. Почему я оказалась на твоей?

– Берег твою репутацию в глазах босса.

– Моей репутации уже ничто не может повредить. – Тисса слабо улыбнулась и забралась в свой спальник, не застегивая клапан.

Я выключил свет, лег рядом, но не прикоснулся к ней, хотя очень хотел это сделать. Вместо этого закрыл глаза и представил, как тонкая ниточка моей душевной силы тянется к ней, мягко обвивает лоб, гладит волосы, растекается на сотню ручейков – они скользят по ее шее и плечам под водолазкой, струятся вниз по телу. Смывая с него боль, болезнь и усталость.

Тисса вздрогнула, замерла, дыхание ее выровнялось, а потом снова участилось. Она сама потянулась ко мне, прижалась лбом к моей шее. Я обнял ее, продолжая окатывать потоком тепла и нематериальной ласки, которую она ощущала как реальные прикосновения.

Потом накинул сверху мой спальник, укрывая нас обоих с головой.

– Тебе лучше? – спросил я в темноте и тепле, окутавших нас.

– Да. – Жаркий шепот обжег мою щеку. – Но ты продолжай. Не останавливайся.

– Голова больше не болит?

– Нет. Если бы они знали, что ты умеешь лечить и доставлять столько удовольствия – они бы разорвали тебя на кусочки.

Горячие губы запечатали мой рот, не дав ответить, а нетерпеливые руки нашарили край моей футболки и потянули вверх… я стянул с нее водолазку, гладкая, шелковая, теплая кожа прижалась к моей коже, и в тот же миг ледяная стена, которую я держал вокруг себя, отгораживаясь от людей, треснула, обломки тщательно возведенной холодности полетели во все стороны. На Тиссу хлынул невидимый поток силы, так хорошо сдерживаемый мной до сих пор. Она вздрогнула, вскрикнула сдавленно, тихо рассмеялась, вывернулась из моих объятий, нетерпеливо срывая с себя брюки, швырнула их в темноту, следом за ними, брошенная моей рукой, улетела и моя оставшаяся одежда…

Тисса была точно такой же, как прежде, но я заново узнавал ее прикосновения, вздохи, поцелуи.

Холод уполз из промерзшей комнаты. Стало светлее. Она сидела на мне верхом, и я видел все линии ее тела, пышную гриву волос, сверкающие глаза.

– Ты принадлежишь мне, слышишь? И твоя душа тоже моя. – Пальцы с острыми ногтями впились в мою грудь.

Она, сама того не подозревая, играла роль прекрасной демоницы – охотницы за человеческими душами. О которых в древности было рассказано столько жутких историй. Я улыбнулся, накрывая ладонями ее руки.

– Зачем тебе моя душа?

– Не спрашивай! Нужна!

Девушка снова прильнула ко мне, жадно целуя, и я, как и раньше, чувствовал, что мои руки не помещаются на ее узкой спине, а бешено колотящемуся сердцу не хватает места в груди…

Потом она лежала, дыша размеренно и глубоко. Красивое лицо вновь стало свежим, щеки – розовыми, глаза – ясными.

Тисса прошептала что-то умиротворенное, теснее обняла меня за шею, зябко повела плечами. В комнате постепенно становилось холоднее, и мне пришлось убеждать ее одеться, преодолевая сонное сопротивление… затем она опять прижалась ко мне и крепко уснула.

Когда в тишине за окном прозвучал громкий заунывный вой, Тисса вздрогнула, но не проснулась. А я пытался восстановить свою ледяную стену, отгораживающую меня от людей все остальное время. Это получалось с большим трудом.

Я невольно вспомнил о Свене. Мы вместе учились в старшей школе. В разных классах. Это был второй человек с душой, которого я встретил за свою жизнь. Мы не дружили, почти не разговаривали, лишь знали о том, что находимся рядом. Девушек очень тянуло к нему, и он, в отличие от меня, всегда ставившего ледяную преграду между собой и остальными людьми, согревал их теплом своего душевного обаяния. Встречался то с одной, то с другой, то с двумя одновременно. Наблюдал, как они яростно борются за него. И открыто называл это выставкой тигриц. Впрочем, многие парни также добивались его дружбы и внимания. Как-то я попробовал предостеречь его, убедить не рисковать попусту, Свен только рассмеялся в ответ, а в его глазах я увидел тщательно скрываемое отчаянное стремление к саморазрушению. И он его добился. Не знаю, как это произошло, но он погиб. Дирекция школы говорила о несчастном случае. Я знал, что «тигрицы» все-таки растерзали его.

С тех пор моя ледяная стена стала еще крепче. И давала трещину лишь с Тиссой.

Обнимая ее и погружаясь в ласкающую полудрему, я вдруг подумал – зачем мне нужны поиски этого источника? Не лучше ли забыть о своем видении, которое вполне могло быть всего лишь наркотическим бредом…

С этой мыслью я уснул окончательно.

Не знаю, сколько я спал. Мне чудилось, будто я лежу не в теплом спальнике на кровати, а на мокрой траве. В бока впивается острая галька, рука прижимается к холодному боку огромного камня так сильно, что иероглифы молитв, выбитые на нем, впечатываются в ладонь. Валун дрожит, пытаясь вырваться из своего ложа, чтобы покатиться вниз по склону. А вокруг бродит существо, скрытое мглой и туманом, – оно скользит совсем рядом, я его не вижу, но слышу частое хриплое дыхание.

Это видение отступало временами, я просыпался в комнате рядом с Тиссой, но продолжал ощущать запахи камня, мокрой шерсти, прикосновения холодной травы и порывов ветра, уныло воющего в горах.

Похоже, мое сознание стало чересчур восприимчивым к изменениям в этом мире, и я не мог защищаться сейчас, различая голоса гор и магических камней совсем отчетливо. Они говорили со мной, угадывая мое присутствие, но было непонятно, враждебны они ко мне или дружественны. Злятся на то, что я почти разгадал их загадку, или им все равно…

Еще какое-то время я блуждал между сном и явью, но потом наконец отключился и пришел в себя, лишь когда яркие солнечные лучи зазолотили раму окна.

Ночное наваждение развеялось. Кровать рядом со мной была пуста. Тисса быстро шнуровала ботинки, торопясь уйти из моей комнаты. Я ей не мешал, делая вид, что по-прежнему сплю. Но с закрытыми глазами слышал шелест одежды, поскрипывание половиц под осторожными шагами. Теплая рука коснулась моего плеча, словно пытаясь собрать еще немного моей силы, сжала пальцы и тут же соскользнула, не сумев больше ничего получить. А спустя несколько секунд щелкнул замок в двери.

Я открыл глаза, продолжая лежать неподвижно. Никаких мыслей в моей голове не было. Ночь с Тиссой сейчас представлялась абсолютно нереальной. Мелькнувшее видение пути до источника, который показали мне в наркотическом сне, рассеялось, уничтоженное утренними лучами. А сама идея искать его стала казаться совершенно безумной. Я чувствовал, что не отдохнул и привычный покой не возвращается.

Я снова думал о том, почему уехал в Кайлат.

Это произошло, когда я осознал, что на самом деле никому не нужен в цивилизованном мире. У меня возникло такое впечатление, будто я стою один в пустоте, над пропастью. Жутковатое чувство.

Нелегко выдержать поединок с бесконечностью.

Уже здесь, в горах, я думал об одном молодом поэте прошлого века. В шестнадцать лет он перевернул галийскую поэзию. Буквально взорвал основы стихосложения. Представители модернизма и реализма боролись за его имя, каждый считал его ярчайшей звездой своего направления. А с девятнадцати и до самой смерти в тридцать семь – поэт не написал больше ни строчки.

Иногда я чувствовал духовное родство с ним. Мне казалось, что он, как и я, был наделен душой. В голосе его стихов мне слышалась отчаянная попытка яростной борьбы с окружающей безликостью. Но так же, как я, он понял бессмысленность этой борьбы и уехал, бросив цивилизованный мир. Вероятно, искал свой источник душ на жарком экваториальном континенте. Но не нашел. Я же отправился в горы.

Однажды во сне ко мне пришла смутная догадка, что его душа досталась мне. С этой тягой к странствиям и риску, поискам неизведанного, желанием превратить фантазии о дальних странах в реальность.

Он был яростным, безрассудным, отчаянным, дерзким до грубости. Я уравновешен, рационален, холодно вежлив.

В него стреляли, пытаясь убить, подчинить или испугать. Мимо меня смерть прошла, чтобы забрать моего друга.

Он был слишком молод и еще не научился сдерживать жар своей души, как это умел делать я.

По легенде, души возвращаются обратно в Источник. Но есть те, которые скитаются по миру и после смерти одного человека переселяются в другого. Быть может, мне досталась такая же, блуждающая…

Мое созерцательное состояние разрушил негромкий дребезжащий звук. Я сел на кровати и увидел, как в одно из стекол ударил маленький камешек, повторив тихий звон. Выглянув из окна, я обнаружил Тшеринга, стоящего внизу, он как раз замахивался, чтобы повторить бросок. Заметил меня и тут же принялся строить многозначительные рожи, загадочно разводя руками. Так и не разобравшись, что ему нужно, я показал жестом, что сейчас спущусь, и начал одеваться.

По небу ползли облака. Солнце то пробивалось сквозь них, разбрасывая по долине щедрые пригоршни желтых горячих лучей, то снова пряталось, и тогда холод налетал с порывами резкого ветра. Горы, окружающие Намаче, видимые этой ночью, с утра закутались в плотную белую пелену облаков, оставив на виду лишь серо-зеленые подножия. Два ворона кружили над долиной, играя в потоках воздуха, словно беззвучные, неуловимые тени.

Тшеринг стоял на верхней ступеньке лестницы, ведущей от лоджа вниз, на одну из узких улиц. Кайлатец нетерпеливо приплясывал на месте и тер нос знакомым мне жестом беспокойства.

– Доброе утро, – сказал я, подходя.

– Ты сегодня к монастырю идешь? – спросил он, машинально ответив на мое приветствие.

– Нет. Мы остаемся в Намаче еще на день. Я же говорил тебе вчера.

– А-а. – Смуглое до черноты лицо Тшеринга заметно просветлело. – Хорошо.

– Что-то случилось?

Он снял свою замызганную бейсболку, пригладил черные волосы с проседью на висках, снова нахлобучил ее и беспечно махнул рукой.

– Да говорят, молельный камень всю ночь выл. – Кайлатец показал на склон, где возвышался серый валун с белыми письменами. Тот самый, что снился мне вчера всю ночь. – Плохой знак. Предупредить о чем-то хотел. Так что ты поаккуратнее. И за иностранцами своими следи получше.

Я молча кивнул, и он вразвалочку отправился по своим делам, снисходительно поглядывая по сторонам, словно прибыл в Намаче из огромного великолепного города, не чета этому. Проводив его взглядом, я посмотрел на камень, выделяющийся на фоне неба. Молельные флажки, тянущиеся от него вниз, бились на ветру, непрестанно взывая к верховному божеству. Знаки на валуне казались сияющими отражениями белых снегов Кабхале, стоящей напротив.

Неужели нечто мистическое действительно посетило меня сегодня ночью… не считая Тиссы. Я улыбнулся невольно, вновь возвращаясь мыслями к своей спутнице, и пошел обратно в лодж.

Девушка сидела в гостевой зале одна. Солнечные лучи золотили ее волосы, на отдохнувшем лице играл румянец. Уже знакомый мне свитер с узором туго обтягивал высокую грудь и красивые руки. Мне очень захотелось сесть с ней рядом, положить ладонь на чуть тронутую загаром шею, с такой вызывающей беззащитностью виднеющуюся над вязаным воротником. Но я не стал этого делать.

На столе перед Тиссой было расставлено несколько тарелок, чашек и стаканов. Ела она с завидным аппетитом, забыв о том, что большинство блюд Кайлата ей совершенно не понравились.

– Доброе утро. – Я сел напротив. – Как себя чувствуешь?

– Гораздо лучше. Только проголодалась зверски. – Она улыбнулась мне дежурной улыбкой, приличной при встрече двух едва знакомых людей. Почти равнодушной, хотя и очень милой. Впрочем, ничего другого я не ожидал.

– Какие у вас планы на сегодня? – Я придвинул к себе порядком потрепанное меню и стал изучать его. – Можно остаться в городе. Здесь много интересных сувенирных лавок. Или я свожу вас в Кхуджун – это поселок выше Намаче, – туда ведет очень красивая дорога.

– Понятия не имею насчет остальных, – Тисса отрезала кусочек тоста из белого хлеба, – мне нужно купить кое-что. Я здесь видела совершенно потрясающие огромные раковины в серебре. Хочу такую.

Я улыбнулся, услышав нетерпеливые азартные интонации в ее голосе.

– Их делают в монастыре. Выше в горах.

– А еще молельный барабанчик, они, похоже, из бирюзы очень высокого качества, – продолжила перечислять Тисса, не слушая меня, и ее глаза светились вдохновенной жаждой обладания желанной вещью. – Очень красивые.

Из кухни выглянул старший сын управляющей лоджа, поклонился мне, подошел, чтобы забрать толстую тетрадь, в которую я записал, что хотел бы на завтрак, посмотрел на мой заказ и принялся читать его, беззвучно шевеля губами и хмурясь, а затем удалился обратно.

Вместо него вышел Темба. Очень важный и сосредоточенный. Одетый в темно-бордовые, относительно чистые штаны, кофту из шерсти эбо и полосатую шапку. Подошел ко мне и разразился проникновенной речью на никому не ведомом языке. Не исключено, что требовал причитающееся ему подношение. Я сунул руку в карман, в котором всегда носил запас сладостей, и протянул конфету. Он тут же сцапал ее, со второго раза забрался на скамью, уселся и принялся деловито сдирать обертку.

Тембе было года полтора-два, но вел он себя с большой значимостью.

– Смешной. – Тисса рассмеялась, протянула руку, собираясь погладить его по макушке, но я остановил ее:

– До головы детей можно дотрагиваться только родителям и монахам. Для остальных это табу.

– Сплошные запреты, – скривилась она, однако отодвинулась от ребенка. – Как ты вообще здесь живешь?

– Просто знаю правила.

– Ты всегда знал правила. – В голосе Тиссы звучал легкий укор, но совсем не из-за того, что ей не позволили дотронуться до мальчика. – И всегда их нарушал.

В дверном проеме кухни опять показался Ништхур, нагруженный подносом с моим завтраком, принялся расставлять на столе чашки, успевая с любопытством поглядывать на нас. Но не дождался ничего интересного и удалился. Темба поднялся на скамье в полный рост, собираясь проинспектировать содержимое моей тарелки, но в этот момент дверь, ведущая из зала во двор, открылась – вошла мать мальчика. Вежливо улыбнулась нам, погрозила сыну пальцем, подхватила его и унесла обратно на кухню. Спустя минуту оттуда донесся громкий, недовольный рев.

Тисса утомленно вздохнула и снова опустила взгляд в свою тарелку. Дальнейший завтрак проходил в молчании до тех пор, пока в помещение не ввалились наши спутники. Джейк был бодр и весел, Дик выглядел заспанным и недовольным, хотя и старался скрыть свое дурное настроение. Впрочем, оно прорывалось в раздраженных взглядах, которыми он окинул зал, цветущую Тиссу и особенно меня.

Джейк сел рядом с девушкой, обнял за плечи и небрежно поцеловал в висок:

– Сегодня ты уже лучше.

– Да, – ответила она, мило улыбаясь.

– Похоже, Райн – отличный доктор, – хмуро буркнул Дик, уселся на скамью подле меня, попытался взять из тарелки Тиссы кусок тоста, но получил шлепок по кисти и был вынужден убраться с ее территории. Покосился на мою миску, но, явно помня недавнюю стычку с болезненным выворачиванием рук, рисковать не стал и ехидно осведомился: – И как он тебя… лечил?

– Ты вряд ли это узнаешь, – ответила она снисходительно-любезно.

– Какие у нас сегодня планы, Райн? – бодро спросил Джейк, не обращая внимания на этот утренний обмен любезностями и завладев стаканом сока Тиссы. На этот раз она не отреагировала на посягательство на ее собственность, хотя я видел, как недовольно выгнулась ее бровь.

– Так что, сегодня нет желания повернуть обратно? – спросил я.

Он сначала непонимающе нахмурился, затем хмыкнул.

– Так и знал, что припомните мне вчерашний разговор. Нет. Я отлично отдохнул и готов двигаться дальше.

Дик, записывающий в тетрадь заказов свои пожелания по поводу завтрака, недовольно скривился, но промолчал.

– Рай говорил, что мог бы отвести нас в поселок, расположенный над Намаче, – бодро сказала Тисса, – обещает какие-то невероятно прекрасные виды. Но я сначала хочу купить сувениры.

– Купишь вечером, – резко ответил Джейк. – Я не собираюсь весь день таскаться по лавкам.

И уткнулся в меню, показывая, что разговор окончен. Дик, которому не улыбалось сегодня куда-то брести, испытал слабое удовлетворение от того, что Тиссу хотя бы немного поставили на место, вновь указав, кто здесь настоящий хозяин.

После завтрака мы вышли из лоджа, и я повел подопечных по узкому переулку, стиснутому с обеих сторон стенами домов и заборами. Большинство трекеров бродили по центральной улице поселка, и здесь было довольно безлюдно. Кайлатцы занимались своими делами, не проявляя к нам интереса. Копались в маленьких огородиках, кормили животных. А вот действия одного из них привлекли внимание моих спутников. Пожилой человек в темной, грязной одежде сидел на земле перед грудой черных жирных комьев, лепил из них одинаковые шары, а затем приляпывал их к каменной стене своего огорода.

– Что это он делает? – спросила меня Тисса.

– Запасается топливом.

Она посмотрела непонимающе, и тут же со стороны огорода кайлатца долетела волна острой вони, вызвавшая гримасы отвращения на лицах моих соотечественников.

– Навоз эбо, – пояснил я. – Он высохнет, его соберут и будут топить печи. Деревьев здесь мало. Угля нет, керосин используют только для готовки, и то не везде.

– Какая гадость. – Тисса закрыла нос рукавом трекинговой кофты и быстрее пошла вперед.

– Каждый день благодаря вам, Райн, я узнаю столько нового, – глубокомысленно произнес Джейк, фотографируя кайлатца.

Дик сильнее сморщился, выразительно сплюнул и ничего не сказал.

Улица все круче поднималась наверх. Мы шли мимо курятников, похожих на дома, и домов, напоминающих курятники. Новых заборов и крошечных забегаловок с парой пластиковых столов, стоящих прямо на земле.

А потом селение закончилось. Улочка превратилась в ступени, вырубленные в камне, ведущие в гору. И чем выше мы поднимались, тем лучше видели поселок с его ярко-зелеными террасами полей, выложенными серыми булыжниками по краю, синими крышами домов и серебряной полоской реки, сверкающей на солнце.

– Смотрите, – воскликнула Тисса, глядя направо и вверх.

Я взглянул туда же и увидел широкий разрыв в облаках. Они расползлись в стороны, открывая кусок неба. На этом фоне из синей высоты выплывала белая, изломанная вершина Слепого Стража. Казалось, что она движется, медленно и величественно, беззвучно выступает из чуждой реальности, осознать которую людям не под силу, и снова уходит, скрываясь за стеной облаков.

Тисса перевела дыхание, посмотрела на меня сияющими от восторга глазами и произнесла под аккомпанемент щелчков камеры Джейка:

– Эти горы такие невероятные. Никогда не смогу привыкнуть к ним.

– Я тоже не сумел.

Она улыбнулась в ответ и вновь стала подниматься.

Сегодня мои спутники шли легче, чем вчера. Постепенно привыкали к высоте и постоянному движению. Только Дик мрачнел все сильнее. Похоже, его раздражал оптимизм Тиссы, увлечение фотографией Джейка, горы и сама идея подниматься в Кхуджун. Загорелая физиономия тренера по фитнесу приняла угрюмое, замкнутое выражение, а в темных, близко посаженных глазах все отчетливее виднелась злость. Я уже хотел спросить его о самочувствии, но увидел людей, показавшихся из-за камня, и отвлекся.

Нам навстречу спускались двое трекеров с гидом.

– Идете смотреть на скальп снежного человека? – весело спросил Тиссу пожилой седой мужчина, шагающий первым.

Она тут же остановилась и начала с ним беседу, к которой подключились остальные.

Их гид – крепкий, коренастый кайлатец, радостно улыбаясь, подошел ко мне.

– Намаскар, Рай-джи.

– Намаскар, Чинхир.

Он внимательно разглядывал меня, видимо не вполне понимая, почему я без тяжелого рюкзака за плечами, с которым меня привыкли видеть. К тому же в компании трех иностранцев. Это было явно неспроста. Наконец все факты сложились в его голове.

– Так ты теперь тоже группы стал водить? – спросил Чинхир, маскируя за приветливостью холодность и настороженность.

– Нет. Это первый и последний раз. Мои друзья приехали, чтобы посмотреть горы.

– У тебя же нет друзей, – произнес он с обескураживающей уверенностью.

– На эти двадцать дней есть.

Гид перехватил мой взгляд, направленный на Тиссу, оживленно беседующую с мужчинами, и понимающе приподнял брови, похожие на косматых гусениц, но ничего не сказал.

Завершив разговор, мы попрощались с туристами и пошли дальше.

– А что, скальп снежного человека правда хранится в одном из местных монастырей? – скептически осведомился Джейк.

– Хранится. Но не могу гарантировать вам его подлинность.

– Как будто ты можешь гарантировать подлинность снежных людей, – рассмеялся тот, останавливаясь, чтобы расстегнуть жилет.

– Кайлатцы называют их банаджханкри. Лесные знахари. Они живут в горных пещерах, иногда крадут детей, обучают их искусству врачевания и отпускают, чтобы те лечили своих родичей.

– Забавно, – произнес Джейк свое любимое словечко, которым обычно оценивал большинство моих рассказов. – И как вы, Райн, можете держать в голове столько чепухи. Но Ричард не наврал, вы действительно знаете много местных легенд.

Он благожелательно посмотрел на меня из-под горных очков и отправился догонять ушедших вперед Тиссу с Диком.

Тропа, плавно взбираясь в гору, вилась между низкими кустами рододендронов и можжевельника с опущенными к земле ветвями, огибала камни. Рядом с ними кое-где росли данфы. Их алые листья ярко выделялись на фоне серых валунов. Я невольно вспомнил свое видение – такие же красные пятна на зеленой траве, обломки валунов, кровь… Подумал о Кире – хотелось верить, что ей и ее товарищам помогло мое предупреждение.

– Тут есть что-нибудь еще стоящее внимания? – осведомился Джейк, которого мало интересовали скальпы неведомых существ, по его мнению, никогда не существовавших в природе.

– Отель с кислородным куполом, из которого открывается вид на Мать Всех Богов. Там полностью выровнено давление и абсолютно нет влияния высоты.

– Хм. – Эта информация явно показалась бизнесмену более заслуживающей внимания. – Можете отвести нас туда, Райн? Я бы хотел взглянуть.

– Могу. Но ненадолго. До темноты нам нужно вернуться.

Теперь тропа шла прямо. Мы оказались на плоской вершине небольшого холма, зажатого между крутыми склонами. И на этом открытом пространстве стояла одинокая древняя ступа. Молельные флажки на ней играли яркими красками, а сама постройка из белой давно превратилась в серую – краска выгорела и облезла. Но местные жители пока не обновляли ее, еще не прошел определенный временной цикл, по истечении которого можно прикасаться к священному зданию.

Здесь, казалось, время идет быстрее, чем в остальном Кайлате, и камни старились тоже скорее.

Мне очень нравилось это место. Сила, сконцентрированная вокруг ступы, обтекала меня теплой, легкой волной. И это ощущение было особенным даже для гор Кайлата. Я погружался в абсолютное спокойствие. Сейчас неуловимое время как будто замерло. Не было ни будущего, ни прошлого. Ничто не имело значения.

Я бы мог простоять еще долго, погруженный в себя. Но мои спутники начали нервничать, переминаться с ноги на ногу, оглядываться.

– Райн, пойдемте отсюда, – неожиданно сказал Джейк и добавил угрюмо: – Обратно.

– Вы же хотели посмотреть отель.

– Нет. Хватит на сегодня.

Я внимательнее взглянул на него. Мужчина выглядел абсолютно вымотанным. Дик, красный как свекла, вытирал мокрое лицо, хотя на продуваемой всеми ветрами открытой местности было почти холодно. Тисса ежилась, обхватив себя руками за плечи:

– Да, Рай, идем, пожалуйста. Я что-то устала.

Я не стал настаивать на дальнейшей прогулке. Неважно, что повлияло на них – высота или магия этого места, все трое казались слишком утомленными, чтобы продолжать путешествие.

– Хорошо. Как скажете.

Как только мы повернули назад, на склон наползло тяжелое облако. Оно потекло по кустам, гася краски и звуки. Касалось наших лиц влажным, осторожным дыханием. Черные валуны неторопливо выплывали из него, словно остовы разбитых кораблей. Заросли можжевельника теперь напоминали косматых чудищ, сбившихся в стаю. Красные пятна листьев данф проступали сквозь пелену размытыми кляксами. Тропа то появлялась, то таяла под ногами.

Сложность была в том, что этот склон изрезали несколько троп, одни вели коротким путем в Кхуджун, другие – длинным, третьи выводили к молельным камням, четвертые заканчивались тупиками на площадках, с которых открывался красивый вид на горы. Мне все время приходилось выбирать правильную.

– Осторожнее, – сказал я, – смотрите под ноги, не торопитесь.

– Надо было идти дальше, а не возвращаться назад, – бормотал Дик из-за спины Тиссы, шагающей следом за мной.

– Райн, вы тут не заблудитесь? – осведомился Джейк, и в его голосе прозвучало явственное опасение.

– Нет, – ответил я убежденно, стараясь передать им свое спокойствие. – Эта дорога мне хорошо знакома.

Облако плотно село на гору, не собираясь уходить, и только лениво перетекало с одной стороны тропы на другую. Но иногда любезно приподнималось на длинных тонких лапах, словно кот, выгибающий спину, показывало зеленую траву, землю, камни, и я успевал понять, где нахожусь.

Я шел первым, высматривая знакомые ориентиры, и спустя какое-то время все отчетливее стал понимать, что в этой серой пелене рядом с нами движется кто-то еще.

Остальные, смотрящие под ноги, не замечали этого. Внезапная усталость притупила их внимание. Они хотели скорее вернуться, но спуск неожиданно оказался длиннее подъема – необъяснимая особенность этого места. Иногда подниматься сюда можно было часами, а спуститься очень быстро, а иногда – наоборот. Как сейчас.

Серая тень выплывала то справа, то слева, принимая очертания камня или распластавшегося по земле кустарника. Мне вдруг почудилось, что это существо из моего ночного бреда. Либо оно попало в реальность, либо я снова погрузился в прежний наркотический сон. И я на мгновение увидел себя сидящим в комнате, на кровати, а передо мной в миске дымилась тлеющая трава. Наваждение рассеялось, когда из облака впереди выступили контуры черного искривленного дерева, растущего прямо на тропе. Оно стояло, раскинув в стороны узловатые ветви-руки, словно желая заключить в объятия зазевавшегося путника.

Я положил ладонь на нож – и оно тут же растаяло, невидимое существо отпрыгнуло в туман, затаилось где-то в нем. Выдавая себя лишь едва различимыми подвываниями, напоминающими голос ветра. Если бы я не слышал ничего подобного раньше, обманулся бы.

Тропинка, протоптанная в глине ногами людей и копытами эбо, была похожа на глубокую узкую колею, заполненную до краев сизым маревом. Оно поднималось до наших колен, и я видел, как в нем, словно акула, постепенно сужая круги вокруг нас, плавает нечто, пока невидимое. Все ближе и ближе. И лишь смутные движения тумана выдавали его присутствие.

– Все нормально? – неожиданно спросила меня Тисса.

– Да.

– Ты не заблудился? – Она понизила голос, словно опасаясь, что мужчины услышат положительный ответ.

– Нет.

– Тогда почему оглядываешься?

– Эй, о чем вы там шепчетесь? – прозвучал недовольный вопрос Дика.

– Ни о чем, – раздраженно отозвалась Тисса.

– Черт! – глухо выругался Джейк. Я быстро оглянулся и увидел, что он стоит, глядя себе под ноги. – Я споткнулся. Об этот корень.

Поперек тропинки протянулся длинный сухой стебель, которого не было еще секунду назад.

– Идемте, – сказал я, стараясь, чтобы мои слова прозвучали как можно более спокойно. – Теперь я пойду последним.

Они не стали спорить. Лишь Джейк ворчал что-то о неудобных тропинках, а также дурацких лишних прогулках, и только поэтому они не расслышали стон, который издал корень, когда я перерубил его, а затем – злобное шипение. Сухой обрывок уполз в туман, откуда вдруг прозвучало приглушенное рычание.

Мои спутники остановились, нервно оглядываясь.

– Что это? – Тисса, хмурясь, посмотрела на меня. – Звери?

– Звери, ветер, горы иногда издают странные звуки. Давайте не будем задерживаться.

Их не очень успокоил мой ответ. Мы пошли быстрее. Я по-прежнему шел сзади, глядя на спускающихся передо мной людей, и одновременно пытался отследить, нет ли угрозы для них. Для нас всех.

Существо бродило где-то за моей спиной, держась на безопасном расстоянии. Сверлило взглядом затылок, тяжело дышало и вздыхало.

Но, как только мы прошли мимо молельного камня, напоминающего застывший сгусток силы, отстало.

Тропа вновь превратилась в ступени, вырубленные в скале и теперь ведущие в долину. Туман рассеялся, внизу заблестели на солнце синие крыши поселка и зазеленели клочки полей.

Все тут же вздохнули свободнее и стали бодро обсуждать что-то, забыв о недавних сложностях похода.

Я оглянулся и увидел скрюченную фигуру, прижимающуюся к валуну. В серой дымке белели ее глаза, которые могли быть всего лишь запятыми апострофа над иероглифами молельного камня…

Когда мы спустились в Намаче, с гор поползли серые сумерки. Хотя казалось, с тех пор, как мы вышли, прошла всего пара часов.

– Идем в отель, – сказал Джейк.

Остальную дорогу мы прошли в молчании. Вернулись в лодж, быстро миновали холодный пустой холл с неработающим телевизором и разошлись по своим номерам.

Когда я вошел к себе, мне почудился запах табака. Как будто Уолт вновь приходил в эту комнату. Но не дождался меня и отправился блуждать где-то в недоступной мне реальности. Я сел на кровать, испытывая острое желание просмотреть свои давние записи о Кайлате. Джейк был прав, я действительно помнил много легенд, преданий и мифов, но меня постоянно посещала мысль, что я не знаю чего-то очень важного, быть может, самого главного об этой странной, мистической стране. Хотя, впрочем, это могло быть всего лишь обычное состояние ищущего человека – чем больше ты узнаешь, тем больше, тебе кажется, знаний от тебя ускользнуло.

Я бросил свой рюкзак на пол у входа и пошел умываться.

Ванные комнаты в этом отеле были довольно занятные. Из-за неправильно поставленных дверей пронести металлические ванны в предназначенные для них помещения оказалось невозможно. Поэтому строители недолго думая прорубили в стенах окна размером метр на метр и пропихнули через них внутрь всю громоздкую сантехнику. Затем отверстия закрыли мутным стеклом. Но все равно из коридора, при должном старании, реально было разглядеть, что происходит внутри. И наоборот, принимая душ, можно было любоваться проходящими мимо.

Закрыв воду, я поднял голову, мельком взглянул в «окно» и увидел смутную фигуру, торопливо удаляющуюся по коридору. В ней не было ничего особенного, но мне вдруг стало неуютно в своем номере, захотелось выйти на улицу.

Еще не понимая, в чем дело, я покинул комнату, запер дверь и отправился на поиски своих спутников.

Дик с Джейком сидели в обеденном зале за столом, о чем-то негромко беседовали и рассматривали карту, разложенную между тарелок с едой.

– Где Тисса? – спросил я, подходя.

Видимо, в моем голосе прозвучала непривычная для них резкость, потому что мужчины с удивлением посмотрели на меня.

– В город пошла, – ответил Дик, одновременно прихлебывая из чашки, – эти раковины монастырские ей покоя не дают.

– Я же предупреждал, не выходить из дома в темноте! Почему вы ее не остановили?

– Еще я за каждой вздорной девчонкой не бегал, – заворчал Джейк и начал оправдываться почти против своей воли: – Мы вроде в городе. Здесь безопасно. Ничего с ней не случится.

– Ништхур, – обратился я к сыну хозяйки, выглянувшему из кухни. – Не выпускай этих двоих, если им тоже захочется прогуляться.

– А вы куда, Рай-джи?

– Приведу девушку.

– Она ушла? Одна? – Он покачал головой и поцокал языком. – Нехорошо.

– Сам знаю.

Дик хотел мне что-то сказать, но я отмахнулся от него и почти бегом выскочил на крыльцо. Перепрыгивая через две ступеньки, стал спускаться по каменной лестнице, ведущей с верхних террас. Редкие встречные кайлатцы шарахались в стороны, уступая мне дорогу, и долго смотрели вслед. Возле каждого дома и лоджа горел фонарь, бросая круглое пятно света на дорогу. За его пределами шевелились тени.

Центральная улица была освещена лучше.

Как я и ожидал, Тисса успела прийти до того, как торговцы собрали свои сувениры, выставленные на продажу. Она стояла у открытого лотка перед одной из лавок, самозабвенно копаясь в груде безделушек, которые таинственно переливались в свете фонарей. Такая яркая приманка. Женщина-торговка, расхваливая товар, подавала девушке все новые и новые ожерелья из рога эбо, перламутровые шкатулки, статуэтки из черного дерева, и мне совсем не нравился оценивающий взгляд кайлатки, как будто иностранка сама была товаром. И так же смотрел на нее мужчина на другой стороне улицы, возле закрытых дверей еще одного магазинчика.

Я подошел и положил руку Тиссе на плечо:

– Ты купила все, что хотела?

Она вздрогнула, оборачиваясь, и улыбнулась слегка виновато.

– Рай, ты зря беспокоился. Я уже собиралась уходить. Смотри. – Она показала мне длинное ожерелье из великолепно отшлифованной бирюзы. – Красивое, правда?

– Очень. – Я крепко сжал руку Тиссы, выразительно глядя на хозяйку, которая мрачнела с каждым мгновением. – А теперь идем.

– Подожди. Мне нужен еще молельный барабанчик.

Из темноты сбоку выступил кто-то, пока еще держащийся за кругом света, я взялся за рукоять ножа, и этот невидимый некто тут же исчез.

Продавцы смотрели на меня, словно стая шакалов, у которых прямо из-под носа уводят доверчивую, беззащитную лань, но не решались возразить.

– Мне нравится этот. – Ничего не подозревающая Тисса показала на синий с золотом молельный барабанчик на подставке.

Из входа в лавку вынырнул муж торговки и, мигом поняв, в чем дело, вежливо поклонился мне, прошипел что-то жене и оттеснил ее в сторону. Я разобрал только: «Осторожно… хоть продай…» А он схватил изящную вещицу и заговорил с восторгом:

– Очень хороший! Очень красивый! Посмотрите!

С этими словами он рванул крышечку и как бы невзначай направил в мою сторону внутреннюю часть барабанчика. Я успел заметить туго свернутый серый клочок бумаги, как вдруг меня ударило сконцентрированной мощью, спрятанной в молитвенном предмете. Невидимая рука хлестнула по глазам и сердцу, стиснула легкие. Меня сильно мотнуло, но я удержался на ногах, еще крепче сжав руку Тиссы. Мне показалось, что мою душу выбило из тела, и она висит на тонкой ниточке, готовой вот-вот лопнуть.

– Рай! Что с тобой?! – Ее тревожный вскрик не дал мне с головой погрузиться в вязкую серую пелену. – Рай!

В мутном киселе, окутывающем меня, мелькнули две яркие мысли – мне нужна Тисса, а я нужен ей, без меня она пропадет. Словно выныривая с большой глубины, я заставил себя прогнать дурноту и выдернул клинок из ножен. Прикосновение к нему вернуло слух, смыло серую муть перед глазами, душа как будто тоже заняла полагающееся ей место. А торговцы, увидев оружие, тут же потеряли к нам интерес и принялись собирать товары.

– Рай, что ты делаешь? – прошептала Тисса. – Убери нож. Ты с ума сошел?

– Идем отсюда.

– Но я хотела…

– Мы уходим!

Я потянул ее за собой, и Тисса не могла не послушаться, но, следуя за мной, не стала сдерживать возмущения.

– Совсем одичал в своих горах?!

Я молчал, стараясь держаться прямо, чтобы те, кто смотрел нам вслед, не заметили моей слабости.

– Что за бред?! Объяснишь ты мне, наконец… – Она осеклась, натолкнувшись взглядом на мой взгляд.

– Я говорил, что нельзя выходить из дома ночью?

– Говорил, но…

– Я предупреждал, что опасно уходить одной?

– Послушай, сейчас же совсем не поздно. А вышла я, когда еще было светло.

– Тише. – Я заставил ее отступить в тень дома, и крадущиеся шаги, которые слышались мне, замерли.

– За нами кто-то идет? – шепотом спросила девушка, начиная заражаться моим беспокойством.

Я утвердительно наклонил голову, прислушиваясь.

– Что им нужно?

– Напугать, в основном.

– Зачем?

– Весело. – Я улыбнулся ей ободряюще и снова увлек за собой, не выпуская ее руку из своей руки.

– Это глупо! Я не понимаю таких шуток! И не собираюсь бегать от каких-то там… – Она запнулась, оглядываясь, и прибавила шагу.

По лестнице, ведущей к лоджу, мы поднялись почти бегом. Тисса тяжело дышала, все время оборачивалась, напряженно прислушиваясь, но нас больше не преследовали.

Дик курил, стоя на крыльце и явно поджидая нас.

– Вы откуда такие? – ухмыльнулся он, глядя на наши бледные потные лица. – Райн, тебя словно по башке огрели. Сражался с местными за нашу красотку?

– Замолчи, идиот, – прошипела Тисса, проходя мимо.

Открыв дверь лоджа, она глянула на меня через плечо и сказала:

– Я начинаю жалеть, что приехала сюда.

Глава 7.

Тенгабоче.

На следующий день Тшеринг практически в тех же выражениях, что и Тисса, дал мне понять, что недоволен мной и моими туристами.

– Лучше бы я не связывался с тобой, – говорил он, и его речь, смешанная из двух наречий, звучала еще менее внятно, чем всегда. – И больше не буду связываться. – Кайлатец пихнул Первого в морду, не дав ему ухватить себя за рукав. – Лучше б дома остался.

Его гнев был мне понятен – мои подопечные опять не могли к назначенному часу выйти из лоджа.

– Не сердись, Тшеринг, – сказал я ему, глядя на вершину Тамерску, плывущую в разрыве облаков. – До монастыря недалеко. Дойдем быстро. И на ночь мы остановимся там.

– Кто сердится? – буркнул он недовольно. – Никто не сердится. Просто говорю, время зря трачу.

Выход из лоджа откладывался сначала на пятнадцать минут, затем еще на десять, потом на полчаса. Тисса никак не могла упаковать свои вещи в рюкзак. Все купленные в Намаче безделушки не помещались в него.

Дик, наблюдая за ее попытками втиснуть очередную шкатулку из рога эбо, отпускал ехидные замечания о любительницах покупать ненужное барахло. Молчание Джейка становилось все более мрачным.

Зайдя в их комнату очередной раз, я посоветовал оставить часть покупок в лодже, пообещав, что с ними ничего не случится и мы сможем забрать сувениры на обратном пути. Тисса с радостью согласилась и принялась сортировать безделушки по степени значимости для себя.

А мы с Тшерингом снова принялись ждать.

– Ну что, видел вчера кого-нибудь? – спросил он, оставив тему очередной задержки в пути.

– Где?

Погонщик задрал голову, показывая взглядом на склон, куда мы поднимались накануне.

– Нет, не видел, – ответил я, вместе с ним глядя на молельный камень, нависающий над долиной Намаче.

И это не было неправдой – я действительно не видел почти ничего. А то, что разглядел, могло оказаться всего лишь иллюзией, моим разыгравшимся воображением.

– Тогда ладно, – сказал Тшеринг и отпихнул Первого, пытавшегося пожевать рукав его растянутой кофты.

Хотел спросить еще что-то, но тут из дверей лоджа появился Дик, тащивший упакованный рюкзак, и кайлатец, расплывшись в улыбке, вежливо поклонился. Тренер, не отвечая на приветствие, бросил груз на землю, мрачно посмотрел на меня, развернулся и пошел за остальными вещами. Так же молча приволок их, а затем снова скрылся в доме.

– Зачем ему носильщики? – размышлял Тшеринг, нагружая поклажу. – Сам мог бы нести. Здоровый, сильный. Много за раз унести сможет. Будет и дальше таким грубым, как бы его самого в эбо не превратили. Смотри, Первый, будешь хорошо работать, займешь место белого.

Но эбо, похоже, не привлекала перспектива стать человеком. Он грозно косился на хозяина и норовил поддеть рогом ненавистные рюкзаки. В отличие от Второго, который стоял смирно и доброжелательно посматривал на меня, ожидая угощения.

Наконец вещи были надежно привязаны, и кайлатец, подгоняя эбо, отправился в путь.

Спустя еще десять минут вышли мои спутники.

Мы поднимались по узкой дороге, уводящей из долины Намаче. Той самой, по которой я шел всего несколько дней назад. Мимо домов с белыми стенами и синими крышами, загонов для животных, покосившихся заборов, огораживающих вскопанные огороды, на которых женщины сгребали в груды сухую ботву.

– Как ты себя чувствуешь после вчерашнего? – неожиданно спросила меня Тисса, удивив подобной заботой о моем здоровье.

– Все в порядке.

Она поправила лямки своего рюкзачка и кивнула, удовлетворившись этим ответом. Если честно, я думал, что после того, что произошло вчера, она убедит своих друзей прервать путешествие, но девушка вообще ничего им не сказала. Хотя, наверное, с ее точки зрения, говорить было не о чем. Ведь с нами ничего не случилось. А мои трудности связаны исключительно с моими странностями.

Мимо нас, заставив отступить в сторону, прошел отряд солдат королевской армии Кайлата в довольно потрепанной пыльной форме, с винтовками далеко не последнего образца. Выглядели они порядком вымотанными и угрюмыми. Значительная разница с кланом гурхов – опытных воинов, которые жили войной и ради войны, а служба в армии для них была честью и смыслом жизни – не только мне бросилась в глаза.

– Какие-то они недокормленные, – сказал Дик, горделиво выпрямляясь во весь свой немаленький рост. – Я так смотрю, здесь все по росту мелкие.

– Кроме гурхов, – озвучил я собственные недавние мысли. – Это племя, живущее высоко в горах. Они прирожденные воины. Высокие, крепкие и сильные.

– Куда они идут? – спросила Тисса, с любопытством рассматривая смуглые лица хмурых бойцов.

– Здесь недалеко граница с Гунхэго. Оттуда постоянно везут контрабанду. Кайлат пытается это контролировать. Хотя и не очень успешно.

– Какая контрабанда? – тут же оживился Джейк.

– Шелковые ковры, драгоценные и поделочные камни… оружие. Кое-что остается здесь, остальное переправляют дальше в Землю Чистых. Там сейчас неспокойно.

– А что там? – спросил Дик.

Джейк с легким презрением взглянул на него:

– Вялотекущая война. В газетах иногда пишут об этом.

– Он в них читает только раздел спорта, – откликнулась Тисса, скрывая за милой улыбкой хищную злопамятность.

– Надо идти быстрее, – прервал я очередное бессмысленное противостояние. – Впереди тяжелый подъем.

Мы направились следом за обогнавшими нас солдатами.

Ступени, грубо выбитые в скале, сменились широкой тропой. Одинокая Дева равнодушно смотрела на путников, бредущих вдоль ее подножия, и обжигала их дыханием своих ледников. Тисса поежилась, застегивая ветрозащитный жилет.

– Эта гора очень не любит людей, – сказал я.

– Еще одна легенда, – безразлично прокомментировал Джейк мои слова, остановился, концом трекинговой палки обвел окружающий пейзаж и произнес наставительно: – Это камни, Райн. Они не думают. И не чувствуют, – с нажимом произнес он, опережая мои возможные доводы об обратном, если они последуют. – Им нет дела до нас, а нам – до них. Только не надо спорить со мной, пожалуйста. – Последнее слово он добавил с убийственной вежливостью.

– Хорошо, – улыбнулся я. – Не буду. Но…

– Но?.. – Он насупился, ожидая от меня возражений.

– Я бы хотел, чтобы вы оказались правы.

– Я прав, – ответил Джейк самодовольно, – почти всегда, если вы не заметили.

– Он заметил, – вмешалась Тисса, нетерпеливо постукивая палкой по камню. – Может быть, мы пойдем? Дорога свободна.

Широкая тропа огибала гору. С тех пор как я прошел здесь несколько дней назад, ничего не изменилось. Даже лошадь с жеребенком паслись на прежнем месте.

– Нормально, – одобрил Дик открывающийся перед нами ровный путь без подъемов и спусков, а затем прибавил шагу.

Мы довольно быстро догнали одну из последних групп трекеров, идущих по тому же маршруту. Мои спутники обменялись с ними приветствиями и принялись наперебой хвастаться покоренными вершинами, преодоленными трудностями, приобретенными редкостями, включая белого гида, который знает все о местных особенностях. Встреченные нами путешественники – пять мужчин разного возраста – старались не остаться в долгу, сообщая о своих достижениях. Их гид, незнакомый мне юноша, рассматривал меня с неменьшим удивлением, чем его подопечные, и уклонялся от разговора. Затем Джейку надоела эта болтовня, он дал всем понять, что его утомили пустые разговоры, и трекеры, признав в нем более влиятельного человека, чем они сами, почтительно попрощались.

Впереди показалась очередная ступа. Белый конус, отражающий сияние Седого Старика, возвышающегося над ней, стоял на самом краю обрыва, огражденный от пустоты низким каменным бордюром. В воздухе трепетали разноцветные молельные флажки – безмолвные глашатаи бесконечных посланий, летящих в небо.

– А что у них тут за религия? – неожиданно спросил Джейк, прекратив на миг щелкать затвором своей фотокамеры. – Нам что-то объясняли, но я толком ничего не понял. Сансара, аватары, колесо жизни…

– Религия очень проста. Есть легенда – когда верховному божеству стало скучно пребывать в безвременном покое на своем троне из лотоса, его жена – великая богиня – стала танцевать вокруг него. Из этого танца начали возникать миры с горами, деревьями, реками и живыми существами. И пока богиня движется, наш мир будет существовать. Как только остановится – все закончится.

– И когда это случится? – с долей скептицизма поинтересовался Джейк, опуская фотоаппарат.

– Никто не знает. То, что для нас тысячелетие, – для богов всего лишь миг.

– И вы верите в эту… – Он не сказал «чушь», но выражение его лица было весьма красноречиво.

– Я верю в аллегории. В любой легенде есть первоисточник, рациональное зерно. Танец богини вокруг верховного божества – полет электрона вокруг атома. Движение, дающее жизнь.

Дик и Джейк посмотрели на меня так, словно я только что сделал невероятное открытие. Тисса лишь снисходительно улыбнулась. Ей уже была знакома система подобных рассуждений по моим давним лекциям.

– Эдак можно решить, о какой бы ерунде ни говорилось в местных легендах – она существует на самом деле, – хмуро проворчал Дик.

– Так всегда и бывает, по большому счету, – ответил я.

– И ты занимался подобной ерундой в университете? – подал голос Джейк. – Сказочки, вымыслы, пустая болтовня.

Да, именно так почти все люди моего мира относились к науке. Знания для них были всего лишь набором фактов, и единственное, что с ними можно сделать, – зафиксировать и убрать в шкаф. Не надо тратить время на обдумывание того, что не имеет практического применения.

– Это не ерунда, – неожиданно сказала Тисса, бывшая студентка, которая всегда аккуратно конспектировала мои лекции и могла повторить записанное почти дословно. – На самом деле мы ничего не знаем о реальной картине нашего мира. Можем только догадываться. И эти, как ты их назвал, сказочки, помогают хоть как-то понять его. И себя тоже, потому что мы являемся его частью.

Джейк озадаченно уставился на девушку. Похоже, он никогда не слышал от нее подобных «научных» рассуждений.

– Я прекрасно себя понимаю, и мне ни к чему забивать голову всякой чушью.

Дик сдержал ехидный смешок, а Джейк продолжил:

– Нельзя жить прошлым и безоговорочно верить в него. Глупо полагаться на чьи-то фантазии, придавая им слишком глубокий смысл.

– Не надо верить безоговорочно, – возразил я, – но прошлое желательно знать, чтобы понимать некоторые важные вещи в настоящем. И уметь проводить параллели. Нельзя полагаться лишь на фантазии. Но надо уметь видеть в них здравое зерно, если оно есть, и тогда, возможно, вам удастся сделать новое важное открытие.

Дик раздраженно пожал плечами. Джейк посмотрел на меня хмуро. Тисса, поймав его мрачный взгляд, не стала дальше спорить.

Проходя мимо ступы, мы увидели с обрыва стаю птиц. Они парили в пустоте, далеко внизу, напоминая косяк рыб слаженностью и быстротой движений.

Тропа завернула за утес. Седой Старик остался сбоку, а перед нами открылась панорама гор, завешенная легкими облаками. Суровые лики, прячущиеся в складках склонов, смотрели на людей сверху, сердито хмурясь или зловеще усмехаясь. Сегодня они были не слишком дружелюбны, хотя мне доводилось видеть их беззаботно улыбающимися и даже смеющимися.

Дорога постепенно превратилась в широкие удобные ступени, плавно расходящиеся полукружиями и проложенные самой природой. Отвесный склон с одной стороны тропы отодвинулся, уступая место траве, красным данфам, невысоким соснам, пихтам и елям. Обрыв с другой стороны закрыли густые заросли барбариса, усыпанного алыми ягодами.

Единственное место на этом пути, где аромат травы, смолы и хвои был сильным и свежим. На остальном треке он оставался неощутим, забитый пылью, стерилизованным холодом с ледников и запахами шкур эбо. Здесь же дышать было удивительно легко. И если у меня когда-нибудь появится возможность построить дом, я бы хотел, чтобы он стоял тут, на участке дороги между Намаче и Тенгабоче.

Из пропасти поднимались вершины деревьев, растущих на склоне. Среди пушистых ветвей виднелись большие шишки абсолютно нереального цвета.

– Синие! – воскликнула Тисса, присмотревшись. – Они действительно синие!

Она с жадностью разглядывала кобальтовые шишки с каплями блестящей смолы на чешуйках. Ей явно хотелось сорвать хотя бы несколько штук, но ни до одной было не дотянуться. Трекеры, прошедшие перед нами, оборвали все, висящие над тропой.

– Хватит дрянь набирать, – буркнул Джейк, мимоходом взглянув на природную редкость Кайлата. – У тебя весь рюкзак ею забит.

Тисса вскинула голову, сверкнув горными очками, собираясь ответить что-нибудь достойное, но в этот момент из пустоты долетел звук – мягкий и одновременно гулкий, раскатистый, зловещий и мощный.

– Это что? – резко спросил Дик, оглядываясь.

– Лавина сошла, – ответил я, прислушиваясь к затихающему гулу.

Так вот почему лица гор были столь неприветливы. Предвкушали, как волна снега ринется вниз, сметая все на своем пути.

– И часто здесь такое? – осторожно осведомился Джейк.

– Случается. Но нам с вами ничего не грозит.

– Ловлю вас на слове, – ответил он, скрывая за коротким смешком внезапную неуверенность.

Шум лавины стих. Горы снова замолчали. Мои спутники невольно ускорили шаги.

Впереди появились дома маленького поселка. И у самого первого кособокого строения, прижавшегося к скале, стоял грубо сколоченный стол, на котором сияли всеми цветами радуги россыпи драгоценных камней. Тисса первая ринулась к ним, забыв обо всем на свете. Мужчины, снисходительно переглядываясь, неторопливо подошли следом. А из-за прилавка мне уже радостно махала Муна.

– Намаскар, Рай-джи, – весело щебетала она на найтили, широко улыбаясь, – давно не виделись! Если вы за камнями, то много хороших. Покупать что-нибудь будете?

Словно и не было ночной охоты за мной, голодных взглядов и хищных когтей, скребущих дверь. Девчонка снова была моей хорошей знакомой, очень милой и услужливой.

– Нет, Муна, сегодня я не покупаю. Веду своих друзей по треку.

– О! – глубокомысленно произнесла она, улыбаясь теперь мужчинам. – Такие важные господа. Может быть, они что-нибудь купят? А у нас сегодня такой счастливый день! Такая радость! Моя сестра…

– Рай, это настоящая бирюза? – нетерпеливо вмешалась в наш разговор Тисса, перебирая сверкающие ожерелья.

– Да. И очень хорошего качества. – Я взял тяжелый зеленовато-голубой камень в кружевной оправе из серебра. – Не местная. Видишь эти золотистые вкрапления – значит, она из горного Гунхэго. Теперь это большая редкость.

– Я беру его, – тут же откликнулась Тисса с уже знакомыми мне интонациями нетерпения в голосе. – И вот эти гранаты. А это что, неужели золотые топазы? Я куплю все.

– Подожди. Они мутные, – попытался остановить я ее, но любительница драгоценностей только отмахнулась от меня.

– Неважно. Джейк, смотри, настоящие кайлатские топазы!

Джейк без особого интереса взглянул на камни, протянул руку. Дик поднял рукав куртки, чтобы демонстративно посмотреть на часы. Их стекло блеснуло на солнце.

Муна, только что улыбающаяся всем нам по очереди и шустро подсовывающая Тиссе новые украшения, застыла. Я увидел на лице девочки отражение ненасытной алчности, темные глаза засверкали.

– Извините меня, Рай-джи, – пролепетала она, пятясь к домику, – я сейчас вернусь.

И шмыгнула в открытую дверь.

– Что это с ней? – с любопытством спросил Дик, уже успевший заскучать во время выбора покупок.

– Потрясли твои часы.

– Думаешь, могут украсть? – прошептал он настороженно.

– Не при свете дня. И не сегодня.

– А что происходит сегодня?

Из дома следом за Муной вышла ее мать – полная, в грязно-сером платье и черном платке, низко надвинутом на лоб. Окинув иностранцев пристальным взглядом, она разложила перед Тиссой еще более прекрасные подвески, бусы и кулоны, несколько раз поклонилась удивленным мужчинам. Затем приблизилась ко мне и торопливо зашептала на найтили, многозначительно косясь на запястье Дика.

– Райн, в чем дело? – резко осведомился Джейк, недовольный этими таинственными взглядами и перешептываниями.

– Дик, тебе очень дороги эти часы? – спросил я, успокаивающе кивнув женщине.

– Что значит дороги? – фыркнул тот, скрестив руки на груди. – Они довольно дорогие, если ты об этом.

– Если ты отдашь их этой женщине, у вас есть шанс увидеть один из редчайших местных ритуалов.

– Какой еще ритуал?

– Называется украшение невесты. Гарантирую, ничего подобного вы никогда не видели и не увидите.

– Еще чего. – Дик недовольно покосился на кайлаток, продолжавших смотреть на него. – Может, им еще мой бумажник отдать? Или кредитную карту? – Он саркастически рассмеялся и отвернулся, показывая, что разговор закончен.

– Джейк, я хочу посмотреть! – решительно встряла Тисса, прекрасно зная, к кому надо обращаться в подобных ситуациях. – Ты же сам говорил, что хочешь увидеть в Кайлате нечто необычное. Вот тебе шанс.

Он колебался мгновение, затем велел:

– Дик, отдай им часы.

– С какой это радости? – огрызнулся тренер. – Если хочешь, подари свои.

– Тебе что, жалко этой подделки под «Patek Philippe»? – Тисса скривила губы в усмешке.

– Вернемся, куплю тебе другие, – добавил Джейк.

– Ладно, – тут же отозвался тот. – «Ulysse Nardin» меня устроит. И расписку напиши.

– Ну конечно, – усмехнулся Джейк. – «Ulysse Nardin» ему. Сойдет и что-нибудь попроще.

Он вытащил из кармана блокнот, открыл, черкнул несколько фраз, расписался, вырвал листок и подал Дику. Тот схватил бумагу, прочитал, кивнул удовлетворенно, бережно сложил расписку, убрал и стал расстегивать металлический браслет.

Я взял часы и передал их женщине.

Она приняла их с поклоном, как величайшую ценность мира, и понесла в дом. У двери оглянулась, величественно повела рукой, прося следовать за собой.

Джейк пожал плечами, демонстрируя равнодушие к этой затее, но его глаза светились любопытством. Тисса устремилась вперед, но Дик, как законный владелец часов, оттеснил ее и вошел первым сам.

Внутри дома было темно и тесно. На земляном полу стояли кровати из грубо сколоченных досок. На них – застеленные пестрыми ковриками матрасы. Больше никакой мебели здесь не было.

По случаю праздника белье, обычно навешанное на веревках под потолком, было снято. В открытом очаге горел огонь, дым вытягивало на улицу через распахнутую дверь и крошечные окна.

В противоположной от входа стене виднелся неровный квадрат следующей двери. В нем метались красные отсветы и темные тени. Слышалось негромкое бормотание и приглушенные стоны.

Дик, бодро шагавший впереди, замешкался и неуверенно оглянулся на меня. Я одобряюще кивнул ему, но он остановился, недвусмысленно давая понять, что первым туда не пойдет.

Женщина, заметив наше промедление, нетерпеливо оглянулась и нахмурилась, увидев недоверчивую настороженность на лицах гостей, которые, по ее мнению, должны были лучиться счастьем, так как чужакам оказывалась высочайшая честь. Хозяйка еще раз повторила приглашающий жест, на который иностранцы не отреагировали.

Тогда я первым перешагнул через порог, наклонив голову, чтобы не стукнуться о низкую притолоку, и оказался в небольшой круглой пещере, к которой примыкала задняя стена дома. Она была ярко освещена светом факелов. Пол застелен соломой.

В углу виднелась бордовая ряса монаха, сидящего на циновке и монотонно бормочущего молитвы, которые должны были не подпустить сюда злых духов. В отдалении сидели еще несколько кайлатцев – родственники семьи.

В воздухе висел густой запах крови и сырого мяса. При первом же вдохе он забивал ноздри и гортань, жирной пленкой обволакивал нёбо. Глотнув его, Дик хрипло закашлялся, но тут же подавился кашлем, разглядев то, что происходит в пещере. Джейк произнес неразборчивое сдавленное ругательство. А Тисса схватила меня за руку, впиваясь холодными пальцами в запястье.

В центре стоял стол, перенесенный сюда из жилой части дома, на нем распласталось обнаженное тело. Руки и ноги были привязаны, голова запрокинута, рот затыкало что-то вроде кляпа, чтобы заглушить крик, но тот все равно прорывался сквозь веревку, в которую отчаянно впивались на удивление ровные и белые зубы. Над столом склонялась женщина в темной рясе, она водила руками, делая что-то, и при этом едва слышно бормотала.

Поодаль на скамье стояли несколько эмалированных тазов. На их белых боках виднелись багровые потеки, а на сером дереве лавки отпечатались красные круги от днищ – тазы передвигали. Рядом были аккуратно разложены золотые витые пояса разной толщины, цепочки, широкий резной нагрудник, браслеты, отдельно высилась горка драгоценных камней. Среди них я разглядел несколько сапфиров, гранаты, цитрины и великолепные золотые топазы. Увидев которые Ричард не пожалел бы за каждый целого состояния.

Женщина выпрямилась, в руке она держала полоску окровавленной кожи, только что срезанной с распростертого перед ней тела. Положила влажный ошметок в ближайший из тазов, а к открывшейся на бедре ране аккуратно приложила широкий золотой браслет, усыпанный мелкими топазами. Укрепила его несколькими стежками иглы, лежавшей рядом, и снова взялась за нож. Клинок, чем-то похожий на мой кухри, пополз по другому бедру кайлатки, оставляя за собой красную дорожку расходящейся плоти.

– Что они делают? – прохрипел стоящий рядом со мной Дик, наконец обретший голос после первого потрясения от увиденного. – Они же режут ее. Они режут ее, – повторил он на тот случай, если я вдруг не заметил или не понял происходящего.

– Я знаю. Тише.

Девушка не вырывалась, теперь даже не кричала от боли, тупо терпела, словно зверь, который не видит выхода из западни. По ее скрюченным пальцам текли красные капли и падали на солому. От частого дыхания сотрясалась грудная клетка. Бессмысленный взгляд выпученных глаз обшаривал комнату. На ее лбу уже виднелся сложный узор из разноцветных камней и витков золота, вживленных раньше.

Еще один кусок плоти, срезанный с другого бедра, плюхнулся в таз, разбрызгивая кровь, и Дик, зажав рот ладонью, спотыкаясь, побежал из пещеры на воздух.

На него не обратили внимания.

Мать будущей невесты подошла к женщине в бордовом и подала ей часы Дика. Та уважительно покачала головой, оглянулась на нас, показывая широкое, безмятежное лицо с тонким узором золота на щеках, поклонилась щедрому дарителю и произнесла несколько отрывистых фраз на горкхали в унисон стонам добровольной жертвы.

– Благодарит за чудесное подношение, – перевел я ее слова. – Говорит, что теперь эта девушка получит еще более состоятельного мужа, чем они рассчитывали.

Джейк криво улыбнулся в ответ, стараясь не вдыхать глубоко воздух, наполненный запахом крови, но я видел, как побелело его лицо.

– Она говорит, вы можете подойти ближе, – продолжил я перевод, – чтобы увидеть, что ваш подарок займет достойное место среди украшений.

Женщина указала на живот лежащей, Джейк отступил назад, мотнул головой.

– Все, хватит, – пробормотал он, развернулся и пошел к выходу. У двери приостановился, взялся рукой за косяк, но справился с дурнотой и перешагнул через порог.

Тисса, все это время неподвижно стоявшая рядом, вцепилась в меня уже двумя руками, видно, боялась упасть. Я посмотрел на ее бледное лицо с мелкими каплями пота на лбу, вызванного духотой, вонью и отвращением от всего увиденного.

– Вот, значит, как держались камни на той девушке, которую мы встретили на тропе, – прошептала она. – А я-то думала, они приклеены. – Тисса содрогнулась. – Зачем они это делают?

– Чем богаче украшено тело невесты, тем состоятельнее муж ей достанется, – так же тихо ответил я ей. – Часто вся семья собирает деньги всю жизнь, чтобы выдать одну из дочерей замуж достойно.

– И она сама согласилась на такое? – Тисса сжала губы, было видно, как ей хочется зажать уши, чтобы не слушать стонов и вскриков.

– Да. Более того, сама выбирала украшения.

– Но ведь тут полная антисанитария. Она умрет от заражения крови. – Тисса с омерзением посмотрела на окровавленные тазы.

– После ритуала ей дадут специальное… лекарство. Оно не даст ей умереть.

– Ну да, секретная кайлатская медицина. Наслышана.

Девушка на столе заметалась, размазывая кровь, и несколько родственников поднялись, чтобы удержать ее. Прижали к доскам, и женщина занесла нож над ее животом.

– Это омерзительно, – прошептала Тисса сквозь зубы.

– Хочешь уйти?

– Да. Пожалуй, я больше не могу.

Я пропустил ее вперед и, уходя из пещеры, оглянулся. В глазах женщины с ножом, смотрящей мне вслед, светился белый искрящийся холод ледников, покрывающих неприступные склоны Матери Всех Богов. Я почтительно поклонился ей. Она ответила величественным наклоном головы и снова повернулась к своей жертве…

– Райн, а вы уверены, что у вас есть душа? – прежде всего спросил у меня Джейк, сидящий в тени на травке под высокой сосной.

Тисса рассмеялась и отошла к прилавку с разложенными на нем украшениями. Там уже стояли две женщины из новой группы трекеров, проходящих мимо.

– У вас появились сомнения? – улыбнулся я, подходя ближе.

– Человек с душой должен быть добрым, милосердным, смиренным, жалостливым, сострадающим, – начал перечислять он наставительно, – чувствительным. А ты смотрел, как перед тобой кромсают голую девку, и даже глазом не моргнул.

Джейк так укоризненно взглянул на меня, что мне стало смешно.

– Вы путаете наличие души с отсутствием разума и здравого смысла. Мне приходилось видеть вещи и похуже. Я давно научился не вмешиваться в те явления и события, повлиять на которые не могу, ничего не понимаю в них и, более того, способен навредить своим вмешательством.

Джейк мотнул головой и скривился, не слишком довольный моим ответом.

– Я читал статью, где говорилось, что на самом деле никакой души не существует, – произнес он, сосредоточенно хмурясь и, видимо, пытаясь дословно вспомнить содержание этой публикации. – Просто есть небольшое число людей, в присутствии которых у остальных начинает вырабатываться гормон… доверия в повышенных дозах. Он вызывает симпатию, благосклонность, желание находиться рядом. Так вот, вы, по всей видимости, один из таких – вызывающих доверие. И никакой мистики, всего лишь химия, – добавил он назидательно.

– Я тоже читал эту статью. Этот гормон называется окситоцин. Но он не имеет никакого отношения к наличию или отсутствию души.

Из кустов выбрался Дик, все еще бледный до зелени, вытирая рукавом рот, глянул на Тиссу и ехидно спросил, злясь на себя, на нее и на весь мир за проявленную слабость:

– Что, понравилось?

– А ты как? Нормально? – с преувеличенной заботой осведомилась она, отходя от стола с украшениями. – Голова не кружится? Может, прилечь хочешь?

Дик сжал зубы, взглянул в сторону Джейка и пробормотал зло:

– Да пошла ты…

Тисса рассмеялась и нежно посоветовала:

– Почитай книгу «В мире мудрых мыслей». Очень помогает. Когда нет своих мыслей, можно воспользоваться чужими. Глядишь, и научишься находить оригинальные ответы.

– Помолчите оба, – утомленно произнес Джейк, потирая лоб, словно у него заболела голова, и тяжело повернулся ко мне. – Мы идем? Или будем сидеть здесь до вечера?

– Идем.

Он поднялся, опираясь на трекинговые палки, и пошел к тропе рядом со мной, явно намереваясь продолжить разговор.

– У местных мода такая? Женщин уродовать?

Я пропустил вперед Дика с Тиссой и ответил:

– Это считается красивым. Но не многие семьи могут позволить себе подобное. К тому же услуги женщины-украшательницы стоят очень недешево.

– Неужели? – хмыкнул он скептически.

– А мужчинам здесь не полагается ничего такого? – Дик глянул на двух носильщиков, идущих нам навстречу – чумазых пареньков в грязной, заношенной одежде, волокущих на себе баулы в два раза большие, чем они сами.

– Есть один клан. Он посвятил себя служению великой богине…

– Той самой, которая танцует вокруг верховного бога? – блеснул памятью Дик.

– Одному из ее воплощений. И мужчины в этом племени считаются оскорблением для нее. Поэтому какое-то время они живут, выполняют тяжелую работу, оставляют потомство, а затем по достижении определенного возраста им отрезают половые органы.

Дик оглянулся на меня с выражением отвращения и легкой паники, как будто эту процедуру собирались применить к нему. Тисса молча покачала головой, и ее волосы, выбивающиеся из-под шляпы, блеснули на солнце.

– Затем человека оставляют запертым в хижине одного, – продолжил я. – Если он выживет, не умерев от потери крови или заражения, значит, богиня приняла его. Если погибнет – он был не достоин ее милости.

– Они тут все психи, – сделал вывод Джейк, перевешивая трекинговые палки на одну руку, чтобы достать фотокамеру из кофра, висящего на поясе.

– Нет, просто все особенности нашего цивилизованного мира здесь выражены более ярко, болезненно, четко. Женщины не надевают на себя украшения, а вживляют в свое тело. Мужчины лишаются мужского достоинства не в переносном, а в прямом смысле…

– Я и говорю, они дикие, – заявил Джейк и, чтобы поставить точку в разговоре, навел объектив на живописное дерево, нависающее над тропой.

Мы спускались все ниже к реке. Здесь было прохладно, влажно, высокий лес, обступающий нас со всех сторон, выглядел угрюмым и враждебным. Искривленные стволы обросли бородами бурого мха, сухие листья, попадающиеся под ногами, распадались серым прахом.

– Надо было весной приезжать. Я читала, что здесь почти по всей тропе цветут рододендроны, – сказала Тисса, снимая горные очки и глядя по сторонам незащищенным взглядом, но, похоже, окружающий пейзаж не показался ей более приятным – и она снова надела их.

– Весной часто идут дожди. И появляются сухопутные пиявки.

– Кто появляется? – скривился Дик, отводя локтем ветку, протянувшуюся через дорогу.

– Похожи на маленьких червей или гусениц. Перед дождем или во время него собираются на ветвях и листьях растений возле троп, где ходят люди и животные, а затем, ориентируясь на тепло, переползают на кожу. После укусов этих паразитов ранки долго не заживают и кровоточат.

– Чудесное место, – сказала Тисса, брезгливо отстраняясь от боярышника, растущего у самой тропы. – Интересно, здесь есть что-нибудь хорошее?

– Горы, – ответил я.

– Ах да, горы, про них-то я и забыла. – Она рассмеялась, оглянулась на меня, хотела сказать что-то еще, но промолчала.

Мы дошли до небольшого ручья. Над ним стояла черная от времени молельная мельница. Вода крутила ее, и барабан вращался с легким скрипом, каждым оборотом посылая молитву верховному божеству. Движение ее могло остановиться, лишь когда пересохнет река.

– Неплохо придумано, – заметил Джейк, проходя мимо.

Деревянный барабан ответил ему вежливым поскрипыванием.

Миновав еще одно селение, мы перешли реку по длинному мосту. Шаткое сооружение было очень низким, и брызги ледяной воды, играющей на камнях, долетали до нас.

Сразу за ним начался небольшой подъем в гору – репетиция перед долгим восхождением к монастырю. Нас обогнала местная девушка с тремя косматыми эбо, гривы которых были богато украшены лентами и бантами, а на шеях висели ошейники с колокольчиками. Все четверо окинули нас подозрительными взглядами и стали очень быстро взбираться.

Мы пошли следом, дождавшись, когда уляжется пыль, поднятая копытами тяжелых зверей.

Скоро я увидел впереди двух трекеров – женщину и мужчину, медленно движущихся вверх по тропе. Очень медленно. Оба были на редкость упитанными, неповоротливыми и шумными. В своих ярких бирюзовых костюмах и ядовито-желтых ветрозащитных жилетах они напоминали тропических гусениц, из которых никак не могут вылупиться бабочки.

Их причитания, жалобы и тяжелое дыхание слышались издалека. Гид, сопровождающий путешественников, не торопясь шагал сзади, не выражая никакого беспокойства по поводу их медлительности. Мы приблизились.

– Друг, скажи, – издал путешественник почти предсмертный хрип, цепляясь за мою руку, – подниматься долго?

Тисса безжалостно рассмеялась. Джейк, осознавший себя рядом с монументальным попутчиком стройным атлетом, горделиво приосанился.

– Часа три-четыре, – честно ответил я.

– Так три или четыре?

– Для вас все пять, – злорадно сообщил Дик, – а то и шесть.

Женщина закатила глаза, но больше кокетничала, чем была утомлена.

– Справитесь? – спросил я их гида – молодого, высокого и стройного кайлатца.

– Справлюсь, – весело ответил тот, сверкая белыми зубами и белками черных, как маслины, глаз. – Сами идти не смогут – закачу наверх.

Он говорил на горкхали очень чисто, без малейшего акцента. Я внимательнее присмотрелся к его смуглому лицу с правильными чертами, прямым носом и высоким лбом.

– Вы из гурхов?

Парень широко улыбнулся и чуть поклонился, демонстрируя уважение к моей проницательности.

– Да. Удивлены?

– Я думал, вы занимаетесь только тем, что связано с войной.

– Все в этом мире так или иначе связано с войной, – ответил он, вежливо улыбаясь, поклонился, показывая, что разговор закончен, и отошел к своим подопечным, весело беседующим с моими.

И снова начался подъем. Все выше и выше над долиной. Тропа петляла, вырисовывая размашистый зигзаг по горе, тонула в лесу и вновь вырывалась на открытое каменистое пространство. Небо постепенно затягивали облака, все более густые и плотные.

В горных очках казалось, что мир вокруг потемнел и начинает смеркаться. Но стоило снять их, как яркий белый свет начинал слепить глаза.

Возникало стойкое ощущение, будто мы идем на стыке двух времен суток – не вечером, но и не днем. Из разрывов облаков вниз били длинные лучи, расщепленные на тысячи тонких, сияющих волосков, соединяющих небо и землю. Они скрывали за собой очертания вершин, и те лишь угадывались смутными бесформенными контурами.

Глядя на эту картину, я вспоминал слова из древней кайлатской книги, которую мне доводилось читать в монастыре Тенгабоче:

Горы – ступени в небо. Поднимаясь по ним, Я иду к новой жизни…

Подниматься по тропе, все более крутой, становилось сложнее. Скоро мышцы заныли, дыхание сбивалось. Мои спутники теперь едва шагали, глядя только под ноги и не замечая ни облаков, ни лучей, раскинувшихся над долиной сверкающей пирамидой. Время шло, расстояние до монастыря сокращалось медленно, и я начал опасаться, что до сумерек мы не успеем добраться до него.

Тисса сняла очки, и теперь они висели у нее на груди на длинном шнурке, мерно раскачиваясь в такт шагам и ловя отблески гаснущего дня. Дик приостановился, стянул бандану, мокрую от пота, и, не глядя, сунул в карман. Оглянулся, потом запрокинул голову, чтобы посмотреть на вершину горы, и снова побрел вперед.

– Если бы мы не задержались на этот ваш ритуал, – проворчал Джейк, глядя на запыленные носки своих неубиваемых горных ботинок, – то пришли бы раньше.

– Жалеете, что вынуждены будете отдать часы? – спросил я, чтобы мысли об утраченной собственности немного отвлекли его от тяжести подъема.

– Подумываю, не взять ли с вас их стоимость в двойном размере за моральный ущерб, – устало заметил он.

Мы поднялись еще на пару десятков метров, и я неожиданно увидел худую яркую фигуру, кажущуюся неуместной на серо-зеленом фоне горы.

На плоском камне сидел старик в желтой рясе и желтой шапке, низко надвинутой на лоб. Неподвижный, как будто слившийся с валуном. Услышав наши шаги, он поднял голову, широко улыбнулся, показывая несколько уцелевших зубов. Прозрачные светло-карие глаза, окруженные сеткой глубоких морщин, ясно и наивно смотрели на окружающий мир.

– Намаскар, бааджи, – сказал я ему как можно мягче и учтивее, используя вежливое кайлатское обращение к человеку старше по возрасту.

Он посмотрел на меня, то ли замечая, то ли нет, и ничего не ответил.

– Кто это? – тихо спросила меня Тисса и тут же сама ответила на свой вопрос: – Один из тех монахов, о которых ты рассказывал? Кого избегают остальные кайлатцы.

– Гэлугпа, – подтвердил я, также приглушив голос. – Те, кого опасаются все призраки и духи гор.

Старик неожиданно закашлял, прижав ко рту тонкую сухую руку, похожую на птичью лапу.

Я вытащил из кармана коробочку с лакричными леденцами, открыл и протянул ему. Увидев конфеты, он обрадовался как ребенок. Засмеялся, часто закивал и стал набирать лакомство, бормоча что-то невнятное.

Гэлугпа – единственные из всех, кто не боялся ходить ночью по горам. Их не трогали ни звери, ни духи, ни призраки, ни люди. Они обладали странной силой, которая отпугивала зло. И она же – лишала их разума. Доверчивые, безобидные, словно дети, бродили они по склонам и тайным тропам, куда не забредали даже воинственные гурхи. Почти не спали, ели то, что находили в пути, или принимали почтительное, боязливое подношение кайлатцев, если проходили мимо их домов. Ни с кем не разговаривали, не обращали внимания ни на холод, ни на жару. Словно знали, что всегда должны быть в движении, постоянно преследуя неведомое зло и отгоняя его своим появлением. Удивительные, загадочные люди, а может, и не люди…

Старик поднялся, оказавшись ростом едва по плечо Тиссе, и неожиданно подошел к ней. Несколько мгновений рассматривал, потом робко дотронулся до руки, посмотрел на свой палец, как будто проверяя, не остался ли на нем след от мела или белой краски, протянул руку к ее светлым кудрявым волосам. Она вопросительно взглянула на меня, я кивнул, и девушка наклонилась, позволяя монаху прикоснуться к прядке, выбившейся из-под шляпы. Гэлугпа восхищенно поцокал языком, трогая мягкий локон, и заговорил звонким голосом, который мог принадлежать и мужчине, и женщине, и ребенку.

– О чем это он? – спросил меня озадаченный Джейк, наблюдающий за монахом.

– Не понимаю, – ответил я, пытаясь уловить в быстрой речи хоть одно знакомое слово. – Я не знаю этого диалекта.

– Птичий язык какой-то, – пробормотал Дик, на всякий случай отходя подальше от монаха, хотя тот не проявлял к нему вообще никакого интереса и вряд ли замечал.

– Белая, – сказал вдруг старик на найтили, выпустил из рук волосы Тиссы, которая тут же выпрямилась, и ему пришлось смотреть на нее снизу вверх. – Большая. Прекрасная, как гора.

– Говорит, что ты очень красивая, – перевел я.

Она криво улыбнулась, принимая комплимент, который, должно быть, посчитала сомнительным, но ничего не сказала.

Старик наклонился, вытащил из-за камня трекинговые палки вполне современного вида, посмотрел на меня, показывая, что готов идти.

И я пошел рядом с ним.

Так мы и поднимались. Дик, Джейк и Тисса – впереди, я с гэлугпа сзади. Когда задерживались мы – останавливался и он, терпеливо дожидаясь. Я так и не понял, почему он решил идти с нами. Почувствовал опасность, которая ждала нас на дороге, соскучился по человеческому обществу, или нам просто было по пути.

От старика исходило необычное ощущение – его как будто не было. Он растворялся в тишине окружающих гор, и временами мне казалось, что рядом со мной движется пустота, заключенная в тонкую оболочку, напоминающую человека…

Когда впереди показались красно-бело-золотые ворота, за которыми начиналась территория монастыря, гэлугпа остановился, посмотрел куда-то мимо меня, поклонился и побрел обратно, в серую дымку облаков, наползающих на гору.

– Куда это он? – спросила Тисса, глядя ему вслед.

– Дальше. Они живут в горах.

– Хорошо, что ушел, – проворчал Джейк, держась за поясницу и выпрямляя уставшую спину. – У меня от него мороз по коже.

– А мне он понравился, – задумчиво сказала Тисса, посмотрев на меня посветлевшими глазами, – на тебя, Рай, чем-то похож.

Дик саркастически рассмеялся:

– Да, такой же ненормальный, считающий тебя неописуемой красавицей.

Она не сочла нужным отвечать на эту грубость, погруженная в какие-то свои мысли…

Прямо под воротами, ведущими на территорию монастыря, сидел Тшеринг, поджидающий нас. Выглядел он таким мечтательным и просветленным, что даже не ответил на мое приветствие. И лишь со второй моей попытки добиться от него ответа, отрешившись от высоких размышлений о вечном, махнул рукой в сторону одного из лоджей на территории Тенгабоче, где занял комнаты для нас. А затем снова уставился на горы.

Монастырь стоял на возвышении. И, в отличие от всех кайлатских построек, абсолютно не вписывался в суровый горный пейзаж. Здание с шатровой крышей, резными фигурками и богатой росписью на стенах, казалось, появилось здесь из какой-то другой реальности. Впрочем, почти так и произошло. По легенде, настоятель Ронгбукского монастыря во время медитации прилетел на это место. Оно ему понравилось, и он решил основать здесь еще один храм. Так Тенгабоче, нарисованный сначала воображением мудрого кайлатца, возник на этом склоне в реальности из камня и дерева именно таким.

Лет двадцать назад, когда от маленькой гидроэлектростанции, установленной на соседней реке, провели электричество, случилось короткое замыкание, и монастырь загорелся. Огонь, конечно, потушили, но кое-кто из монахов видел в этом происшествии перст судьбы – нельзя смешивать сомнительные достижения цивилизации и древнюю мудрость. Однако нынешний настоятель как человек прогрессивный мигом прекратил эти разговоры, заняв своих подопечных ремонтом. И новая крыша теперь сияла еще более великолепной росписью, чем прежде.

Мы шли по тропе к нашему лоджу – одному из грубо сколоченных двухэтажных зданий, стоящих в отдалении от монастыря.

– И какой в нем смысл? – спросил Джейк, фотографируя Тенгабоче больше по инерции, чем из искреннего интереса к его архитектуре. – Для чего он построен?

– Для молитв, чего же еще, – хмыкнул Дик, но тут же стер ухмылку, увидев тень неудовольствия на лице босса, вызванную его неуместным замечанием.

– Здесь учатся дети от пяти лет до двадцати. Они изучают математику, астрологию, медицину, лекарственные травы. Занимаются живописью, изготовлением ксилографических досок, масок для праздников.

– Что за доски? – перебил меня Дик.

– На деревянной основе рисуются сюжеты из жизни божеств или выдающихся императоров Кайлата, иллюстрации к священным книгам.

– Ага, – многозначительно сказал тренер, выслушав объяснение, и покровительственно кивнул, предлагая мне рассказывать дальше.

– Учащиеся в монастыре, в свою очередь, просвещают других жителей деревни, а также наставляют братьев и сестер в своих семьях. – Я замолчал, пропуская группу трекеров, бредущую к желтому палаточному городку, разбитому на поляне неподалеку от одного из трех лоджей. – Монахи проводят ритуалы, важные для кайлатцев, – свадьбы, похороны, некоторые празднования. Глава монастыря – лидер духовной жизни страны. Без его одобрения не начинается ни одно важное дело. Альпинисты смогли подниматься на Мать Всех Богов только после его разрешения.

– Он тоже воплощение какого-то божества? – с легкой насмешкой осведомился Джейк.

– Да. Кайлатцы верят, что в него вселяется дух верховного бога.

– И почему я не удивлен… – добродушно усмехнулся тот.

– Монахи живут здесь всю жизнь, не выходя? – с любопытством спросила Тисса.

– Нет. В самые холодные месяцы здесь остаются лишь несколько человек, остальные расходятся по деревням внизу. Некоторые снимают с себя сан и уходят в мир, работают носильщиками и гидами, строят дома, путешествуют. А потом нередко добровольно возвращаются обратно.

– Ты так хорошо все это знаешь? – поинтересовался Джейк, убирая камеру в кофр и надежно застегивая его. – Откуда?

– Жил здесь какое-то время.

– Хотел стать монахом? – ухмыльнулся Дик.

– Пытался изучить местную культуру.

– Ах, культуру.

– Значит, отсюда все эти местные легенды? – спросила Тисса, рассматривая монастырь.

– Большинство.

– А остальные?

– Узнал на собственном опыте.

– Я читала, в Кайлате есть еще один храм, – сказала девушка, выразительно глядя на меня, явно намекая на то, что сведения эти она почерпнула из моих записей, которые вытащила, вскрыв сейф. – Очень древний.

– Ронгбукский монастырь, – ответил я, отчего-то испытав неприятное ощущение от того, что она вспомнила про него. – «Храм из снега»… По легендам Кайлата, его служители сторожили трон богов. Он стоял у подножия вершины мира.

– Стоял? – уточнил Джейк.

– Да. Его разрушило землетрясение.

– И вообще ничего не осталось?! – поразился Дик.

– Осталось. Развалины.

– Неплохо было бы посмотреть.

– Там большая высота. И дорога трудная.

– Но вы ведь нас проведете, правда, Райн? – с уверенностью произнес Джейк.

– Посмотрим, – ответил я уклончиво.

Мы приблизились к монастырю. Центральный вход был не заперт. В него сейчас как раз торопливо входили два трекера – спешили попасть на вечернюю службу, которая проводилась здесь ежедневно.

Недалеко стоял молодой монах в бордовой рясе и кожаной куртке, небрежно наброшенной на плечи. Он вежливо беседовал с двумя пожилыми седовласыми туристками, но, как только увидел меня, отвернулся от них. Его смуглое вытянутое лицо с черными глазами под густыми бровями, кажущимися изломанными посередине, засветилось искренней радостью.

– Рай-джи! Давненько не виделись! – завопил он весело, полностью разрушая свой загадочный образ, и так основательно подпорченный современной одеждой поверх древнего облачения.

И бросился пожимать мне руку.

– А мне уже рассказали про твои подвиги! – продолжал радоваться он, хлопая меня по плечам. – Говорили, ты проводил небесные похороны! И как, успешно?

– Намаскар, Чинир, – сказал я, улыбаясь двум шокированным дамам, поспешившим отойти от монаха, показавшегося им неуравновешенным. – Слухи, как всегда, преувеличены.

– Ну вот, – вполне серьезно огорчился он, – а я-то думал, что мой нож уже полностью выполнил свое предназначение.

– Познакомься с моими спутниками – Тисса, Джейк, Дик. Это Чинир. Он сделал мой кухри.

– Намаскар, друзья, – произнес монах, пожимая всем троим руки. – Рад приветствовать вас в нашем доме. Пойдете на ритуал? Мы пропускаем туристов, только просим не фотографировать.

– Да. Я бы хотела попасть туда, – ответила Тисса прежде, чем кто-либо из мужчин, слегка удивленных его напором, успел возразить.

– Тогда идемте.

Он сделал широкий приглашающий жест, и мы последовали за ним к тяжелым внутренним воротам монастыря.

В густеющем сумраке, медленно ползущем из ущелий, неожиданно прозвучал долгий протяжный гул. Грозный, тягучий, завораживающий, как лавина. Это пела монастырская раковина. И мне показалось, что пространство вокруг отзывается глубоким вздохами, медленным эхом, подступающая темнота начинает шевелиться, отползать, пронзенная магией этого звука.

– Зовут на молитву, – сказал Чинир многозначительно. – Давайте поторопимся.

Он поднялся по ступеням, открыл дверь, пропуская нас вперед. Мы оказались в просторном дворе. В его центре стоял высокий шест, на котором развевались разноцветные молитвенные флаги. Молитвы, записанные на них, считывали статуи двух крылатых дайкинь – носительниц высшего знания из свиты верховной богини. Их змеиные тела обвивали шест, а уродливые старческие лица были направлены к угасающему вечернему небу. Кайлатцы верили, что любая из них могла навестить философа или ученого и открыть ему истинный смысл вещей. Только происходило это крайне редко. Чаще богини украшали свои тела костями и черепами жертв – они были очень жестоки.

Уолтер говорил, что эти сущности олицетворяют подлинное знание, которое не терпит искажения фактов, недомолвок и лжи, приводящих их в состояние священной ярости. Я улыбнулся, вспомнив, как мой друг порой призывал карающих дев на головы некоторых своих ленивых и недобросовестных студентов, и Тисса, взглянув на меня, вопросительно приподняла бровь. Однако ни о чем не спросила.

На уровне второго этажа тянулась открытая галерея, где обычно читали утренние молитвы.

– У нас тут проблемы со светом, – сказал Чинир с легким сожалением. – Ринпоче уехал в Кантипур за электриком. Вернется только на следующей неделе.

В ответ на недоумевающий взгляд Джейка я пояснил:

– Ринпоче – это почтительный титул настоятеля монастыря.

А тот насмешливо прищурился и спросил у монаха, маскируя издевку под наигранным интересом:

– Уехал в Кантипур, вот как? Почему же ваш настоятель сам, силой мысли, не устранил проблему с электричеством?

Джейк взглянул на меня, явно гордясь тем, как «поддел» невежественного служителя.

– Обычно он тратит свои мысли на более важные дела, – тут же отозвался Чинир, не принимая вызова на бессмысленный спор. – Ну, идемте, не будем задерживаться.

– А здесь не опасно находиться на улице после захода солнца? – очень тихо спросила меня Тисса, видимо вспоминая о нашем небольшом приключении в Намаче.

– Нет. Здесь – нет.

Мы прошли на противоположный конец двора, провожаемые суровыми взглядами дайкинь. Под ногами похрустывал белый песок, который каждый день аккуратно подметали и разравнивали.

– Ну дальше ты дорогу знаешь, – сказал мне Чинир, кивнул на прощание и исчез в одном из боковых ходов, ведущих в здание.

– Это было невежливо, Джейк, – мягко заметила Тисса, едва служитель монастыря удалился. – Какая тебе разница, во что они верят.

– Да он даже не понял, о чем я ему сказал, – отмахнулся тот.

Но Джейк напрасно обвинял молодого монаха в наивности. Перед тем как уйти, Чинир бросил на меня выразительный взгляд, в котором читалось понимание и сочувствие мне, связавшемуся с недалекими, зашоренными иностранцами. Я улыбнулся ему в ответ, прося не беспокоиться.

Казалось, в монастыре не изменилось ничего с тех пор, как я жил здесь. На первом этаже – большой молитвенный зал. На втором – помещение для занятий, где стояли несколько бронзовых фигур кайлатских божеств, и библиотека. Книги, хранившиеся в ней, не были переплетены, а состояли из разрозненных страниц – когда на какой-нибудь церемонии требовалось читать, каждую делили по частям среди нескольких монахов.

Мы поднялись по ступеням, прошли через еще одни ворота. На деревянную резную створку, потемневшую от времени, был приколот белый лист бумаги с аккуратной надписью на международном. Туристов вежливо просили не шуметь, не фотографировать и не курить собственные наркотики. Дик выразительно хмыкнул, увидев последнее предупреждение.

В молитвенный зал, откуда уже слышались низкие монотонные голоса, вел узкий коридор.

– Обувь надо снять, – сказал я.

Впрочем, мои спутники уже видели гору трекинговых ботинок, кое-как набросанных в коридорчике перед входом.

Джейк проворчал что-то по поводу ледяного пола, но принялся разуваться, мы последовали его примеру.

Пройдя по короткому темному коридору, мы вошли в помещение.

Почти все места на полу у стены были заняты. Туристы, расположившиеся там, почтительно внимали монахам, по очереди произносящим сутры низким, монотонным речитативом. Плечи и спины служителей поверх тог покрывали теплые бордовые накидки из шерсти – здесь было холодно. Все монахи сидели на толстых войлочных подстилках, лицом к алтарю, где стояла двухметровая статуя верховного божества Кайлата, освещенная неровным красноватым светом.

Каждый раз, видя его, я поражался, как древние мастера сумели сплавить в этом лице человеческие и звериные черты. Широко раскрытые безжалостные кошачьи глаза под грозно изогнутыми бровями смотрели, казалось, на каждого, и от их пронзительного взгляда было не спрятаться. Хищно раздутые ноздри широкого носа жадно втягивали воздух, а губы улыбались безмятежно. Длинные волосы, украшенные цветами и листьями, спускались на обнаженные плечи. Мускулистое смуглое тело, несмотря на расслабленную позу спокойно сидящего человека, в любую минуту могло распрямиться в прыжке. В одной руке он держал скипетр правителя, в другой – шар, символизирующий бесконечность мира, которым правил.

Ринпоче монастыря в одну из наших бесед намекнул, что по иной интерпретации сфера также означает человеческую душу – вечную, бессмертную и навсегда утерянную большинством. Ту самую, которая есть у меня… Только поэтому они приняли в своем доме белого человека, к тому же иностранца, и позволили пожить среди них.

Сегодня читали отрывки из «Книги памяти». Редкий язык авадхи, на котором был составлен этот манускрипт, я практически не знал и угадывал лишь некоторые слова и фразы.

Стены зала покрывала роспись, сцены из жизни верховного божества. Вот он, могучий воин, побеждает бессмертного подземного змея – Шэха, а вот великая богиня с прекрасным белым лицом преследует демонов, те бегут от нее испуганной жалкой толпой, с ужасом оглядываясь. Рядом – гора, на вершине которой в цветке лотоса стоит величественный храм…

Я прислонился спиной к холодной стене и смотрел, как плывет в воздухе густой дым от курительниц. В его колебаниях картинки словно оживали и начинали двигаться.

Люди, сидящие вокруг меня, замерли, внимательно слушая монотонный речитатив, гулким эхом отражающийся от стен, им чудилось, будто они присутствуют при каком-то невероятном действе… еще совсем немного – и высшие истины, прежде недоступные, откроются перед ними. Даже боялись слишком громко дышать, чтобы не спугнуть этот миг, но он все время ускользал от них.

Монахи закончили чтение. Мальчишка-послушник прошел между ними, наливая в чашки каждого крепкий чай с молоком для подкрепления сил. В воздухе поплыли тонкие струйки горячего пара. Трекеры вокруг зашевелились, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть, кое-кто украдкой вытащил фотоаппарат, но пока не решался снимать, не желая привлечь внимание громким щелчком затвора…

Я жил здесь полгода, все теплое время сезона. Монахи очень вежливо, со вниманием относились к человеку с душой, разрешали читать книги, охотно беседовали, расспрашивая о жизни в цивилизованном мире, и рассказывали о своей. Я был уверен, что именно здесь мог бы узнать все об источнике душ, но услышал лишь про убийство одержимых, стальную волю хищных клинков, которые умели ковать местные мастера, и прочел много стихов о красоте и магии окрестных гор. Больше ничего.

Внезапное тепло, коснувшееся меня, отвлекло от размышлений. Тисса, сидящая рядом, прижалась плечом к моему плечу. Прикосновение легкое, не значащее ничего и значащее так много. Как бы мы ни были близки, остаемся чужими, и даже короткая ночь, проведенная вместе, этого не изменила.

Она поймала мой взгляд, повернув голову, и мягко улыбнулась. Хотела что-то спросить, но монахи взяли в руки музыкальные инструменты, и зал наполнился мощным, гулким пением гьялингов – длинных труб из розового дерева, украшенного семью металлическими полосами, усыпанными драгоценными камнями. Мне показалось, что вибрирующий звук проходит прямо через мой позвоночник и заполняет собой всю голову. Иногда сквозь этот гул прорывались тонкие голоса медных колокольчиков, мелодично подпевающих трубам.

Люди вокруг начали ежиться. Высокий рыжеволосый мужчина поднялся, потянув за собой такую же рослую спутницу. Они торопливо направились к выходу.

Тисса коснулась моего плеча и показала взглядом на дверь. Ей тоже хотелось уйти.

– Я замерзла, – прошептала она.

Я кивнул в ответ, оглянулся на Дика и Джейка. Судя по напряженным лицам и сгорбленным спинам, им также стало не по себе, и оба поспешили согласиться на мое предложение покинуть молитвенный зал.

Пение труб и перезвон колокольчиков остались за спиной. Мимо, хихикая, пробежали две худые девчонки-туристки, опоздавшие на службу и теперь спешащие попасть хотя бы на ее окончание. Джейк проводил их равнодушным взглядом. Дик все еще сутулился, глубоко засунув руки в карманы.

– Жаль, что у нас нет никакой религии, – мечтательно произнесла Тисса, выходя из здания монастыря.

– Когда нет души, религия не нужна – нечего спасать, – отозвался Джейк. Похоже, он слегка отдохнул во время службы, и голос его звучал бодро, даже весело.

Конфессий у нас действительно не было. Наше общество не могло принять мистических постулатов – оно было слишком рационально для этого. И не желало тратить силы на пустое времяпрепровождение.

– Ни у одного из этих монахов ее тоже вроде нет. – Дик оглянулся.

– Они верят в существование не души, а временной сущности, поселенной в каждом теле, – сказал я, указывая на смутно видимую тропинку, по которой мы могли быстрее дойти до лоджа в густеющих сумерках.

– А как приятно было бы иногда посидеть в таком красивом месте, послушать музыку… – продолжила рассуждать Тисса. А потом улыбнулась. – Кстати, скажите, это только у меня здесь возникли всякие эротические фантазии?

– Какие, например? – заинтересовался Джейк, обнимая ее за талию. Но, видимо вспомнив о моем предостережении, убрал руку и тут же, рассердившись на себя за подобное малодушие, вновь властно привлек девушку к себе.

Я промолчал.

Дик сделал вид, что ничего не замечает.

Проводив спутников до лоджа, где Тшеринг занял для нас комнаты, я направился к покосившемуся строению, предназначенному для носильщиков. Несколько кайлатцев уже расположились возле него, покуривая самокрутки и распивая крепкий чанг. Это было их обычное занятие после работы.

Завидев приближающегося иностранца, они прервали общий разговор, но затем, узнав меня, заговорили вновь. Это был хороший знак – я не считался чужаком, которого нужно опасаться и в присутствии которого неловко.

– Садись, Рай-джи, – позвал меня Тшеринг, пересаживаясь на скамье так, чтобы дать мне место.

Я опустился рядом и прислушался к беседе, ведущейся на найтили.

Говорили о погоде. Она, по мнению одного из горцев, у которого начали ныть кости, вот-вот должна была испортиться. Посмеивались над самым младшим из носильщиков, первый раз вышедшим на трек, тот неумело отшучивался, слегка робея перед старшими. Затем завели беседу о чудесном и мистическом.

– Раньше из дома просто так было не выйти, – попыхивая трубкой, важно заявил пожилой кайлатец лет сорока, похожий на старое, высохшее дерево. Даже его растянутая, давно не стиранная одежда напоминала грязную оборванную кору. – Каждый, кто через порог переступал, молитву читал от злых сил. Идешь по тропе – то духа, то дайкини встретишь. А теперь… – Он неодобрительно покачал головой.

«Раньше» – это примерно пятьдесят лет назад. Тогда страной правил жестокий клан Рама, сурово следуя правилу «Не пускать чужаков на святую землю» и безжалостно убивая любого, кто нарушил этот запрет. Когда Рама с помощью заговоров и интриг был свержен нынешней правящей семьей, отношение к иностранцам изменилось. Новый правитель начал выступать с абсолютно противоположными высказываниями.

«Мы знаем, что наши горы представляют интерес для всего мира, – сказал молодой король Кайлата Бирендра Бикрам Шах Дэва. – Мы пригласим весь мир приезжать и наслаждаться нашими красотами». С тех пор тропы стали открыты для всех желающих.

– Духи исчезли, когда иностранцы ступили на наши земли, – продолжал рассуждать старик-кайлатец. – Мать богов гневается.

Он, а следом за ним и все остальные посмотрели в ту сторону, где в темноте возвышался невидимый пик вершины мира.

– Где это видано, чтобы белые ходили здесь, как у себя дома? – продолжил старик, подкрепляясь новой порцией чанга.

Тшеринг взглянул на меня, улыбнулся и пожал плечами, словно говоря: «Не обращай внимания».

Но я и не обращал. Подобные разговоры были для меня не в новинку. Кайлатцы любили поговорить, как хорошо жилось прежде и как плохо стало теперь.

– Зато хоть заработать стало можно, – буркнул кто-то из молодежи.

И тут же завязался спор.

Смуглые лица носильщиков размывались в темноте, блестели только белки глаз, и светились красные точки огоньков самокруток. Голоса зазвучали громче и бессвязней.

Я наклонился к погонщику и тихо спросил:

– Слушай, Тшеринг, ты знаешь дорогу до Ронгбука?

Он посопел, почесал в затылке, покосился на гомонящих соотечественников.

– Знаю. Хочешь повести туда своих иностранцев?

– Если они будут в силах.

Кайлатец задумчиво покрутил головой.

– Ноги они себе там переломают.

– Не переломают. Я был там. Тропа нелегкая, но пройти можно.

– Ну, если хотят, пусть идут, – ответил он равнодушно и отвернулся.

А я подумал о том, что попасть в Ронгбук хотят не столько мои спутники, сколько я сам. Ведь именно мимо этого храма шла дорога, ведущая к источнику. Во всяком случае, именно так я увидел в моем сне. Тонкая петляющая нитка, захлестывающая подножия серых валунов и теряющаяся среди нагромождения камней, оставшихся от колоссального здания.

Глава 8.

Ферче.

Многие из трекеров оставались на территории монастыря на двое-трое суток. Кто-то жил здесь неделями. Бродили вокруг, бесконечно фотографировали храм, горящий под солнцем яркими красками, пытались играть в футбол с монахами, которые бодро носились по полю, с неправдоподобной легкостью обходя задыхающихся от высоты иностранцев.

Мы могли также остановиться здесь на какое-то время. Но Джейку хотелось большего. И он заявил мне об этом, выходя утром из лоджа:

– Я плачу вам деньги не для того, чтобы смотреть на грязную нищету. – Он проводил взглядом обтрепанного носильщика в синих растянутых штанах и безразмерной кофте, согнувшегося под неподъемным мешком. – Понимаю, что пока мы идем по общему треку, ни на что другое рассчитывать не приходится, но я хочу увидеть что-то особенное. Не примитивные развлечения простых туристов. То, о чем не стыдно рассказать друзьям.

– Увидите, Джейк, – ответил я.

И вновь подумал об источнике, который действительно сложно было назвать обычным туристическим объектом.

Едва рассвело, мы вышли на тропу, ведущую прочь от монастыря. На траве лежал иней, склоны Тамерску побелели за ночь. В утреннем свете она казалась стоящей неправдоподобно близко. Создавалось впечатление, что можно протянуть руку и коснуться ее обледеневшего, холодного тела. Через несколько часов, когда солнце станет греть жарче, изморозь растает, испаряясь в прогревшемся воздухе. Растечется легкими облаками.

Дик, Джейк и Тисса почти не разговаривали, демонстративно отворачивались, делая вид, будто не замечают друг друга. Похоже, вчерашний вечер, который прошел у меня в беседах с носильщиками, они провели, выясняя отношения.

Мы спускались с горы, на которой стоял монастырь. Здание, освещенное первыми лучами солнца, радостно сверкало разноцветными красками. Особенно ярко светились фигуры двух золотых ланей на воротах монастыря. В густо-синем небе над ним не было ни облачка. Джейк на прощание сделал еще пару снимков и удобнее перехватил трекинговые палки – приготовился к долгой дороге, о которой я предупреждал его.

Тропа вела в лес, зеленеющий на пологом склоне.

– Все нормально? – спросил я наконец хмурую Тиссу, когда мы оказались в тени сосен.

Она передернула плечами, обтянутыми новой водолазкой, соперничающей цветом с ослепительно-белыми вершинами.

– Вчера полночи обсуждали, есть ли смысл идти дальше. Дик агитировал повернуть назад.

– Неужели?

Я посмотрел на тренера, шагающего впереди. Он, словно ощутив мой взгляд, оглянулся. Глаз за темными очками было не видно, лицо затенено козырьком бейсболки. Дик поправил лямки рюкзака и снова отвернулся.

– И что его не устраивает?

– Не знаю, – презрительно отозвалась она. – Предъявлял ко всем претензии. Говорил, что нагрузки слишком велики и что ты специально нас выматываешь.

Я снова взглянул на крепкого, широкоплечего, спортивного мужчину, от которого было странно слышать подобные слова.

– Джейк, как всегда, велел всем заткнуться и выполнять его приказы, – продолжила Тисса с ноткой легкого неудовольствия. – Сказал, что не намерен возвращаться, пока не увидит чего-нибудь достойного его внимания. Как будто ритуала украшения невесты ему не хватило. Говорил, что добьется, чтобы ты показал нам то, чего еще не видел никто из простых трекеров. – Она тихо рассмеялась, намекая на то, что они-то как раз, по мнению Джейка, были совсем не простыми и достойными самого лучшего.

– Не знаю, Тисса. Обычно чудеса не появляются по заказу.

– Уверена, ты что-нибудь придумаешь, – сказала она убежденно и ускорила шаг, чтобы догнать остальных.

Тропа вилась под деревьями. Пахло хвоей и грибами, сосновые стволы, нагреваясь на солнце, источали аромат смолы. Можно было подумать, что мы находимся в обычном лесу умеренной полосы. И только суровый белый лик Седого Старика, возвышающийся над густыми кронами, не давал забыть, что мы в Кайлате.

Наконец показался очередной горный поселок. Справа от дороги стояли несколько домов – низких, с крошечными окнами и крышами, заросшими мхом. На веревках, натянутых между покосившимися палками, сушилось какое-то тряпье. Чуть в стороне от этих жалких строений возвышался довольно новый дом с участком, огороженным свежесрубленным деревянным забором. Из-за него выглядывали две чумазые девочки и в один голос говорили «намаскар» всем проходящим мимо, ожидая подношения в виде конфет.

Трекеров на тропе постепенно становилось все больше, нас обогнала уже не одна группа, и девчушки все чаще получали сладости.

– Идем как по проспекту, – произнес Джейк, глядя в спину туристам, загораживающим ему панораму лесной дороги. – Я говорил, что надо позже выходить, когда тропа очистится.

– У нас сегодня долгая дорога, – уже не в первый раз повторил я. – До Ферче в нормальном темпе пять часов, мы потратим не меньше восьми.

– И какой темп считается нормальным? – буркнул Дик, ни к кому конкретно не обращаясь.

Лес закончился. Тропа снова запетляла по склону горы вдоль обрыва, на дне которого рокотала река. Над нашими головами теперь свисали ветви древовидных рододендронов. Весной эта дорога была усыпана их белыми лепестками. Сейчас на ней лежали пожухшие листья и сухие иглы. Их в основном и рассматривали мои спутники, стараясь не споткнуться на камнях.

Это был бесконечный, выматывающий, монотонный поход. Поворот за поворотом, подъемы и спуски. Селения, похожие одно на другое. Тропинки, истыканные по бровке трекинговыми палками прошедших здесь туристов и присыпанные густой белой пылью, оседающей на ботинках и брюках. Солнце, норовящее ослепить, если снимешь горные очки хотя бы на мгновение, холодный ветер, пытающийся забраться под воротники виндстопперов. Все те же двухэтажные лоджи – фанерные коробки с террасами, на которых стояли обшарпанные, кое-как сколоченные столы и стулья.

Изредка попадались чуть более приличные гостиницы – их постояльцы сидели на пластиковых стульях под выцветшими от солнца зонтиками, обедали, обсуждали пройденный маршрут, фотографировали горы. На одной из таких открытых «террас» пришлось остановиться и нам, чтобы передохнуть.

Джейк и Дик с усталыми вздохами уселись на скамью. Тисса бросила на стол шляпу, запустила пальцы во влажные, потемневшие от вездесущей пыли волосы, вытирая пот с висков.

– Сколько нам еще идти? – спросила она невыразительным, тусклым голосом.

– Не меньше пяти часов, – ответил я честно, оценив силы спутников, и вытащил из рюкзака коробку, в которой носил небольшой запас еды.

Девушка молча кивнула, посмотрела на рукав своей белоснежной водолазки, который стал серым от въевшейся пыли, и равнодушно отвела взгляд – явление в прежней жизни невозможное.

Джейк, преодолевая утомление, протянул Дику штатив, жестом велев тому установить треногу. А сам невидящим взглядом уставился на белый склон Седого Старика, вокруг которого теперь клубились тяжелые тучи. Атлет подчинился, но его движения были медленными и затрудненными. На незагорелом, по сравнению с остальным лицом, лбу прорезалась глубокая морщина усталости и неудовольствия. Закончив прикручивать фотокамеру на штатив, он плюхнулся на свое прежнее место и повернулся ко мне:

– Может, поедим, если уж все равно здесь сидим?

Я подтолкнул к нему пачку крекеров. Дик скривился:

– Это еще что? Я мяса хочу. Нормального.

– На полноценный обед нет времени. Мы и так задерживаемся. – Я стал раскладывать на пластиковой крышке коробки плавленый сыр, каждый кусок которого был завернут в тонкий полиэтилен, мешочек с изюмом и орехами, копченую колбасу, плитку шоколада. – А мясо здесь лучше не есть. Единственный скот, который держат в этой местности, – эбо, но их не забивают до тех пор, пока они могут носить грузы. И чаще всего они умирают сами от непосильной работы – вот их мясо и едят.

Дик скривился еще сильнее, услышав о том, что ему могут предложить на обед падаль. Разорвал упаковку крекеров и с жадностью впился зубами в колбасу. Джейк тоже оживился, почувствовав запах еды, и, отодвинув локтем атлета, в свою очередь потянулся к припасам. Тисса нехотя жевала сыр, ее взгляд рассеянно блуждал по зданию лоджа, собранного из плохо подогнанных друг к другу досок.

Из дома, шаркая растоптанными сандалиями, вышел лохматый юноша в засаленном бордовом свитере, рукава его были подвернуты, из них торчали худые смуглые руки. Штаны с заплатами на коленях болтались вокруг тощих щиколоток. Кайлатец не спеша направился к нам, с любопытством посмотрел на четверых белых путешественников. Выслушал мою просьбу принести горячей воды и, так же не торопясь, удалился.

Основной поток туристов вновь обогнал нас. Сейчас мимо проходили лишь редкие местные жители, с интересом поглядывающие на задержавшихся путников. Мне совсем не понравились взгляды некоторых из них.

Из лоджа снова вышел молодой кайлатец с подносом, на котором стояли четыре прозрачные большие чашки, от воды в них поднимался пар. Поставил на стол, с жадным вниманием посмотрел на Тиссу, но тут же широко улыбнулся и сказал на международном, с сильным акцентом:

– Девушка устала. У нас есть свободные комнаты. Идти вам далеко? Где ваш гид?

Прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, я ответил вежливо, но твердо:

– Гид – я. Идти нам осталось совсем недолго. Так что спасибо за приглашение, может быть, в другой раз остановимся у вас.

Он еще раз улыбнулся, сделав вид, что поверил мне, забрал поднос и отправился в дом.

– Ты вроде бы говорил, что нам еще долго добираться? – Тисса взяла пакетик чая, который я протянул ей.

– Правильно он сказал, – поддержал меня Джейк, морщась и прихлебывая из своей чашки. – Все наши вещи уже в Ферче. Я не собираюсь мерзнуть всю ночь здесь без спального мешка на их голых топчанах. И я не люблю, когда каждый встречный сопляк меня расспрашивает, куда и с кем я иду.

– Они тут все любопытные, – подтвердил Дик с набитым ртом. – У нас один фотоаппарат стоит больше, чем весь их лодж.

– Так убери его! – неожиданно рявкнул Джейк, как будто не он сам приказал установить камеру. – Разложился перед всей деревней.

Его тренер с видимым трудом подавил желание ответить грубостью, резко поднялся, едва не опрокинув свою чашку, и пошел собирать штатив.

Во взгляде Тиссы, все еще обращенном на меня, засветилось любопытство и настороженность. Она хотела о чем-то спросить, но покосилась на хмурого Джейка и промолчала. Она правильно поняла – меня беспокоило совсем не опасение лишиться какого-либо имущества.

После короткого отдыха мои спутники стали выглядеть гораздо бодрее. Это внушало надежду, что до Ферче мы все же доберемся. Я расплатился за чай и повел их дальше по тропе, вверх по склону, пока еще довольно пологому, мимо домиков, которые, казалось, изо всех сил цепляются за землю, чтобы не начать сползать вниз.

У последнего дома, на сложенном из неотесанных камней ограждении виднелся черный силуэт. Но прежде, чем мы успели его разглядеть, пропал за низкой каменной изгородью.

– Постойте, – сказал я негромко.

Они остановились, оглядываясь. Я кивнул в сторону строения, потом громко цокнул языком, и спустя мгновение на забор взлетел огромный ворон. Повернул голову, глядя на меня блестящими бусинами глаз. В них светилось любопытство и легкое презрение к трекерам, бесконечным потоком бредущим мимо, и вообще ко всем людям в целом.

Но как только я заговорил с ним, он сделал несколько шагов, подходя ближе и внимательно прислушиваясь.

– Хороший… красивый… – громко и отчетливо произносил я, и ворон, как будто понимая мои слова, сначала начал важно прохаживаться по неровной шершавой поверхности, чтобы лучше продемонстрировать нам свой грозный и величественный вид. А затем стал приплясывать на месте, переступая с одной лапы на другую.

Дик пренебрежительно покачал головой, явно считая беседы с птицей идиотством. Джейк пытался вытащить камеру так, чтобы не спугнуть ее. Тисса улыбалась, чрезвычайно довольная зрелищем.

– У них интеллект как у собаки, а кайлатские считаются особенно умными, – тихо сказал я, достал из кармана горсть орехов и протянул девушке. – Возьми, угости его.

Она бросила самозабвенно подпрыгивающему ворону миндаль, тот поймал орешек на лету, положил на камень и принялся расклевывать. Тисса снова рассмеялась, спросив:

– И почему они считаются самыми умными?

– Потому что едят человечину.

Спутники повернулись ко мне с одинаковыми гримасами недоверия и брезгливости.

– Не только ее, конечно, – продолжил я. – Но во время похорон они первыми являются к мертвому телу.

– Ты хочешь сказать… – пробормотала Тисса, с величайшим отвращением глядя на иссиня-черного красавца, чистящего клюв о камень.

– Здесь не хоронят умерших так, как принято у нас. Деревьев, чтобы сжигать тела, очень мало. Слой земли, в который можно закапывать, слишком тонкий, да и свободного места для кладбищ тоже практически нет. Поэтому трупы отдают птицам. Это называется небесными похоронами.

Ворон повернул к нам голову и глухо каркнул. Тисса передернула плечами, швырнула за забор орехи, которые продолжала сжимать в руке, и вытерла ладонь о брюки, словно ее уже коснулся один из небесных странников.

Дик, переборов брезгливость, вызванную моим рассказом, невозмутимо смотрел на небо, затянутое тучами, полностью скрывшими горы.

– И при чем здесь их редкий ум? – спросил Джейк. Навел фотоаппарат, но ворон, презрительно каркнув на него, слетел за забор.

– Кайлатцы считают, что с человеческим мясом они получают и человеческую мудрость. А еще есть одна любопытная легенда. Когда боги хотели подарить человеку бессмертие, ворон обманом выпил его сам. Потом вытер клюв о траву, и та стала вечнозеленой, неувядающей. Как ни топчи ее, всегда выпрямляется. Вот эта травка – дубо. Вы сейчас стоите на ней.

Все трое одновременно посмотрели себе под ноги.

– Интересная страна, – отозвался Джейк с усмешкой, надевая крышку на объектив, – чем дальше, тем интереснее.

– Куда ни плюнь, кругом сплошные побасенки, – поддержал его Дик, отворачиваясь.

Путь вверх продолжился. Мы постепенно набирали высоту. Шаг за шагом приближаясь к последней точке сегодняшнего пути.

Но происходило это гораздо медленнее, чем мне хотелось бы.

Поселки остались далеко позади. Деревьев становилось все меньше. Скалы выглядели голыми и угрюмыми. Тропы на них были похожи на нити белых вен, выступающие на серых костлявых телах.

У перепутья дороги мы наконец увидели камень, покрытый белыми иероглифами, появления которого я ждал так долго, этот ориентир означал, что наш путь практически завершен. На валуне восседал гранитный полузверь-получеловек – верховное божество Кайлата – и созерцал странников холодными, равнодушными глазами.

– Ну и образина, – ухмыльнулся Дик. – Любят они тут изображать всяких уродов.

– Дик, я уже предупреждал, – осадил я его. – Не стоит насмехаться над божествами Кайлата. Это может плохо закончиться.

– Да ладно, – отмахнулся тот и посмотрел на меня с преувеличенным пристальным вниманием. – Ты ведь не думаешь всерьез, Райн, будто нам может навредить каменный истукан?

Я хмуро промолчал, прекрасно понимая, что любой мой ответ только усугубит ситуацию. Никто из них все равно не поверит в реальность того, чего, по их мнению, не существует.

Воздух похолодел. Краски стали более мягкими, а тени – резче. Вершины Седого Старика, Одинокой Девы и Амху Гуабджен, открывшейся нам на этом отрезке пути, горели розовым закатным светом. Приближался вечер.

Мы шли в обычном темпе, но у меня все сильнее возникало впечатление, что расстояние практически не сокращается. Дорога растянулась, как будто кто-то вырезал этот небольшой отрезок пути, а вместо него поместил сюда лишний десяток километров. И я даже предполагал, кто мог это сделать.

Не надо смеяться над хранителями этих гор, они могут очень жестоко пошутить в ответ.

– Нам куда? – спросила Тисса, оглядываясь на меня. – Вверх? Вниз? – Последнее прозвучало со слабой надеждой. Нижняя тропа выглядела гораздо привлекательнее верхней, круто карабкающейся в гору. Но я указал на сложный маршрут.

Девушка сняла с шеи шнурок, на котором висели очки, и убрала их в чехол на поясе. Джейк отдуваясь, сбросил рюкзак, сунул в него свою шляпу. Отстегнул кофр с тяжелой камерой и, не глядя, протянул Дику. Тот безропотно взял его, прицепил на ремень, хотя было видно, что ему совсем не хочется усложнять себе дорогу в гору.

Наконец, когда все приготовления были сделаны, мы начали подъем. Я вновь поставил Тиссу первой. Самая выносливая, а быть может, просто самая терпеливая из троих, она шла по-прежнему довольно энергично. За ней шагал Дик, изо всех сил стараясь не отставать. Передо мной маячил синий рюкзак на сгорбленной широкой спине Джейка. Стальные наконечники его палок громко стучали по камням, оставляя на них длинные полосы, дыхание становилось все более затрудненным и шумным. Бывший боксер пытался выдерживать тот же темп, что задавали его более молодые друзья, но дистанция между ними все увеличивалась.

В другое время я бы посоветовал ему не спешить и даже дал отдохнуть. Но не сейчас.

Тисса оглянулась на нас, жестом я велел ей двигаться дальше. Она кивнула.

– Может, передохнем пару минут? – спросил Дик, удобнее устраивая на поясе тяжелый кофр.

– Нет. Задерживаться мы не можем.

Плохо застрять в горах на этом участке пути. Хуже может быть только перевал Мингбо-Ла.

Прошло еще полчаса пути, за которые мы продвинулись вперед совсем не намного. И я понял окончательно, что до темноты в Ферче мы не придем. Как бы я ни торопил спутников.

Горные склоны становились все более серыми и хмурыми. Лес остался где-то на границе трех с половиной тысяч метров. По камням теперь ползли кайлатская стелющаяся береза и рододендроны, так же прижимающиеся к земле. Вездесущая травка дубо смело впивалась корнями в скудную почву, а кое-где виднелись голубые, широко распахнутые венчики горечавки. Они пытались хоть как-то скрасить мрачный ландшафт, но были слишком маленькими и жалкими.

Мощные склоны гор, изрезанных ледниками, теперь не были скрыты от нас холмами, заросшими баданом, ольхой и дубами. Мы приближались к вечным престолам, на которых жили многоликие божества Кайлата.

Но трекеры не смотрели на них, они устали и шли все медленнее. Я знал, как болят у них сейчас ноги и заходится в частом стуке сердце. В голове нет никаких мыслей, и лишь одно желание – прекратить наконец бесконечное выматывающее движение.

– Все, – сказал я, останавливаясь. – Дальше бежать не имеет смысла. Надо искать ночлег.

На их лицах, мгновенно сменяя друг друга, отразилась целая гамма чувств: облегчение – от того, что больше никуда не надо идти, удивление, вызванное нарушением одного из правил, о которых я говорил так часто, и наконец страх.

– Рай, ты уверен? – Тисса нервно облизала губы. – Может, все же пойдем дальше?

– Я уверен.

– И как мы будем ночевать здесь? – скривился Дик, оглядываясь. Ледяной ветер закрутил пыль возле его ног, поднял воротник пухового жилета.

– Ночи холодные, – произнес Джейк, вытирая потное лицо, которого все ощутимее касалось пронизывающее дыхание гор. – У нас нет ни спальных мешков, ни палатки. Все вещи уже в лодже… Может, стоит вернуться обратно?

Он посмотрел на меня, ожидая моего решения.

– Нет, – ответил я твердо. – Мы не успеем. Недалеко отсюда есть пещеры. Там переждем ночь. У меня с собой спички, осталось еще немного еды, аптечка, у нас есть теплые вещи. До утра доживем.

Нехотя, но они согласились и, с опаской поглядывая на небо, пошли за мной.

Мы свернули с основного пути и стали спускаться к реке. Бормотание Имья Кхолы стало громче, повеяло запахом холодной воды, рождающейся в недрах мощного ледника Престола богов.

Узкая тропа взбиралась с камня на камень, осыпалась под ногами мелким щебнем, и мы старались двигаться очень осторожно, чтобы не оступиться. На последнем участке пришлось прыгать вниз с валуна, как будто срезанного ножом, – дорога в этом месте обрывалась.

Тисса справилась самостоятельно, Дик также приземлился более-менее удачно, Джейку пришлось помогать. Бормоча о том, как ему надоели экстремальные пробежки по горам, он уцепился обеими руками за мою руку и, когда я спускал его вниз, скользил животом по камню, побагровев от натуги. Джейк и Тисса, наблюдающие за этим зрелищем, не добавляющим величия их покровителю, сдержанно посмеивались. Но стоило тому встать на дорогу обеими ногами, как улыбочки тут же исчезли с их лиц.

Каменистая тропа, на которой мы оказались, тянулась в виде карниза над обрывом. Низкие кусты скрывали пустоту, в которую можно было сорваться, сделав неверный шаг в сторону. Густые тени лежали на земле, и первая трещина в крутом склоне была похожа на тайный ход, ведущий в саму ночь.

Раньше эта пещера служила укрытием для отшельников, которые в поисках мудрости жили здесь месяцами, погруженные в глубокую медитацию. Паломники, идущие в Ронгбукский монастырь, также останавливались тут в те годы, когда он еще не был разрушен. Но с тех пор прошло довольно много времени. Это убежище стало никому не нужно. Если только в нем не обретал покой кто-то из гэлугпа в своих бесконечных блужданиях по горам.

– Подождите, – сказал я. – Проверю, все ли в порядке.

Они остались стоять в отдалении, напряженно глядя, как я отхожу.

Из провала высотой в человеческий рост тянуло запахом влажного холодного камня и старого мха. Едва слышно шелестели корни травы, свешивающиеся сверху, вдалеке протяжно прокричал барс, вышедший на охоту.

Внутри было тихо – ни шороха, ни вздоха, ни цокота когтей по камням. Но меня по-прежнему не оставляло ощущение угрозы, и пока я не мог понять, с чем оно связано – с приближающейся ночью или с этим надежным на первый взгляд укрытием.

Не заходя под свод, я положил ладонь на рукоять ножа, готовясь выхватить его при первом же намеке на опасность, включил фонарь и направил узкий луч в пещеру. Сначала в белый круг попал неровный каменный пол, потом клочья соломы, сухие листья, песок, несколько веток… а затем раздался тихий звук – шуршание, а за ним то ли стон, то ли приглушенное поскуливание. Луч фонаря метнулся в ту сторону и осветил скорчившуюся человеческую фигуру, забившуюся в угол.

– Эй… – позвал я тихо.

И увидел грязное лицо с дорожками от слез на впавших щеках, спутанные космы волос, распухший покрасневший нос, обветренные запекшиеся губы.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил Джейк, которому надоело ждать снаружи.

Раздалось тихое удивленное ругательство Дика, подошедшего ближе и заглянувшего поверх моего плеча. Тисса резко вдохнула и затаила дыхание.

Тонкая фигура медленно распрямилась, поднимаясь и держась за стену. Я разглядел порванную одежду, исцарапанные руки, черные от грязи пальцы с обломанными ногтями и услышал хриплый, простуженный, дрожащий голос:

– Райн?.. Райн! Это ты?!

– Кира?!

Она бросилась ко мне, споткнулась, едва держась на ногах, но удержалась, обхватив меня обеими руками за шею, прижалась и зарыдала, сотрясаясь всем телом. От нее пахло старой кровью, потом и сырой землей, а еще тянуло болезненным лихорадочным жаром.

– Все хорошо, – произнес я, гладя ее по голове одной рукой, а в другой продолжал сжимать горящий фонарь, – теперь все хорошо, успокойся. Не плачь. Тисса, у меня в рюкзаке свечи и спички, достань, пожалуйста. Зажги.

Острый как бритва взгляд Тиссы резанул по мне и по моей недавней знакомой, но она выполнила просьбу. И скоро желтый огонек осветил пещеру.

– Это Кира, – сказал я своим спутникам, продолжая придерживать девушку за плечи, – мы встречались на треке.

– Как она здесь оказалась? – задал Джейк тот самый вопрос, который не давал покоя и мне.

Он сбросил на пол свой рюкзак и теперь массировал плечо, продолжая смотреть на измученную, испуганную девчонку, так мало походившую на прежнюю самоуверенную хорошенькую путешественницу, покорительницу троп Кайлата.

Она наконец смогла оторваться от меня, перестала рыдать, но все еще всхлипывала. Я снял куртку и накинул на плечи девушки. Вытащил из рюкзака туристическую пенку, положил на землю и на нее усадил Киру. Сам присел на корточки напротив, глядя в опухшее, грязное лицо. Джейк, Дик и Тисса остались стоять, рассматривая ее со смесью брезгливости и опасения.

– Ты одна?

– Да, – прошептала она и тут же возразила сама себе: – Нет.

– Где твои спутники? Где Радж?

– Не знаю, – ответила Кира и снова всхлипнула. – Наверное, мертв. Они все мертвы. И Майк, и Андерс.

– Что с вами случилось? – резко спросила Тисса.

– Мы немного задержались. Когда шли от монастыря. – Девушка обхватила себя обеими руками за плечи, акцент в ее простуженном дрожащем голосе звучал глухо и смазанно. Губы тряслись, взгляд покрасневших глаз все время ускользал от моего взгляда. – Встретили двух парней. Они были без гида. Попросились идти с нами. Радж отказал. Они отстали. Мы пошли вперед. Радж нас все торопил. Мы почти добрались до Ферче уже в сумерках. И тут они нас догнали… – Кира зажмурилась, на ее плотно сомкнутых ресницах блеснули слезы. – Эти двое сошли с ума. Наверное, они просто сошли с ума. – Она зажала рот ладонью, покачала головой, судорожно вздохнула. – Первым убили Андерса. Так быстро… Майк побежал, но его догнали. Заставили прыгнуть в пропасть. Я закричала, меня должны были услышать, но никто даже не вышел…

– Ночью здесь никто не выходит из своих домов. – Я достал из рюкзака бутылку с водой и подал Кире. Она жадно пила, а я заметил на ее руке, сжимающей пластик, след укуса.

– Что было потом, я помню плохо, – прошептала она, переведя дыхание. – Очень испугалась. Думала, они убьют и меня, но они не убили. Притащили сюда.

– Когда это произошло?

– Два дня назад. Или три, не помню.

– И все это время ты провела здесь? Почему не ушла днем?

– Я пыталась убежать, когда очнулась, но не знала дорогу. Повернула не в ту сторону, и они снова поймали меня и приволокли обратно.

Она уткнулась головой в колени, и мне пришлось наклониться, чтобы различить ее прерывающийся шепот:

– Они приходят ночью. Но не убивают… хотя обещают каждый раз. А я так устала.

– Мы поможем тебе выбраться, – так же негромко, но уверенно сказал я.

Кира посмотрела на меня, и в ее потухших глазах появилось что-то вроде надежды.

– Они очень сильные.

– Я знаю.

– Что за фигня здесь творится? – спросил Дик, и его обычно уверенный командирский голос прозвучал напряженно.

– Ты же слышал – двое трекеров спятили от горной болезни, – ответил ему Джейк, усаживаясь на свой рюкзак. – Возомнили себя снежными людьми, притащили девушку в свою берлогу. Скоро сдохнут от отека мозга. Если уже не сдохли.

Тисса молчала, и в ее взгляде, перебегающем с моего лица на исцарапанное, распухшее лицо Киры, читались настороженность и глубочайшее недоверие. Она догадалась, что дело вовсе не во внезапном приступе горной болезни, одолевшей двух путешественников. Видимо, в моих глазах она увидела подтверждение своим догадкам и крепче сжала трекинговую палку со стальным наконечником на конце. Не слишком надежное оружие, если напавшие на Киру и ее друзей были действительно теми, о ком я думал. Убийство гида в Монджо, теперь смерть еще двоих, а быть может, даже троих… они вошли во вкус от крови и безнаказанности.

– Дик, Джейк, мне понадобится ваша помощь.

Я поднялся, вытащил из рюкзака веревку из шерсти ашура, которая уже спасала меня пару раз, и стал растягивать, перегораживая вход в пещеру. За ним быстро растекались тревожные густые сумерки. Мельком пожалел о том, что у меня нет ганлина – флейты из человеческой берцовой кости. Кое-кто из кайлатцев намекал, что с ее помощью можно обуздать любого одержимого.

– Дик, достань из моего рюкзака все свечи. Поставь одну справа от входа на уровне груди. Там на стене есть выступ. Джейк, сделайте то же самое слева. Зажгите их одновременно по моему сигналу и тут же отходите в глубь пещеры.

Не услышав за спиной ни слова, подтверждающего, что просьба понята и принята, я оглянулся. Мужчины не сдвинулись с места и, похоже, вообще не собирались этого делать.

– Я не понял, что тут за дела? – агрессивно спросил Дик, и его провинциальный говор стал особенно резким.

– Да, Райн, – хмуро поддержал его Джейк. – Хотелось бы знать, какой у нас план? Что вы собираетесь делать?

– Защищать вас.

– С помощью свечек? – хмыкнул он, прислоняясь плечом к каменной стене. – И куска вонючей веревки?

– Надо звонить в Ферче, – угрюмо сказал Дик, – пусть сюда придет кто-нибудь и скрутит этих психов. У тебя ведь есть мобильник…

– Ночью сюда никто не пойдет.

«А если и сделает это, то совсем не для того, чтобы помочь», – добавил я про себя, но вслух не стал говорить этого.

– Хватит тупить! – рявкнула Тисса зло. Оба мужчины вздрогнули от неожиданности и удивленно повернулись к ней. – Делайте, что он говорит, если не хотите сдохнуть к утру. Или превратиться в это… – Она посмотрела сверху вниз на сжавшуюся в комок Киру. – Вы что, не поняли? Здесь все серьезно! Все по-настоящему! А не как в твоих дебильных компьютерных игрушках, Дик! Когда можно перезагружаться сколько угодно!

Тисса решительно вытряхнула из моего рюкзака все содержимое, ботинком расшвыряла вещи, увидела нужную коробку, подняла ее, открыла, достала несколько свечей, сунула одну из них Дику и велела:

– Поставь куда сказано. Спички есть?

Мужчина презрительно скривился, но, поддавшись этому неожиданному напору, пошел выполнять приказание, ворча по дороге о том, что моя так называемая душевная сила должна действовать на всех душевнобольных. А значит, я и должен разбираться с ними. Джейк остался сидеть, но я заметил, как он придвинул ближе к себе обе свои палки.

Они все еще до конца не верили в приближающуюся опасность. Судя по взглядам, которые мужчины бросали на Киру, они считали, что та не вполне здорова. А мало ли что может почудиться перепуганной до одури глупой девчонке.

– Может, она сама дружков своих в пропасть столкнула, – бормотал Дик, напряженно вглядываясь в холодную темноту, заползающую в пещеру. – Вот и сбрендила. Может, ее связать надо, пока она на нас бросаться не начала.

– Райн, а веревка для чего? – иронично поинтересовался Джейк, прикладываясь к фляжке, в которой, судя по запаху, был неплохой коньяк. – Заговоренная от маньяков? Я у вас ее потом куплю, буду на дверь кабинета своей секретарши привязывать, чтобы докучливых просителей отгонять.

Тисса молчала, не желая состязаться в остроумии со спутниками. Ее волосы едва заметно серебрились в полумраке, водолазка размытым пятном белела на фоне черной стены.

– Не бойся, – сказал я ей очень тихо.

В ответ она сильно сжала мое запястье и тут же выпустила, не отрывая взгляда от темноты.

– О чем шепчетесь? – сердито спросил Дик, прислонившийся плечом к камню у входа. – Ладно. Торчу тут еще минуту, а потом… – Он осекся и замолчал.

Снаружи послышались тяжелые шаги, шелест камешков, осыпающихся под подошвами ботинок. Громкое, хриплое дыхание. Кира, застонав, отползла в глубину пещеры. Дик посмотрел на меня побелевшими от ужаса глазами, Джейк вскочил с неожиданной для его комплекции прытью. Тисса сильнее вжалась в стену.

Хотя ничего страшного в звуке этой размеренной поступи не должно было быть. И все же было. Грозное, тяжкое, бездушное… медленно подходило к нам. Все ближе и ближе. Осталось совсем немного.

– Свет, – произнес я негромко, подходя к своей защитной черте.

Сначала вспыхнул дрожащий огонек рядом с Тиссой, осветив ее бледное решительное лицо с закушенной нижней губой и почерневшими глазами. Дик дрожащими руками все еще чиркал спичкой и чертыхался беспомощно. Девушка метнулась было ему на помощь, но он уже справился и поспешно отпрыгнул назад, подальше от теплой волны света, полившейся навстречу темноте и двум теням, вынырнувшим из мрака.

Они все еще выглядели как люди. Два парня примерно одного роста со мной… были бы одного роста, если бы не втягивали головы в плечи и не сутулились так. Их добротная трекинговая одежда – черные с красными и синими вставками термозащитные куртки и брюки – оказалась покрыта грязью и бурыми пятнами. Высокие ботинки тоже заляпаны. В загорелых лицах с прямыми носами и тонкими губами – улавливалось родственное сходство и виделось уже нечто бессмысленно-жестокое. Похоже, братья, видимо, поэтому не убили друг друга – одна кровь. Их волосы, когда-то светлые, превратились в свалявшиеся грязные космы, словно шерсть эбо. Глаза, глубоко провалившиеся под надбровные дуги, светились голодным нетерпением. Они болезненно щурились – теплые огоньки свечей явно причиняли им неудобство.

Увидев незнакомого человека на пороге своей пещеры, они замерли и долго-долго рассматривали меня сквозь узкие щелочки век.

– Вы не заблудились, ребята? – дружелюбно спросил я, держа руку на ноже.

Звук моего голоса заставил их пошевелиться, обменяться быстрыми предвкушающими взглядами.

– Где Радж?

Они снова переглянулись.

– «Где Радж?» – хрипло передразнил меня один – чуть пониже ростом и помоложе, одетый в черно-красный костюм. И оба бывших путешественника по горам расхохотались.

Второй наклонился, нашарил что-то у своих ног и, несильно размахнувшись, бросил в пещеру круглый предмет, размером с небольшой мяч. Тот упал на пол и закрутился по камням. Тисса вскрикнула, отшатнувшись. Кира еще плотнее сжалась в комок, едва ли не целиком прячась под моей курткой. Джейк ухватился рукой за стену. Дик стоял, открывая и закрывая рот, словно рыба, вытащенная из воды.

На полу лежала голова Раджа с перекошенным ртом и мутными, белыми глазами.

– Вот он, твой друг, – хмыкнул тот, что был моложе. – Еще почти свежий.

– Хочешь поговорить о том, как мы его убили? – спросил старший, потирая грязные, обветренные ладони.

– Нет. Хочу узнать, что произошло с вами.

– Это Кайлат, горы, – хихикнул младший, повторяя фразу, которую я произносил, пытаясь успокоить Дика, тогда, в Пхандинге. – Такие мистические места…

Если бы у меня были сомнения в том, кто убил гида во время нашей первой ночевки на треке, они бы рассеялись именно сейчас.

– Там еще одна девушка, – буркнул второй брат, глубоко втягивая воздух обеими ноздрями. – Испуганная и красивая.

– Еще одна? – оживился младший. – Тогда первую убьем.

Он шагнул вперед, приподнимая руку для того, чтобы защититься от света, наткнулся на веревку, перегораживающую вход, но не отпрянул, как я надеялся, а спокойно наступил на нее. На это существо, совсем недавно бывшее человеком, не действовала магия Кайлата, быть может, потому, что до конца он не был порождением этих гор. И тогда я его ударил. Моей невидимой силой, которую он ощутил, как рой жалящих ос. Одержимый с хрипом отшатнулся, схватился обеими руками за лицо и принялся тереть и раздирать его ногтями, словно выцарапывая из-под кожи десятки острых жал. Похоже, мое бешенство, вызванное упоминанием Тиссы, стало слишком жгучим.

– Хотите жить по правилам этого мира, принимайте их все.

Кто-то в пещере за моей спиной вскрикнул, когда я перепрыгнул через веревку и полоснул ножом по рукам ближайшего. А когда тот, завопив от боли, попытался отмахнуться от острого лезвия, распорол ему грудь. В холодном воздухе разлился густой запах крови.

Остался ли он на ногах, я не успел разглядеть – на меня с приглушенным рычанием ринулся второй. Со всего размаха налетел, ухватился за одежду и увлек за собой на землю. Мы сцепились и покатились по камням. Он впился пальцами в мое запястье с ножом, удерживая его. А я сжал его другую руку, не давая вцепиться мне в горло. Желтые оскаленные зубы тянулись к моей шее.

Я понимал, что если ударю его своей силой, то больше не смогу сопротивляться, ослабну окончательно. От напряжения сводило пальцы, пот заливал глаза, вонь гнилой крови, исходящая от одержимого, забивала ноздри и горло. Очень медленно, но все же он начинал одолевать меня.

От пещеры долетел истошный женский вопль, но никто из нас не отреагировал на него. А потом послышался звенящий крик Тиссы:

– Эй, образина! Ты за ней пришел! Забирай.

Одержимый лишь на мгновение ослабил хватку, скосив взгляд, но мне этого хватило. Я вырвал руку из его захвата, изо всех сил ударил локтем в лицо и одновременно всей оставшейся силой. Освободился и полоснул кинжалом по горлу. Кровь, хлынувшая из распоротой шеи, залила камни вокруг. Человек вскинул руки, пытаясь задержать этот поток, повел на меня безумным взглядом и ничком рухнул на камни.

Я посмотрел в сторону пещеры. Там, освещенная сиянием свечей, стояла Тисса, держа за волосы Киру, выволоченную за пределы входа. Обеих трясло – одну от страха, другую от нервного возбуждения.

Чувствуя, что меня шатает, я поднялся на ноги. Сделал несколько шагов навстречу девушкам. Моя спутница выпустила свою жертву, которой в своем отчаянно-жестоком порыве хотела откупиться, и та тут же отползла обратно под каменный свод горы. Тисса провела ладонью по лицу, криво улыбнулась, подошла ко мне, сказала хрипло:

– У тебя глаза стали как у старика.

Я в ответ обнял ее, на миг крепко прижав к себе. Услышал, как бешено колотится ее сердце, и выпустил. Она пыталась помочь мне. А быть может, просто спасала себя саму. Но все равно помогла.

– Где другой? – глухо спросила Тисса, оглядываясь. Заметила широкий мокрый след, тянущийся по земле, и поморщилась.

– Ушел в горы. Я его ранил. Утром можно будет найти.

– Надеюсь, искать его будешь не ты.

– Стой! Куда?! – вдруг донесся гневный вопль Джейка. – А ну положи!

Из пещеры выскочила Кира с трекинговой палкой в руках. Я оттолкнул Тиссу с ее дороги, но жертва одержимых не обратила внимания ни на нее, ни на меня. Она подошла к окровавленному телу, лежащему на камнях, и с криком отвращения и ненависти вонзила в него стальное острие. Еще раз, и еще.

– Кира, не надо. Он уже мертв.

Я постарался удержать ее, но она вырывалась из моих рук с неожиданной силой и продолжала кричать:

– Ненавижу! Ненавижу! Чтоб ты сдох еще раз!

А потом выронила палку, побрела на подкашивающихся ногах обратно, и уже у самого входа ее поникшие плечи выпрямились, а опущенная голова поднялась.

– Ничего, справится, – тихо, с ноткой удовлетворения сказала Тисса. – Не забудет, но справится. У нее ведь нет души, так же как и у меня, болеть нечему и сожалеть не о чем. А тело заживает быстро.

Утро не наступало очень долго. Я сидел, привалившись спиной к каменному выступу, и пытался восстановить потраченные в схватке с одержимыми силы. Но это удавалось плохо. Нервный голос Дика бил по ушам, отражался от свода, многократно множась, и не давал мне сосредоточиться.

– И вы говорите, у него есть душа! Да он зарезал двух этих парней, как поросят! Слышишь, ты, Райн, ты убил двух человек.

– Одного, – ответил я, не открывая глаз. – Насчет второго не уверен.

– Так, все! Я хочу повернуть назад! Я давно говорил, Джейк, что пора сваливать отсюда!

Тот молчал, рассматривая наконечник палки, испачканный человеческой кровью.

– Ну что, дождались?! Этот ваш одушевленный любому из нас шею во сне свернет и не почешется.

– Заткнись! – не выдержала Тисса. – Прекрати истерику! Хватит трусить. Тебя предупреждали, что здесь может быть опасно. А ты хвастался, будто любого одолеешь. И что?

– Зато ты у нас такая смелая! Полудохлую девчонку потащила на съедение этим…

– Я не обижаюсь, – невнятным, сонным голосом произнесла Кира. До этого она не обращала внимания на перепалку, свернувшись клубком, крепко спала, видимо, впервые за последнее время, но громкие голоса разбудили ее. – Я бы сделала так же. Да и любой из вас тоже, если бы был подогадливее и не перетрусил.

Дик презрительно хмыкнул и принялся бродить из угла в угол, стараясь, впрочем, держаться как можно дальше от входа.

– Это часто бывает? – невозмутимо спросил Джейк, и я понял, что вопрос обращен ко мне. – Подобные случаи. Чтобы цивилизованные люди вели себя как дикари?

– Я такое вижу в первый раз.

– И что на них могло повлиять?

– Бывает, высота творит с людьми разные фокусы. Один слышит голоса, другой вдруг решает, что может летать, третий погружается в депрессию или становится агрессивным…

– Вот и надо убираться отсюда, пока никто из нас не спятил, – ввернул свое веское слово Дик.

– Я заплатил за тебя и за этот трек, – грубо оборвал его Джейк. – И никто не повернет назад, пока не отработает свои деньги. Райн уже сказал тебе – у этих двоих поехала крыша, потому что их гид погиб.

Мы все непроизвольно посмотрели на то место на полу, где совсем недавно лежала голова Раджа. Я вынес ее из пещеры и положил на камень неподалеку от убившего его человека. Видимо, от усталости мне показалось, что синие губы кайлатца тронула довольная улыбка при взгляде на окровавленный труп врага.

– Так что никто никуда не пойдет, – закончил Джейк.

Ветер завывал в ущелье. Холод, наполненный запахом снега и ледяного камня, вползал в пещеру, пробирая до костей. От него не спасала даже термозащитная одежда. Я подумал – хорошо, что настоял на том, чтобы все несли с собой теплые вещи. Мы натянули на себя водолазки из полартека и пуховые жилеты. У Тиссы нашлась шерстяная повязка на голову. Я зажег и поставил на пол несколько свечек. Они давали хотя бы призрачное тепло и отпугивали тьму, льнущую к порогу. Мои спутники жались друг к другу, забыв о том, кто из них главнее или богаче. Сейчас каждый хотел просто согреться.

Ночь все никак не кончалась… Тисса, сидя на куске оленьей шкуры рядом со мной, грела ладони, приблизив их к самому огоньку. Ее лицо, и так похудевшее за последние дни, осунулось еще больше. Резче выступили скулы, запали щеки, и заострился подбородок. Кудрявые волосы, прежде пушистые и блестящие, потускнели и лежали на лбу ленивыми серыми кольцами. Но глаза светились неизменным упрямым, гордым, холодным светом.

– Он не вернется? – тихо спросила она.

– Нет. Я сильно ранил его.

Кира застонала во сне, словно до нее долетел отголосок нашего разговора и пробудил болезненные воспоминания, и я понизил голос, чтобы не тревожить ее:

– Теперь ему нужно время, чтобы прийти в себя.

– Но если все так благополучно, почему ты не спишь? – Она проницательно посмотрела на меня. – Не исключаешь возможности, что он может все же прийти сюда?

– Не думаю, что он придет.

– Так и просидишь всю ночь, не смыкая глаз?

– Устану, попрошу тебя подежурить вместо себя.

Тисса криво улыбнулась.

– Меня? Не Джейка или Дика?

– Тебе я доверяю больше.

На ее лице, неровно освещенном свечой, промелькнуло легкое недоверие, а затем удовольствие. Знакомое выражение. Она всегда любила похвалы, даже самое незначительное одобрение во время семинара зажигало мгновенный гордый блеск в глазах Тиссы. Она умело скрывала его, но мне почти всегда удавалось заметить этот отблеск тщеславия, так же как и сейчас.

Джейк, уронивший голову на грудь, громко всхрапнул, дернулся, просыпаясь, обвел пещеру мутным взглядом и буркнул недовольно:

– Думал, мне все это снится.

Отпихнул локтем Дика, навалившегося на его плечо, сунул руки в рукава куртки и снова закрыл глаза.

– Отдохни, – сказала мне Тисса, с насмешкой взглянув на мужчин, скорчившихся у стены. – Я все равно пока не смогу спать. А тебе завтра дальше нас вести. Не хочу, чтобы ты случайно свалился в пропасть.

– Разбуди меня через два часа.

Она посмотрела на циферблат своих часов со светящимися стрелками и кивнула.

Я натянул на голову капюшон термозащитной водолазки, прислонился затылком к стене и опустил веки. В темноте, окружившей меня, тут же начали плавать размытые образы и четкие, почти материальные мысли. Почему два крепких, выносливых человека превратились в одержимых? Что на них повлияло? Случайный выбор неведомых сил? Или этих парней тоже накрыла тень от крыла грозной птицы Сиал-чари? А может, все дело в источнике? Его близость так действует на слабых духом людей? И сами кайлатцы, те, кто превращается по ночам в кровожадных зверей, тоже чувствуют его?

Вопросы, на которые у меня не было ответов.

Мог ли я подумать, обсуждая с Уолтом поездку в Кайлат, что буду сидеть здесь не в уютном кабинете с видом на заснеженные горы, вооружившись словарями и сборником местных легенд, а в грязной пещере, держа под рукой нож и напряженно прислушиваясь к грозным звукам, доносящимся снаружи.

Ночь шумела, шуршала, скрипела и подвывала за пределами нашего убежища. Я слышал ее сквозь мутный, тяжелый сон. Несколько раз мимо входа пробегал кто-то на мягких крадущихся лапах. Остановился возле трупа, шумно принюхался, стал с треском разрывать одежду на нем когтями, а потом вдруг взвизгнул и галопом помчался прочь, обиженно ворча. Тисса, тесно прижавшаяся ко мне во время этой громкой возни, тихо вздохнула и чуть отодвинулась.

– Звери, – донесся ее прерывающийся шепот. – Просто дикие, голодные звери.

Она зажгла еще одну свечу, словно этот робкий огонек мог оградить нас от кошмаров ночи.

Потом раздался далекий заунывный вой, к нему присоединился еще один тоскливый голос, сменившийся неожиданным кашлем и хихиканьем. Затем громко и грозно зафыркал эбо, мелкие камешки со стуком посыпались из-под его тяжелых копыт, звякнул колокольчик на косматой шее.

Потом все звуки начали отдаляться, и я провалился в глубокую темноту.

Тисса разбудила меня ровно через два часа, которые прошли как несколько мгновений. Молча стиснула ладонь холодной рукой, сжалась в комок на своей узкой подстилке, опустила голову мне на колени, поежилась и провалилась в неглубокий, тревожный сон. Остальные тоже спали. Или делали вид, что спят, лишь бы не видеть и не знать, что происходит вокруг. Что потом, уже днем, можно списать на долгий кошмар, вызванный холодом, усталостью и высотой, – все эти звуки, тени и шорохи. А особенно – черный неподвижный силуэт, стоящий у входа в разодранной трекинговой одежде, обильно залитой кровью, который можно было увидеть, если долго смотреть в темноту за пределами пещеры.

Я опустил руку на плечо Тиссы, пытаясь защитить ее от холода и страха. Но она переложила мою ладонь себе на щеку, потом закрыла ухо, чтобы не слышать угрожающего шелеста, звериных крадущихся шагов, невнятного шепота из темноты. И сразу же заметно расслабилась, задышала ровнее. Кира теснее прижалась ко мне с другой стороны – если бы не частое, затрудненное дыхание и не колышущаяся прядка, упавшая на губы, ее белое лицо казалось бы неживым.

Джейк и Дик, сидящие рядом с Тиссой, были похожи на два валуна, слившиеся со скалой. Неподвижные, темные, все сильнее остывающие без солнца. И мне хотелось толкнуть кого-нибудь из них, чтобы каменная пещера не поглотила их до конца.

Но я не двигался с места, вслушиваясь в темноту, которая теперь не таила угрозы, лишь беззлобно пугала.

А потом в какой-то миг понял, что ночь больше не выглядит непроглядно-черной. С трудом, но я уже мог различить веревку, лежащую поперек входа, силуэты приземистых кустов рододендрона на краю обрыва.

Подождал еще немного, когда рассвет наберет силу, и стал будить спутников. Они поднимались с трудом, ворча и огрызаясь, раздраженные друг на друга и на меня.

– Вызовите мне такси из Ферче, – бормотал Дик, держась за поясницу.

– И чашку кофе в постель? – мрачно осведомился Джейк, массируя затекшую ногу.

– Было бы неплохо, – едва слышно ответил тот, заталкивая в боковой карман рюкзака свою туристическую пенку.

– Ты, кажется, мечтал преодолевать трудности, – усмехнулась Тисса, пытаясь привести в порядок растрепанные волосы. – Вот и преодолевай.

Тренер не ответил, чихая, сморкаясь и отплевываясь.

– Если после этой прогулки, Райн, у меня заболят суставы, – продолжил между тем Джейк, – я вычту из вашего жалованья половину.

– Кира, ты как, идти сможешь? – спросил я девушку, не обращая внимания на брюзжащих мужчин.

– Да, – ответила она, с ненавистью оглядывая пещеру, встала, поморщилась от боли в одеревеневшем теле. – Хочу уйти отсюда как можно быстрее.

Серый утренний свет растекался по ущелью. Вершина Седого Старика уже ловила белым заснеженным острием первые робкие лучи солнца. Но у ее подножия еще лежала глухая тень. Ночные призраки спешили убраться прочь. Небо, пока еще плоское и тусклое, постепенно приобретало глубину и яркость. В густых кустах боярышника начала несмело почирикивать птица, которую местные жители называли кальчундра. Но пока еще в ее голосе не было слышно мелодичных, радостных трелей.

Дыхание ледников заглушало запах тления, ползущий от мертвого тела, лежащего в отдалении от пещеры в луже засохшей, побуревшей крови. Одежда на нем кое-где была порвана когтями зверей, в дырах виднелись куски выеденной плоти. Головы Раджа на камне не было.

– И где она? – спросил Джейк, обозревая окрестности.

– Улетела, – нервно хмыкнул Дик.

– Наверное, звери унесли или птицы, – сказала Тисса, стараясь не смотреть на убитого.

– Небось гид пришел сюда ночью и забрал свою голову? – продолжал изощряться в остроумии тренер.

Кира, держась за мою руку, сделала несколько шагов, поморщилась, но кивнула в ответ на мой внимательный взгляд:

– Дойду.

При утреннем свете она выглядела чуть лучше, чем ночью. Нет, конечно, грязные, спутанные волосы, распухшие губы, царапины и синяки оставались прежними, но в глазах появилась уверенность и сухой, жесткий блеск.

– Опять ты помогаешь мне, Райн, – сказала она тихо, так, чтобы не слышали остальные.

Ответить на это было нечего.

Мы стали подниматься вверх по тропе, все дальше уходя от пещеры.

Кира старалась не задерживать нас, но шла все равно очень медленно. Дик, втайне довольный такой скоростью, бодро шагал впереди, время от времени оглядываясь на девушку со сдержанной снисходительностью опытного походника. Похоже, он уже забыл обо всех ночных страхах и опасностях, уверенно поднимаясь по узкой тропе.

Иней, лежащий на траве и камнях, испарился. Становилось теплее. Мы вернулись на путь, с которого сошли вчера, и направились к Ферче.

Кира начала спотыкаться, кроме того, она где-то потеряла горные очки и теперь болезненно щурилась от солнца. Я взял ее под руку, чтобы помочь удержаться на ногах. Тисса высокомерно повела темной бровью и молча подхватила с другой стороны. Джейк равнодушно отвернулся.

Наша скорость снизилась еще сильнее.

Когда мы увидели долину Ферче, она уже была ярко освещена солнцем. Ущелье казалось прорезанным гигантским ножом между высочайших гор.

Это был абсолютно инопланетный ландшафт. Здесь не росли деревья, только редкий, низкий, стелющийся по земле кустарник. Красные, бурые, серые камни, седая от пены река между ними, ярчайшее синее небо сверху, а на его фоне – ослепительно-белые пики Чоласте, Табоче, Покалда, Седого Старика, Ю-Чой, Одинокой Девы и Имья Тсе. Длинная стена Престола богов заслоняла от взглядов смертных высочайшую вершину и выглядела неприступной крепостью, делящей мир на две части. Горы смотрели друг на друга ледяными взглядами, бесконечно отражающимися в их вечных ледниках. «Невысокие» трех– и четырехтысячники служили темной оправой для белых сияющих гигантов, возвышающихся над ними.

В спину подталкивал холодный ветер, заставляя идти быстрее. Солнце все сильнее палило сверху.

Мы спустились с холма, перешли по узкому железному мосту, гремящему под ногами, на другой берег, поднялись по склону и увидели внизу домики поселка и низкие каменные заборчики, ограждающие квадратные участки вскопанной земли. Возле одного из лоджей, на площадке, поросшей ярко-зеленой травой, стояли желтые палатки. Неподалеку от них несколько молодых людей играли в футбол, перебрасывая друг другу тряпичный мяч. Четыре эбо, напоминающие косматые валуны, стояли в загоне, помахивая хвостами, похожими на длинные метлы.

Навстречу нам шли два человека – один небольшого роста, коренастый и крепкий, второй – высокий, с решительными и в то же время плавными движениями. Издали было невозможно разглядеть лица, но я был уверен, что это не обычные трекеры. Расстояние между нами быстро сокращалось.

Наконец в низком крепыше я узнал Тшеринга, а в его спутнике – того самого гурха, с которым мы встретились на тропе при подъеме к монастырю. В этот раз на нем был не современный спортивный костюм, а свободные полотняные штаны, подпоясанные широким ремнем, сапоги на толстой подошве и серая кожаная куртка. За плечами висел небольшой дорожный мешок, на поясе – кухри в ножнах, в отличие от моего сирупати, более длинный и массивный, с широким лезвием и так называемым «брюхом» – нижней лопастью клинка. Это был бходжпур – разновидность ножа, которым предпочитали воевать гурхи. И только они умели управляться с этим оружием.

– А я уже шел за твоими костями, – радостно заявил мне погонщик на своем смешанном малопонятном наречии и принялся, улыбаясь, отвешивать поклоны всем присутствующим по очереди. Дик удостоился его внимания целых два раза.

Гурх без улыбки поклонился нам и стал внимательно разглядывать измученную Киру. Его глаза были ясными, яркими, молодыми, но уже окруженными глубокими лучиками морщин, видимо, он никогда не носил солнцезащитные очки.

– Мы не успели до темноты, – сказал я, продолжая поддерживать девушку под руку. – Остановились в пещерах. А потом появились одержимые.

– Одержимые? – Тшеринг уставился на меня так, словно впервые услышал о таких существах. – Где ты их нашел?

– Не я их, они – меня.

– Говорил я, что ты пропадешь с этими белыми, – заворчал кайлатец. – Идут еле-еле. На эбо надо в гору тащить…

– Сколько их было? – спросил меня гурх на своем чистейшем горкхали.

Его молодое смуглое лицо с правильными чертами стало строгим, замкнутым, почти суровым. А ноздри прямого носа хищно раздувались, словно он уже издали чуял добычу.

– Двое.

– Она была с ними? – Он указал взглядом на Киру.

– Они напали на ее друзей и гида. Все мертвы, кроме нее.

– Мы наконец пойдем? – начал терять терпение Джейк. – Или так и будем стоять, дожидаясь, пока вы побеседуете? Я, между прочим, всю ночь не спал.

– Я тоже. – Дик переступил с ноги на ногу, его трекинговые палки проскребли наконечниками по камням. – Эти местные могут трепаться весь день, ничего не делая.

– Что с одержимыми? – быстро спросил гурх, не глядя на недовольных путешественников.

– Одного я убил. Другого ранил. Он уполз куда-то в горы.

– Ты должен его добить. Знаешь правила?

– Сначала мне нужно довести друзей до поселка.

– Сами бы дошли, – буркнул Тшеринг, лучезарно улыбаясь Дику, который, скривившись, отвернулся.

– Так мы идем? – все более раздраженным тоном осведомился Джейк.

– Где убит первый? – невозмутимо спросил гурх.

– У пещер.

– Я пойду туда. А ты догоняй. – Он вежливо, но равнодушно поклонился трекерам и направился в ту сторону, откуда мы пришли.

Тропа полого спускалась вниз. В какой-то миг мы потеряли из виду домики Ферче, закрытые склоном соседнего холма, а потом они появились вновь. Голые серо-малиновые скалы прижимались к нему с одной стороны. С другой глухо бормотала Лобче Кхола – еще одна горная река – живое продолжение мощного ледника Хумбу, который полз с шеститысячника Хумбутсе, стоящего на границе с соседней страной Гунхэго.

Зимой в этом селении не оставалось жителей, они уходили вниз – туда, где не выпадало столько снега. Закрывали лоджи – и возвращались в долину только весной, к открытию нового трекерского сезона.

Мы прошли по довольно широкой улице между двумя рядами домов. Одни были повыше и казались более добротными, другие едва могли выдержать вес собственных крыш. Кое-где за низкими каменными заборами стояли палатки. Неувядающая травка дубо была припорошена вечной кайлатской пылью.

Из лоджей выходили трекеры, чтобы направиться дальше по долине в сторону Лобче. Или пройти через невысокий перевал к селению Денгабоче. Прогуляться по соседним холмам и пофотографировать горы во всем их утреннем великолепии.

Я привел спутников в «Рассвет Кайлата». Это был самый большой лодж в Ферче. Двухэтажный, с комнатой для медитаций, на полу которой хозяйка разбросала вышитые подушки и коврики. С двумя душевыми, где всегда текла горячая вода, просторным обеденным залом с настоящими стеклами от пола до потолка. Помню, пару лет назад здесь было занятное правило – если ты приносил и оставлял в библиотеке гостиницы новую книгу, то мог рассчитывать на бесплатное проживание.

– Приглядывай за ними, – сказал я погонщику. – Посели в комнату, если захотят прогуляться – иди с ними.

Он выслушал меня, сосредоточенно щуря черные глаза, и кивнул:

– Сделаю. А ты куда? Обратно?

– Да.

Он неодобрительно покачал головой, но ничего не сказал.

– Тшеринг покажет ваш номер, – обратился я к спутникам. – Располагайтесь, отдыхайте. Позавтракайте, здесь неплохая кухня.

Джейк побормотал, что указания ему не нужны, он сам разберется, когда ему есть, а когда спать, и тяжело пошагал за погонщиком. Уставшие Тисса и Дик последовали за ним, почти не глядя по сторонам.

Я провел Киру в обеденный зал. Когда мы вошли в большое теплое помещение с высокими потолками и десятком столов, ровный гул голосов, наполняющих его, слегка стих. На нас уставились не меньше двух десятков любопытных глаз. Впрочем, почти все путешественники тут же опять занялись своими делами – завтракали, болтали, читали, просматривали снимки на своих фотокамерах. И на нас теперь поглядывали лишь украдкой.

На скамье, накрытой пестрым ковриком, лежал, вытянувшись во весь рост, молодой мужчина, одетый не лучше местных кайлатцев. Нижнюю часть его лица скрывала густая светлая борода, верхнюю – вязаная шапка, надвинутая на глаза.

– Освальд, – позвал я его, подходя ближе.

Тот приподнял шапку и уставился на меня, в его сонных глазах блеснуло узнавание.

– О, Райн Альгрен! Приветствую! – произнес он низким басом, звучащим словно из бочки. – Ты снова здесь?

Он работал уже полгода в местной больнице, изучая влияние высоты на человеческий организм и местные гомеопатические методы лечения горной болезни. Мы с ним познакомились в прошлом сезоне. Освальд пытался уговорить меня пройти полное обследование, чтобы узнать, какие изменения произошли в моем теле от такого длительного воздействия высоты. Мысль о научной работе, которую можно было написать на основе этого материала, долго не давала ему покоя. Но потом он понял, что уговаривать меня бесполезно, я не собираюсь играть роль подопытного кролика, и сделал вид, что забыл о своих настойчивых просьбах.

Проснувшись окончательно, Освальд сел, широко улыбаясь.

– Что привело тебя сюда вновь?

– Это Кира, – сказал я, – позаботься о ней, пожалуйста.

– Конечно. Без проблем. – Он с профессиональным интересом уставился на девушку, без сил опустившуюся на скамью. Взял ее за плечи, вновь ставя на ноги, и произнес с равнодушной любезностью: – Пойдем, дорогая. Дядюшка Освальд присмотрит за тобой.

Приобнял и повел за собой. Уходя, Кира оглянулась на меня с недоверием и растерянностью. Как будто не понимала чего-то. Но у нее не было сил спрашивать.

Их проводили любопытными взглядами. Я покинул обеденный зал и пошел на улицу.

У выхода из лоджа стояла Тисса, делавшая вид, что любуется заснеженными вершинами гор. Как только она увидела меня, на ее лице появилось выражение мрачной решимости.

– Куда-то собрался?

– Почему ты здесь? Тебе надо отдохнуть.

Тисса сняла очки и посмотрела на меня прямо, без защиты темных стекол.

– А тебе?

– Мне нужно вернуться. Найти второго.

– Ты обещал, что не будешь этого делать.

– Я не обещал.

– Ты должен следить за нашей безопасностью.

– Здесь вы в безопасности. Я вернусь до темноты.

Несколько мгновений она смотрела на меня со жгучим негодованием в глубоких синих глазах, поняла, что спорить бесполезно, резко развернулась и ушла в лодж.

Я направился в обратную сторону.

Стоило повернуть спиной к Ферче, как в лицо ударил холодный ветер, несущий мелкую колючую пыль. Она секла кожу и забивала горло. Мне пришлось натянуть на лицо платок. Странная особенность этого места – ветер всегда дул в одном направлении, словно в гигантской трубе, и даже выносливым, ко всему привыкшим кайлатцам приходилось защищаться от него, пряча нос и рот под плотной тканью. «Дыхание богов» – так называли они этот непрерывный поток воздуха.

При спуске к пещере я услышал тоскливые, заунывные звуки. Они то становились громкими до пронзительности, то стихали до едва различимого шепота. И снова принимались завывать десятком тонких визгливых голосов. От них бежал озноб по спине, и начинало холодом колоть затылок. Я ускорил шаги и почти бегом спустился на площадку перед пещерой.

Гурх сидел, скрестив ноги, и играл на белой, слегка изогнутой свирели в оправе из серебра, расширяющейся на конце. Увидев меня, он тут же опустил ее и быстро убрал в свой мешок. Над поляной повисла напряженная тишина. Но я уже понял, что за инструмент выдувал эти тоскливые звуки – тот самый ганлин, который мог вызывать или сдерживать потусторонние силы.

По спине лежащего на земле одержимого ходил ворон, лениво теребя клювом его куртку. Три других прохаживались неподалеку, наблюдая за людьми. Голова Раджа стояла на своем каменном постаменте. Хотя я был готов поклясться, что утром ее не было на этом месте.

Гурх поднялся, закинул за плечо кожаный мешок, подошел к трупу, глядя на него сверху вниз, и сказал мне с ноткой неудовольствия:

– Я думал, ты позаботился о теле. Клинок из монастыря у тебя есть.

Ни один здравомыслящий кайлатец не оставит мертвого одержимого более чем на одну ночь. Они считали, что его плоть – великолепный сосуд для вселения злых сущностей. Еще более агрессивных, чем были эти безумцы при жизни.

– Я должен был охранять людей, которые доверились мне, а не проводить похороны. И, кроме того, я никогда не практиковал чод.

Гурх посмотрел на меня с легким недоумением в черных глазах, как будто я признался, что никогда не видел гор:

– Как же ты его убил?

– Повезло, – ответил я сдержанно, не вдаваясь в подробности ночного происшествия.

Несколько мгновений он пристально вглядывался в мое лицо, словно пытаясь прочитать мысли, потом отвернулся и вытащил свой кухри.

Ритуал под названием чод считался одной из самых опасных, но действенных практик мистической религии Кайлата. Его проводили ночью, в уединенном месте – пещере, вершине горы, или, еще лучше, на месте сожжения трупов, или там, где совершались небесные похороны. Под звуки ганлина к человеку, решившему получить силу и мудрость, приходили духи и вселялись в его тело, наполняли разум невероятными картинами, а физическую оболочку терзали болью. Считалось, что выдержавший это испытание обретал нечувствительность к жаре и холоду, не мог заразиться инфекционными заболеваниями, терял привязанности, которые могли привести к эмоциональной слабости, и все страхи. В отличие от одержимого, который превращался в злобное чудовище ночью, практик чода мог контролировать свою силу и свою ярость. Кроме того, расчленяя трупы во время похорон, не навлекал на себя внимание и злобу духов, которые любили кровавые ритуалы.

Как действовал этот ритуал на людей с душой, я не знал. Но сильнее всего, признаться, не хотел терять свои привязанности.

Гурх между тем наклонился, срезал одежду с мертвого тела, затем теми же самыми быстрыми, уверенными движениями распорол кожу и отошел в сторону. Спустя пару минут, на труп начали слетаться вороны. И принялись жадно клевать мясо.

– Скажешь родственникам этого человека, что он упал в пропасть, поэтому тело не нашли, – сказал гурх, демонстрируя знание обычаев моего мира, где не принято скармливать трупы умерших хищным птицам. – Или пропал. Здесь пропадают люди.

Очень скоро тело скрылось под черной шевелящейся массой. Стучали клювы о кости, трещала, разрываясь, кожа, шелестели перья, каркали птицы, сцепившиеся из-за особо лакомого куска плоти. Голова Раджа смотрела на пиршество с высоты своего камня до тех пор, пока на нее не спикировала новая голодная птица.

– Почему они сходят с ума? – спросил я, отворачиваясь.

Сначала гурх молча посмотрел на меня, потом произнес:

– Если обходить Зеркальную гору против солнца – умрешь. Почему? – Не дождался ответа на свой вопрос и пояснил: – Потому что так устроено в мире.

– Это первый случай, когда белые превращаются в одержимых?

– Знаешь, почему Великую мать у нас чтят больше, чем Отца? – Гурх сел на землю у скалы и жестом предложил мне присаживаться рядом. Я сбросил рюкзак на землю, опустился на камень подле собеседника, и тот продолжил: – Раньше одержимым становился каждый первый из пяти. Мудрые говорили, что в тела людей вселяются демоны. Они не боялись нападать даже днем. Мать богов сжалилась над смертными, пришла на землю и стала убивать их. И убила многих. Тогда остальные начали прятаться, некоторые забились под камни и притворились мертвыми, другие убежали далеко в горы и скрылись в подземных пещерах, третьи стали умолять о пощаде и поклялись выходить только ночью. Мать хотела убить всех, но вмешался Отец и попросил оставить их в живых. Они забавляли его. Он считал, что все живое достойно жизни. Мать выполнила его просьбу и ушла, но вместо себя оставила тех, кто убивает одержимых, если они встретятся на их пути.

– Гурхов, – уточнил я.

Он молча наклонил голову, и его волосы точно такого же цвета, как перья воронов, заблестели на солнце.

Интересная легенда. Но, к сожалению, она не объясняла, почему два белых парня превратились в кровожадных убийц. Впрочем, мне, видимо, лучше пока принять это событие как данность, так же как многое необъяснимое, что происходит в горах. Ответ на такие вопросы мог прийти абсолютно неожиданно.

Мой собеседник поднялся и, бормоча молитву, направился к трупу. Я узнал слова из Бардо Тходрол – «Книги об умершем», священного фолианта, в котором говорилось о промежуточном состоянии сознания, находящегося между смертью прежней телесной формы и обретением новой.

– Ты безрассуден, если в расцвете сил не чувствуешь приближения смерти, – тихо и значительно произносил гурх. – С нею все, что ты делаешь и считаешь важным, в одно мгновение превращается в ничто.

Монотонный голос заглушало недовольное карканье. Вороны отпрыгивали, видя приближающегося человека. А тот перевернул основательно обклеванный костяк, так чтобы птицам было удобнее, клинком разрубил несколько костей, обухом кухри сгреб в одну кучу куски мяса, утащенные падальщиками в сторону. Вороны нетерпеливо наблюдали за ним, ероша перья и вытирая клювы о камни. От головы Раджа остался лишь обглоданный череп с редкими клочьями кожи и волос. Гурх сбросил его на землю и резкими ударами разбил на части.

И что бы я ни говорил об уважении к культуре Кайлата, терпимости и почтении к чужим порядкам, зрелище было диким и отвратительным. Вряд ли когда-нибудь я смогу так же сосредоточенно, аккуратно расчленять тело врага… или друга, скармливая его голодным крылатым хищникам.

Запах сырого мяса и внутренностей стал невыносим. Чувствуя, что меня начинает мутить, я отвернулся и сказал:

– Пойду за вторым.

– Я с тобой, – ответил мой спутник и, судя по треску, разрубил очередную кость.

– Хорошо.

– Меня зовут Гром, – сказал он неожиданно, и я понял, что это прозвище. Никто из народа гурхов не называл чужакам настоящих имен.

– Райн.

Он обогнул меня, вытер нож пучком травы, кивнул и первым двинулся по узкой тропинке мимо пещеры.

Чтобы успевать за ним, мне пришлось очень постараться. Тропа спускалась все ниже по холму. Справа навис склон горы, мы шли под тяжелым каменным навесом, скрывающим лучи солнца. Со скалы сочилась ниточка водопада, и земля вокруг была мокрой.

Гурх внимательно осматривал камни под ногами, на которых кое-где, все реже и реже, виднелись бурые пятна засохшей крови. Раненный мной одержимый прошел здесь.

А потом эти следы исчезли. Но другой дороги не было, если только сошедший с ума человек не бросился вниз с обрыва или не полез по круче наверх, что казалось мне малореальным.

Становилось все прохладнее и темнее. Густой боярышник, усыпанный алыми ягодами, рос на краю обрыва, крепко цепляясь корнями за землю.

Справа показался узкий лаз между валунами, в который не смог бы протиснуться ни один человек. Я вытащил нож, хотя шагающий впереди воин спокойно посматривал по сторонам, не показывал ни волнения, ни настороженности.

Мы прошли мимо узкой каменной арки в половину человеческого роста. На ее полу виднелось черное пятно от костра. В стене кто-то грубо вырезал древний символ, похожий на знак солнца.

Мой спутник вдруг стремительно обернулся, вскинул голову. И тут же на меня сверху упала черная тень. Одержимый целился мне в спину, но промахнулся, ударил в бок. Не удержавшись на ногах, я рухнул вместе с ним на землю. Пальцы с острыми обломанными ногтями вцепились в мою куртку, зубы впились в плечо, но не могли прокусить плотную ткань. Из-под спутанных, свалявшихся волос светились безумные глаза, утратившие всякое человеческое выражение.

Бросив взгляд в сторону, я успел заметить гурха, который стоял в отдалении и спокойно наблюдал за нами, не делая попытки мне помочь. Клыки, словно тиски, сжимали плечевой сустав. Ногти процарапали по лицу, стремясь дотянуться до моих глаз. Скулу и щеку обожгло рваной болью. Я рывком освободил руку, в которой сжимал нож, и ударил. Без размаха, но лезвие так легко вошло в тело, словно то было гнилой тряпкой. Послышался долгий хрип, и одержимый обмяк, повалившись на бок.

Я поднялся, по шее текла кровь из разодранной щеки.

– Последний рывок. – Подойдя ближе, гурх наклонился и перевернул мертвое тело. – Он знал, что умирает, и решил забрать тебя с собой.

Куртка на груди трупа была бурой от запекшейся крови. Широкая рана, нанесенная моим кухри, смердела гниющей плотью. Черные от грязи руки со скрюченными пальцами напоминали изломанные сучья. А лицо оказалось на удивление спокойным, умиротворенным. Смерть вернула ему человеческое выражение.

– Ты справился, – снисходительно произнес гурх, словно я оправдал его ожидания, исполнив трудное, но, впрочем, выполнимое задание. – Дальше будет проще. И шрамов меньше. – Он посмотрел на мои царапины.

Я вытащил из кармана платок, прижал к кровоточащей щеке и сказал:

– Я не собираюсь посвятить свою жизнь убийству одержимых.

– Но ты знаешь правила этого мира и выполняешь их. Значит, тебе придется убивать их и дальше. – Он подумал, потом запустил руку в сумку и спросил: – Какой выберешь?

И достал две флейты. Одна была желтая, чуть выщербленная, но зато покрытая сложной резьбой, оплетенная тонкой белой сетью, в ячейках которой крепились крупные камни бирюзы и яшмы. На расширяющемся конце в серебре оправы виднелись два отверстия – «лошадиные ноздри», как их называли создатели этого инструмента. Вторая – попроще, без узоров и украшений, но ослепительно-белая, ровная, гладкая, с накладками из серебра, почерневшими от времени.

Я указал на нее.

– Уверен? Этот богаче и красивее, – насмешливо сказал Гром, показывая мне первый ганлин.

– И сделан из рога эбо. А второй – человеческий. Кроме того, безупречный по форме и цвету.

Я знал, что существовал специальный ритуал по созданию этого инструмента. И материал для него нужно было выбирать очень тщательно. Запрещалось использовать берцовые кости самоубийц, больных, безумных, людей, умерших от голода, убийц. И ни в коем случае нельзя делать ганлин из рогов или костей животных. Иначе духи, услышав неправильный тембр звучания такой флейты, могли впасть в ярость и уничтожить человека, посмевшего играть на подделке. Только молодые и здоровые юноши или девушки подходили для этого инструмента.

Обо всем этом я сказал гурху. Он выслушал меня с улыбкой и подал флейту.

– Тогда забирай.

Ценный подарок, от которого нельзя отказываться. Если не принять его, духи, присутствовавшие при создании этого инструмента, могут посчитать себя оскорбленными. Я взял ганлин. Он вызывал странное, двойственное ощущение.

Помню, Уолт рассуждал о том, что флейта из человеческой берцовой кости всего лишь своеобразная интерпретация легенды о возникновении первого музыкального инструмента, проявлении первого душевного порыва, который требовал выразить себя в творчестве. Мой друг считал, что она перекликалась с мифологией нашего мира, в которой говорилось о том, как боги сплетали из своих волос струны для волшебных арф или обтягивали кожей убитых врагов бубны.

Но на самом деле, говорил Уолт, никто не вырезает ганлинов из останков умерших. Это всего лишь аллегория. Ни одно истинное произведение искусства не возникает без боли и мук творчества. Рассказ о создании флейты из своего тела – примитивная попытка показать слушателям всю силу воли и мужества музыканта, его неудержимого стремления к творчеству.

Теперь я держал этот «несуществующий» инструмент в руках. Сама берцовая кость была легкой и теплой, серебро обрамления – тяжелым и ледяным. В нем чувствовалась отдаленная, затаившаяся сила, будить которую следовало с осторожностью.

– Когда будешь вызывать существ из мира без форм в первый раз, – сказал гурх, наблюдая за мной, – ганлин сам скажет тебе, что делать. Ты поймешь, как правильно играть на нем.

– Я понял. Благодарю за подарок.

Он слегка поклонился мне и повернулся к трупу, доставая кухри.

– Иди. Я справлюсь сам…

Дорога обратно показалась мне гораздо короче, чем была на самом деле. Но когда я подошел к лоджу, на нее уже ложились длинные вечерние тени.

Путешественники, идущие к своим гостиницам, удивленно поглядывали на мою одежду в крови и грязи, на расцарапанное лицо. Обменивались комментариями за моей спиной – почему я один и что могло случиться.

Недалеко от входа в лодж слонялся Тшеринг. Он беседовал со встречными кайлатцами, глазел по сторонам, изучал имена, выгравированные на стеле, построенной в честь погибших на вершине Матери Всех Богов альпинистов, но на самом деле создавалось впечатление, что он поджидает кого-то. Увидев меня, погонщик расплылся в довольной улыбке, но тут же помрачнел, разглядев царапины на моем лице.

– Как дела? – спросил я, подходя ближе.

– Хорошо. Очень хорошо, – снова заулыбался мой помощник, поклонился проходящей мимо женщине с огромной корзиной на спине и вновь повернулся ко мне. – На гору их водил. Только что вернулись. Ужинают.

– На какую гору?

Он указал на соседний холм, возвышающийся над селением. Невысокий, по счастью, – метров триста.

– Каменные пирамидки велел делать. – Погонщик ухмыльнулся. – Чтобы от духов защищаться. Много сделали. Особенно бугай старался. Все камни на горе собрал. Очень духов боялся.

Я только покачал головой в ответ на это тонкое издевательство над моими спутниками.

– А ты как? – Тшеринг снова стал серьезным.

– Все в порядке. Гром мне очень помог. Где ты его нашел?

– Кого? – Погонщик непонимающе нахмурился.

– Гурха. Ты встречал нас вместе с ним на подходе к Ферче.

Кайлатец смотрел с недоверием, словно вдруг перестал понимать меня, и я продолжил, говоря медленнее и четче:

– Он работает здесь гидом. Я уже видел его на переходе от Намаче до монастыря. Сегодня утром вы оба шли мне навстречу. Мы поговорили. Я повел трекеров в лодж, вместе с тобой. А он отправился к пещерам…

– Райн, – тихо и душевно сказал Тшеринг, – ты, наверное, головой стукнулся или спал плохо. Я встречал тебя один. Никакого гурха со мной не было.

Теперь я смотрел на него с недоумением.

– Я разговаривал с ним при тебе.

– Ты говорил со мной, – покачал головой погонщик. – Но очень странно. Я подумал – устал, спать хочет, мысли путаются.

– Он провел ритуал небесных похорон для одержимого, которого я убил. Подарил мне ганлин.

– Райн. – Тшеринг осторожно коснулся моего рукава, проникновенно глядя мне в глаза. – Ганлины не дарят. Тем более – чужакам.

Я сбросил с плеча рюкзак, сунул в него руку и вытащил подарок. Кайлатец вытаращил глаза, потянулся, чтобы прикоснуться к флейте, и тут же отдернул ладонь.

– Не знаю, какое божество приходило к тебе, Райн, в облике человека, – сказал он наконец очень тихо. – Но удивительно, что ты вообще вернулся живым.

Глава 9.

Лобче.

Я понял, как устал, только когда добрался до своего номера. Это была довольно просторная комната, очень холодная, как будто сотни осенних и зимних морозов прошедших лет поселились здесь навсегда. Три кровати, стоящие под скосами крыши, покрывали яркие шерстяные одеяла. Стекло в окне уже подергивалось тонкой изморозью. Словно бешеный, гудел ветер, колотясь в стены дома. У соседей кто-то мучительно кашлял и бродил по комнате, скрипя половицами.

Больше всего мне хотелось, не раздеваясь, забраться в спальник и отключиться как минимум до полудня завтрашнего дня. Но я заставил себя снять куртку, найти в рюкзаке чистую одежду, аптечку и отправился в душ, единственный на этаже. По счастью, он оказался свободен. Я забрался под горячую воду и закрыл глаза. Тугие струи забарабанили по голове, ободранную щеку снова свело болью. Каждое движение давалось с трудом, казалось, высота и воздух, который становился все более разреженным с каждым днем пути, начали действовать на меня, лишая сил. Хотя я уже давно акклиматизировался в горах.

А еще не давала покоя недавняя встреча…

Я стоял под душем и думал о том, что произошло со мной. Кто был под личиной гурха? Зачем он пошел со мной? Что было нужно неведомому существу?

А если его действительно не было и мне все привиделось? Может быть, я сам расчленил человека и скормил его птицам? Но откуда тогда взялся ганлин? Инструмент, который делают из костей молодых юношей и девушек, чаще всего убитых мастером, изготавливающим эти флейты? Я уже давно привык к тому, что мир вокруг меня иногда становится совсем не тем, чем представлялся на первый взгляд, но это происшествие казалось абсолютно фантастическим.

Тшеринг ведь тоже видел ганлин.

Хорошо бы спросить о гурхе Тиссу, но так, чтобы не показаться сумасшедшим…

Я выбрался из душа, вытерся, оделся, затем продезинфицировал рану, заклеил пластырем. И мое чистое лицо, отражающееся в запотевающем зеркале, несмотря на тени вокруг глаз и еще резче выступившие скулы, стало выглядеть гораздо приличнее. Я вернулся в комнату, оставил вещи и отправился в обеденный зал.

Проходя мимо комнаты для медитаций, наполненной дымком ароматических палочек с сандалом и огоньками светильников, я увидел там несколько расслабленных фигур, полулежащих на скамьях и подушках. Кое у кого в пальцах тлели сигареты с сильным запахом, который и пытались заглушить сандаловым ароматом…

Народу в зале было много. Никто не хотел сидеть в ледяных, продуваемых ветрами комнатах. Почти все места в теплой, просторной уютной столовой оказались заняты. Даже у железной печки, обогревающей все помещение, сидели на табуретках пятеро оживленно беседующих мужчин, периодически заглушая ровное жужжание других голосов громовым хохотом.

Тисса и Джейк занимали самый дальний столик у окна, но сначала я подошел не к ним.

Освальд по-прежнему дремал на своей лавке, ему не мешали ни голоса, ни снующие мимо официанты с подносами еды. По-моему, это было основным его занятием в свободное время. Помню, как-то на него пролили стакан сока. Испуганный кайлатец замер, ожидая скорой суровой расправы, но врач, не просыпаясь, только стряхнул с груди не успевшую впитаться в одежду жидкость и повернулся на другой бок.

Я подошел к нему, позвал по имени. Освальд вынырнул из-под шапки, идентифицировал меня и нехотя принял вертикальное положение.

– Что с Кирой? – спросил я, присаживаясь рядом.

Он мотнул головой в сторону выхода и ответил глухим со сна голосом:

– Улетела. Сказала, что ей надоели горы. Вызвала вертолет, и до свидания.

– Ты ее отпустил?

– Не надо смотреть на меня с такой укоризной, – буркнул Освальд, зевая. – Ничего страшного с ней не произошло. Небольшое переохлаждение, легкая форма высотной гипоксии, синяки, ссадины, переутомление. Кстати, что это у тебя на физиономии?

– Царапина.

– Со снежным человеком обнимался? – хмыкнул он.

– Вроде того, – ответил я, машинально прикоснувшись к пластырю. – Ладно. Спасибо за помощь.

Он пожал плечами:

– Это моя работа.

Снова завалился на скамью и, приняв удобное положение, спросил:

– Кстати, вы куда идете?

– В Ронгбук. И дальше до озер.

Глаза Освальда сверкнули профессиональным интересом:

– Все лекарства с собой есть? Дексаметазон у тебя не просрочен? А то я заранее на троих койки в больнице подготовлю.

– Не просрочен. Все нормально.

– Ну хорошо. Тогда удачи. – Он натянул шапку на глаза, абстрагируясь от окружающего мира.

Я поднялся и перешел к столу, за которым сидели мои трекеры.

Джейк ужинал, низко склонившись над тарелкой. Его порядком осунувшееся лицо выражало крайнюю степень недружелюбия, и по мрачному взгляду, брошенному на меня, стало понятно, что ни на какие вопросы он отвечать не будет, пока не доест последний кусок момо.

Тисса наслаждалась холодным соком. На столе перед ней стояли несколько жестяных запотевших баночек с изображением апельсинов и яблок. Вымытые, тщательно расчесанные волосы искрились под светом керосиновых ламп, синяя кофточка с короткими рукавами и глубоким вырезом имела весьма отдаленное отношение к походной одежде.

– Как все прошло? – спросила она, не глядя на меня, когда я сел рядом.

– Нормально. – Я взял одну из ее баночек, открыл и залпом выпил содержимое.

Тисса неодобрительно покосилась на меня, но ничего не сказала.

– Где Дик? Нам надо обсудить дальнейший маршрут.

Девушка указала взглядом на стол в противоположном конце зала.

Дик щеголял в черной майке, демонстрируя всем окружающим свои накачанные бицепсы, и беседовал с компанией молодых людей и девушек, благоговейно ему внимающих. Судя по всему, рассказывал о своих недавних героических приключениях.

– Жертва синтола! – усмехнулась Тисса, наблюдая за ним.

– Жертва чего?

– Ну да, ты же не знаешь последних веяний моды. Мужики накачивают мышцы синтетическим маслом и превращаются в атлетов, не тратя время на спортзал. Идиоты.

– А девицы надувают губы и грудь силиконом, – буркнул Джейк, вытирая соус на тарелке куском хлеба и отправляя его в рот. – Мне все равно, что вы делаете с собой, лишь бы это выглядело эстетично.

– Между прочим, у меня все натуральное, – холодно заметила Тисса.

Он пренебрежительно пожал плечами, затем повелительно махнул Дику. Тот быстро закруглил разговор и, провожаемый разочарованными возгласами восторженных слушателей, направился к нашему столу. Сел и спросил весело:

– Что, Райн, проводишь новый инструктаж? А чего это у тебя с лицом?

– Помолчи и слушай, – перебил его Джейк, отодвигая тарелку.

– Завтра тяжелый переход, – сказал я, глядя на каждого из спутников по очереди. – Мы идем через перевал Тхокла. Это четыре тысячи восемьсот метров. Остаемся в Лобче, на следующий день добираемся до Горак Шепа, и это будет нашей последней цивилизованной остановкой. Дальше начнутся дикие места, куда обычно не ходят трекеры. Мы ночуем в палатках, еду готовим сами…

– Да-да, – нетерпеливо перебил меня Джейк. – Это мне известно и входит в стоимость.

– Я хочу, чтобы вы оценили свои силы. Путь долгий и тяжелый. Быть может, вам не стоит так рисковать? Я могу довести вас до Черной горы, с ее вершины видны озера. Потом мы спустимся к базовому лагерю альпинистов у подножия Матери Всех Богов.

Пока я говорил, меня прожигал жгучий, гневный взгляд Тиссы. Явно больше всех недовольной моими словами. Она хотела сказать что-то резкое, но передумала, крепко сжав губы.

– Ты был там? – спросил меня Джейк.

– Был.

– Дорогу помнишь?

– Конечно.

– Тогда в чем проблема? Почему мы не сможем пройти там, где прошел ты? – Он понимающе улыбнулся, наклонился ко мне поближе, обдав крепким запахом дорогого парфюма, не заглушающим запах пота, и произнес доверительным, приглушенным голосом: – У меня такое впечатление, Райн, что ты кое-чего недоговариваешь. Надоело возиться с нами? Думаешь, вчерашний случай напугал нас? Или опасаешься, что мы снова задержимся в пути и тебе придется отбиваться от сумасшедших? Но этого больше не произойдет. Я оценил твои усилия. Так что, может быть, некоторое вознаграждение за твою вчерашнюю помощь нам, компенсация морального ущерба, поможет тебе принять нужное решение?

– Дело не в деньгах, – ответил я. – Если мы направимся к Ронгбуку, то не сможем повернуть назад.

– Почему?

– Нам придется обходить гору Аркарам, или Небесное зеркало, как называют ее кайлатцы. А путь вокруг нее возможен только в одну сторону. Те, кто пытается возвращаться этой дорогой, умирают.

Все трое посмотрели на меня с одинаковым недоверием, потом Джейк криво улыбнулся, желая сгладить неприятное впечатление, вызванное моими словами, и произнес иронически:

– Прямо-таки умирают?

– Да.

– Отчего же? – спросила Тисса, стараясь замаскировать настороженность в голосе под беспечностью.

– Никто не знает. Местные жители считают, что духи, обитающие здесь, преследуют людей, идущих по этим тропам.

– А что говорит по этому поводу наука? – осведомился Дик, широко ухмыляясь.

– Наука относит это явление к числу непроверенных и, скорее всего, несуществующих, потому что не располагает фактами о смерти туристов.

По губам Тиссы, слушающей меня, скользнула слабая улыбка, а взгляд потеплел. Видимо, от фразы, которую я произнес, повеяло нашим общим академическим прошлым. Когда я стоял за кафедрой, а она сидела на одном из рядов в аудитории, слушая мои лекции. Отстраненно я подумал, что так и не узнал, чем она занимается сейчас, и продолжил:

– Думаю, Аркарам – сложная система природных линз, которая губительно действует на высокоорганизованные живые организмы.

Дик демонстративно скривился, показывая, что не приемлет подобных заумных высказываний, и насмешливо фыркнул:

– Еще скажи, что эту гору инопланетяне построили. Или она на самом деле их замаскированный корабль.

– Просто кайлатцы не хотят, чтобы чужаки ходили по их священным местам, – с несокрушимой уверенностью заявил Джейк. – Ричард намекал, что они тут все помешаны на сохранении своих реликвий. Но тебя, Райн, как я вижу, принимают за своего. Поэтому и нас с тобой пропустят. Значит, говорить больше не о чем. Мы идем по маршруту, который уже обсудили. А если и случится нечто неожиданное, ты сможешь нас защитить. Я уверен.

Он благосклонно посмотрел на меня и снова потянулся к меню, намереваясь повторить заказ. Показав, что разговор закончен.

Дик выбрался из-за стола и направился к своим оставленным на время слушателям. Тисса рассеянно улыбнулась мне, взяла книгу в мягкой обложке, лежащую рядом на лавке, и открыла ее.

Они уже почти забыли о вчерашнем нападении. Поели, отдохнули, отвлеклись на новые впечатления. Никто из них не пытался понять, что же произошло на самом деле в пещере, представить, чем это могло грозить им. Как говорил Уолт: «Болезнь нашего общества – отсутствие воображения».

В плане трека, который мы разработали еще до начала пути, допускалось возникновение внезапной опасности, но напротив этого пункта Джейк записал – «Райн», так же как в графе «холод» были указаны спальные мешки, газовая горелка и палатка. Значит, беспокоиться не из-за чего. Все учтено…

Я поднялся и сказал Тиссе:

– Не засиживайтесь. Завтра рано вставать.

Пожелал всем приятного вечера и направился в свою комнату. Отсыпаться перед завтрашним треком.

В полутемном коридоре, где из экономии потушили почти все лампы, оставив только одну, у лестницы, слонялись бледные, измученные высотой, кашляющие путешественники. Периодически хлопала дверь туалета – расстройство желудка от местной пищи было не менее частой проблемой, чем простуда и головная боль.

В комнате, пока меня не было, стало еще холоднее. Солнце давно село. За окном растекалась темнота, поглотившая последние крохи тепла. Ветер выл все яростнее, колотил в стены дома и просовывал в щели ледяные пальцы сквозняков.

Я взял свой рюкзак, сунул туда руку и тут же наткнулся на флейту, завернутую в ткань. Ганлин не исчез, не перестал быть менее реальным, не превратился в нечто иное. Все та же белая берцовая кость, тусклое серебро…

Поборов искушение извлечь из него хотя бы несколько звуков, я снова завернул инструмент в ткань и убрал обратно в рюкзак.

В спальнике было тепло и уютно. Свеча, горевшая в миске на полу, в одиночку боролась с темнотой. Колеблющаяся тонкая кисточка пламени рисовала в пустоте теплый золотистый ореол, вокруг которого метались гигантские черные тени.

Я закрыл глаза, думая под неумолкающий аккомпанемент шума ветра и кашля простуженных соседей о том, зачем на самом деле ищу источник. Выполнить последнюю волю Уолта? Изменить весь мир? Или прежде всего я хочу просто увидеть загадочное место, о котором только читал. Убедиться в том, что оно действительно существует. Доказать это себе и всем остальным. Сейчас – для меня это самое главное.

И спутники, как будто подчиняясь моему желанию, всячески поддерживали меня в нем, стремясь в том же направлении, что и я…

Рядом хлопнула дверь, за стеной послышались шаги и приглушенные голоса вернувшихся из обеденной залы. Сначала долгое неразборчивое брюзжание Джейка, затем вопрос Тиссы, прозвучавший очень задумчиво:

– Знаешь, чем он отличается от нас?

– Ну? – далеко не дружелюбно спросил Джейк.

– Он знает, чего хочет.

– Я тоже, – буркнул тот, уронил что-то, и стук падающего предмета заглушил его следующую фразу.

– В глобальном смысле, – терпеливо отозвалась Тисса. – У него есть цель. И никаких внутренних метаний во время достижения ее.

– А у меня, по-твоему, цели нет? – В голосе Джейка прозвучала негодующая, почти гневная нотка.

– Он делает что хочет, понимаешь, – словно не замечая его раздражения, продолжила девушка все тем же тоном, который можно было назвать мечтательным. – Не принимает правила, которые навязывают ему окружающие. Ведь он мог стать таким же, как все вокруг. Махнуть рукой на свои принципы, идеи, представления, подстроиться под остальных, и жить ему стало бы гораздо легче. Но он не уступает.

– Это я заметил, – проворчал Джейк, – упертый, как гора.

Я невольно улыбнулся, слушая этот разговор о себе самом.

– Потому что он знает, чего хочет. А большинство из нас – нет. Мы мечемся, хватаемся то за одно, то за другое. Мы никогда не знаем, чего хотим на самом деле. Дайвинг сменяет танцы, модельный бизнес – занятия литературой.

Теперь она говорила о себе. Прежде я не подозревал, что ее занимают подобные мысли.

– Я не метался, – высокомерно заявил мужчина.

– Поэтому сменил десяток работ? – тихо рассмеялась Тисса. – И не задерживался ни на одной дольше года. Сколько предприятий ты продал? И сколько потом еще купил? Потом уцепился за свой последний бизнес. Но на самом деле терпеть его не можешь. Мечтаешь, чтобы твои снимки печатали в каком-нибудь журнале о путешествиях. Потом, еще через полгода, бросишь камеру и займешься высотным восхождением. Или горными лыжами.

Ответом ей было напряженное, неодобрительное молчание.

– Нам всем в принципе неважно, чем заниматься, – закончила Тисса свои размышления. – Но у одушевленных всегда есть цель и внутренняя убежденность в том, что они делают все правильно.

Она замолчала, а Джейк сказал властно:

– Что-то в последнее время мы с тобой только и делаем, что рассуждаем на возвышенные темы. Видимо, высота действует на мозги. Пора заняться чем-нибудь более приятным и полезным. Иди сюда.

– Извини, я устала, – прозвучал в ответ нежный голос Тиссы, полный искреннего сожаления. – Голова болит. Ты прав, это действует высота…

Ее слова сопровождались громким шорохом, шелестом и долгим взвизгиванием молнии – девушка забралась в свой спальный мешок марки «мустанг», выдерживающий температуру до минус тридцати градусов, и приготовилась мирно уснуть под гул ветра за окном.

Джейк снова забормотал нечто неразборчиво, но явно недовольно и, судя по аналогичным звукам и скрипу кровати, – улегся на свое место.

Я закрыл глаза, испытывая легкое удовлетворение от этого разговора. Тисса в самом деле искренне старалась меня понять. Но большее удовольствие доставляло знание того, что Джейк на этот раз остался ни с чем. А еще воспоминание, что со мной голова у Тиссы никогда не болела.

С этой мыслью я уснул.

Утром меня разбудил Тшеринг.

Погонщик, боком протискиваясь в приоткрытую дверь, спросил вместо приветствия:

– Ну что, гурх ночью не являлся?

– Нет. Похоже, остался ночевать в горах. – Я вытащил ботинки из спальника, куда убрал их, чтобы они не промерзли за ночь.

Тшеринг посмеялся, подождал, пока я скатаю спальный мешок, засуну в чехол и уберу его в свой объемный походный рюкзак. А потом удалился, захватив мои вещи, чтобы навьючить на одного из эбо.

Ночью на окнах намерз слой льда. Ветер утих и лишь, тихо подвывая, изредка скребся в стену. Свеча в миске на полу превратилась в лужицу растаявшего воска.

Умывальник находился как раз напротив моей комнаты. Возле него я столкнулся с Тиссой. Сегодня она была в черном – обтягивающая водолазка, такие же непромокаемые брюки. Кудрявые светлые волосы на этом фоне казались особенно яркими. Повязав их синим платком, она стояла у маленькой раковины и плескала в лицо ледяную воду. Когда Тисса наклонялась над низким краном, я видел, как ткань обтягивает ее спину с четкой линией позвоночника, выступившего под кожей. Заглушив желание провести ладонью по ее плечам, я встал рядом. Девушка чуть повернула голову, увидела меня и выпрямилась.

– Пытался отделаться от нас вчера? – спросила она тусклым утренним голосом, сдернула с шеи свое полотенце, прижалась к нему лицом и произнесла слегка невнятно: – Когда убеждал повернуть назад. Признайся, что ты придумал эту историю про гору-убийцу.

– Гора-убийца, хорошо звучит, – улыбнулся я. – У тебя всегда получались емкие и образные определения.

Тисса гневно тряхнула головой, закинула полотенце на плечо и закрыла кран. Ее щеки были розовыми от холодной воды, а ресницы слиплись мокрыми черными стрелами.

– Рай, хватит! Мы не в университете. И я не отвечаю на вопросы по твоей лекции. Ты можешь сказать прямо?

– Нет, я не придумал про Аркарам, – ответил я терпеливо. – Мне нужно было предупредить вас о возможной опасности.

– Но ты понимаешь, насколько неправдоподобно прозвучал твой рассказ? – Колючий взгляд скользнул поверх моей головы, словно не желая останавливаться на мне.

– Понимаю. Но здесь вообще происходит много необычного. И привыкнуть к этому сложно…

– …однако если выполнять правила, с нами не случится ничего плохого, – добавила Тисса едко, взглянула на рукав, край которого намочила случайно. Подвернула его и добавила многозначительно: – Кстати об опасности. Будь осторожен. Джейк стал прислушиваться к твоим словам и выполнять твои советы.

Она резко развернулась и пошла в свой номер. Несколько мгновений я смотрел ей вслед, а затем наклонился над раковиной и включил воду. Я понимал, что имела в виду Тисса. Мои спутники, не обладающие душой, постепенно начинали проникаться все большим доверием и симпатией ко мне. Я стремился избегать этого, старательно окружая себя эмоциональным холодом, и ничего не делал для того, чтобы завоевать такое отношение. Впрочем, нет, делал – помогал им преодолевать тяготы пути, а вчера – защищал их…

Мы покинули лодж без обычной задержки. То ли на моих подопечных так повлияло вчерашнее происшествие, то ли они вошли в ритм трекерской жизни.

На улице стало заметно холоднее. Мы надели пуховые жилеты поверх курток из полартека, теплые брюки, а кепки и шляпы теперь защищали не только от солнца, но и от обжигающего ветра.

Быстро шагая по долине Ферче, мы удалялись от поселка.

Миновали несколько заброшенных деревень. Низкие дома, сложенные из серых, грубо обтесанных булыжников, смотрели нам вслед провалами окон. Каменные изгороди окружали пустые огороды. Здесь было ветрено и уныло. Блистающие пики гор больше не прятались за облаками, а смотрели прямо и пристально. И скрыться от их взглядов становилось невозможно.

Приходилось идти, внимательно глядя под ноги, – по земле растекались десятки ручейков, выбирающихся из-под лениво подтаивающих ледников, чтобы ночью вновь превратиться в мощную кору льда, стягивающую землю. Но сейчас вода ярко блестела под горячими лучами солнца, ища путь среди низкого стелющегося можжевельника и замшелых валунов. За ночь прибрежные камни вмерзли в корку льда, и река, несущаяся мимо, отламывала от нее куски, а яркое солнце подтапливало сверху.

Джейку дважды приходилось понижать выдержку на фотокамере – белый свет, заливающий долину, засвечивал кадры. Горы тонули в ослепительном сиянии.

Мы перешагивали с камня на камень, стараясь не замочить ботинки, и удерживали равновесие с помощью трекинговых палок.

Но скоро тропа, выбитая в земле сотнями ног прошедших здесь, стала подниматься на склон голого холма, и нам больше не грозила опасность провалиться по колено в ледяную воду. Сверху был виден длинный язык ледника Хумбу, бесконечно и медленно ползущего по руслу реки, он белел извилистой лентой среди черных сколов базальта.

Тисса, идущая впереди, замедлила шаг. Но я не стал ее торопить. Поселок, в который мы направлялись, находился по другую сторону перевала. А это было не так далеко. Больше меня беспокоила белая легкая дымка, повисшая над горами. Очень красивая – казалось, что каждая вершина окутана тонким покрывалом, взметнувшимся в небо. Увидев эти необычные картины, Джейк вытащил из кофра фотоаппарат и сделал несколько кадров. Потом заметил выражение моего лица и спросил насмешливо:

– Ну что мы еще сделали не так?

– Мне не нравятся эти облака, – ответил я, глядя на белое марево, широко раскинувшееся над пиками Престола богов.

– Почему? – спросил Дик, присел на землю и, щурясь от яркого света, принялся менять стекла в своих модных очках на те, что были с большей защитой от ультрафиолета.

– Завтра будет пасмурно. И, скорее всего, пойдет снег.

– А мы завтра хотели подняться на вершину Черной горы, – задумчиво произнесла Тисса, но посмотрела не на меня, а на Джейка, явно желая узнать именно его реакцию на свои слова.

– Значит, не поднимемся, если Райн посчитает это опасным, – ответил тот невозмутимо, продолжая снимать горы.

Девушка многозначительно усмехнулась, отворачиваясь. Джейк сделал последний снимок и кивнул, показывая, что готов идти дальше.

Тропа неторопливо спускалась к реке. Вода, в вечной борьбе за свободное пространство пробиваясь между белыми валунами, кипела и бурлила.

Мы прошли по низкому мосту, содрогающемуся от каждого шага, и начали подниматься.

Дорога была тяжелой. Я помнил, как брел здесь в первый раз. Каждое движение давалось с трудом, ныли все мышцы, голова болела, закладывало уши от резко повышающейся высоты и нехватки кислорода. Казалось, что я добрался сюда лишь из одного упрямства, постоянно преодолевая усталость и неизменную, неумолимую власть гор. Тшеринг, сопровождавший меня в том первом походе к подножию Матери Всех Богов, весело рассказывал об альпинистах, умиравших от ураганного отека мозга не только на этих высотах, но даже уже после благополучного спуска. Кайлатец признавался позднее, что очень сомневался в моей способности дойти куда-нибудь. И был удивлен моей воле, которая оказалась гораздо сильнее, чем он ожидал.

Теперь тропа петляла между гигантских валунов, поросших красным и рыжим мхом. Они заслоняли собой горы, и каждый напоминал уменьшенную копию непреодолимой вершины. Под ноги попадались шершавые камни, замедляющие путь.

В какой-то миг в ушах зашумело. Резкий набор высоты давал о себе знать. Но дело было не только в нем. Мой небольшой рюкзак за плечами неожиданно потяжелел. Спину обожгло холодом, словно ганлин отзывался на магию, разлитую над этим местом.

Перевал выглядел как пологая вершина очередного холма. С него была очень хорошо видна блистающая зазубренная корона семи– и восьмитысячников, тех, что мы оставили за спиной. Над ними тянулись длинные белые полотнища облаков, раскинувшиеся на фоне синего неба.

На широкой площадке стояли пирамидки разной величины, сложенные из камней. Одни казались сделанными наспех и неумело, другие напоминали основания крепких колонн. И между ними тянулись ниточки тропинок, протоптанных в бурой земле, связывающие эти сооружения тонкой сетью.

Здесь уже отдыхали несколько групп трекеров. Их рюкзаки, брошенные на землю, выделялись на ней яркими красными, синими, зелеными пятнами. Люди стояли, сидели поодаль, беседуя, фотографируя или просто молча глядя на горы. Склон одной из них был совсем близко, игра света и тени, узоры лишайника складывались в образ женщины. Каменная дева доброжелательно смотрела на путников и улыбалась едва заметно.

Тисса села на первый попавшийся валун, нагретый солнцем, и согнулась, ткнувшись лбом в колени. Дик прижался спиной к другому и никак не мог отдышаться. Джейк навалился на свои палки, тупо глядя на пирамидки, стоящие на каждом метре пути вдоль тропы.

– Зачем они нужны? – спросил он хрипло.

– Когда перевал заметает снегом, самые высокие указывают, где проходит тропа. А еще защищают от духов умерших людей, которых здесь очень много. Это всего лишь небольшая их часть. – Я указал на высокую каменную стелу. К ней была прикручена металлическая табличка с десятками имен из погибших экспедиций.

– Часто здесь погибают? – Джейк кинул взгляд в ту сторону, нахмурился.

– Каждый год.

– Идут плохо подготовленными, – со знанием дела произнес Дик, вытягивая ноги. – Вот и все.

– Ну ты, конечно, специалист в этом вопросе, – заметил Джейк не без раздражения.

– Раньше ты доверял моему мнению, – уязвленно отозвался тренер, – и не велся на всякую чепуху о духах и призраках.

Мужчины вяло заспорили о том, чье мнение считать более правильным. Я подошел к Тиссе, присел рядом.

– Как ты?

– Нормально, – ответила она, не выпрямляясь. – Только все время слышу карканье ворона. Этого ведь не может быть?

Я легко коснулся ее кудрявого затылка, передавая часть своей силы, снимая усталость.

– Так лучше?

Тисса глубоко вздохнула. Выпрямилась, повела плечами, словно сбрасывая с них невидимую тяжесть. Улыбнулась.

– Да. Спасибо.

Поднялась и направилась к ступе, чтобы посмотреть на Седого Старика, виднеющегося в окне из разноцветных молельных флажков. Спустя пару минут молодые люди из группы, только что поднявшейся на перевал, тоже подошли к ней.

– А я вас знаю! – радостно воскликнул один из них с мягким акцентом равнинного жителя Лации. – Это ведь ваше фото было на обложке прошлого номера «Вепря»! Вы – Тисса Ван дер Линден. Супермодель. Девушка июня журнала «Стиль».

Да, похоже, я действительно сильно отстал от реальной жизни.

Мою спутницу немедленно окружила толпа восторженных поклонников. И она, наслаждаясь вниманием, отвечала на вопросы и фотографировалась со всеми желающими.

Джейк снисходительно посматривал на эту суету – часть славы Тиссы падала и на него, более того – вместе с ней самой принадлежала ему. Дик бродил среди каменных пирамид, внимательно рассматривая каждую. И на его вытянутом лице читалось мучительное стремление понять что-то сложное и недоступное.

Двое кайлатцев, сгрузившие с плеч огромные корзины, набитые домашним скарбом, сидели поодаль и наблюдали за ним, негромко переговариваясь.

– Если вы отдохнули, надо идти, – сказал я Джейку.

Он поднял взгляд на небо, по которому растекались длинные жемчужные полосы облаков. До сумерек оставалось еще много времени, но ему не хотелось повторить опыт прошлой ночевки в пещере, и Джейк кивнул, выражая готовность двигаться дальше, хотя было видно – ему тяжело заставить себя тронуться с места.

Тропа теперь шла вниз. Среди горных карнизов, трещин, сколов и нагромождений камней, в гигантском черном выступе скалы слева от нас показался силуэт – длиннобородый мужчина в плаще с капюшоном держал на коленях раскрытую книгу. «Лицо» его было изборождено морщинами, «брови» сурово сведены. Каменный монах, по легенде, вписывал на эти страницы имена тех, кто должен вернуться обратно, и тщательно следил, чтобы никто, кроме них, по пути назад не прошел этот перевал.

Темный страж мрачно посмотрел на нас, и я ощутил на мгновение его давящую силу. Но уже через несколько десятков метров дороги он скрылся, растворившись на фоне изрезанного склона. Гора снова стала безликой и равнодушной.

Тисса, взбодрившаяся после моего краткого лечения и общения с поклонниками, пошла быстрее. Дик шагал, глядя себе под ноги, и его лицо под полями шляпы, низко надвинутой на лоб, скрывала тень. Теперь мы двигались по абсолютно голой долине – только черные скалы, бурый лишайник и камни. На этом фоне – яркие пятна медленно ползущих человеческих фигурок были совсем крошечными рядом с белыми гигантами.

Идя следом за Джейком, я вдруг понял, что в моей голове зазвучали посторонние голоса. Мужское и женское пение. Печальное, то едва уловимое, то становящееся громче. Музыка без слов. Когда я впервые услышал ее – подумал, что это очередная галлюцинация, вызванная легким приступом горной болезни: мой мозг, утомленный высотой и постоянным подъемом, заставляет видеть и слышать то, чего нет на самом деле. Но с каждым новым походом сюда я убедился, что голоса звучат только в этом месте. Иногда они доносились из-под земли, иногда словно скатывались с вершин гор или стлались низко, подобно туману.

Когда я рассказал об этой странности Чиниру – монаху, который сделал мой кухри, – он ответил не раздумывая:

– Это молитвы.

И пояснил в ответ на мой недоумевающий взгляд:

– Люди все время обращаются к богам. А в том месте грань между миром без форм и нашим настолько тонка, что их мольбы можно услышать. Если ты будешь внимательнее – можешь уловить ответы богов.

– Ты действительно веришь в то, что говоришь? – спросил я, уже зная, что Чинир – мастер находить ответы на любые, самые невероятные вопросы.

Впрочем, его и учили давать объяснения людям. Монахи считали – будет лучше, если человек получит ответ на вопрос, который его занимает, чем начнет страдать и мучиться от неведения. А еще хуже – придумает какую-нибудь нелепицу сам, поверит в нее и сделает что-то неправильное.

Получив же ответ от служителя в монастыре, пусть даже не совсем верный – человек успокоится. А если и выяснит, что ему дали ошибочную информацию, – всегда легко оправдать мудрого монаха собственной непонятливостью и глупостью. Очень хорошая позиция, главное – не мешкать с ответом и говорить убежденным тоном.

– Так ты уверен? – повторил я.

– Не знаю, Райн, – беззаботно отмахнулся Чинир, уже зная, что от меня не отделаешься правдоподобной или неправдоподобной выдумкой. – Но звучит хорошо.

С этим я не мог поспорить. И каждый раз, слыша призрачные голоса, исподволь пытался угадать в этом мелодичном пении ответы богов на молитвы людей. Но сегодня, как и прежде, не получил никаких сакральных откровений свыше.

Идти стало чуть легче. Мы спустились с перевала.

Тропа потянулась рядом с рекой – та притащила с собой груды камней и сама превратилась в несколько глухо шумящих ручьев, почти погребенных под ними.

Лобче – поселок из десятка низких облезлых домиков под плоскими синими крышами – приютился у подножия пологого бурого холма. В отдалении стояли палатки. Грязно-голубые и зеленые полотнища казались засыпанными пылью и старались изо всех сил как можно крепче ухватиться за камни, чтобы не улететь под резкими порывами ветра. Рядом с ними виднелись грубо сколоченные столы и скамьи. Тем, кому не хватило места в лоджах, предстояло ночевать здесь.

Из-за цепи темных холмов выступила стена Престола богов, едва видимая сейчас в пелене облаков. А высочайшая вершина мира, которую она охраняла, была полностью скрыта тучами.

Поселок приближался. Теперь уже можно было разглядеть, что пара зданий в нем стоят пустыми. Сквозь выбитые окна и сорванные с петель двери виднелись груды мусора, разломанные топчаны и разбитые доски пола. Эти дома никто не ремонтировал, хотя комнаты в них пригодились бы для постоянно прибывающих туристов.

Любопытствующим кайлатцы объясняли заброшенность зданий отсутствием денег на восстановление, тем, что трудно доставлять материалы, или болезнью владельца лоджей. Но истинной причины не говорили никому. Тшеринг прикидывался глухим или вдруг резко переставал понимать все языки, известные ему, чтобы не отвечать на мои вопросы. И я не стал настаивать на ответах.

– Вон наш погонщик, – хрипло сказала Тисса, указывая на вход в ближайший жилой лодж.

Кайлатец поприветствовал всех неизменными поклонами и улыбкой. Он натянул яркую полосатую шапку с двумя плетеными завязками, спускающимися с ушей, и теплую кофту, которая была ему велика и болталась на щуплом теле, словно вязаный мешок.

– А, Райн! – воскликнул Тшеринг так радостно, словно мы расстались по меньшей мере год назад и он счастлив вновь встретиться со мной. – Мест нет!

– Что, вообще?

– Одна комната. Тебе придется спать вместе с этими. – Он расплылся в довольно-таки ехидной улыбке, кланяясь моим уставшим спутникам. – Можешь поблагодарить меня за то, что я успел хоть ее занять.

– Благодарю.

Тшеринг ухмыльнулся и удалился, сунув руки в карманы своей безразмерной кофты.

– В чем дело? – спросил Дик, подозрительно глядя вслед кайлатцу, остановившемуся поболтать с двумя погонщиками, одетыми не менее экзотично, чем он сам.

– Ночевать будем в одной комнате, – сказал я.

– Я в состоянии заплатить за две, – снисходительно заметил Джейк.

– Мест нет. Тем, кто пришел позже нас, придется спать в обеденном зале. И еще. Будьте осторожнее с едой. Готовят здесь на сухом навозе эбо и после того, как бросают в печь топливо, руки не моют. Советую ограничиться супом и чаем. Для жидкостей у меня есть обеззараживающее средство.

Под впечатлением от подробностей местного быта, никто из них возражать не стал.

В лодже было холодно, свет едва пробивался сквозь узкие окошки. Стены, выкрашенные грязно-зеленой краской, прорезали кривоватые, обитые фанерой двери с мощными запорами. Громко топая тяжелыми ботинками, нам навстречу прошла девушка, одетая в черную трекинговую одежду. В одной руке она держала большой термос, в другой – жестяную кружку. Путешественница машинально поздоровалась и забарабанила кулаком в ближайшую дверь.

Наша комната оказалась узкой, длинной, с низким потолком. На единственном окне висела ободранная тонкая занавеска. Сквозь нее было видно, как мимо проходят трекеры с рюкзаками и носильщики, согнувшиеся под неизменным грузом. Четыре застеленные кровати стояли почти вплотную друг к другу. Все оставшееся свободное пространство занимали рюкзаки, сваленные как попало.

Места было очень мало, и мои спутники, раскладывая вещи и освобождаясь от верхней одежды, мешали друг другу. Усталость заставляла их раздраженно огрызаться из-за любого пустяка, цепляться к мелочам. В разгар очередной перепалки между Тиссой и Диком, бросившим куртку на ее кровать, в комнату заглянул Тшеринг и с загадочным видом поманил меня за собой. Я вышел, прикрыв дверь.

– Все еще хочешь идти к Ронгбуку? – спросил он серьезно.

– Да.

– Они знают про Аркарам? – Погонщик указал взглядом на дверь.

– Я рассказал им.

– Поверили?

– Не совсем.

Тшеринг приблизился ко мне вплотную. Я ощутил запах жира эбо, плохо выделанной шерсти и долбата, исходящий от кайлатца.

– А сам не боишься?

– Нет.

– Уверен? – В его темных, чрезвычайно серьезных глазах мелькнула тень усмешки.

– Да.

– Тогда ладно.

Тшеринг отступил, беспечно улыбнулся и отправился по своим делам.

Я открыл дверь, шагнул в комнату и по напряженной тишине понял, что здесь происходит нечто такое, что мне не понравится. Дик увлеченно потрошил рюкзак, который я снял с плеч несколько минут назад. Джейк стоял рядом, держа в руках ганлин, и с огромным интересом рассматривал его.

Тисса сидела на своей кровати, скрестив на груди руки, всем своим видом осуждая происходящее.

– Я им говорила, что ты этого не одобришь, – заявила она, едва увидев меня, и бросила на мужчин злорадно-торжествующий взгляд.

Дик воровато оглянулся, на его физиономии промелькнуло испуганное и одновременно нахальное выражение.

– А в чем дело? – тут же нагло заявил он, выпуская рюкзак из рук и делая шаг в сторону. – У меня башка раскалывается. Я таблетки искал.

– Тебя не учили тому, что нельзя трогать чужие вещи?

– Его вообще ничему не учили, – усмехнулась Тисса.

– Райн, что это? – Джейк повернулся ко мне, не в силах отвести взгляд от ганлина.

– Местный музыкальный инструмент, – ответил я сухо. – А теперь, когда ваше любопытство удовлетворено, положите его на место.

Но он только крепче вцепился во флейту.

– Продайте.

Я перевел взгляд на Дика. Они оба сейчас были похожи на капризных детей. Один, пойманный на неблаговидном поступке, – дулся. Второй мог думать только о том, как бы получить чужую, но такую желанную игрушку.

– Он не продается, – произнес я спокойным, невозмутимым тоном, каким обычно говорят с невыдержанными детьми.

– Двадцать тысяч, – тут же быстро сказал Джейк, подняв на меня взгляд, в котором больше не было ни усталости, ни равнодушия.

– Он не продается, – повторил я, глядя ему в глаза, протянул руку, и мужчина, поколебавшись несколько секунд, нехотя отдал мне ганлин.

Я завернул инструмент в ткань и убрал обратно в рюкзак. Инцидент был исчерпан. Но за то короткое время, пока я прикасался к флейте из человеческой кости, мне удалось почувствовать ее удовлетворение от того, что она побывала в руках у живого человека. Если только это не было очередной галлюцинацией, вызванной высотой…

Сразу же после довольно скромного ужина в столовой, где все пластиковые стулья были заняты голодными трекерами, мы отправились спать. Ни у кого не возникло желания прогуляться и посмотреть на окружающие пейзажи.

В комнате Дик, шмыгающий носом, достал платок, высморкался и с удивленным испугом уставился на кровь, появившуюся на ткани.

– Лопаются мелкие сосуды, – пояснил я, прежде чем он начал паниковать. – Это неприятно, но не смертельно. Действует высота.

– Мало мне, что каждое утро отплеваться не могу – вся глотка гнойными корками забита, так теперь еще и это, – сказал он, успокоившись немного, и пробурчал, забираясь в свой спальник: – Вообще не помню, где мы шли. Такое впечатление, что всю дорогу видел только землю под ногами. А еще – задницу Тиссы.

– Но это не самое плохое зрелище, согласись, – усмехнулся Джейк, тоже укладываясь.

Девушка ничего не сказала. Она уснула, едва застегнув молнию спального мешка. И ее размеренное, глубокое дыхание звучало раздражающе умиротворенно для мужчин, которые без сна ворочались на своих топчанах.

– Надо здесь ее оставить, – бормотал Дик, снова вставая, чтобы выпить воды из бутылки. – Если уж ей так здорово на любой высоте.

Он побрел обратно, спотыкаясь и натыкаясь в темноте на рюкзаки, сваленные у стены. Улегся и спросил требовательно:

– Райн, ты спишь?

Словно мое бодрствование могло как-то помочь ему пережить «несправедливость» хорошего самочувствия Тиссы.

– Нет.

– Сколько здесь?

– Четыре тысячи девятьсот десять.

– Вот, значит, почему мне так хреново.

– Дик, заткнись, – вялым голосом произнес Джейк. – Я пытаюсь уснуть.

– У меня есть хорошее снотворное, – сказал я, понимая, что проще усыпить их сейчас, чем полночи выслушивать споры. – Без побочных эффектов, кошмаров и утренней сонливости. Как раз для ночевок на таких высотах.

– Давай, – тут же откликнулся Дик, который, как я уже давно понял, никогда не отказывался ни от каких дополнительных стимуляторов.

– Не надо, – произнес Джейк, ворочаясь на своей кровати. – Не люблю заменять естественные процессы суррогатами.

Тренер стал тихо возражать. И под их монотонное бормотание я неожиданно провалился в сон, хотя был уверен, что придется ворочаться с боку на бок всю оставшуюся ночь, как уже бывало на этой высоте.

Мне приснился голос. Он звучал со всех сторон, наполняя маленькую комнату, и отражался от окон. Тонкий, пронзительный, певучий. Я уже слышал его. Со мной говорил мой ганлин. Флейта настойчиво звала за собой. А затем к ней присоединился тихий, срывающийся, просящий шепот. Тоже знакомый. Я поднялся, надел ботинки, взял пачку крекеров, забытую Тиссой на подоконнике, мельком взглянул на спутников, крепко спящих в своих спальных мешках, и пошел следом за требовательным зовом.

Болела голова. Я знал, что эта боль теперь будет сопровождать меня всю дальнейшую дорогу, то усиливаясь, то почти исчезая и лишь слегка касаясь колючей лапой затылка. После пяти тысяч организм переставал отдыхать. Усталость накапливалась. Сон и еда не возвращали силы. Мы еще не достигли этой отметки, но уже начинали ощущать тяжелое давление высоты.

В коридоре было темно, и только вдали, в фанерной комнатке без двери рядом с туалетом, мелькал тусклый свет фонарика. Подойдя ближе, я увидел, как два голых трекера моются в тазах с ледяной водой – при этом они распевали песню и периодически хохотали во весь голос. Впрочем, подобное поведение ничуть не беспокоило постояльцев соседних комнат, из которых раздавался поочередно громогласный храп, вскрики ужаса от снящихся кошмаров, а также постоянный надрывный кашель – бич высотных путешественников.

Я подумал о том, что этих двоих, похоже, не беспокоят ни холод, ни высота, ни горная болезнь. И тут же усмехнулся – с последним выводом я несколько поспешил, никогда нельзя с уверенностью сказать, не является ли подобная эйфория как раз ее проявлением.

Голос ганлина снова зазвучал в моей голове напевно и требовательно. Я свернул к выходу. Спустился по трем скрипучим ступенькам, отодвинул тяжелый засов и открыл дверь. Редкие фонари на улице едва могли разогнать ночной мрак. Небо было затянуто тучами. В холодном ветре носились редкие, колючие кристаллы снега.

А прямо перед входом стоял человек. Белый круг моего «олайта» высветил порванные на коленях брюки, разодранный рукав знакомой красно-белой куртки. В широкой прорехе виднелась окровавленная плоть. И белый осколок кости, прорвавший кожу. Но прежде, чем я смог разглядеть его лицо, он, как всегда, шагнул в темноту.

– Ты рано, – сказал я безмолвному призраку. – Обычно приходишь только после Горак Шепа.

Он молчал. Пение ганлина стихло. Теперь слышался только вой ветра и тяжелое хриплое дыхание за пределами светового круга от фонаря.

Я переступил через порог и медленно направился к деревянной скамье с высокой спинкой, стоящей у стены лоджа. Здесь на пути к Горак Шепу отдыхали со своим нелегким грузом носильщики. Краем глаза я замечал неуловимое движение рядом, но, как только поворачивал голову, чтобы посмотреть прямо, – тень, следующая за мной, исчезала.

Вытащив из кармана пачку крекеров, я положил ее на скамью и пошел обратно в лодж. Ритуал был выполнен. Мой невидимый попутчик отстанет на какое-то время.

Он появлялся рядом, когда мой путь переходил за отметку пять тысяч метров над уровнем моря. И шел следом, отставая на половину дня или день. Но в темноте непременно догонял меня. Кем он был – альпинистом или трекером, сорвавшимся в пропасть, я не знал. Никогда не видел его лица, не слышал голоса – только прерывистый, сиплый шепот, который забывался очень быстро.

Возвращаясь в лодж, я понял, что снова остался один. Меня больше не преследовали ни звуки ганлина, ни чужие шаги.

В комнате было тихо. Мои спутники спали. Тисса, лежащая на соседней кровати, не просыпаясь, протянула руку в сторону моего спального мешка, пытаясь получить мое ответное прикосновение. Я лег, сжал ее горячую ладонь и закрыл глаза. На этот раз сон пришел сразу без всякого снотворного…

Глава 10.

Черная гора.

Утро было пасмурным. Тучи так и не разошлись, плотно сев на вершины гор. Косматые клочья плыли над холмами, скрывая за собой белые пики Престола богов, Нуптце, Конгма Тсе, Пумара, Восточного и Западного Лобче, по имени которых было названо это селение. В порывах ветра ощущался вкус снега. Поселок казался потерянным в пространстве и времени, а фигуры трекеров, слоняющихся по нему, – бледными тенями.

– Я хочу идти дальше, – сказала Тисса, с отвращением глядя на лодж, из которого мы только что вышли, чтобы узнать, что творится на улице. – Всю ночь голова болела. И от кошмаров просыпалась.

– Да ты продрыхла до утра, – недовольно отозвался Дик, обеими руками растирая запавшие небритые щеки. Его глаза с выступившей сеткой кровеносных сосудов были опухшими и тусклыми. Он болезненно щурился и поспешил надеть черные очки.

– Мы можем не задерживаться здесь? – спросила меня девушка, принципиально не глядя на него. – Отвратительное место.

– После нескольких ночевок в палатке оно будет вспоминаться тебе как верх комфорта, – улыбнулся я и добавил, заметив скептическое выражение на ее лице: – Но мы можем уйти отсюда. Дойдем до Горак Шепа, поднимемся на Черную гору, если, конечно, вы захотите, и направимся в сторону Ронгбука.

– Ладно, так и сделаем, – произнес Дик с видом человека, который всегда принимает за других сложные решения. Но едва из лоджа вышел Джейк, такой же невыспавшийся и осунувшийся, его самоуверенности поубавилось.

Готовясь к походу в Горак Шеп, мы сменили штормовые ветровки и брюки, рассчитанные на походы по тропе ниже четырех тысяч, на куртки и пуховые комбинезоны. Повязки с флисом отсекали порывы ледяного ветра. А без специальных перчаток руки, сжимающие трекинговые палки, давно окоченели бы.

Дорога до следующего поселка была недолгой, но трудной. Каждую минуту казалось, что Черная гора вот-вот покажется из-за поворота, но ее все не было. Огромные глыбы по обеим сторонам от тропы нависали над нашими головами, излучая ощутимый холод. От туч отрывались белые лохматые куски и цеплялись за склоны.

Тшеринг со своими эбо ушел раньше. Ему предстояло разбить лагерь и приготовить ужин к нашему приходу. Прощаясь со мной, погонщик сообщил, что к тому времени, когда мы доползем до него, он успеет построить пару лоджей и зажарить целого эбо. Посмеялся сам над своей шуткой, пожелал мне не встретить таинственного гурха и удалился, весело насвистывая…

Мы шли молча. Тропа круто поднималась вверх, карабкаясь на очередной склон. Нам приходилось перебираться через каменные завалы, внимательно глядя, куда шагнуть. Каждый смотрел под ноги, опасаясь оступиться. Джейк почти не доставал фотоаппарат, сосредоточив все внимание на дороге.

Время от времени нас обгоняли такие же, как мы, молчаливые, сосредоточенные, тепло одетые трекеры. Для большинства Черная гора была последней точкой пути. После ночевки в Горак Шепе они рано утром поднимались на эту вершину, делали несколько снимков Матери Всех Богов и шли обратно. Наш же путь должен был продолжиться.

Унылое впечатление от голых острых камней и пыльной тропы под ногами немного скрасил ледник. Когда мы поднялись на следующую возвышенность, внизу открылся вид на толстую кору смерзшейся воды. Мощный грязно-белый панцирь кое-где пошел изломанными трещинами. Их глубина отсвечивала таинственной синевой. Лед, лежащий здесь, был таким старым, что приобрел этот удивительный оттенок густого весеннего неба.

Медленный, неудержимый поток застывшей воды неспешно, по сантиметру в год, полз вниз, в долину. В круглых глубоких ледяных чашах блестели осколки кобальтовых озер. Здесь брала начало река Лобче Кхола, сливающаяся ниже Ферче с Имья Кхолой.

Красивый, завораживающий, суровый пейзаж.

Базовый лагерь, откуда начинался подъем на пик Матери Всех Богов, находился на этом же леднике, палатки альпинистов стояли в снегу. И как-то, я слышал, одна из них провалилась в трещину, разорвавшую лед прямо в лагере. Неглубокую, по счастью, так что в тот раз никто не погиб – но ни один из этой экспедиции не вернулся с вершины, внезапный ураган смел всех скалолазов в пропасть. Мать Всех Богов предупредила людей, но никто не воспринял всерьез ее угрозу, и на перевале духов прибавилось каменных пирамидок.

Я кинул взгляд на суровую гору – сейчас она была затянула облаками, но в их редких разрывах виделись длинные белые шлейфы, которые сдувало с вершины. Я знал, что эта легкая дымка на самом деле – снежный буран, несущийся со скоростью двести километров в час, при температуре минус шестьдесят градусов по Цельсию. Оставалось только надеяться, что сегодня никто не пошел на подъем.

Мы спустились, потом поднялись еще на один крутой склон и наконец увидели Горак Шеп.

Поселок стоял на берегу высохшего озера. Круглое пространство, засыпанное белым песком, пересекали тропинки, уходящие к Черной горе. Она не выглядела особо высокой, и казалось, что подъем на нее должен даваться с легкостью. Но это впечатление было обманчивым.

– Я не хочу туда идти, – неожиданно сказал Дик, останавливаясь.

Острия его палок проскребли по камням, оставляя на них глубокие царапины. Тисса и Джейк прошли вперед и остановились, лишь с опозданием в несколько секунд заметив эту задержку.

– Почему? – спросил я, вставая рядом.

– Надоело. Гора как гора. Ничего на ней нет.

– Не болтай ерунду. – Джейк оглянулся недовольно, услышав наш разговор. – Мы запланировали маршрут, и ты его одобрил вместе с нами.

– Идите сами. Я подожду вон в том лодже.

– Ты же говорил, что это единственная приличная вершина Кайлата, доступная не альпинистам. – Тисса нахмурилась с искренним недоумением, легким движением убирая со лба белый волнистый завиток.

– Мне все равно, – угрюмо ответил Дик.

– Ты действительно можешь остаться, – сказал я, в какой-то мере понимая его разочарование. Издали Черная гора выглядела обычным, ничем не примечательным темным холмом, изрезанным тонкими тропинками. – Я доведу Тиссу и Джейка до вершины. Потом мы спустимся и пойдем дальше по рассчитанному маршруту. Или просто отменим подъем и прямо сейчас направимся в сторону Ронгбука.

– Я планировал забраться туда, – жестко сказал Джейк, решительно сжимая рифленые рукоятки палок. – И я это сделаю. А если ты не пойдешь со мной, будешь уволен, как только мы вернемся из Кайлата.

Глаз Дика было не видно за черными очками, но скулы побелели, губы сжались в одну линию, а подбородок напрягся.

– Оставьте его, Джейк, – сказал я. – Он устал.

– Это я устал! – рявкнул тот, делая шаг вниз по тропе, ближе к нам, неловко покачнулся, наступил на торчащий камень, но удержал равновесие. – А он – мой личный тренер, должен был бежать впереди меня, показывая дорогу, поддерживать меня под руку и следить, не поднялось ли у меня давление.

Дик молчал, но я видел, как ему хочется послать подальше и этот трек, и Джейка, однако пока еще здравый смысл был сильнее злости и усталости.

– Если будете сердиться – давление у вас точно поднимется, – отозвался я примирительно. – Не надо заставлять человека делать то, что тот не может. Пусть он лучше отдохнет сейчас. И будет в силах оказать вам помощь, когда это станет действительно необходимо.

Джейк скривился, но не стал больше спорить. Отвернулся и произнес сквозь зубы:

– Отдай ему камеру.

Дик отстегнул кофр, не глядя протянул мне и пошел к лоджу – приземистому зданию, покрытому железом, выкрашенным в синий цвет, одному из нескольких стоящих бок о бок, словно маленькое стадо эбо, сбившихся вместе, чтобы защититься от холода.

Мы направились вниз по узкой тропе, мимо домов, к горе.

Над высохшим озером выл ветер. В ясную погоду он переносил с места на место пыль, закручивая ее шелестящими спиралями и бросая на каменные берега. Но сегодня было холодно и сыро, песок на дне бывшего водоема осел тяжелой, мокрой, слипшейся массой, и ветер, которому было нечем заняться, набросился на нас. Он налетал сразу со всех сторон, трепал одежду, вставал на пути невидимой стеной, стегал по ногам упругой плетью, замедляя наши шаги, выдувал бессвязные угрозы. Однако у самого подножия неожиданно стих. На нас опустилось мертвое безмолвие. В нем не было опасности, лишь настороженное ожидание. Гора затаилась в молчании.

Подъем оказался трудным. Сначала мои спутники шли довольно легко, но затем стали терять силы. Каждый шаг давался с большим трудом, прежде чем сделать его, приходилось собирать всю свою волю. Помню, когда я поднимался сюда в первый раз, мне не хватало воздуха, болели все мышцы, стучало в висках. Снова и снова приходила одна и та же мысль – зачем мне все это надо? Не проще ли повернуть назад, отказаться от бессмысленного подъема? Но я делал следующий шаг, вновь преодолевая себя. Собирался с силами и опять шагал. Сейчас точно так же мучительно, сгибаясь под порывами вновь поднявшегося ветра, брели Тисса и Джейк. Они смотрели под ноги, не видя, как черная, заостренная вершина Матери Всех Богов выплыла из темно-серой мглы туч. Она казалась совсем близкой. Сейчас по высоте нас с ней разделяло всего каких-то три тысячи метров. Совершенно незначительное расстояние по прямой и очень часто – непреодолимое для альпинистов, идущих вверх.

Я оглянулся. Поселок внизу превратился в скопление спичечных коробков, люди бродили между ними крошечными фигурками. Одна из них плелась сейчас через белое пространство дна высохшего озера, направляясь к тропе, ведущей на Черную гору. Очередной трекер, которому не терпелось подняться на эту вершину, не дожидаясь ясной погоды.

Я посмотрел вперед.

Тисса стала замедлять шаги. Джейк остановился, держась за бок.

– Отдохнем, – сказал я, увидев, что они больше не могут идти.

Пару минут мои спутники сидели на плоском камне, глядя на горы, стеной встающие вокруг, но вряд ли видя их. Выпили воды. Тисса съела кусок черного шоколада и немного пришла в себя.

Джейк встал, жестом попросил меня достать фотоаппарат, сделал кадр и вернул камеру мне.

Мы снова начали подъем, чтобы остановиться через пять минут. Затем еще десяток шагов, и вновь потребовалась короткая передышка.

Я не подгонял, зная, как нелегко им сейчас – ноги внезапно стали казаться очень тяжелыми, в ботинки как будто набили камней. Чтобы двинуться вперед, надо приложить много сил, которые заканчиваются слишком быстро. Сердце колотится, воздуха не хватает. Высота неподъемным грузом ложится на плечи.

– Устала? – спросил я Тиссу.

Она неопределенно мотнула головой, помолчала и ответила глухо:

– Устала.

– Уже недолго. Осталось обойти вон тот гребень.

Девушка кивнула и, крепче сжав палки, снова упрямо устремилась вверх.

Последние пара десятков метров – самые сложные. Вершина уже видна, она совсем близко, но все отчетливее возникает ощущение, что цель пути – не приближается. И ты заставляешь себя идти, приказывая уставшему, вымотанному телу – еще шаг, еще один рывок, еще усилие. Но впечатление, что, несмотря на все старания, стоишь на месте, становится все сильнее. А черные камни наверху словно издеваются, с насмешкой наблюдая за слабыми, но упорными людьми, ползущими по крутому склону. И когда наконец, собрав всю свою волю, делаешь последний шаг, выпрямляешься во весь рост – накатывает величайшее наслаждение, почти счастье. Ты дошел. Больше никуда не надо. Можно осмотреть долины, ледники и селения внизу, так, словно они твои. Весь мир стал твоим… на несколько кратких мгновений до того, как надо будет спускаться обратно.

Я невольно улыбнулся этим мыслям, подал Тиссе руку, помогая преодолеть последние метры, и услышал ее глубокий довольный вздох. Следом втянул запыхавшегося Джейка и огляделся.

Вершина была холодной, пустой, жуткой. Едва мы взобрались на нее, как пошел снег. Ледяная крупа носилась в воздухе, закручиваясь в маленькие призрачные смерчи. Ветер завывал среди камней. Здесь тоже было сложено несколько пирамидок, охраняющих от злых духов. Рядом с одной из них мелькнула красно-белая порванная куртка, но тут же исчезла, едва я взглянул в ту сторону. Так что это могло мне и привидеться. За камнями стояла метеорологическая антенна. На ней сидел огромный ворон. Черный хищный силуэт на фоне белесого молока облаков. Увидев нас, он взъерошил перья, открыл клюв, издав хриплое «крра», нехотя взмахнул крыльями и полетел вниз, к леднику.

Тисса передернула плечами и шагнула ближе ко мне. Джейк, тяжело дыша, смотрел на открывшийся перед ним пейзаж. Часть гор закрывали облака, но мы все равно видели их суровые, изрезанные каменными морщинами лики. Белоснежная цепь огибала нас и уходила к горизонту. Грязно-белый ледник стекал со стены Престола и полз вниз. В его трещинах виднелись круглые неправдоподобно-синие, неподвижные озера.

– Я это сделал, – прозвучал приглушенный из-за ветрозащитной маски голос мужчины.

Можно было не уточнять, что именно. Он покорил недоступную прежде вершину, которая была равна по высоте всем высочайшим горам нашего цивилизованного мира. И теперь его жадный взгляд был устремлен на пик Матери Всех Богов.

– На следующий год можно попробовать подняться туда. С коммерческой экспедицией. Я узнавал, они ведут и не альпинистов. За хорошие деньги.

Тисса молчала, растирая немеющие ладони в теплых перчатках. Я тоже не стал разубеждать или отговаривать его. Видимо, в жизни Джейк не выбирал простые цели. Каждая его следующая «вершина» должна была стать выше и сложнее прежней.

– Вы молодцы, – искренне сказал я, вынимая фотоаппарат из кофра. – Не многие поднимаются сюда. Тем более в такую погоду.

Джейк воспринял похвалу как должное. Тисса, будто не слыша, оглянулась на то место, где сидел ворон, и поднесла руку к виску.

Надо было идти вниз. Но я чуть задержал спуск, сделав несколько снимков окружающих пейзажей и своих спутников на фоне гор. Сняв маски, они выглядели уставшими, но довольными. Тисса перестала хмуриться, отвлекаясь ненадолго от головной боли, и пленительно улыбалась, глядя в объектив, мгновенно превратившись из замотанной путешественницы в успешную фотомодель.

Потом я убрал камеру, и мы стали спускаться. Обратная дорога заняла гораздо меньше времени, чем подъем. Иногда мы почти бежали, перепрыгивая с камня на камень и страхуясь палками. Хотелось как можно быстрее уйти с неприветливой горы, встретившей нас порывами ветра и снегом.

Трекер, в одиночку поднимающийся на гору, наконец поравнялся с нами, молча прошел мимо… Я успел разглядеть мохнатый иней, покрывающий его синюю куртку, почерневшее, обмороженное лицо с белыми застывшими глазами. Он ускорил шаг, словно ощутил мой взгляд, и заторопился, стремясь на вершину, которую мы недавно покинули.

Тисса и Джейк ничего не заметили. А я достал из кармана пару леденцов и положил на камень. Чтобы вечный странник вдруг не почувствовал себя обиженным после встречи с живыми и не пошел следом. Я догнал спутников, успевших уйти вперед, и уже через полчаса мы были внизу.

На открытом пространстве у подножия горы ветер вновь полетел нам навстречу. За наше отсутствие он, похоже, хорошенько потерся вокруг ледника и, как следует набравшись холода, набросился на нас, вымораживая до костей.

Мы вошли в здание лоджа, окутанное облаком ледяного воздуха, перевели дыхание, глотнув тепла, пропахшего керосином, потными телами и дешевой кухней.

В узком коридоре слышался, ни на секунду не прерываясь, гул голосов, в котором я различал резкие звуки алмандской речи и низкий басовитый свенский говор. Проходя мимо одной из комнаток, я увидел, что она завалена снаряжением, а на кроватях вповалку лежат лениво переговаривающиеся трекеры.

В обеденном зале все столы были заняты. Поэтому те, кому не хватило места, стояли тесными группами, держа тарелки и кружки в руках. В толпе мелькали сосредоточенные гиды, обменивающиеся короткими репликами.

Дик сидел напротив двери в компании молодых людей. Он, как всегда, был в центре внимания. Увидев нас, тут же отвел взгляд, сделав вид, будто не узнал, и еще оживленнее заговорил о чем-то. Джейк, заметив это, многозначительно усмехнулся и отвернулся.

За одним из столов у входа освободилось место, и мои спутники поспешили сесть. Я принес им термос кайлатского чая.

– Отдыхаем минут десять и идем дальше.

Довольная, мгновенно раскрасневшаяся от горячего крепкого напитка Тисса посматривала на трекеров, которым только на следующий день предстоял подъем на Черную гору, свысока. С Джейком начали беседу два черноволосых смуглых бизнесмена из Ямато. Они поочередно поглядывали в мою сторону, и в их узких темных глазах с тяжелыми веками мелькал сдержанный интерес.

Дик выглядел уставшим так, словно поднимался на гору вместе с нами. Но старался держаться бодро и независимо, делая вид, что наш поход без него не имел никакого значения.

Передохнув, мы отправились дальше. Нас ожидал совсем недолгий переход, так что, как я и думал, останавливаться в Горак Шепе не имело смысла, да и мест здесь не было.

Путь продолжился в молчании. Высота пять с лишним тысяч давила на всех. Временами ощущалось головокружение, дышать становилось тяжело, боль в висках уже не проходила, и потеря рецепторов вкуса, из-за чего любая еда стала пресной, больше не казалась таким уж неудобством по сравнению с постоянной выматывающей, ноющей тяжестью в голове. Дорога, идущая мимо Черной горы, была относительной ровной до тех пор, пока мы не свернули с основного пути на едва видимую тропу, которая все сильнее удалялась от оживленного трека, углубляясь в дикий мир гор, недоступный основной массе туристов. Мы только сошли с него, но сразу показалось, что здесь вообще никогда не было людей. В холодном воздухе разливалось нечто трудноуловимое – еле заметное напряжение. Предостережение идущим по запретным территориям.

Наш путь захватывал часть ледника Хумбу – могучего гиганта, ползущего с Престола богов.

Мельком взглянув на длинную белую стену Престола, я вспомнил о том, что на одном из его карнизов, рядом с тропой маршрута, ведущего на самый высокий пик, лежит тело кайлатца. Когда-то он поднимался на гору, сопровождая группу альпинистов вместе со своей помощницей – местной девушкой. Вся группа погибла. Тело девушки спустил вниз ее муж. Но отказался вытаскивать из вечных льдов мужчину, с которым она шла. И тот остался лежать, протягивая черные, обожженные солнцем и морозом руки к холодному небу. А теперь иногда бродит по склону, подолгу останавливаясь у палаток базового лагеря Локхотце.

Облако начало быстро затягивать гору, словно показывая, что сейчас не время для подобных воспоминаний.

Я поспешил вперед, пробираясь между ледяных завалов, обходя огромные валуны. Среди нагромождений этих глыб виднелись круглые окошки синей воды и кобальтовые сколы старого льда.

Пару раз тропа терялась среди вычурных каменных фигур, арок и узких трещин. Тогда я шел наугад, полагаясь только на внутреннее чутье. Однажды едва не наступил в лужу, наполненную льдом. Ботинки не промокли бы, но проверять надежность брюк, хоть и сшитых из водоотталкивающей материи, не хотелось.

Возле одного из круглых озерец Джейк остановился и хотел напиться, но я не дал, обещая воспаление легких и разрушение зубной эмали от холода.

Нехотя он подчинился.

Через час пути мы приблизились к кальгаспорам. Перед нами стояли ровные ряды ледяных тридцатиметровых гигантов, слегка наклоняющихся в нашу сторону. Они напоминали огромные волны с островерхими гребнями, замершие за мгновение до того, как упасть на берег. Удивительная фантазия природы. Зрелище, от которого невольно перехватывало дыхание. Эти белые глыбы называли «кающимися льдами». Жаркие лучи солнца, ветер, дующий в одном направлении, и непрерывное движение Хумбу создавали эти невероятные фигуры, застывшие в одинаковой позе коленопреклоненных монахов.

Мои спутники с удивлением и опаской смотрели на приближающиеся острые гребни.

– Здесь надо идти быстро. Нельзя задерживаться. – Я показал на склоненные вершины кальгаспор. – Подтаивающий лед очень хрупкий, может обломиться в любой момент.

– Да, не хотелось бы получить такой сосулькой по голове, – сказал Джейк, прибавляя шаг.

Эту часть пути мы преодолели относительно быстро. Ребристая поверхность наших трекинговых ботинок не давала скользить по ледяной дороге, но все равно это были не «кошки», поэтому приходилось быть осторожными.

Время от времени слышалось угрожающее потрескивание. Словно ледник вздыхал, стараясь вырваться из давящего на него со всех сторон ложа. Но ни одна из склоненных голов не обломилась, чтобы рухнуть на нас.

Когда поле кальгаспор закончилось, еще час мы пробирались между нагромождениями глыб, которые образовались в том месте, где край движущегося Хумбу терся о границу неподвижного льда. Медленная окаменевшая река выбрасывала на берег свою застывшую пену и тяжелые обломки старого спрессованного снега – фирна. А затем наконец выбрались на относительно ровную тропу. Впереди стал виден край Хумбу, упирающийся в подножия гор, стоящих вокруг вершины мира.

– Ну и где эта твоя запретная гора? – спросил Дик, переводя дыхание. – Та, которую нельзя обходить.

Я указал направо. Аркарам не выглядела ни мрачной, ни зловещей, ни величественной. Еще один семитысячник, окутанный снегом и облаками. Он стоял напротив Престола богов одиноким столбом, поддерживающим низкое небо. Несколько пиков пониже робко льнули к его склонам.

Где еще мог проходить путь к источнику душ, если не здесь, у легендарного Небесного зеркала.

– Значит, уже нельзя повернуть назад? – спросила Тисса чуть дрогнувшим голосом.

– Теперь только вперед.

Они оглядывались. Хотя каждый неверный шаг по леднику был опасным и мог стоить сломанной руки или разбитой головы. Дорога перестала быть унылой и однообразной. Опасность, пусть и мнимая, как считал Дик, сделала ее необыкновенно захватывающей.

На третьем часу пути мы начали подъем на склон. Лед сменился камнями. Идти стало легче. Горы вокруг начали казаться менее грозными. Пумара, которую я считал одной из самых приветливых вершин Кайлата, походила на крышу молельной ступы – у нее были такие же ровные склоны, присыпанные снегом. Хумбутсе напоминала тусклый, давно не чищенный венец, лежащий на серой подкладке неба.

Тучи неожиданно разошлись, открывая Мать Всех Богов, словно богиня развела их в стороны, желая осмотреть свои владения. На небе открылось чистое голубое окно. Солнце окрасило каменный пик теплым золотисто-розовым светом.

Облака уходили на север, к Гунхэго.

Мы шли довольно быстро, предвкушая отдых в палатке и горячий ужин, приготовленный Тшерингом. Высота снизилась, все чувствовали себя гораздо лучше. Шагали бодрее, обменивались впечатлениями.

Тисса, идущая впереди, рассуждала о том, каким приятным разнообразием после провонявших трекерами и керосином лоджей будет сон в палатке, но внезапно остановилась и замолчала. Дик, шагающий следом, едва не натолкнулся на нее, ругнулся и тоже застыл.

– Ну, что там у вас? – недовольно спросил Джейк.

Я поравнялся с ними и тоже увидел.

Тропа была залита кровью. Бурые пятна почти сливались с бурым лишайником, и только на белых камнях ее следы стали видны особенно отчетливо, в ней опавшими листьями засохли клочья густой грязно-белой шерсти. Посреди густеющей лужи застыл круглый бубенчик с обрывком кожаной веревки. В воздухе повис знакомый металлический запах смерти и растекалась мертвая тишина.

На плоском камне у тропы, словно нелепый черный нарост, стояла голова эбо, и кровь сочилась из его шеи на землю. Мутные глаза закатились, длинный синий язык вывалился из пасти. Это был Первый или Второй. Я так и не научился их различать. Другой зверь исчез.

Наши рюкзаки лежали целыми и невредимыми в стороне, у валуна. Словно кто-то бережно сгрузил их с вьючных животных, перед тем как растерзать тех. А быть может, сам погонщик и снял вещи до того, как на него напали. Ни Тшеринга, ни его тела нигде не было видно.

Мне показалось, что я вновь погрузился в свое давнее видение. Алые листья данф и алая кровь. Каменистый склон. Следы невидимой смерти… Но теперь все происходило в реальности. Быть может, картина, которую мне показали, была предупреждением не только для Киры и ее друзей, но и для меня?

В глазах Тиссы мелькнул отголосок того ужаса, что я уже видел в пещере, когда мы ожидали приближения двух одержимых. Дик схватился рукой за горло, словно его душил ворот куртки. Джейк застыл, взгляд его остановился, видно, он изо всех сил пытался найти ответ на вопрос, который мучил всех – что здесь случилось. Он же первый нарушил молчание, спросив глухо:

– И кто теперь понесет наши вещи?

Тисса издала резкий прерывистый смешок:

– Это все, что тебя волнует? Не хочешь узнать, кто и, главное, когда сдерет с нас кожу и расчленит на части?

– Дикие звери, – ответил Джейк, как всегда, находящий всему рациональное объяснение. – Здесь водятся снежные барсы.

– Ну теперь-то наконец до вас дойдет, что нужно идти назад? – с ноткой злорадной издевки спросил Дик.

– Напав на эбо, барсы разорвали бы и наши вещи, висящие на их спинах. – Тисса мотнула головой в сторону поклажи, аккуратно сложенной поодаль. – А все абсолютно цело. И где труп погонщика?

– Ушел, – нервно хмыкнул тренер, оглядываясь. – Зарезал своих эбо и потопал куда глаза глядят.

– Это барсы, – продолжил Джейк, не слушая никого и подтверждая каждую свою фразу коротким, рубленым движением руки. – Я слышал, как они воют по ночам. Погонщик был один – они выследили его и напали. Он не смог защититься. Вы его видели – тощий, ленивый сморчок…

– Да мне плевать, кто его сожрал, – снова подал голос Дик, подошел ближе к покровителю и произнес доверительно: – Надо идти обратно. Джейк, послушай меня, наконец!

– Мы не можем повернуть. – Они оглянулись, вздрогнув, хотя знали, что ничего другого я не скажу. – Я предупреждал. Вы знали, что это опасный путь. Надо идти дальше. Разберем рюкзаки, возьмем с собой самое необходимое. Остальное придется бросить.

– А пока будем копаться в вещах, наши головы отожрет какой-нибудь свихнувшийся турист, – раздраженно усмехнулся Дик, обошел лужу крови, наклонился, ковырнул пальцем бубенчик эбо.

– Этого не произойдет. Я не чувствую опасности.

– А раньше чувствовал? – Он скептически скривился, выпрямляясь.

– Напряжение. Отдаленную угрозу. Но не связанную с нами.

Впервые я упомянул об особенностях моего восприятия окружающего, связанных с моим даром, о котором они практически не имели представления.

Джейк требовательно посмотрел на Тиссу, словно та была экспертом по моим странностям. Она нехотя кивнула:

– Это правда. Иногда, раньше, у него бывали подобные озарения. Однажды мы ехали на машине. Встали на перекрестке. Когда на светофоре загорелся зеленый – все поехали, а Рай не тронулся с места. Нас объехал «форд». Он вырвался вперед, и тут же в него врезался какой-то идиот на грузовике, выскочивший на красный. Автомобиль смяло и швырнуло по встречке. Водитель не выжил. На его месте должны были оказаться мы.

И, как ни удивительно, эта история успокоила мужчину.

– Ладно, Райн, – сухо произнес Джейк, – сделаем, как ты говоришь.

Мы раскрыли рюкзаки и вытряхнули на землю их содержимое. А затем принялись быстро раскладывать вещи, отбирая то, без чего не сможем обойтись, и безжалостно отбрасывая ненужное.

Одна палатка, вторую, для нас с Тшерингом, пришлось оставить, спальники, подстилки-пенки под них, теплая одежда, горелка, аптечки, ножи, миски и кружки, консервы, фонарики…

– Значит, ты можешь предчувствовать опасность, – сказал Джейк, засовывая в опустевший рюкзак свои вещи, надежно упакованные в компрессионный мешок. И это прозвучало как утверждение, а не вопрос. – И в обычной жизни тоже.

– Как сказала Тисса, иногда. Редко.

– Да что бы она понимала, – проворчал он и тут же уточнил с большим интересом: – А что еще ты можешь?

– Может быть, обсудим это, когда доберемся до безопасного места? – резко спросила девушка, критически рассматривая вещи, извлеченные из своего рюкзака. – Насколько я понимаю, идти нам не близко, а все это придется тащить на собственной спине.

Разговор прервался.

Я помог им лучше разложить снаряжение, распределив его между всеми. Несмотря на протесты Тиссы, вытащил из ее рюкзака безусловно стильные, но абсолютно бесполезные кофточки. Не дал Джейку избавиться от комплекта термозащитной одежды. Нагрузил Дика несколькими дополнительными банками консервов.

– Как мы все потащим? – ворчал Джейк, приподнимая свою поклажу, и скривился. – Я заплатил деньги за то, чтобы не таскаться по горам навьюченным, словно мул.

– Скажи это погонщику, – откликнулась Тисса, затягивая верхний клапан своего рюкзака.

– Райн, не хочешь понести? – без особой надежды спросил меня спонсор нашего трека.

– Я распределил груз так, чтобы каждый мог нормально передвигаться. Застегивайте ремни всех разгрузок – увидите, будет легче.

Пока они были оглушены происшедшим, хотели уйти отсюда как можно быстрее и не возражали против этих неожиданных трудностей, которые в прямом смысле пришлось взвалить на свои плечи, не спорили, но я знал, что так будет не всегда.

Я снова поставил Тиссу во главе нашего маленького отряда, и мы направились вперед, все дальше от поляны, залитой кровью.

Аркарам – молчаливая и зловещая – возвышалась над нами, окруженная мертвыми, холодными склонами гор. Неусыпный страж, готовый покарать любого, решившего свернуть с единственной тропы, узкой ниточкой тянущейся у ее подножия.

Теперь никто не шел впереди, занимая для нас места в удобных лоджах. Никто не разобьет палатку и не приготовит ужин. Я опять был один, как и прежде, но сейчас мне приходилось отвечать за трех человек, которые с трудом тащили нагруженные рюкзаки.

Я шагал, внимательно выбирая, куда поставить ногу, и невеселые мысли тяжело разматывались в моей голове, цепляясь одна за другую. Если бы мы не решили посетить Ронгбук, Тшеринг не пошел бы этим путем и сейчас был жив. Если бы я не рвался искать источник – мы бы не отправились в Ронгбук. Если бы не мое желание оберегать Тиссу, я не стал бы сопровождать путешественников и не позвал с собой кайлатца.

Сейчас не имело смысла определять степень моей вины или невиновности. Я должен был провести доверившихся мне людей по этому треку.

До места первой стоянки мы добрались засветло. Это было небольшое свободное от камней пространство у подножия одного из склонов, отгороженное от тропы несколькими серыми валунами. Их бока, покрытые черными пятнами лишайника, заслоняли нас от ветра, носящегося над обрывом, вдоль которого вилась дорога.

– Здесь безопасно останавливаться? – спросил Джейк тусклым от усталости голосом, сбрасывая со своих плеч рюкзак, словно тот был неподъемным камнем, который он был вынужден вновь и вновь закатывать на гору.

– Мне приходилось останавливаться тут. – Я вытащил чехол с палаткой. – И всегда было спокойно.

Последний участок дороги вымотал моих спутников окончательно, и пока усталость заглушала все остальные чувства, в том числе и страх. Больше вопросов они не задавали, удовлетворившись на первое время этим ответом.

Мне в одиночку пришлось разбивать лагерь, готовить ужин, в общем, делать все то, что я делал, когда ходил по тропам Кайлата один.

Я установил палатку – эта была вместительнее моей и сделана из легкого, прочного, современного материала, собиралась быстрее, а внутри оказалась оснащена всевозможными матерчатыми полками, карманами, дополнительными защитными клапанами, вентиляционными окнами из гибкого пластика, двумя крошечными «тамбурами», позволяющими сохранять тепло. Мини-бунгало весом не тяжелее пяти килограммов, из водоотталкивающей ткани.

Пока я занимался ужином, остальные устраивались внутри. Их сил хватило лишь на то, чтобы расстелить спальные мешки, а затем упасть на них и выдвигать всевозможные версии о том, что могло случиться с Тшерингом и его эбо, спорить, раздражаясь друг на друга и на меня. Надвигались сумерки, а вместе с ними и опасения, которые заставляли путешественников нервничать. Горы тускнели, отдалялись, и только кончики их вершин все еще сияли прощальным солнечным светом. Долина потемнела, наполняясь клубящимися тенями. Под обрывом, находящимся в нескольких метрах за моей спиной, начинал шевелиться ветер.

Занимаясь мирными, привычными делами, которые всегда приносили мне успокоение, неподалеку от трех человек, приехавших сюда из цивилизованного мира, близкого мне, говорящих со мной на одном языке, я неожиданно испытал странное чувство, которое прежде не посещало меня. Одиночество. Еще никогда я не был настолько одинок, даже когда оставался в абсолютной глуши, на высокогорном леднике или в заброшенной хижине.

Я вспомнил, как Уолт рассказывал об этом. Пустота среди толпы. Отгороженность от всех. Стена, за пределы которой не выйти. И вот теперь оно пришло ко мне. Быть может, надолго…

В палатке, освещенной изнутри желтым светом фонарика, колыхались черные силуэты. Они воздевали руки, наклонялись и снова выпрямлялись. Судя по всему, разгорался спор, сначала тихий, вполголоса, но с каждой минутой он становился все громче и напряженнее.

Выключив горелку, я снял с нее котелок с густым супом, подошел к нашему четырехместному дому и услышал презрительный возглас Джейка:

– Сколько можно повторять! Даже такой тупой болван, как ты, должен был сообразить…

Я оставил котелок во втором тамбуре, вошел в основное помещение и увидел, как Дик резко приподнялся на своем спальном мешке. Его небритое, худое лицо исказило бешенство, но, прежде чем он успел сорваться на грубость, я спросил:

– О чем спор?

– Ни о чем, – огрызнулся тренер, вновь усаживаясь и отворачиваясь к стенке. – Не твое дело.

– Может, предоставишь мне самому судить о том, мое это дело или нет.

– Дик беспокоится о нашей безопасности, – нежно отозвалась Тисса, протирающая руки дезинфицирующей салфеткой. С интересом повела носом, узнавая запах карри, мяса и риса, довольно улыбнулась.

– Я был абсолютно спокоен до тех пор, пока кто-то не сожрал погонщика, – зло ответил Дик, глядя на нее исподлобья. – Мы сидим здесь, как мыши в мешке, и ждем, когда нас сунут в мясорубку. И не надо говорить мне, что ты предупреждал, – повернулся он ко мне. – Можешь уже отправить эти предупреждения сам знаешь куда.

– Нас никто не тронет, пока мы будем идти вперед, – ответил я терпеливо. – Но пугать и заставлять захотеть вернуться – станут.

– Кто? – нахмурился Джейк. Он уже удобно улегся в центре, застегнув молнию пурпурного спальника, и теперь взирал на нас, словно патриций со своего ложа.

– Горы.

– Ладно, – утомленно отозвался тот. – Местный фольклор меня больше не интересует. Главное, ты сможешь защитить нас? И договориться, – он усмехнулся, – с горами?

– Смогу.

Он кивнул.

Я внес котелок и принялся раскладывать еду.

– Здесь пять мисок, – улыбнулась Тисса и посмотрела на меня с легкой насмешкой, ожидая, что я поспешу признать свою ошибку. – А нас четверо.

– Знаю, – ответил я, отдав каждому его порцию, и налил в лишнюю немного супа.

– Похоже, у нашего гида завелся невидимый друг, – сказал Джейк, немного повеселевший уже после нескольких ложек горячей сытной еды.

И он даже не знал, насколько оказался прав.

Быстро поев, я взял миску, поднялся и вышел из палатки, заметив, как Дик выразительно покрутил пальцем у виска.

На улице было холодно и темно. Пронизывающий ветер гулял по склону, словно на санках съезжая с зазубренной вершины Аркарама, разгонялся на середине и со свистом мчался вниз, к леднику. К счастью, камни довольно хорошо заслоняли нас. Иначе палатка бы уже давно тряслась от его порывов, а палки, брошенные Диком у входа, утащило и скинуло в пропасть.

Я поставил миску на землю недалеко от палатки. Выключил фонарь. Запрокинул голову.

Нигде нет такого неба, как в Кайлате. В нашем мире, наполненном городами, магистралями и мощными фонарями, звезды казались приклеенными к тусклому своду, подсвеченному электричеством мегаполисов. Здесь было видно, что разноцветные огоньки далеких солнц расположены слоями – одни ближе, другие дальше. Млечный Путь расходился в стороны двумя сверкающими рукавами, а наша галактика, мерцающая всеми цветами небесного пламени, закручивалась спиралью…

Небо полностью очистилось от туч. Контуры гор врезались в него, окруженные венцами звезд. Таких же холодных, как ледники вершин.

Озноб пробрался под мою куртку, и только тогда я вернулся в палатку. Свет в ней уже был погашен. Я забрался в свой спальник, и Тисса тут же протянула руку, ища мою ладонь. Я легко пожал тонкие пальцы и услышал ее глубокий, успокоенный вздох и тихий шепот:

– Все нормально? Там, снаружи?

– Да. Спи.

– Все меры безопасности принял? – поинтересовался Дик, лежащий у дальней стены. За насмешкой тренер старался скрыть тревогу. – Нас никто не сожрет во сне?

– Нет, – улыбнулся я невольно. – Сначала разбудят.

Он проворчал что-то невразумительное в ответ и больше ничего не сказал. Стало тихо. Но стоило мне расслабиться, закрыть глаза, забыть всего на несколько мгновений о трудном пути, спутниках и маршруте, как меня начал обволакивать упорный беззвучный зов. Мой ганлин, надежно спрятанный в рюкзаке, стоящем рядом, настойчиво звал меня. Он хотел, чтобы я взял его, вышел из палатки, подальше от чужих людей, и позволил ему заговорить. А может быть, через него со мной общалось неведомое существо, принявшее облик гурха. Оно обещало дать мне силу и знания, которыми я не обладал, спокойствие и отрешенность, безопасность и мудрость. Искушение было очень велико. Мне уже виделись не вполне реальные картины прекрасных освещенных солнцем вершин, зеленые долины с белыми пенящимися реками, горы, уходящие вдаль и тающие на горизонте – синие дымчатые силуэты, – туда звала меня флейта. Но пальцы засыпающей Тиссы вдруг крепче сжали мою ладонь, и я очнулся, стряхивая наваждение, прислушался к ее ровному дыханию и наконец провалился в глубокую мягкую темноту.

Не знаю, сколько времени я спал, но проснулся внезапно и резко от легкого потряхивания – кто-то настойчиво теребил меня за плечо. Открыл глаза и тут же услышал дрожащий шепот:

– Рай… Рай, проснись!

– Что случилось? – спросил я так же тихо.

– Там снаружи кто-то есть.

Было по-прежнему темно и немного душновато. Рассвет еще не наступил, но мне показалось, что он уже близко. Слышалось ровное, глубокое дыхание Дика, прерывистое, негромкое похрапывание Джейка, а за стенами палатки я уловил звук неторопливых, размеренных шагов. Чуть скрипнули мелкие камешки, звякнула миска.

Тисса сжала ледяными пальцами мою руку и затаила дыхание. Мне казалось, я слышу, как часто, испуганно колотится ее сердце.

Шаги стали приближаться. Неведомый гость подошел к палатке и остановился возле нее. Мне показалось, что он сейчас откинет входной клапан и заглянет внутрь. Тисса резко вздохнула, я почти ощутил липкий страх, затопивший ее с головой. Тот самый, который заставлял путешественников, ночующих в горах, выбегать из укрытия в темноту, буран, холод и погибать. Потом их трупы находили – замерзшими и занесенными снегом, с лицами, искаженными ужасом до неузнаваемости. Или не находили вовсе.

Я крепче сжал ее ладонь и представил свою силу чем-то вроде теплого мягкого покрывала, «укрыл» им Тиссу и прошептал:

– Сейчас он уйдет.

Ее прерывистое дыхание выровнялось, пальцы потеплели, паника начала отступать. Тот, кто был за дверью, громко засопел, недовольный тем, что перестал чувствовать болезненные эмоции, щедро текущие прежде из палатки, завозился, задевая чем-то за входной клапан. Его смущал отголосок моей силы и не давал войти внутрь. Потом, после нескольких невыносимо долгих минут, снова послышалась приглушенная возня, бряканье миски, а затем неторопливые удаляющиеся шаги.

– Все. Он ушел, – прошептал я, обращаясь к Тиссе.

– Кто это был? – спросила она очень тихо. – Еще один одержимый?

– Нет. В горах погибло слишком много людей. Часто они скитаются здесь и после смерти. Им одиноко, а живые люди притягивают. Кайлатцы называют их шепчущими. Или невидимыми собеседниками.

– Это для них ты оставлял еду?

– Да.

– Рядом с тобой постоянно происходит какое-то безумие, – сказала она с досадой и, судя по шелесту спальника, отвернулась от меня. – У тебя просто дар оживлять и притягивать к себе всякие жуткие вещи.

– Вы можете заткнуться? – прозвучал недовольный, сонный голос Дика. – Дайте поспать.

Я услышал тихий смешок уже абсолютно успокоившейся Тиссы, и спустя несколько мгновений в палатке снова стало тихо. Так же как и на улице. И только тогда я разжал кулак, в котором все это время сжимал рукоять кухри…

Глава 11.

Ронгбук.

Утро было ясным и свежим. Горы, освещенные поднимающимся солнцем, сияли далекими вершинами. Тонкие узоры белого инея разрисовали ближайшие склоны. Ветер стих и едва слышно шелестел где-то в отдалении за камнями.

Джейк выбрался из палатки сразу за мной. Потянулся, распрямляя затекшую спину, зевнул, потер подбородок, начавший зарастать густой щетиной, огляделся.

Миска, которую я вынес вчера на улицу, лежала опрокинутой, суп разлился по камням и за ночь превратился в замерзшую лужицу.

– Невидимому другу не понравилась твоя стряпня? – усмехнулся Джейк, подходя ближе.

– Да, похоже на то.

– И что теперь будешь делать? – спросил он с таким видом, словно именно от этого моего ответа зависела его безопасность.

– Постараюсь готовить получше. – Я наклонился, поднимая миску.

Джейк хмыкнул и удалился за соседние камни.

По всей видимости, еда, предложенная мной невидимому гостю, была отвергнута. И что это могло означать, мне еще предстоит узнать.

Я зашел в палатку за горелкой. Дик спал, накрывшись с головой и оставив лишь небольшую щель для притока воздуха. Тисса сидела на своем спальнике, с отвращением расчесывая не мытые со времен Ферче волосы, увидела меня, опустила расческу и сказала с надеждой:

– Я была бы счастлива, если бы можно было помыться.

– Пока нельзя.

– А как же в базовых лагерях? Ведь там живут перед восхождением не меньше месяца для акклиматизации?

– Да. У них есть отдельная палатка, которую обогревают, приносят горячую воду в баках и оборудуют в ней душ. Но им не нужно носить эти баки на себе от одной стоянки до другой каждый день.

– Ладно-ладно, поняла. – Она повязала голову платком и окликнула атлета: – Эй, Дик, скоро выходим. Долго будешь разлеживать?

– Я не сплю, – послышался из спальника голос, и мне не понравилось его сиплое звучание.

– Ты как себя чувствуешь?

– Нормально. – Он высунул лохматую голову с заспанной, помятой физиономией. – Но было бы лучше, если бы вы не шушукались всю ночь.

Я решил оставить его в покое и вышел из палатки. Джейк стоял на краю склона, фотографируя горы, выступающие из сумеречной дымки утра. Рассеянно посмотрел на меня и снова обратил взор, горящий творческим вдохновением, на пейзаж.

Тисса была так любезна, что, пока я грел воду для чая, принесла кружки, крекеры, сыр, колбасу и шоколад. Расстелила на камне подстилку из оленьей шкуры, села, любуясь горами, и давала мне полезные советы по поводу приготовления завтрака.

Через несколько минут на свет выбрался Дик. Хмуро щурясь, посмотрел на блистающие горы, равнодушно отвернулся. Выглядел он отдохнувшим и не производил впечатления измученного горной болезнью или простудой. Я окликнул его:

– Дик, принеси из моего рюкзака…

– Сам неси, я не нанимался, – буркнул он, недослушав, и я понял, что вновь пришло время проводить воспитательную работу.

– Значит, завтракать не будешь. – Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. – Тисса, убери его кружку.

Она сдержала смешок, довольная моей неожиданной резкостью. Дик тут же стремительно обернулся.

– Это еще почему?!

– Потому что я не нанимался вытирать тебе нос и подносить кофе в постель.

Тренер, привыкший к неизменной вежливости проводников и гидов, уставился на меня, широко открыв глаза. Он уже успел забыть давнюю стычку в Монджо. Но сейчас, видно, вспомнил и не захотел связываться. Спросил хмуро:

– Чего принести?

– Коробку с чаем.

Дик развернулся и молча отправился в палатку выполнять поручение.

Тисса рассмеялась, но тут же улыбка скатилась с ее лица.

– Ты обращаешься с нами как со студентами-первокурсниками. А в некоторых случаях как с детьми.

– Знаю. – Я убавил мощность пламени в горелке. – Но, как я убедился на собственном опыте, именно такой стиль общения самый лучший.

Она пожала плечами, повернулась и звонко крикнула:

– Джейк, завтракать!

После еды я, с неожиданной помощью Дика, собрал палатку, убрал ее в свой рюкзак, и мы отправились дальше.

На этот раз идти было еще тяжелее. Тропа исчезла, теперь приходилось перебираться через завалы камней, щедро разбросанных в узком проходе между двумя склонами, с рюкзаками. Черная гора осталась позади. Престол богов вытянулся справа, снова пытаясь заслонить вершину мира, медленно поворачивающуюся к нам другим боком. Аркарам следила за нашим продвижением слева, окруженная безымянными голыми холмами.

Я шел первым, выбирая самый удобный путь и время от времени оглядываясь, чтобы посмотреть, как дела у моих товарищей.

Груз оттягивал им плечи, пригибал к земле, делал сложную дорогу невыносимой. Сегодня, по плану маршрута, мы должны были добраться до Ронгбука. Но, глядя на попутчиков, я уже не был в этом уверен. Мы продвигались слишком медленно.

– Все! – Джейк внезапно остановился, сбросил рюкзак и привалился спиной к первому попавшемуся камню. – Хватит! Могу предоставить любому желающему удовольствие тащить этот хлам.

Дик, стоящий рядом со мной, снял свою ношу и стянул с головы повязку, пропитанную потом. Пробормотал что-то о слабосильных стариках, зачем-то идущих в горы, и посмотрел на меня в ожидании поддержки его претензий.

– Отдохнем немного, – ответил я, сдержав желание сказать что-нибудь резкое.

Я понял, что устал успокаивать, уговаривать, убеждать и заставлять. Мне надоели постоянные стычки и грызня по пустякам. Вечное недовольство и бессмысленные споры.

– Далеко еще? – спросила Тисса, пристроив свой рюкзак на каменном выступе и поводя уставшими плечами.

– Часа четыре. Если будем идти в том же темпе.

– Райн, я серьезно, – недовольно произнес Джейк, тыча острием трекинговой палки в мою сторону. – Я больше ничего не потащу. У нас был уговор – груз несут носильщики. Им за это платят. И тебе, между прочим, тоже. Ты должен был позаботиться о том, чтобы мы тут не надрывались.

– Извини, Джейк, я не могу вернуть Тшеринга с того света.

– А откуда я знаю, что он умер? – Видимо, эта мысль только что пришла ему в голову и очень понравилась. – Может, у вас план такой с самого начала. Погонщик прирезал одного из эбо и смылся, бросив наши вещи.

– И зачем ему убивать животное, которое он сам вырастил? И которое так дорого стоит в Кайлате? – устало спросил я, подавая Тиссе бутылку с водой. – Из желания поглумиться над белыми путешественниками?

– Не знаю, что там в голове у этих местных, – буркнул он и отвернулся. Беседа прервалась, не успев начаться.

Я заметил, что мои спутники почти перестали нормально разговаривать друг с другом. Сначала я думал, что это связано с трудностями пути, не слишком-то побеседуешь с рюкзаком за плечами, перелезая через очередной валун. Но теперь понял – дело не в этом. Они не общались даже во время остановок. Не обменивались впечатлениями от путешествия, не спрашивали ни о чем. Все оживлялись только в моем присутствии. Тогда завязывалась беседа, которую я поддерживал, но стоило мне замолчать и отойти в сторону, как над местом привала тут же растекалась напряженная тишина.

Даже Тисса, которая умела быть лидером любой компании и могла поддерживать беседы на самые разные темы, выглядела отрешенной, замкнутой. Но ее пустые глаза внезапно вспыхивали радостью, а по бледным губам скользила улыбка, когда взгляд встречался с моим.

И мне это совсем не нравилось.

– Ты должен был предусмотреть любое осложнение, – продолжал поучать меня Джейк. – Если бы кто-то из моих менеджеров допустил подобное, был бы немедленно уволен.

Он говорил что-то еще, но я вдруг перестал его слышать. Сзади к нам медленно подкрадывалась опасность. Бесформенная и безжалостная.

– Берем вещи и идем дальше, – сказал я, поднимая свой груз.

– Я уже сказал, что…

– Джейк! Быстро! И без разговоров.

Удивительно, но он послушался.

– Что-то случилось? – настороженно спросила Тисса, делая шаг ко мне, словно надеясь на немедленную защиту.

– Пока еще нет. Но за нами кто-то идет. Опасность очень близко.

– Кто?

– Не знаю. Но когда нас догонят… если нас догонят, ничего хорошего обещать не могу.

Больше вопросов не последовало.

Испуганные и озадаченные, они торопливо застегивали крепления, оглядываясь, но не видели никакой угрозы, и это пугало их еще сильнее.

– Тисса, ты идешь первой. Держи направление на тот серый камень с острой вершиной.

– Поняла, – ответила она и как могла быстро пошла вперед.

За ней устремился Дик, спотыкаясь и поглядывая через плечо. В его черных очках белыми всполохами отражался пик Аркарама. Джейк прибавил шаг, стараясь не отставать от остальных. Я шел последним, пытаясь понять, насколько велика опасность.

То, что следовало за нами, ощущалось мной как темная, ленивая волна, неспешно погребающая под собой тропу, камни, склоны гор. Я был уверен, за моей спиной нет никого материального – ни диких зверей, ни стаи одержимых, ни разозленных горных людей, преследующих чужаков, забравшихся в их земли. Но я, как никогда ясно, понимал – надо спешить, пока эта волна не накрыла нас.

– Быстрее! – Мой приказ подхлестнул спутников, начавших замедлять шаги.

Они не спорили, не сопротивлялись, не спрашивали. Видимо, что-то в моем голосе заставляло их подчиняться. Торопились изо всех сил, которых хватило ненадолго. Прыгать с камня на камень, пробираться в узких щелях между валунами с тяжелой поклажей за спиной – не самое простое занятие даже для тренированных путешественников. Немного их поддерживал внезапный испуг, но приток адреналина не мог быть вечным.

…Дорога слилась в бесконечную мутную полосу из белых камней, бурого лишайника, обрывочной тропы, похожей на пунктирную линию, протянувшуюся от одного валуна до другого. Усталость начала поглощать все чувства, страх притупился, неизвестность в какой-то миг перестала пугать.

– Не останавливаться, – снова велел я, заметив, что Джейк стал отставать от остальных, но мои слова больше не действовали на него.

Пот заливал нам глаза, холодный воздух, который мы жадно глотали, обжигал горло. Я знал, что еще немного, и кто-то из них скажет: «Все, дальше не могу. Будь что будет», бросит рюкзак на землю и с покорностью загнанного зверя, у которого нет сил продолжать бегство, будет ждать расправы.

Склоны холмов расступились, впереди показалась голая, продуваемая ветром равнина – бурое пятно под серым косматым небом. Земля здесь щетинилась низкими, не выше колен, каменными пирамидками с плоскими вершинами. Целый лес священных символов. Издали они были похожи на угрюмых карликов, исподлобья глядящих на людей, спешащих к ним. Враждебные, настороженные, агрессивные. За ними виднелись развалины построек, на которых кое-где сохранились следы белой краски. Глаза верховного божества на центральной ступе казались ослепшими от дождей и снега. Молельные флажки шевелились на ветру обрывками грязных тряпок.

– Ронгбук, – сказал я, невольно замедляя шаги.

Мои спутники с недоумением подняли головы, глядя вперед, и только сейчас заметили постройки, от большинства из которых остались лишь неровные прямоугольники, чуть возвышающиеся над землей. Храмовый комплекс, блиставший прежде золотом и яркими красками, напоминал несколько покосившиеся серые, плоские каменные коробки без крыш. Статуи, прежде украшавшие его, были разбиты и рассыпаны по всей площади тонким слоем хрустящей крошки.

Говорили, что храм уничтожило сильнейшее землетрясение. Монахи успели спасти из полуразрушенных зданий библиотеку, казну, церемониальные костюмы и перенесли в монастырь Тенгабоче. Но что произошло здесь на самом деле, не знал никто. И сейчас, вновь увидев руины величественного прежде сооружения, я почувствовал холодный дух уныния и запустения, давно поселившийся здесь. Мне даже показалось, что опасность отступила перед ним, словно перед более грозным хищником, выступившим навстречу… И тут нас накрыло. Невидимый преследователь налетел внезапно, вынырнув из-за соседнего холма. Это было похоже на приступ горной болезни. В глазах потемнело, подкосились ноги, кровь прилила к лицу удушающим жаром. Я увидел, как спотыкается Дик, и меня самого бросило на землю. А ведь я надеялся, что Ронгбук защитит нас. Но его земля потеряла всю прежнюю магию и власть.

Услышав крик Тиссы и замечая, как сердце начинает пропускать удары, я сделал единственное, что мог. Ударил своей силой тяжелое облако, упавшее на нас. Разрывал его, кромсал, словно ножом, и медленно, неохотно оно стало уменьшаться. Мое невидимое лезвие становилось все тоньше. Но и бесплотная удушающая волна истончалась. Отползала, таяла.

Головная боль притупилась, оставив лишь тяжесть в висках, вернулось зрение, снова стало можно дышать. Опасность ушла, недовольно и лениво. Молча обещая вернуться.

Я приподнялся, пока еще с трудом, переждал головокружение и, когда муть перед глазами рассеялась, огляделся.

Тисса сидела на земле, скорчившись, запустив пальцы в растрепанные волосы.

– Что это было? – спросила она едва слышно.

– Приступ горной болезни, – ответил Джейк, отдуваясь и силясь вытащить руку из лямки рюкзака.

– Это не горная болезнь, – произнес Дик, сдерживая дрожь в голосе. Он полулежал на земле, привалившись спиной к своей ноше, запрокинув голову, и смотрел в небо. – Не знаю, что это такое, только не горная болезнь.

Все трое обернулись в мою сторону, ожидая опровержения или подтверждения их теорий. А мне очень хотелось разбить палатку прямо здесь, забраться в спальник и проспать до завтрашнего дня, но я заставил себя подняться на ноги.

– Идемте. Опасности больше нет, но она может вернуться. Тисса, вставай. Джейк, поднимайтесь.

Не помню, как довел их до конца поля пирамид. Развалины зданий возвышались поодаль. Ступа стояла прямо перед нами, и глаза божества, уже ничего не видящие, слепо смотрели на Аркарам, зловеще усмехающуюся из-за облаков.

– Остановимся здесь. – Я сбросил рюкзак на площадке рядом с полуосыпавшейся кладкой каменного забора. За ней виднелась одинокая серая стена – единственное, что осталось от здания.

– Но до вечера еще далеко, – сказала Тисса. Она заметно приободрилась, даже тени утомления исчезли с ее лица. – Мы можем идти дальше. Я не устала.

– Я устал.

Она взглянула на меня внимательно и сосредоточенно, словно на панель своего автомобиля, где уже горел красный огонек, предупреждающий, что горючее скоро закончится.

– Хорошо. Давай остановимся.

– Поможешь мне приготовить ужин.

– И почему все время я? – скривилась она, но все же послушно начала вытаскивать из моего рюкзака горелку.

– А еще проследи, чтобы никто не вздумал повернуть назад.

– Вряд ли сейчас кто-то в состоянии куда-то идти. – Тисса оглянулась на вымотанных мужчин, сидящих на камнях неподалеку.

– Скоро они придут в себя, – сказал я, понизив голос. – Она даст им много сил.

– Кто?

– Гора.

Тисса посмотрела на меня так, словно внезапно усомнилась в моем психическом здоровье.

– Гора?

– Она припугнула нас, и довольно сильно. – Я достал из рюкзака чехол с палаткой. – Теперь сделает все для того, чтобы заставить вернуться.

Тисса протянула руку и коснулась тыльной стороной ладони моего лба, словно проверяя, нет ли у меня жара.

– Рай, тебе действительно надо поспать. Ты начинаешь заговариваться. Это просто камень. Он ничего не может хотеть и планировать.

Я не стал с ней спорить и доказывать свою правоту.

– Просто поверь мне. И сделай, как я прошу.

– Если честно, мне все равно, уйдет кто-то из них или нет.

– Знаю. Но все же выполни мою просьбу.

Она пожала плечами и отвернулась. Жест, который перечеркивал весь разговор.

– Пусть уходят. Без них ты станешь больше внимания уделять мне. И, если случится что-то еще, сможешь лучше меня защитить.

Железная логика.

– Тисса.

– Ладно, – произнесла она нехотя, недовольная моим ледяным тоном. – Прослежу.

Она не стала говорить на эту тему дальше. Мистика, одушевленность гор и существование призраков по-прежнему не воспринимались рациональным мышлением. А все сверхъестественное, даже то, с чем Тисса сталкивалась прямо, как вчера ночью, напрочь отсекалось ее восприятием.

В молчании мы разбили палатку, приготовили ужин. И все это время я ощущал себя полностью опустошенным. Физические силы постепенно восстанавливались, но душевные по-прежнему были истощены до предела. И я знал, что их нужно восполнить прежде, чем угроза вернется.

Но как я ни надеялся на отдых, поспать мне не дали. Прошло, наверное, не больше получаса, когда меня разбудили голоса, срывающиеся на повышенные тона. Их периодически перекрывала возня, напоминающая приглушенные звуки потасовки.

Я приподнялся на локте, осматриваясь. Похоже, Дик хотел выйти, и Джейк удерживал его силой, держа за куртку:

– Тебе говорят, идиот, сиди на месте. Совсем сдурел от страха.

– Это ты, как я посмотрю, последние мозги потерял, после того как увидел одушевленного, – отозвался тренер, выдергивая край одежды из его рук. – А я пока еще в своем уме.

– Сядь на место, – брезгливо велел ему Джейк. – И закрой свой рот.

– Сам заткнись! – рявкнул Дик. Его глаза с выступившей красной сеткой сосудов загорелись маниакальной радостью. Он повторил с наслаждением: – Заткнись. Ты меня уже достал своими приказами.

– Что ты несешь? – с презрением осведомился его босс, не привыкший к такому наглому напору.

– Я сказал, хватит мне указывать! – снова крикнул Дик.

– Я бы не стала разговаривать с ним в подобном тоне, – мягко произнесла Тисса, уютно свернувшаяся на своем спальнике и не без интереса следящая за разворачивающимися событиями.

– Помолчи, – с угрозой велел ей Дик. – Мы уходим. Мне надоели эти басни про гору-убийцу. Еще светло, и если мы поторопимся, успеем дойти до Горак Шепа. Спокойно доберемся втроем.

– Нет желания услышать мое мнение? – доброжелательно спросил я.

И только сейчас они заметили, что я больше не сплю.

– Нет, – буркнул тренер.

– А придется. Мы останемся на месте. И завтра идем по запланированному маршруту.

– Тебя не спрашивают! Хватит! Ты нас уже завел!

Он повернулся ко мне, сжимая кулаки и старательно накручивая себя, чтобы на этот раз не спасовать перед «одушевленным», как уже было прежде. Я увидел в его близко посаженных глазах, похожих сейчас на дула двустволки, черную пустоту. И, словно пуля, в них затаилась угроза. Джейк начал подниматься, с видом медведя, собирающегося сгрести противника в охапку, повалить и растоптать. Схватил Дика за предплечье.

И тогда я их ударил. Обоих наотмашь, своей невидимой силой, всем, что от нее осталось. Мужчин опрокинуло на пол. Тиссу тоже задело. На мгновение у нее перехватило дыхание, кровь прилила к щекам, а взгляд затуманился.

– Мы идем дальше, – сказал я, когда все трое смогли воспринимать мои слова. – И больше это не обсуждается.

Я поднялся, натянул ботинки и вышел из палатки. Холодный воздух хлестнул по лицу. Черные тени, притаившиеся под рассыпающимся забором, метнулись в стороны. Серый день готов был превратиться в серый вечер, но пока еще никак не мог решиться затушевать оставшиеся краски.

Тисса выскользнула следом за мной. Она выглядела слегка оглушенной и растерянной. Взгляд жадно искал меня. Молча подошла, обхватила за шею, прильнула всем телом. Я машинально обнял ее, зная, что это влечение вызвано лишь силой, которая внезапно обрушилась на нее.

– Это пройдет, – прошептал я в ее волосы, впитавшие запах карри, вареного риса и пыли.

– Не делай так больше, – отозвалась она, прижимаясь лбом к моему плечу.

– Не буду, если у меня не будет повода.

– Ну и пусть, пусть передушат друг друга.

Я молча гладил ее по спине. Слушал бессвязный шепот. Смотрел сквозь белую дымку волос на горы.

Потом она пришла в себя, глубоко вздохнула и произнесла уже своим обычным, уверенным голосом:

– Ты мог бы управлять толпами. Тысячами людей. Они бы с восторгом делали все, что ты прикажешь.

– Вряд ли. Силы бы не хватило.

– Немного тренировки… – Тисса усмехнулась, провела ладонью по глазам.

– Тебе лучше?

Она кивнула, потом внимательно посмотрела на меня и отстранилась.

– Я тебе надоела?

– Нет.

Тисса продолжала вглядываться в мое лицо, пытаясь понять, говорю ли я правду.

– Почему же ты уехал? – спросила она, и в ее голосе прозвучала обида ребенка, который никак не может решить сложную задачу, а взрослый не хочет ему помочь. – Ты мог бы получить такую власть. Столько возможностей.

– Мне это не нужно.

Недоумение на ее лице сменилось досадой.

– Это все твоя душа! Она не дает тебе понять, что самое главное. Если бы ее не было…

– Если бы ее не было, я бы не обладал способностями, которые так восхищают тебя.

Ее рассердила моя улыбка. Тисса резко отвернулась, спрятала руки в рукавах куртки, которая стала ей великовата.

– Ты никогда ничего не понимал. Даже говорить с тобой бесполезно. Но как было бы замечательно. Ты бы получил власть и деньги… хотя бы деньги. А потом избавился от своей души, которая не дает тебе жить нормально. Но это, к сожалению, невозможно.

Дальнейший разговор стал бессмысленным. Мы снова пришли к тому, с чего начали. К чему приходили всегда.

У меня была душа, которая привлекала ее и которую она ненавидела. И с этим действительно ничего нельзя было сделать, если я не найду источник.

Мы вернулись в палатку. Дик с Джейком сидели в противоположных концах палатки, не глядя друг на друга. Судя по хмурым, сосредоточенным лицам, каждый напряженно думал о чем-то, но уходить, похоже, никто не собирался.

Я забрался в свой спальник, и на этот раз мне никто не мешал. Я не слышал голосов и шагов, доносящихся ни из этой реальности, ни из другой. Ганлин молчал, словно потеряв голос. Опасность затаилась где-то далеко. Все было спокойно. И я не знал, что это – затишье перед новым нападением, передышка, которую великодушно дали нам горы, или уже прямо сейчас на нас охотится кто-то, подкрадываясь из-за развалин. Но пока узнать наверняка было нельзя. Поэтому я позволил себе полностью отключиться и не ждать атаки неведомого врага каждую секунду.

Я спал долго. Наверное, слишком. И, уже пробиваясь из мутной пелены сновидения на поверхность, понял – что-то произошло. Открыл глаза. В палатке было пусто. Теплый свет пробивался снаружи, и в солнечном луче спальный мешок Тиссы, лежащий рядом с моим, казался ослепительно-синим, словно край горного озера. Здесь же пестрел забытый ею шелковый платок. Теплая куртка Джейка валялась поверх его патрицианского спальника, тут был кофр от фотоаппарата, аккумулятор выглядывал из теплого носка, куда его недостаточно аккуратно убрали от ночного холода. Место Дика у самой стенки оказалось пустым. Абсолютно. Прямоугольник пола не покрывала даже пенка.

Я быстро поднялся, осматриваясь. Выглянул в тамбур. Рюкзака тренера тоже не было видно. Я поспешно зашнуровал ботинки и вышел на улицу.

Тисса с Джейком сидели неподалеку от палатки плечом к плечу, с дымящимися кружками в руках и молча смотрели на горы, выступающие из утреннего света.

– Выспался? – нежно поинтересовалась девушка, едва увидев меня. – Завтракать будешь?

– Где Дик? – спросил я, зная, что эта забота не предвещает ничего хорошего.

– Ушел, – ответила она, тут же стирая приветливую улыбку и надевая маску терпеливой скуки, готовая честно отвечать на мои неизбежные вопросы и пережидать упреки.

– Когда?

– Недавно.

– Почему вы его не остановили?

– Потому что он упрямый недоумок, – нехотя буркнул Джейк, недовольный моим жестким тоном.

– Тисса, я же просил тебя.

– Я ему не нянька! – огрызнулась она, устав изображать раскаяние, которого не испытывала. – А твоя сила пригодится нам. Нечего ее расходовать на этого идиота.

– Естественный отбор? – спросил я сухо, проходя мимо них к краю тропы, теряющейся среди каменных пирамидок.

– Надеюсь, ты не собираешься за ним? – с плохо замаскированной тревогой спросила Тисса. Она поставила кружку на камень и следовала за мной по пятам.

– Нет. Мы дождемся его возвращения.

– Думаешь, он вернется? И когда?

– Сегодня ночью.

– Чтобы Дик пошел куда-то ночью? – Джейк рассмеялся и покачал головой.

Тисса, внимательно смотревшая на меня, почувствовала неладное.

– Ты думаешь, с ним уже случилось что-то?

– Он вернется, – повторил я. – И миской супа с ним не расплатишься.

– О чем ты говоришь? – Она нахмурилась, туже стягивая у горла ворот кофты из черного полартека.

– Сегодня никуда не идем. Остаемся здесь.

– Опять? – Джейк решительно поднялся, выплескивая чай из своей кружки на землю. – Я обошел эти развалины пять раз. Куча старого хлама. Она мне уже глаза намозолила!

– Что ты имел в виду, когда сказал, что он вернется? – продолжала допытываться Тисса. – Почему таким зловещим тоном? И почему мы не можем уйти?

– Потому что чем больше времени пройдет, тем сильнее он станет.

– Но ты говорил, что каждый, кто поворачивает обратно на этом пути, погибает.

– Да.

– Значит, Дик мертв? – Она произнесла это так, словно только сейчас осознала смысл моего предупреждения.

– Скорее всего.

– Тогда как он может вернуться?

Тисса хмурилась, озадаченно глядя на меня, а потом брови ее вдруг приподнялись, губы скривились беспомощно, но тут же сжались в суровую линию. Она мотнула головой и произнесла со злостью и обидой:

– Нет, я ничего не хочу знать! И не говори мне. Все равно я ничего не понимаю в этом твоем безумном мире, в который ты нас притащил.

Напоминать о том, что они сами пришли в этот мир, не имело смысла.

– Да все будет нормально, – снисходительно заметил Джейк, вновь поворачивая все события на рельсы привычной реальности. – Этот придурок побродит один, замерзнет и притащится обратно. А я еще подумаю, пускать ли его в палатку.

Тисса повернулась к нему и заявила, противореча себе самой:

– Нет! Ты все еще не понимаешь, что здесь происходит! Ты пытаешься объяснить все происходящее с нашей, нормальной точки зрения. А здесь все не так. И если раньше мы хотя бы находились среди людей, то теперь одни. В горах. И сами не можем повернуть назад.

Она с ужасом посмотрела в ту сторону, откуда мы недавно пришли и где скрылся Дик. Отступила назад, чтобы даже случайно не шагнуть на тропу, ведущую к леднику.

– И сколько надо пройти, чтобы твое отступление засчитали? – насмешливо спросил Джейк, наблюдая за девушкой. – Метр? Два? Километр?

– Не знаю, – сказал я честно. – Но я видел тела тех, кто повернул назад. Иссохшие мумии. Казалось, они год пролежали в пустыне. Скелеты, обтянутые почерневшей кожей.

– Все, хватит! – резко оборвала меня Тисса. – Давайте не будем больше обсуждать это. Просто дождемся ночи. Он ведь придет ночью, не так ли? – Она хмуро посмотрела на меня, и я и увидел в ее глазах мрачное понимание, от которого ей самой хотелось бы избавиться.

День тянулся тягостно и уныло. Аркарам затихла, предвкушая наступление сумерек, чтобы посмотреть, как люди справятся с новым испытанием. Джейк снова и снова с разных ракурсов фотографировал уже надоевшие пейзажи. Тисса сидела рядом с палаткой, стараясь не выпускать меня из виду.

– Это же священное место, – произнесла она, не выдержав долгого молчания. – Сюда не должна попадать никакая… нечисть. – Последнее слово было произнесено с запинкой, не слишком уверенно.

– Время все меняет, – ответил я ей. – Часто силу и магию земле дают люди. Как только они уходят, уходит и защита.

Говорили, что настоятель монастыря ринпоче Цатул был мудрым человеком, очень уважаемым кайлатцами. Он единственный позволял первым альпинистам подниматься на вершину Матери Всех Богов, хотя и считал это кощунством. И не уставал молиться за белых людей, надеясь, что высшие существа вернут им разум, которого они лишились, раз осмелились ступать на священную землю горы. Снабжал экспедиции продуктами и предоставлял ночлег, а также защищал от сущностей, которые летели по следам безумных путешественников, направляющихся на запретные склоны. Теперь, когда эти земли опустели, защиты больше не было.

– Ты не пошел за Диком, – сказала Тисса, рассеянно наблюдая за тем, как я точу кухри.

– Как видишь, нет.

– Хотя, наверное, такой, как ты, должен был броситься следом, чтобы постараться спасти, – продолжила она размышлять вслух. – Рисковал бы своей жизнью ради другого человека. Почему ты не сделал этого?

Ее взгляд обжигал и настойчиво требовал ответа.

– Мне не настолько симпатичен Дик, чтобы рисковать ради него жизнью, – ответил я, сдерживая улыбку.

– Рай, я серьезно! – воскликнула она, сердясь на меня за неуместное веселье.

– Ну хорошо, давай серьезно. Если бы я отправился за ним, погиб бы наверняка. И ты осталась абсолютно беззащитной.

Тисса подалась вперед, ее синие глаза сузились, внимательно вглядываясь в мое лицо.

– А если бы я пошла обратно… Ты бы пошел за мной?

Я промолчал. Она прочитала ответ в моих глазах и не смогла сдержать улыбки, сначала радостной, а затем высокомерно-горделивой. И с видом королевы величаво повела головой в сторону Джейка, подходящего к нам.

– Ну? – спросил он весело. – Как проходит подготовка к возвращению нашего друга?

– Успешно. – Я показал ему наточенный кухри и убрал в ножны.

– Представляю, что скажет Дик, когда ты выйдешь встречать его с ножом, – рассмеялся мужчина.

До вечера он продолжал изощряться в остроумии, предлагая мне, по примеру героя фильма-боевика, устроить по периметру лагеря несколько ловушек, настрогать кольев, лучше осиновых, и выкопать пару волчьих ям. Я не обращал на него внимания. Но шуточки, становящиеся все более скабрезными, утомили Тиссу, и она нежно посоветовала ему замолчать.

В неуемной веселости Джейка мне слышалась нервозность и тягостное ожидание опасности. С приближением темноты его оптимизм улетучился.

Во время ужина мы молчали. Говорить было не о чем. Мои спутники поглядывали на дорогу чаще, чем в собственные миски. Мы все ждали, даже те, кто не признавался в этом.

– Идите в палатку, – сказал я, когда небо начало гаснуть, а пики гор вспыхнули красным золотом заходящего солнца.

Джейк тут же удалился, не дожидаясь еще одного приглашения. Тисса тоже поднялась, но затем посмотрела на меня хорошо знакомым, пытливым, оценивающим взглядом:

– А ты уверен, что Дик вернется?

– Уверен. Иди спать, Тисса. И не выходи из палатки, пока я не позову.

Она задержалась, легко коснулась моего плеча, словно благодаря за заботу или прося извинения за опасность, которая мне грозила, а может быть, просто желая получить немного моей уверенности. Отвернулась и ушла, плотно закрыв за собой клапан.

Я остался наедине с разрушенным монастырем и горами.

Темнота вокруг наполнилась звуками – шелест ветра, шорох молельных флажков, скрип камней, словно кто-то невидимый в темноте передвигал их, пытаясь вернуть постройкам первоначальный вид, приглушенные голоса Тиссы и Джейка, обменивающихся отрывистыми, сухими фразами. Свет в палатке погас, и мне почудилось, что пространство вокруг вздохнуло свободнее, расправило огромные мягкие, черные крылья, усыпанные звездами. Поглотило маленький человеческий дом, сделав его частью себя, как еще один безымянный камень или осколок скалы.

Огонек свечи у моих ног дрожал, пригибался, словно страшась окружающей тьмы, метался из стороны в сторону, но не мог бежать, крепко связанный фитилем.

Знакомый голос с незнакомыми интонациями прозвучал из ночной черноты неожиданно, хотя я и ждал его. Смутная, едва различимая фигура остановилась неподалеку.

– Привет, Райн. Я вернулся.

– Вижу.

– Ты очень нехорошо поступил со мной, Райн. Знаешь об этом?

Силуэт переместился, явно примериваясь, как лучше попасть в палатку, но я сидел у входа, загораживая его.

– Ты дал мне умереть. Ты виноват в том, что я умер.

Голос из темноты звучал странно, как будто тот, кто говорил со мной, тщетно старался четко произносить слова, подражая человеческой речи, но у него не совсем хорошо получалось правильно строить фразы и выговаривать нужные звуки.

Я незаметно вынул кухри из ножен.

– Зачем ты пришел?

– Соскучился, – едва заметно усмехнулась тень.

– Тогда подойди ближе.

– Нет, ты иди ко мне. – Он скрипуче рассмеялся и отступил, растворяясь в темноте.

Неожиданный поворот. Я надеялся, что он попытается во что бы то ни стало добраться до своих спутников, а я смогу остановить его. Но, похоже, у ночного визитера другие цели, и мне придется играть по его правилам.

Можно было, конечно, оставаться на месте, выжидая, когда у него закончится терпение и жажда крови окажется сильнее осторожности. А если этого не произойдет? Сколько ночей мне придется ждать, охраняя их? И насколько возрастет его сила? Есть вероятность, что я вообще не смогу справиться с ним. Значит, надо действовать.

– Тисса, – позвал я негромко, и тут же услышал ее быстрый тревожный ответ:

– Да?

– Не выходите из палатки. Зажгите свет и не выключайте, пока я не скажу.

– Он вернулся? – спросила она чуть дрогнувшим голосом.

– Не он. Нечто похожее на него.

– Осторожнее, ладно? – прошептала Тисса.

– Ты что, куда-то собрался? – недовольно заговорил Джейк, но девушка громко шикнула на него, и тот замолчал.

Я поднялся и медленно шагнул в темноту. За моей спиной тускло засветилась палатка. Такой маяк должен был привлечь опасную сущность, стремившуюся к нам этой ночью. Риск, на который мне пришлось идти осознанно.

Черный человеческий силуэт мелькнул за невысоким забором. Продолжая сжимать нож, другой рукой я оперся о невысокое препятствие и перепрыгнул через него.

Глаза постепенно привыкали к темноте, и она больше не казалась непроницаемо-чернильной, а быть может, меня вела собственная сила, перестраивая яркие ощущения в привычные зрительные образы. Шелестел ветер. Где-то очень далеко едва слышно завывал зверь, то ли снежный барс, то ли кто-то, старательно подделывающий его голос. Под ногами хрустели мелкие камни, хотя я и старался ступать как можно тише.

Тень удалялась от палатки. Я не видел ее, скорее чувствовал. В движениях ночного визитера проскальзывало нечто осторожное, хищное, совсем не похожее на Дика. И в то же время узнаваемое. Он крался вдоль внутренней стены монастыря, направляясь к ступе, смутным пятном белеющей впереди, оглядывался, останавливался, прислушиваясь. И тогда я замирал на месте.

Фигура, отделяясь от темноты, снова неуверенно двигалась. И ее можно было принять за человеческую. Путник, заблудившийся в горах, испуганно бредет мимо пустых домов, не решаясь зайти в них. Впрочем, это впечатление тут же рассеялось, – человек вдруг встал на четвереньки, опустив голову к земле, и, словно зверь, обнюхал ее.

Он знал, что я иду за ним. Неожиданно свернул, не доходя до ступы, и растворился в темноте двора. Тени от пустых полуразрушенных зданий храмового комплекса поглотили его.

Я вытащил фонарь из кармана, накинув его шнур на запястье левой руки, и поднял на уровень груди, выбирая время, когда нужно будет зажечь свет. Удобнее перехватил нож. И шагнул в широкий провал, оставшийся на месте ворот. Ступа, стоящая справа, раскинула во все стороны тонкие руки-веревки с нанизанными на них молельными флажками. Те едва заметно шевелились на ветру, словно ладони, посылающие мне свое предостережение. Груда камней от рассыпавшегося дома возвышалась слева. Впереди виднелся лабиринт наполовину обрушившихся стен, проходов, низких заборов – все это пространство заполняли шевелящиеся тени.

Здесь оказалось так тихо, что я, медленно продвигаясь по узкому «коридору» между двух зданий, слышал, как громко стучит мое сердце, почти заглушая звук шагов. Ледяная волна накрыла меня с головой, по спине пробегал озноб. Но это был не страх.

Во время охоты на хищников нельзя ощущать себя жертвой, иначе непременно ею станешь. Тот, кто пришел за мной, не чувствовал моего ужаса, и это сбивало его с толку.

Серая тень то исчезала, то снова появлялась. Поджидала меня и пряталась, заманивала следовать за собой и неожиданно возникала за спиной. Я пока не мог догнать ее, но знал, что все равно догоню.

Я остановился у каменной стены, тот, кого я преследовал, был совсем близко. Похоже, ему наскучило водить меня за собой.

– Не надоело? – неожиданно прозвучало рядом невнятно. – Так и будем до утра играть в догонялки?

– Предложи другую игру, – ответил я, поворачиваясь на голос.

– Знаю одну. Называется мышеловка. Слышал когда-нибудь?

– Нет.

– Два человека сидят в мешке и ждут, когда их сожрут. Знакомо?

Я повернул голову в ту сторону, где должна была находиться палатка, даже сделал шаг, стараясь, чтобы каменная крошка громче захрустела под ботинком. Конечно, не увидел наш ненадежный дом, закрытый стенами монастыря, но тень, говорящая со мной, отреагировала именно так, как я и думал. Бросилась на меня, посчитав, что ее преследователь растерян, озабочен судьбой спутников и потерял бдительность. Я услышал громкий шорох, легкий порыв ветра, стремительно развернулся и нажал на кнопку фонаря, который не выпускал из ладони все это время.

Яркий луч света ударил человеческую фигуру, заставив ее остановиться, отшатнуться. Я увидел знакомую синюю куртку из полартека, расстегнутую до середины груди, черные брюки с вместительными накладными карманами, тяжелые ботинки с побелевшими от кайлатской пыли носами, но не увидел лица.

– Эй, Райн! – Дик вскинул руку, защищая глаза от белого луча. – Да ты чего? Это же я. Не узнал, что ли?

– Не знаю, что ты такое, но явно не тот, за кого себя выдаешь, – ответил я, держа его на прицеле своего мощного фонаря.

– Да ладно тебе. Ну да, я пошел назад. Чуть не заблудился. Но видишь, вернулся. Ну извини, что не послушал тебя. Ты ведь это хотел услышать?

Его недовольный, негодующий голос мог легко обмануть, сбить с толку. Рука, закрывающая лицо, была слишком белой, но слепящий свет убивал все живые краски, под ногти набилась грязь, волосы, торчащие надо лбом, слиплись от пота.

Я бесшумно шагнул вперед, и он тут же отступил.

– Слушай, убери свет. Ладно, я действительно вел себя как идиот. Надо было слушать тебя. Я устал и замерз как собака. Доволен? Хочешь, дай мне пинка, и успокоимся на этом.

Еще один шаг назад. Я увидел за его спиной провал, ведущий внутрь полуразрушенного дома. Если я ударю его сейчас… на сколько хватит моей силы? Существо, играющее со мной, оказалось очень мощным. Оболочка, так похожая на человека, скрывала в себе черную, бурлящую энергию, которую я даже не мог реально оценить. Я словно видел верхушку айсберга, а все остальное прятала ледяная, темная вода. Значит, остается нож. Но Дик упорно держался на безопасном расстоянии, не позволяя мне приблизиться.

– Нехорошо разговаривать с другом и думать о том, как лучше убить его, – язвительно произнес он и хрипло засмеялся. И в этом смехе мне послышалось карканье ворона, которое постоянно чудилось Тиссе в последнее время. Сквозь растопыренные пальцы блеснул глаз.

– Ты мне не друг. И никогда им не был.

– Знаешь, сейчас своими словами ты ранил меня в самое сердце. – Он снова хмыкнул и сделал очередной шаг назад.

– У тебя нет сердца.

– Да ну? – Дик насмешливо фыркнул. – Ты так хорошо во всем разбираешься.

Он готов был болтать так очень долго. Я же не мог стоять здесь всю ночь, держа на прицеле белого луча существо, не знающее усталости. Рано или поздно я все равно потеряю бдительность, и он нападет на меня. Да и заряд батарейки фонаря не вечный. Но он сам ускорил развязку.

– А ты уверен, что, пока разговариваешь здесь со мной, твоих друзей не пожирают живьем? И защищать их некому. Мышеловка. Помнишь? Готов играть до конца?

Он говорил, внимательно наблюдая за моей реакцией, и я дал ему возможность почувствовать себя выигрывающим в этом словесном поединке. Отступил, перенося вес тела на правую ногу. Круг света, в котором застыл человеческий силуэт, дрогнул, словно моя рука потеряла твердость, а страх за спутников лишил уверенности. И тогда бывший тренер прыгнул вперед. Он все еще защищался от света, поэтому не успел увидеть мой нож. Лезвие, выкованное в монастыре, рассекло его руку, полоснуло по груди. Глубоко, хотя я не успел увидеть кровь. Дик сорвался с белого луча света, метнулся в тень. Послышался вой, полный боли, и злобный выкрик: «Все равно они сдохнут!» – и тут же меня отшвырнуло в сторону сильным ударом в грудь, бросило на землю. На мгновение перехватило дыхание. Фонарь ударился о камни, но надежный, неубиваемый корпус не дал ему разбиться. Длинный луч, метнувшийся в темноте, успел зацепить черную фигуру, которая, хромая и переваливаясь с боку на бок, неслась прочь, а еще – черные блестящие кляксы, растекающиеся по земле. «Если бы я его не ранил, мне бы ни за что не успеть его догнать», – подумал я и бросился следом, едва поднявшись.

Он не собирался меня убивать, потому что ему был нужен не я. С самого начала.

Камни хрустели под ногами, крошка от них летела во все стороны. Я рисковал споткнуться, упасть и сломать себе шею, но останавливаться было нельзя.

Белым безмолвным призраком промелькнула ступа. Флажки с выгоревшими на солнце и полинявшими от дождя словами молитв безвольно обвисли. Груды каменного мусора стали как будто еще выше и грозили обвалиться, засыпав меня с головой. Лабиринт древних манил ложным коротким путем, намереваясь завести в тупик.

Но я продолжал бежать, видя впереди смутную быструю тень. Храмовый комплекс остался за спиной. В темноте зажегся робкий огонек. Палатка, где скрывались Джейк и Тисса, светилась, указывая путь. С каждым шагом я сокращал расстояние до нее, туда же отчаянно стремился ночной гость.

Это была последняя попытка. Если бы ему удалось заманить меня подальше, он пришел бы сюда не торопясь, чтобы насладиться ужасом и плотью живых людей. Но теперь, получив рану, все еще рвался добраться до беспомощной добычи.

Палатка приблизилась. Я увидел две смутные тени в ней. Почти ощутил страх моих спутников, слегка разбавленный уверенностью Тиссы в том, что я обязательно смогу защитить ее.

Черная сгорбленная фигура вынырнула из темноты, замерла у входа. Затем Дик рывком откинул полог, нагнулся, чтобы войти, шумно потянул носом воздух, забормотал что-то, опустился на четвереньки, снова приобретая сходство с хищным зверем, и полез внутрь.

Я бросился следом. Нырнул под клапан входа, отдернул второй. Увидел уютный кокон палатки, теплые комки спальников, вещи, разбросанные по свободному пространству пола, перекошенного от ужаса Джейка, начавшего было приподниматься со своего места, белую как снег, оцепеневшую Тиссу и сгорбленную спину их неожиданного гостя. Наверное, они увидели его лицо, потому что я услышал громкий вопль.

И в тот же миг я схватил Дика за волосы, рванул его голову назад, открывая шею, и полоснул кухри по горлу. Струя липкой крови выплеснулась на спальники и стены палатки. Новый крик хлестнул по ушам, заглушая бульканье и хрип, который издал Дик. Он нелепо взмахнул руками, пытаясь зажать рану, развернулся ко мне, и я увидел наконец его глаза – абсолютно белые, с крошечными черными точками зрачков. Бессмысленные и пустые. Уже падая, он уцепился за мою куртку, оставляя на ней кровавые следы, дернулся несколько раз, словно механическая кукла, у которой кончился завод, и затих.

Я выпрямился и посмотрел на спутников. На их бледных лицах как маски застыли испуг и отвращение. В тишине звучало только тяжелое, частое дыхание. Затем Тисса пошевелилась. Ее глаза, ставшие почти черными, широко распахнулись, губы задрожали. Мне показалось, что сейчас ей очень хочется закричать или заплакать, но она, как всегда, сумела задушить в себе панику и произнесла сквозь сжатые зубы:

– Ты не мог сделать это на улице? – Девушка посмотрела на скрюченное тело, еще не так давно бывшее Диком, и содрогнулась. – До того, как он войдет.

– Извини. Не успел догнать. – Я взял труп за пояс и поволок из палатки, испытывая совершенно неуместную радость от того, что с Тиссой все в порядке. И, похоже, это ночное злоключение закончилось благополучно для всех.

Я оттащил тело подальше. Положил его на площадку среди валунов, укрепил фонарь на каменном выступе так, чтобы круг света падал на мертвого визитера.

Теперь нужно было решить, что делать дальше. Расчленять труп ночью не стал бы даже опытный могильщик. Тем более этого нельзя делать мне – не прошедшему ритуал чод, дающий контроль над невидимыми сущностями. А в темноте запах падали привлечет не воронов, а совсем иных созданий. Гораздо менее разумных и очень агрессивных. Оставлять тело без присмотра тоже не хотелось. В этих горах я был не уверен даже в мертвых. Особенно в мертвых.

– Жаль, что так получилось, – сказал я тихо, действительно сожалея, что человек, который мог бы совершить интересное путешествие и что-то понять, погиб и не находит покоя даже после смерти.

Удобнее перехватив кухри, я наклонился над Диком и вдруг услышал осторожные, тихие шаги. Из темноты появилась Тисса. Ее теплый свитер вызывающе ярко белел в темноте, лицо казалось одного с ним цвета, из-под косынки кудрявыми завитками выбивались пушистые волосы.

– Что ты собираешься делать с ним? – спросила она, останавливаясь на границе светового круга.

Посмотрела на меня сверху вниз со сдержанным любопытством. Похоже, девушка окончательно успокоилась, а я почувствовал досаду от того, что она застала меня с ножом над мертвым телом, словно мясника. И мне совсем не хотелось, чтобы она наблюдала за дальнейшими моими действиями.

– Я разрешал тебе выходить?

Мой грубоватый тон заставил ее чуть поморщиться. Но Тисса решила не заострять внимание на моей резкости и произнесла мягко:

– Но ты же убил его. Значит, все в порядке. Опасности больше нет.

– Возвращайся в палатку, к Джейку.

– Мне надоело смотреть на его перекошенную физиономию. – Она презрительно улыбнулась и добавила с легкой укоризной в мой адрес: – А еще там все залито кровью. Мерзко, как на бойне.

– Если бы вы дали себе труд убедить Дика не уходить, ничего этого бы не случилось.

– Ладно, не злись, – сказала Тисса миролюбиво. – Я не буду тебя отвлекать. Делай что собирался. После того как я увидела, что ты сделал с ним, меня уже ничто не смутит.

– Прошу тебя, уйди.

– Почему? – Она выразительно приподняла красивые брови. – Есть еще какие-то причины для беспокойства?

Мертвое тело неожиданно пошевелилось. Дернулось, рывком вытягивая руку, и скрюченные пальцы попытались схватить Тиссу за лодыжку. Та отскочила с приглушенным вскриком. И нечто, выдающее себя за Дика, сдавленно захихикало, а потом снова захрипело, уже членораздельно:

– Привет, Тисса. Ты тоже не рада меня видеть?

– Он же мертв! – воскликнула девушка, пятясь в темноту, в ее голосе зазвучала вновь просыпающаяся паника. – Ты убил его!

– Нет. Просто остановил. – Я наклонился, прижимая лезвие к мокрой шее, и прикосновение стали, которая уже дважды причинила ему сильную боль, заставило порождение гор замолчать.

– Но у тебя есть душа. – Тисса отступила еще на шаг, готовая в случае опасности бежать прочь. – Ты должен уметь справляться с такими… с таким… – Она запнулась, не в силах преодолеть омерзение и страх перед тварью, лежащей на земле.

– Сила Аркарам, которая питает это существо, гораздо больше моей. И она хочет наказать нас.

– Но почему?! – с отчаянным возмущением воскликнула Тисса, бросая взгляд на белый конус горы, наблюдающей за нами из темноты. – Мы же ничего не сделали!

– Мы нарушили правила.

Я крепче сжал нож, наклонился над телом и замахнулся. Тисса поспешно отвернулась и не увидела, как сильный удар кухри отсек голову трупа. Хрип и невнятное бормотание смолкли, а ночная тьма залилась чернотой, вдруг застлавшей мои глаза. Свет фонаря померк. Словно я перерубил канал, по которому к этой человеческой оболочке текла мощь потусторонней силы, и меня хлестнуло высвободившейся энергией.

Невыносимо долгие несколько секунд я боролся с внезапной слепотой, слушая голос Тиссы, которая ничего не заметила:

– Я уже ненавижу эти горы! Почему мы не могли пройти по треку нормально?! Уставали бы, мерзли, ели местную паршивую еду, но как все люди. Без всяких этих погонь, нападений и угроз.

– Потому что вы пошли с одушевленным, – усмехнулся я, выпрямляясь.

Мерцание перед глазами наконец прекратилось. Зрение прояснилось, тяжесть, сдавливающая голову, ушла.

Плоской частью лезвия я отодвинул отрубленную голову подальше от тела.

– Именно, – холодно улыбнулась Тисса, скрестив руки на груди. – С сумасшедшим одушевленным, помешанным на поисках источника душ.

Она хотела сказать еще что-то, но неожиданно глаза ее расширились, и в них кроме досады блеснуло внезапное понимание.

– Это все из-за него, – произнесла девушка глухо, приближаясь ко мне. – Все происходит, потому что ты продолжал его искать. Ты и сейчас его ищешь, да? Этот проклятый источник. Поэтому на нас нападают сумасшедшие, вокруг палатки по ночам кто-то бродит, мертвые возвращаются. Эти горы не хотят подпускать тебя к нему. Или проверяют твою решимость. Другого объяснения нет.

Подобная версия была не лишена смысла. И более того, вполне логична. Удивительно, что ее высказал человек, лишенный души. Уолтер часто говорил, что бездушные не наделены интуицией, но Тисса иногда поразительным образом опровергала это утверждение. Хотя что есть интуиция? Умение правильно расшифровать мельчайшие детали, нюансы поступков, обладание хорошей памятью, фиксирующей подробности. И способность сводить воедино всю эту информацию.

– Мы идем по тропам, запретным для чужаков, – сказал я, пытаясь успокоить Тиссу. – Здесь происходит очень много необъяснимого. А одержимые в пещере напали на нас, потому что мы задержались до темноты. Простое совпадение.

– Я не верю в совпадения. Для всего есть объяснение.

– Ты сама говорила, источника не существует – это всего лишь легенда.

– Теперь я убедилась, что некоторые мифы вполне реальны. Скажи мне правду, Райн, ты действительно его ищешь? – Ее взгляд настойчиво обшаривал мое лицо, стараясь заметить даже намек на ложь.

– Я его уже нашел. С каждым днем мы приближаемся к нему.

– И как он выглядит? Что это такое?

– Пока не знаю. Представляю зрительно, где он находится.

– Откуда?

– Мне показали.

Она покачала головой, резко выдохнула, крылья ее носа гневно затрепетали.

– Ты использовал нас. Под видом трека повел по маршруту, удобному тебе. А теперь даже нельзя повернуть назад.

– Я предупреждал вас.

– Конечно, ты всегда так предусмотрителен и всегда прав. – Она саркастически рассмеялась. – Особенно когда твои цели совпадают с желаниями других. Неудивительно, что тебе здесь так нравится. Ты такой же, как эти горы! – сказала Тисса с неожиданной злостью. – Непостижимый, притягательный, таинственный, далекий, чужой, и вокруг тебя только смерть.

– Тисса, это не так.

Я хотел коснуться ее, но увидел на своих пальцах кровь и опустил руку, а в другой по-прежнему был сжат нож. Я посмотрел на его лезвие и внезапно понял, что она права. И досада, вызванная этими словами, сменилась болью от осознания ее правоты. Вокруг меня действительно смерть. Самое сильное желание, которое я вызываю у окружающих, – убить меня. И сам вынужден убивать, чтобы спасти себя и тех, кто со мной. Но один из них уже мертв. Его тело лежит на земле у моих ног. И мы выясняем отношения, стоя над трупом.

– Джейк будет счастлив, если узнает! – продолжила она горько. – Источник душ! Уникальное место! Какие фото можно сделать.

– Тисса, послушай…

– А если вложить немного денег, можно организовать прекрасный бизнес – «Путешествие к легендарному Источнику». Искупайтесь в нем и обретете вечную молодость или красоту или просто полюбуйтесь на место, где покоятся души ваших предков.

– Тисса…

– Еще можно стать основателем новой религии. «Вера Священного Источника». О, ему это понравится. Расскажи, и получишь хорошее вознаграждение за уникальный маршрут.

Она развернулась, чтобы идти обратно в палатку, но помедлила и произнесла жестко:

– Мне все больше кажется, что я тебя ненавижу. Так же, как эти горы. И что бы ни произошло, где бы мы ни были, ты всегда будешь мне напоминать их.

Тисса ушла в темноту. Я стоял и смотрел ей вслед.

Глава 12.

Озера Некха.

Этой ночью мы почти не спали. Ворочались в своих спальных мешках, пытаясь заставить себя уснуть, но не могли сомкнуть глаз, хотя и устали. Вонь засыхающей крови висела в воздухе, забивая ноздри и гортань. А еще воспоминания о Дике не давали покоя. Но каждый думал не о прежнем сильном, молодом мужчине, со своими достоинствами и недостатками, спортсмене и тренере. Перед глазами стояло злобное, голодное, усмехающееся существо, порождение этих враждебных гор, бредущее по нашим следам. Неумолимое и неустающее.

Тисса то искала в темноте мою руку, когда ей становилось особенно не по себе или чудились тяжелые шаги снаружи. Крепко сжимала ладонь и спустя минуту отталкивала, вспоминая свою обиду и негодование. А затем снова тянулась ко мне. И вновь злилась на себя за мнимую слабость, вынуждающую желать моих прикосновений, и на меня за то, что заставлял ее испытывать эти чувства.

И, опять вспоминая прошлое, я понимал, как был прав Уолт, когда просил меня уехать в Кайлат. Ничего хорошего мое общество не могло дать этой девушке, так отчаянно цепляющейся сейчас за мою руку в темноте. Я вызывал у нее сложные, болезненные переживания, с которыми не могло справиться ее спокойное, расчетливое сердце. И никому другому я также не мог доставить ни радости, ни утешения…

– Здесь невозможно спать, – сказала наконец Тисса с отвращением. – Как в морге или на скотобойне.

Натянула на нос платок и тут же уснула, вопреки своему решительному заявлению.

Про источник душ Джейку она ничего не сказала.

Бывший боксер лежал неподвижно. Казалось, напряженно обдумывал что-то, и ему совсем не нравились собственные мысли.

– Этот ублюдок здорово напугал меня, – произнес он в конце концов тихо после долгого молчания. – Никогда не думал, что кто-то в состоянии это сделать.

– Сожалею, – отозвался я.

– И еще ни разу в жизни я не чувствовал себя слабым, – продолжил мужчина с неприятным смешком. – Мерзкое ощущение.

– Просто вы попали в непривычные условия.

– Не понимаю, как тебе удалось выжить здесь.

«Потому что я такой же, как эти горы», – невольно подумалось мне. Слова Тиссы не давали покоя, снова и снова всплывая в памяти.

– Мне удалось приспособиться, – ответил я вслух.

Он понимающе хмыкнул:

– Ну да, ты вполне профессионально зарезал его.

Мы помолчали, слушая шум ветра за стенами палатки, а затем я спросил:

– У него есть семья?

– Насколько я понимаю, срок действия его договора с родственниками уже истек. Новый он собирался подписывать после возвращения из Кайлата. Так что беспокоиться о нем никто не будет. – Джейк пошевелился, удобнее устраиваясь в спальнике, и продолжил: – Я тоже заключил с ним контракт, в котором говорится, что не несу ответственности за то, что произойдет с моим тренером на треке. Все риски на время путешествия он брал на себя. Так что формальности улажены.

– Ясно, – отозвался я.

Это была еще одна особенность цивилизованного мира. Наше бездушное общество долго лихорадило, бросая из одной крайности в другую – беспорядки, междоусобицы, революции, бесконечные кровавые войны. Противоречия между соседями, корпорациями, представителями разных национальностей, рас множились, росли, катастрофически увеличивались. Каждый делал что хотел, исходя из собственных эгоистических побуждений, не думая о последствиях. Последняя война, которая была сто лет назад, погубила почти половину населения планеты, и только тогда общество осознало, что надо как-то урегулировать отношения между людьми. Пока они не истребили друг друга. Рационализм победил.

Теперь мы подписывали бумаги.

Все начиналось с соглашения между социальной службой и родителями о том, что те обязаны содержать и воспитывать ребенка, следить за его здоровьем и обучением. Затем в силу вступал договор подростка с родителями о том, какие обязанности он выполняет по отношению к ним, включая работу по дому и точный час возвращения с прогулок, и какие функции выполняют они. С течением времени подписывался контракт взрослого человека, обязывающий его обеспечивать престарелых родственников, где оговаривались права и привилегии обеих сторон. Еще были договоры между братьями и сестрами, супругами, коллегами по работе, друзьями и соседями. Контрактов было огромное количество. От примитивных форм, которые можно было скинуть приятелям с помощью sms, чтобы уточнить, сколько денег каждый тратит на выпивку, принесенную на вечеринку, до самого главного соглашения. Его каждый гражданин заключал с государством. Это был так называемый договор номер один. Он запрещал гражданам убивать друг друга, наносить телесные повреждения и вообще причинять какой-либо вред здоровью, а также заимствовать чужое имущество.

За соблюдением контрактов следили очень строго. Невыполнение какого-либо пункта в зависимости от его важности каралось штрафом или общественными работами. Преступники, нарушавшие договор номер один, наказывались строго и рационально – их усыпляли и разбирали на органы.

Так что юристы в нашем обществе зарабатывали очень хорошо. На их профессионализме строилось благополучие и спокойствие нашего мира.

Помню растерянные, едва ли не испуганные глаза моей матери в тот миг, когда она осознала до конца, что я не такой, как все. И общаться со мной надо как-то иначе.

– Попробуйте посмотреть на это с другой стороны, – говорил ей психоаналитик. – Вы не будете тратить деньги на услуги юристов. С ним вы сможете не заключать никаких контрактов. Просто говорите ему, что делать, и он все сделает сам.

– То есть он станет ходить в школу, делать уроки, выполнять работу по дому просто так? – ужасалась моя мать.

– Именно. Он будет хотеть делать это, чтобы порадовать вас.

– Но это ненормально!

– Зато какая экономия.

Так все и вышло. Она экономила на юристах. Но тратилась на психоаналитиков, потому что не могла понять, как вести себя со мной…

Голос Джейка прервал мои воспоминания, вновь вернув меня в палатку.

– Так что тебе ничего не грозит, – сказал он довольно. – Ни заголовков в газетах, ни статей на форумах, посвященных путешествиям по Кайлату. И судить тебя тоже не будут.

– Тисса подписала такие же бумаги?

– Конечно. Вся ответственность на ней.

– А почему вы не заключили контракт со мной?

– Я составил договор с твоим агентом. Ричард должен был предоставить мне гида, я – оплатить его услуги во время трека.

– Но не со мной? – повторил я свой вопрос. – Почему?

– Потому что у тебя есть душа. На тебя обычные правила не действуют. – Он отвернулся от меня, поворачиваясь на бок, и наш разговор прервался.

Да, это так, с такими, как я, можно было не церемониться и не обременять себя лишними обязательствами. Я выполнял свои обещания без угрозы денежного штрафа или умертвления, и риски по возможным невыгодным для меня действиям противоположной стороны тоже нес сам.

В тишине слышалось ровное дыхание Тиссы. Временами налетал ветер, шуршал, скребся вокруг палатки, словно беспокойная собака, но, кроме него, в эту ночь нас больше никто не посетил…

Утром мы проснулись хмурые, неотдохнувшие. И, будто желая загладить тягостные впечатления о прошедшем дне, Кайлат встретил нас прекрасной погодой. Небо сияло чистейшей лазурью, на ее фоне белели пики гор. Мать Всех Богов, зубчатая стена Престола вокруг нее, Аркарам – верная исполнительница воли великой богини, далекие Седой Старик и Одинокая Дева предстали перед нами в ослепительном блеске. Даже безымянные холмы, казалось, радовались теплому утру. А разрушенный монастырь Ронгбук выглядел загадочным и величественным.

Но моих спутников не восхищал окружающий пейзаж. Тисса, оттирая пятна крови со своего спальника, истратила пачку влажных салфеток, но почти ничего не добилась.

– Возьми мой, – сказал я, чтобы прекратить ее мучения. – Он чистый.

Она молча кивнула, оставив попытки очистить ткань, и отошла, бросив на спальный мешок последний взгляд, полный омерзения.

Джейк, сидящий неподалеку и пивший чай с неизменной кокой, скривился.

– Почему ты все время помогаешь ей? – В его голосе сквозило неприкрытое презрение. – Сначала свою трекинговую палку отдал, теперь спальник, чуть что – за локоток поддерживаешь.

– Вряд ли я сумею объяснить вам, Джейк, – ответил я, желая уйти от разговора, который не имел смысла, и принялся сворачивать спальник Тиссы.

– А ты попытайся. Мне интересно послушать. – Это прозвучало с напористой агрессией. – Все дело в любви, не так ли? В этом мифическом чувстве, которое нормальные люди не испытывают.

– Хотят испытывать, – поправил я его. – Но не могут. Догадываются, даже замечают, что им чего-то не хватает в жизни, но не понимают – чего.

Он фыркнул, открыл было рот, чтобы возразить, но я продолжил, не дав ему сказать:

– Вы слышали и читали о том, что существуют какие-то невероятно прекрасные, приятные чувства. Люди, подобные мне, описали это в книгах, стихах и песнях очень красочно и правдоподобно. Рассказали, какое счастье и удовольствие они приносят. Но такие, как вы, не могут ощущать ничего подобного, поэтому придумывают суррогаты, заменители. И вы верите, что это настоящее.

– Значит, суррогаты, – произнес Джейк сухо, похоже, ему все меньше нравился ход этой беседы, но слушал он очень внимательно, словно искренне пытался понять то, о чем я говорю.

– Муж дает жене двести тысяч в месяц на расходы и считает это доказательством своей любви. Или два человека заводят ребенка и считают его этим доказательством. Но любви не нужны доказательства. Она либо есть, либо ее нет. Чаще всего люди просто живут в одной квартире, спят вместе, едят, покупают вещи. Но их жизнь пуста.

– Чушь, – опроверг Джейк, все более раздражаясь. – Это нормальные, разумные, человеческие отношения. А то, о чем говоришь ты, – слабость.

– Нет. Это внутренняя свобода. И огромная сила – та, которая вас удивляет… Эту силу дает мне она, даже если сама не понимает этого.

Джейк явно ощутил себя обделенным. Хотя и не мог в полной мере осознать, чего лишен. Но нашел достойный, по его мнению, аргумент.

– Думаешь, Тисса оценит твое внимание? Она всегда выбирает самого сильного. Сейчас в горах – это ты. Но когда мы вернемся в реальный мир – твои фокусы уже никому не будут нужны, а понадобится толстый кошелек. И она тут же признает сильнейшим меня.

– Знаю. Но дело в том, что любовь нельзя заменить ни деньгами, ни положением в обществе. Если ее нет – человек несчастен.

Джейк криво улыбнулся, изображая высокомерную снисходительность, но я видел, как он зол на самом деле и как задели его мои слова.

– Я вернусь домой, на свою виллу, буду спать с твоей великой привязанностью Тиссой, а ты останешься гнить в Кайлате. Будешь ходить по этим тропам, пока не загнешься под каким-нибудь кустом.

– И все равно ваша жизнь останется пустой, такой же, как была. Ведь именно поэтому вы поехали в Кайлат. Пытались обрести хоть какой-то смысл.

Джейк внезапно поднялся, обрывая разговор, и пошел прочь. Рявкнул на Тиссу, попавшуюся ему по дороге, принялся свирепо упаковывать свой рюкзак.

Та с недоумением приподняла брови, посмотрела на меня, потом перевела взгляд на угрюмого Джейка, снова повернулась ко мне и поспешила подойти.

– Браво, – очень тихо сказала она, – вот теперь тебе удалось вывести его из себя. Что произошло?

– Не сошлись во взглядах на жизнь, – ответил я, затягивая лямки рюкзака.

– Ты специально доводишь его? Он не бык, а ты не тореадор, который может безнаказанно втыкать в него копья с красными ленточкам на концах.

– Они называются бандерильи, – улыбнулся я этому меткому сравнению.

– Мне все равно, как они называются, – ледяным тоном отрезала она. – Если ты будешь продолжать нарываться, он тебя растопчет.

Затем с трудом изобразила беззаботную улыбку, круто развернулась и отошла к Джейку, мягко заговорила с ним. Он что-то ответил, не глядя на нее. Отвернулся, сделав вид, будто очень занят своим рюкзаком. Но она не оставляла его в покое, продолжая отвлекать разговором от раздраженных мыслей.

– Сейчас вернусь, – сказал я им, – надо позаботиться о Дике.

– У нас вода почти закончилась, – небрежно бросила Тисса, не оборачиваясь. Что именно я собрался делать с телом, ее не заинтересовало.

– Сегодня дойдем до озер. Там пополним запасы.

Она сдержанно кивнула, Джейк, все еще злой на меня, не повернулся, и я направился туда, где оставил Дика.

Труп лежал на прежнем месте. Над ним кружил ворон.

Гурх, вернее, тот, кто выдавал себя за гурха, дал мне хороший урок выживания. Я должен был сделать все возможное, чтобы не оставлять спящую угрозу у себя за спиной.

Вряд ли это можно было назвать полноценными небесными похоронами. Я старался делать все, что положено, не задумываясь, механически. К первому ворону присоединился еще один. Круг за кругом они плыли в небе над моей головой, бросая вниз голодные, нетерпеливые взгляды. Не так давно я был не уверен, смогу ли заниматься чем-то подобным, но, как оказалось, смог.

Повторяя движения гурха, я срезал одежду, сделал глубокие надрезы на коже, а в голове вновь и вновь мелькала мысль о том, что еще мне нужно будет совершить. Через сколько моральных принципов, убеждений и внутренних барьеров придется переступить. Как далеко придется зайти для того, чтобы обеспечить безопасность людей, которые доверились мне.

Нет, не людей.

Тиссы.

Все, что я делаю, я делаю только ради нее. Хотя это тоже полуправда. Не только в ней причина. Я стараюсь и для себя тоже. Для нас двоих. Поиски источника уже не имеют основного значения. Мне нужно довести Тиссу до безопасного места. Остальное неважно.

Решив это для себя, я выпрямился и отошел от трупа.

– Все, ребята, – сказал я птицам, поняв, что больше не могу продолжать, – дальше вы сами.

Словно услышав мои слова, те устремились вниз. Сели на камни, ожидая, когда останутся одни. Я вытер кухри, убрал его в ножны и, преодолевая внезапную усталость, навалившуюся на плечи, пошел обратно.

Тисса и Джейк уже ждали меня.

– Все в порядке? – спросила девушка.

– Да, – ответил я, закидывая свой рюкзак на плечи.

– Он больше не вернется? – осведомился Джейк, взглянув немного дружелюбнее, чем утром.

– Нет.

– Отлично. Тогда мы готовы идти дальше.

Тисса, уже не дожидаясь указаний, первой пошла по тропе, едва виднеющейся среди камней. Следом за ней двинулся Джейк, на ходу стараясь удобнее разместить рюкзак, сдвинув лямки так, чтобы они не давили на плечи.

Мы удалялись от Ронгбука, и с каждым шагом невидимая тяжесть, давящая на солнечное сплетение, отступала. Стало гораздо легче дышать. Словно именно над этим местом скопилась слишком гнетущая аура, и, только покидая развалины, я ощутил ее.

– Далеко нам идти? – спросил Джейк.

– Нет. Не очень.

– Как только доберемся до обжитых мест, сразу найму носильщиков. Задолбался уже тяжести таскать. Дик, может, и был тупым идиотом, но хотя бы нес на себе часть вещей. Сколько нам еще обходить эту гору?

– Дня два-три, затем свернем на безопасный путь.

Больше он ни о чем не спрашивал, сосредоточившись на дороге.

Через час пути по голому ущелью тропа стала плавно подниматься вверх. На бурых холмах начали появляться низкие, прижимающиеся к земле кусты. И даже от этой первой робкой зелени пейзаж заметно повеселел, перестал быть угрюмо-враждебным. Создавалось ложное впечатление, что горы лишились своей губительной власти над людьми, потеряли их из виду, и даже Аркарам погрузилась в возвышенные размышления, забыв о нас.

Но это было не так. Я знал, что она продолжала следить за нами.

Нам пришлось преодолеть еще один небольшой подъем. Сколько их было, я вряд ли уже мог сосчитать.

С низкого холма стали видны два озера, лежащие в глубоких каменных чашах. Вода в них была неправдоподобно синей и неподвижной. Солнце блистало на кобальтовой глади раскаленным шаром, обжигая глаза даже сквозь горные очки. Отражения гор смотрели сквозь нее на своих реальных двойников. Казалось, даже их призрачные ледники, касаясь поверхности, должны остужать воду. Но я видел легкий пар, плывущий над ней. В глубине били горячие ключи. Они пробивались из толщи гор, согретые дыханием земли.

Мы стали спускаться. Тисса невольно прибавила шаг, стараясь как можно быстрее дойти до берега. Джейк поспешил за ней, тяжело переступая по неровностям дороги. Острия его палок соскальзывали с камней, не давая надежного упора, а громоздкий рюкзак пригибал к земле.

– Не торопитесь, – сказал я, мужчина тут же сбавил скорость, через пару шагов оглянулся на меня, но промолчал. На его лице было невозможно прочитать ничего, кроме усталости, а глаза скрывали черные очки.

– Сейчас мы сможем отдохнуть, – пообещал я, но, судя по легкой усмешке, скользнувшей по бледным губам, Джейка беспокоило не утомление.

Когда мы спустились и сбросили рюкзаки, Тисса уже раздевалась.

– Вода теплая, почти горячая, – с удовольствием сказала она. – Не хочешь искупаться, Джейк?

– Нет, – сказал тот глухо. – Не хочу.

– А ты, Рай?

– Может быть, позже.

Она пожала плечами и не стала настаивать. Ничуть не смущаясь отсутствием купальника, сбросила с себя всю одежду. Джейк, стоящий рядом со мной, довольно хмыкнул, увидев ее стройное, сильное, с идеальными пропорциями тело, которое считал своей собственностью, давно оплаченной им. Тисса рассмеялась, когда холодный ветер коснулся ее белой кожи, и бросилась в воду.

Мы смотрели, как она плывет, разбивая своим телом отражения гор, и те, словно мелкое ледяное крошево, беспомощно дрожат и бьются в дорожке ее следа.

– Хотите меня о чем-то спросить, Джейк? – произнес я, не отводя взгляда от девушки.

– Да. Хочу, – отозвался тот, подтверждая, что его мрачное молчание и выразительные взгляды из-под очков поняты мной правильно. – Что ты сделал с Диком?

– В смысле?

– Дело ведь не в горе. Ни один нормальный человек не поверит этим байкам о разумных камнях. Ты просто свел его с ума этими своими фокусами. Он доставал тебя с самого первого дня. Да и меня тоже. И ты убрал его.

Я едва не рассмеялся, услышав это нелепое обвинение. Но лишь покачал головой и сказал невозмутимо:

– Джейк, вы слишком переоцениваете мои силы. Я не умею сводить людей с ума.

– Умеешь. – Это прозвучало весьма зловеще. – Я наблюдал за тобой и за собой все это время. Ты великолепный манипулятор. Не скажу, что ты делаешь это специально, но, если эта сила действует против твоей воли, ты еще опаснее, чем я думаю.

Тисса скользила в озере легко, как русалка, и ее светлые волосы плыли следом. Руки с ленивой неспешностью поднимались из воды, окруженные прозрачными рукавами брызг. Она перевернулась на спину и взбила ногами целый кипящий фонтан.

– И в чем же моя опасность?

– Я понимаю, почему подобных тебе убивали в прошлом и убивают сейчас. Вы обладаете слишком большим влиянием на людей. Я заметил, что стал не задумываясь выполнять твои приказы.

– Я всего лишь стараюсь обеспечить вашу безопасность. Не приказываю.

– А мог бы. Слабые духом, вроде Дика, сами роют себе могилу. Тисса хоть и фыркает, но бегает за тобой как собачка, норовит сесть, а еще лучше лечь поближе. Стриптиз, который она тут устроила, тоже для тебя. – Он помолчал, лениво поднял руку в ответ девушке, весело машущей нам из воды, и продолжил жестко: – И я сам начинаю чувствовать зависимость от тебя. – Последнюю фразу он произнес с величайшим раздражением. – Но со мной этот номер не пройдет. Я делаю что хочу, когда хочу, и ни один одушевленный мне не указ.

Он отвернулся от озера и посмотрел в обратную сторону, словно пытаясь вновь оценить путь, который мы проделали.

– Ничто не помешает мне пойти назад.

– Джейк, не дурите, – сказал я устало. – Не нужно ничего доказывать ценой собственной жизни.

– Все это ерунда! Никто не сможет причинить мне вреда.

– Вы видели Дика. Во что он превратился. Чтобы остановить его, мне сначала пришлось перерезать ему горло. А потом разрубить тело на куски и скормить хищным птицам. Вы хотите, чтобы с вами произошло то же самое?

– Я делаю что хочу и иду куда хочу, ты не можешь заставить меня изменить решение, – ответил он упрямо.

– Джейк, вы спорите со мной только из желания поспорить? Или действительно хотите убедиться на собственном опыте, что я говорю правду? Если так… – Я отступил в сторону и жестом предложил ему идти назад по запретной тропе.

Он раздраженно дернул плечом, развернулся, сделал шаг в обратном направлении, потом еще один. Остановился, оглянулся, я увидел, как глубокая складка прорезала его лоб, скривились губы. Снова повернулся ко мне спиной, постоял несколько мгновений, глядя на склон горы, с которого мы только что спустились, и остался на месте.

– К черту, – пробормотал он едва слышно. – Я не буду тут эксперименты на себе проводить.

Отошел, разделся и, ежась от ветра, пошел к воде. Его тело бывшего боксера, когда-то крепкое и накачанное, теперь выглядело так, словно из него кое-где выпустили воздух, и кожа обвисла неровными складками. Сутулясь, как будто на плечи его по-прежнему давил неподъемный рюкзак, и неловко ставя босые ноги на камни, Джейк добрался до кромки озера, вошел в воду и поплыл к Тиссе.

Я стал распаковывать свой рюкзак под аккомпанемент русалочьего смеха девушки, плеска воды и громкого довольного голоса Джейка. Оба словно специально старались привлечь к себе мое внимание.

Мельком взглянув на озеро, я увидел, что их лица почти касаются друг друга. Тисса снова рассмеялась и закинула руки на плечи Джейка, тот посмотрел в мою сторону, явно желая удостовериться, наблюдаю ли я за ними и какой будет моя реакция.

Напомнив себе, что меня абсолютно не касается происходящее, я принялся устанавливать палатку.

Через полчаса мои спутники вышли из воды и стали торопливо вытираться и натягивать одежду. Солнце палило по-прежнему, но ветер с ледников окатывал холодом.

– Мы останемся здесь на ночь? – спросила Тисса, подходя ближе и отжимая волосы.

– Да, – ответил я.

– Здесь безопасно?

– Это место считается священным. Оно защищает всех, кто останавливается на берегах озер.

– Очень хорошо. – Она села на камень, распустив свою гриву под жарким солнцем.

Джейк достал камеру, равнодушно взглянул на девушку, которую так пылко обнимал только что, и пошел снимать горы, эффектно отражающиеся в воде.

– Ты злишься? – с легким удивлением спросила Тисса спустя минуту.

– Нет, – ответил я, затягивая бечевку, удерживающую один из углов палатки.

– Тогда смотри веревки не порви, – нежно посоветовала она, отворачиваясь.

Больше мы с ней почти не разговаривали, лишь обменивались короткими репликами, касающимися бытовых мелочей. Теплый солнечный день неудержимо катился к вечеру. Тени стали длиннее, лучи света окрасились красным закатным отблеском. Тисса плавала еще несколько раз, наслаждаясь теплой водой не меньше, чем моими взглядами, которые притягивало ее обнаженное тело. Джейк перестал обращать на девушку внимание, продолжая раздумывать о чем-то.

Он подошел, когда я был занят приготовлением ужина.

– Пахнет неплохо, – сказал мужчина, усаживаясь рядом на камень. Вероятно, это можно было считать первым шагом к восстановлению прежних доброжелательных отношений.

Я молча кивнул, насыпая в котелок еще немного карри.

– Готов признать, что ты стряпаешь получше, чем в лоджах, – продолжил он, наблюдая за моими действиями.

– Просто не жалею мяса и приправ. – Я вывалил в почти сварившийся рис банку тушенки, размешал и внутренне подготовился к продолжению разговора, так как было очевидно, что Джейк вот так, издалека, пытается подойти к какой-то совершенно другой, действительно интересующей его теме.

Он подался вперед и произнес, доверительно понизив голос:

– Тебе не надо было избавляться от Дика. Признаю, ты сделал это изобретательно и смело, как и все, что ты делаешь. Но я уже и так давно понял, что тот тупица, слабак и трус. Забавно, – он окинул меня внимательным, изучающим взглядом, словно видел впервые, – внешне он выглядел гораздо более накачанным и откормленным, но ты оказался физически сильнее его.

Я пропустил мимо ушей все эти пространные рассуждения, акцентировав внимание на самом главном для себя:

– Простите, Джейк, что значит «избавился»?

– Не надо, Райн, изображать недоумение. – Бизнесмен усмехнулся, мельком взглянул в сторону Тиссы и снова повернулся ко мне. – Мы оба прекрасно понимаем, что происходит.

– А может, вы все-таки поясните?

– Хорошо, скажу прямо, если настаиваешь. Ты свел его с ума с помощью своей силы, а затем убил. И все это для того, чтобы занять его место рядом со мной. Разве не так?

Несколько мгновений я смотрел на него, пораженный подобным выводом, который был сделан из моих поступков. Большей нелепости я не слышал ни разу в жизни. Джейк отвечал мне понимающим, почти заговорщицким взглядом. Его неровно загорелое, грубоватое лицо светилось практически отеческим пониманием, участием и симпатией. И только громкое шипение выплеснувшейся воды заставило меня очнуться от изумления. Я выключил горелку. Накрыл котелок крышкой и только после этого произнес как можно убедительнее:

– Уверяю вас, Джейк, это не так.

– Хорошо, не будем об этом, – отозвался тот, продолжая изображать понимание. – Вернемся к главному вопросу. Теперь ты готов принять мое предложение о работе? Теперь тебя ничто не смущает? Обещаю отличную зарплату, быстрый карьерный рост, отдельный кабинет и симпатичную секретаршу.

– Джейк, – произнес я терпеливо и проникновенно, как только умел. – Один раз я уже ответил вам на этот вопрос. Я не могу принять ваше предложение. Спасибо, но нет. – И, прежде чем он успел возразить еще что-то, сказал: – Давайте ужинать. Пока еда не остыла.

Поднял руку, привлекая внимание Тиссы, и отошел к своему рюкзаку, чтобы достать миски. А во взгляде Джейка, следящего за мной, мелькнуло новое «понимание», которое мне понравилось еще меньше, чем прежнее.

После ужина, умиротворенные и сонные, они отправились в палатку. Несколько минут я слышал приглушенные голоса. Тисса рассуждала о том, как радует ее отсутствие Дика. Джейк отвечал ленивыми, но благодушно-утвердительными междометиями. Потом пробормотал нечто нечленораздельное и захрапел. Тисса застегнула свой спальник и тоже затихла.

Я спустился к озеру, разделся и вошел в воду. Она была очень теплой, убаюкивающей. Кайлатцы говорили, здесь можно смыть кровь. Ту, что остается на руках после убийства и которую нельзя стереть ничем другим. Ни молитвой верховному божеству, ни постом, ни раскаянием.

Зайдя в воду по плечи, я посмотрел на свои руки. Казалось, они слегка светились, омытые нежным сиянием, растворенным в озере. Я закрыл глаза, задержал дыхание и погрузился с головой, мысленно прося священное место снять груз с моей души. Перед моими опущенными веками поплыли красные пятна. Осколки видений, не имеющие смысла. Не предостережения, не ответы на вопросы. Картинки из прежней жизни. Улицы, по которым я проходил. Студенческое общежитие, где в любое время суток светились окна, слышалась музыка и жизнерадостные голоса. Белые мраморные колонны центрального холла, длинная лестница. Равнодушные, веселые, хмурые, задумчивые лица студентов.

Разрозненные фрагменты, абсолютно лишние в этом мире, осколки прошлого, которое, если признаться честно, уже не имело для меня особого значения.

Я оттолкнулся от гладкого каменного дна, вынырнул и поплыл. Тихий плеск воды заглушал шум ветра и карканье одинокого ворона. Но не мои чувства, которые она должна была, по убеждению кайлатцев, смыть, унести в глубину и навсегда похоронить там.

Доплыв до середины озера, я перевернулся на спину и стал смотреть в небо. Созвездия кружили надо мной, затягивая взгляд в воронку светящейся пыли. И вновь, сейчас, наедине с собой, я понял, как хорошо мне здесь, в горах. Несмотря на все трудности, опасности, тяготы маршрута и неустроенной походной жизни. Только на этих тропах я мог восполнить силу и равновесие, которые потерял в прежнем, цивилизованном мире.

Вода мягко покачивала меня, согревая теплом, идущим из глубин горы, я понял, что начинаю засыпать, убаюканный ею, и поплыл к берегу…

Когда я вернулся, в палатке слышалось только тихое дыхание.

– Ты где был? – сонно спросила Тисса.

– Купался.

– Почему меня не позвал? Я бы поплавала с тобой.

– Спи, – улыбнулся я в ответ, – завтра поплаваем.

И она послушно засопела, прижавшись теплой щекой к моей ладони…

К сожалению, на следующий день искупаться не удалось. Озеро заволокло серой мутью, словно кто-то накрыл его плотным колпаком тумана. Сквозь него не было видно ни воду, ни берега.

– Похоже, Райн, твое ночное купание порядком испортило воду, – пошутил Джейк беззлобно.

Сегодня с утра он выглядел бодрым, веселым и как будто наконец решившим для себя какую-то важную задачу. Во время завтрака вытащил из кармана карту и попросил меня показать маршрут, по которому мы движемся.

Я достал карандаш и начертил ломаную линию, ведущую от озер через перевал Чангри Нур до долины Лобче. Отметил ночевки и замкнул ее на конечном отрезке пути.

– Мы придем в Лобче с другой стороны. А вот с этой точки движение вокруг Аркарам станет безопасно. Здесь она пропускает всех путников. И вернемся в Лукулу прежним маршрутом. На следующий день, если погода позволит, вы сможете улететь в Кантипур.

– Не хочешь полететь обратно с нами? – спросил Джейк неожиданно, продолжая рассматривать карту.

– Давайте сначала вернемся. Не будем загадывать.

Тисса, прислушивающаяся к нашему разговору, поднялась и, не говоря ни слова, ушла в палатку.

– Ты действительно собираешься остаться здесь? Мое предложение по поводу работы все еще в силе. – Он пристально взглянул на меня, и в его глазах блеснула затаенная усмешка.

– Благодарю, Джейк. Но я по-прежнему уверен, что не приму его.

– Хорошо. Я понял. Тисса не утруждает себя вообще никакой работой, но получает от меня триста тысяч в месяц, не считая подарков, оплаты косметических салонов и прочей дребедени. Тебе я могу предложить…

На краю карты он нацарапал несколько цифр и протянул мне. Точно так же он сделал в первый день знакомства, когда мы обговаривали оплату моей работы гида. Я взглянул на белое поле карты. Сумма была настолько внушительной, что мне хватило бы ее на пять лет безбедной жизни в Кайлате.

– Неплохо, да? – усмехнулся Джейк, наблюдающий за мной и как всегда неправильно понявший мое молчание. – Я покупаю твое тело, мозги и душу. Все сразу. Ты будешь считаться моим… консультантом. И получать столько ежемесячно. Я прекрасно понимаю, что покупаю и как дорого это стоит. Но, как видишь, могу себе позволить.

– Вы предлагаете мне деньги…

Он отрицательно покачал головой, насмешливо глядя на меня:

– В конечном счете я предлагаю тебе стать моим близким другом.

– Насколько близким? – спросил я, чтобы разрешить все вопросы сразу.

– В первой двойке. – Он довольно улыбнулся. – Я понаблюдал за тобой, когда мы были с Тиссой. Ты, в отличие от Дика, ведешь себя очень разумно и корректно. Не проявляешь ревности и мелкого соперничества. К тому же Тиссе ты нравишься. Так что мы втроем могли бы прекрасно договориться. Кроме того, эта сумма, – он выразительно постучал пальцем по цифрам, написанным на карте, – может и увеличиться.

Я смотрел на него, размышляя, какие слова лучше донесут до него мое мнение по поводу его предложения.

– Джейк, я не собираюсь занимать место Дика, Тиссы или кого бы то ни было еще. И мне не нужны ваши деньги.

– Значит, тебя все же не устраивает размер гонорара.

– Джейк, повторяю еще раз. Мне. Не нужны. Ваши. Деньги.

– Ладно. – Он сложил карту и сунул ее в карман. – Предлагай свои условия. Я готов их выслушать.

Разговор слепого с глухим. Как я могу объяснить ему, что никогда не стану играть роль личного одушевленного при богатом финансисте. Он мне не верит, не хочет верить – и не поверит, придумав собственную версию происходящего у меня в голове. Он наблюдал за мной на протяжении всего трека и делал свои выводы из моих поступков. С точки зрения Джейка, все произошло так – одушевленный разглядел состоятельного бизнесмена, ловко втерся к нему в доверие и, воздействуя своей силой, вызвал ответную симпатию, затем выставил Дика слабаком и трусом, недостойным внимания. Убил с жестоким равнодушием. И теперь, конечно, имеет полное право претендовать на место уничтоженного соперника.

– Так что ты решил? – поторопил меня Джейк. – Называй свои условия. Кстати, Тисса говорила, ты любишь спортивные машины. Я могу подарить тебе на первое время новый…

Есть ли смысл повторять одно и то же до бесконечности? То, что он предлагает мне, в нашем обществе считается необычайной удачей, редким шансом, который выпадает раз в жизни. И любой хватается за этот шанс, в восторге от подарка судьбы.

– Джейк, выслушайте меня и постарайтесь понять.

– Именно это я и делаю, – отозвался он с легкой улыбкой. – Пытаюсь тебя понять.

– Меня полностью устраивает моя жизнь. Я не хочу ничего менять в ней. Я никогда не приму ваше предложение, ни на каких условиях. Что бы вы мне ни предложили. Единственное, к чему я стремлюсь, – довести вас до Лукулы живыми и здоровыми, посадить в самолет и вернуться к своей прежней жизни. Я не набиваю себе цену. Не хочу выторговать содержание побольше и подарки побогаче.

Джейк смотрел на меня тяжелым, давящим взглядом.

– Именно этим ты сейчас и занимаешься – торгуешься, повышаешь оплату. – Он криво ухмыльнулся. – Но я готов это сделать. Так в чем проблема?

Я сцепил для надежности пальцы.

– На каком языке мне сказать вам, что я не собираюсь продаваться? Чтобы вы наконец это поняли.

– У всего есть своя цена. У всех. У каждого, – ответил он убежденно.

– Но не всегда она выражается в деньгах.

– Тогда чего же ты хочешь?! – рявкнул Джейк, потеряв терпение. – Нацелился на все мое имущество?! Но все ты не получишь!

– Повторяю еще раз, – сказал я, призывая все свое терпение. – Вы сделали мне деловое предложение, я отказываюсь от него.

Из палатки вышла Тисса, привлеченная его гневным громким рыком. Обеспокоенно посмотрела на нас, но подойти не решилась.

– То есть ты говоришь мне – нет? Твой ответ – нет?! – продолжил Джейк громовым голосом.

– Именно так.

– Ладно, – сказал он, внезапно успокаиваясь. – Сначала доберемся до Лукулы. Там посмотрим.

Отошел и принялся укладывать свои вещи. Я начал собирать палатку.

– О каком предложении шла речь? – очень тихо спросила меня Тисса, делая вид, что помогает мне.

– Место Дика освободилось. Джейк решил, что я активно претендую на него.

– А ты не претендуешь?

Видимо, я посмотрел на нее достаточно выразительно, потому что Тисса, едва сдержав довольную улыбку, отвела взгляд.

– Извини. Совсем забыла о твоих принципах. Но я тебя предупреждала. Помнишь, в Ферче. Тебе нужно было вести себя осмотрительнее.

– Буду очень благодарен, если ты еще скажешь, как это сделать.

Она промолчала, ответив мне теплым, лучистым взглядом, легко коснулась моего рукава и отправилась складывать свой спальник.

Мы собрались довольно быстро, только Джейку в последний момент понадобилось достать что-то с самого дна своего рюкзака. Мы с Тиссой ждали его на краю тропы.

– Ты действительно не планируешь возвращаться? – спросила она сухо, не глядя на меня.

– Нет. В том мире для меня уже нет места.

– Глупо, – заявила девушка холодно и высокомерно.

– Да и тебе после этого путешествия там будет очень неуютно.

– Ты хочешь, чтобы я осталась здесь? – Она живо повернулась ко мне, подняла брови. – Ни за что.

Насмешливо фыркнула, и ее настроение явно улучшилось.

К нам подошел Джейк, и мы отправились дальше, мимо озера, скрытого туманом, все выше.

Подъем убил какое бы то ни было желание разговаривать и любоваться окружающими пейзажами. Джейк даже не сделал попытки достать фотоаппарат, чтобы заснять быстро ускользающую красоту утра. Свежесть и бодрость, обретенные после долгого отдыха и купания, сменились удушливой усталостью.

Через два часа внизу показалось озеро. Туман медленно отползал с него, открывая поверхность воды. Она отсвечивала красным. Видимо, розовые лучи утреннего солнца так отразились в ней.

После короткой передышки мы направились дальше.

Эта часть дороги мне не нравилась никогда. Даже днем здесь было холодно, мрачно, сыро. Свет казался настолько тусклым, что можно было не защищать глаза горными очками. Тропа тянулась по узкому карнизу. Справа от нее возвышалась скала, за которую изо всех сил цеплялись кусты, оплетая корнями камни, опасно нависающие сверху. Слева склон обрывался пропастью. С ее дна, утопающего в глухой тени, едва слышно доносился шум реки. Казалось, гигантский нож срезал часть горы, обрушив вниз россыпь острых камней.

По счастью, здесь больше не водили караваны эбо, иначе нам было бы некуда ступить, чтобы освободить им дорогу.

Мы шли всего несколько минут, как вдруг Джейк остановился.

– Что-то я устал, – заявил он, бросил палки и начал снимать рюкзак. – Передохнем.

– Это не самое лучшее место для отдыха, – ответил я. – Если пройти чуть дальше…

– А я хочу остановиться здесь, – произнес он со злобным упорством, перебив меня.

– Джейк, послушай. – Тисса, которая ушла чуть вперед, вернулась. Ненавязчиво протянула руку, чтобы коснуться его рукава. – Может быть, сделаем так, как сказал Рай?

Он проигнорировал ее предложение, пристально глядя на меня и ожидая реакции на свое требование. Я сбросил свой рюкзак, заметил, что девушка тоже освобождается от груза.

Не исключено, что Джейк действительно нуждался в отдыхе, но что-то подсказывало мне – он еще раз решил проверить на крепость мои нервы, желая получить очередное подтверждение своей теории опасности людей, наделенных душой.

– Джейк, вы правда устали или вновь пытаетесь переспорить меня?

Он молчал, продолжая вглядываться в мое лицо с выражением жадного внимания, словно стараясь прочитать мои мысли. Потом отвернулся и произнес, будто разговаривая сам с собой:

– Я долго размышлял в поисках верного решения. И, похоже, нашел его.

Он сделал шаг в сторону, оказавшись почти на самом краю обрыва, и, прежде чем я успел сказать, чтобы он отошел на безопасное расстояние, сунул руку во внутренний карман куртки, вытащил нечто маленькое, блеснувшее сталью, и сказал со злорадным торжеством:

– А теперь, Райн, поговорим предельно откровенно.

Едва увидев этот металлический блеск, еще не успев понять, чем он мне грозит, я выхватил из ножен кухри.

На меня смотрел круглым черным глазом умещающийся в ладони пистолет. Значит, все это время Джейк был вооружен. То, о чем меня предупреждал Уолт, произошло.

Тисса застыла, глядя на оружие так, словно оно было ядовитой змеей, готовой ужалить.

– Полезный разговор произошел сегодня утром, не правда ли, Райн? – сказал мужчина насмешливо. – Я сделал тебе честное, щедрое предложение, но ты отказался. Хотя никаких причин для отказа не было. И только теперь я понял, в чем был ваш план. Твой и ее. – Он мотнул головой в сторону ошеломленной Тиссы.

– Какой план? О чем вы говорите, Джейк? – спросил я мягко.

– Твоя краля заманила меня в Кайлат. Целый месяц рассказывала про местные красоты. Настояла, чтобы мы полетели сюда. А здесь уже поджидал ее дружок – одушевленный. Со своими байками про мистику, горы и душевным обаянием. Заморочил мне голову. Хотели, чтобы я отдал ему все свое состояние? Свести меня с ума, как это произошло с Диком. Обвести вокруг пальца. И вы бы вернулись домой, чтобы вдвоем тратить мои деньги?

Он говорил, направляя поочередно пистолет мне в голову, грудь и живот, словно выискивая лучшую мишень.

– Джейк, послушай, это неправда. У меня и в мыслях не было ничего подобного, – произнесла Тисса проникновенно, но в ее голосе звучало отчаяние. – Я бы никогда не стала ничего замышлять против тебя.

– Я видел взгляды, которыми вы обменивались, слышал, как шептались по ночам! – Пистолет в его руке дрогнул, пальцы, сжимающие рукоять, побелели от напряжения.

Он очень не хотел стрелять. Не хотел лишаться присутствия силы, которая ему так нравилась. Но его разум не мог принять мотиваций моих поступков. Во всем виделась только выгода, лицемерие, коварство и жестокость.

– Джейк, я говорил это много раз и повторю снова – мне не нужны ваши деньги. Меня устраивает моя жизнь. Я уехал, чтобы больше не общаться с людьми, подобными вам, не заставлять их испытывать ненависть ко мне.

– Сейчас ты скажешь все, что угодно, – пробормотал он, нервно сглатывая.

– Я всегда говорил одно и то же.

– Ну-ну, – усмехнувшись, хмыкнул он.

– Вы настолько ненавидите меня, Джейк, что готовы убить?

– Такие, как ты, не должны жить. – В его голосе зазвучало фанатичное убеждение в собственной правоте. – Вас всех надо было передушить еще в младенчестве.

А ведь он всего лишь пытается защититься от меня, от моей силы. Как может. Но умеет он, как все лишенные души, только уничтожать.

– Ты будешь первым одушевленным, которого я пристрелю, – произнес Джейк с удовлетворением. – Может, мне сделать это своим хобби? Убивать выродков, подобных тебе.

– Джейк! Не надо! – пронзительно крикнула Тисса. – Пожалуйста! Если ты убьешь его, мы одни не выберемся отсюда.

– Тише, – сказал я ей. – Отойди. Не бойся.

И она послушалась. Осторожно шагнула в сторону, кусая губы и сжимая кулаки. Ее взгляд метнулся с меня на него и так же стремительно вернулся обратно.

– Стреляйте, Джейк, – произнес я спокойно и уверенно. – Посмотрим, что точнее – ваша пуля или мой нож. Если вы убьете меня – я снова буду жить. В другом теле, но с прежней душой. А если я убью вас, вы исчезнете навсегда. Подумайте. Навсегда.

Он сжал зубы, пистолет в его руке дрогнул. Я заметил, как заблестело от пота лицо Джейка. По виску потекла капля пота. Несколько мгновений мучительных колебаний – в нем боролись ненависть, симпатия к одушевленному и страх смерти. Ненависть победила. Я увидел, как дрогнул его палец на спусковом крючке. И метнул нож, снизу, без размаха. Кухри и пуля вылетели одновременно. Гром выстрела спугнул гулкое эхо. Мою скулу обожгло. Тисса вскрикнула и тут же зажала рот ладонью. Джейк наклонил голову, с удивлением посмотрел на рукоять, косо торчащую под грудиной. Пошатнулся, сделал шаг назад и полетел вниз, в пропасть.

Мы с Тиссой бросились к краю обрыва. Тела внизу не было видно. Только черные валуны и отдаленный проблеск реки в робких пятнах света.

Тисса посмотрела на меня широко распахнутыми глазами. Зрачки в них почти полностью затопили синеву.

– Ты убил его.

– Ты сама говорила – вокруг меня только смерть.

– Уолтер дал себя убить. А ты не даешь. У тебя больше воли. Поэтому умирают другие.

Ее рука потянулась к моему лицу.

– У тебя кровь.

Я перехватил ее запястье, притянул ближе. Тисса прижалась ко мне, и я понял, что ее трясет.

– Даже предположить не могла, что он задумал, – произнесла она тихо, взглянула поверх моего плеча на обрыв и вновь содрогнулась. – Он же сам говорил – ты ему нравишься. Он доверял тебе.

– Именно поэтому и захотел уничтожить. Такие, как я, вызывают слишком сложные, непривычные, болезненные размышления и чувства. А болезни надо лечить.

– Он вернется? Ночью?

– Не знаю. Надеюсь, что нет. Ведь я лишился ножа.

Тисса отстранилась. В ее глазах мелькнула тень растерянности. Она уже привыкла видеть в моих руках оружие и надеялась на его защиту.

– Что же мы будем делать?

Я невольно улыбнулся, услышав это «мы». Обнадеживало, что теперь она не отделяла меня от себя.

– Идти дальше. Я что-нибудь придумаю.

Видимо, это прозвучало достаточно убедительно, потому что Тисса тут же успокоилась.

– Сначала сделай что-нибудь со своим лицом. Оно у тебя и так уже все в шрамах. Смотреть страшно.

Она расстегнула крышку рюкзака, вытащила аптечку и подала мне.

Рана была неглубокой. Всего лишь царапина, скорее всего, меня задело осколком камня, который пуля выбила из скалы.

– Дай сюда. – Тисса забрала у меня из рук пластиковый пузырек с перекисью водорода, промыла порез, стянула края и принялась заклеивать пластырем. – Так хотя бы следа широкого не останется. А то с тобой в приличном обществе не покажешься.

– Ты собралась посещать со мной светские вечеринки? Интересно где? На базаре в Намаче?

– Не умничайте, Райн Альгрен. – Она отрезала еще один кусок пластыря. – На свете существует не только Кайлат. Когда ты найдешь свой источник, надеюсь, ты перестанешь дурить и вернешься в цивилизованный мир.

От необходимости отвечать меня избавила боль, которую причиняли ее умелые, но весьма безжалостные пальцы.

– Вот и все. – Она отступила, полюбовалась на свою работу и довольно кивнула. – Теперь можем идти. Но сначала надо посмотреть, не осталось ли у него в рюкзаке чего-нибудь ценного, что могло бы нам пригодиться. Я сейчас взгляну.

Но вместо этого вдруг шагнула ко мне, крепко обняла и сказала глухо:

– Он мог убить тебя. Чудо, что не убил.

– Ты только сейчас поняла это? – Я провел рукой по ее волосам.

Она кивнула.

– Меня все пытаются убить. Рано или поздно.

– Только не я! – Она подняла голову, пристально посмотрела в мои глаза, словно стараясь прочитать в них очень важный для себя ответ. – Ты же не думаешь, будто я могу захотеть убить тебя?

– Нет. Конечно нет, – сказал я, и Тисса сразу перестала беспокоиться, как ребенок, которому пообещали, что все будет хорошо, и одного слова взрослого ему довольно.

Я выпустил ее из объятий, подошел к рюкзаку Джейка, вытащил фонарик, запасную веревку, комплект батареек, оставшиеся банки с консервами. И когда перекладывал их к себе, Тисса пинком отправила вещи своего покровителя в пропасть. Я обернулся на шум и увидел ее решительное лицо.

– Чтобы никто не нашел рюкзак на тропе и не стал интересоваться, куда делся его хозяин, – пояснила она, швырнула с обрыва трекинговые палки и пожаловалась: – Чувствую себя соучастницей преступления.

Потом оглянулась на меня и закусила губу, в ее глазах мелькнула тревога:

– Его ведь не найдут?

– Там внизу нет троп. Никто не станет спускаться по отвесной круче.

– Когда я вернусь, мне станут задавать вопросы, – продолжила Тисса, глядя мимо меня. – И надо будет придумать правдоподобные ответы. Я скажу, что он сорвался со скалы. Сам. Упал в пропасть. Разбился. Не думаю, что сюда отправят экспедицию на поиски тела – у него нет близких родственников. Никому нет дела до того, где он лежит.

Ее голос звучал все более встревоженно и нервно.

– Тисса.

– Что?!

– Тебя никто ни в чем не станет обвинять. Все прекрасно понимают, что тебе невыгодна его смерть.

– Да. Это так. – Она провела ладонью по лбу, откидывая волосы. – Обвинять станут тебя. Ты был нашим гидом.

– Думаешь, стоило позволить ему застрелить меня?

– Не говори ерунду, – отозвалась она с досадой. – Конечно нет. Без тебя мы с ним никогда никуда бы не дошли. В итоге, я уверена, погибли бы все. И зачем нас понесло в Ронгбук?! Джейк сам виноват! Это ему хотелось невероятных впечатлений! Ты сделал все, что мог, для нашей безопасности, но… – Она покачала головой, как будто внезапно устав от ярких негативных эмоций и больше не находя нужных слов.

– Я не должен был соглашаться вести вас. – Я поднял свой рюкзак, накидывая на плечи его широкие лямки. – С самого начала.

– Знаешь, ты преподавал в университете годами, но никто из студентов не бегал за тобой с пистолетом, угрожая убить. – Тисса надела очки, пряча взгляд за черными стеклами. – Так что, если ты хочешь сказать о пагубном влиянии своей души на людей, я отвечу – ты не виноват в том, что они оба оказались трусливыми, жадными уродами. Дик трясся за свою шкуру, а Джейк вообразил, что лишится капиталов, и тоже испугался. Поэтому они мертвы. – Она усмехнулась, накинула петли трекинговых палок на запястья. – Как я вижу, в горах очень четко становится видно, кто есть кто на самом деле. В нашем мире можно вечно скрываться за маской успешного дельца или мужественного спортсмена. А здесь… – Тисса подняла голову, чтобы взглянуть на склон горы, и понизила голос: – Здесь не спрячешься.

– Да, – ответил я так же тихо, – здесь не спрячешься…

Мы одновременно посмотрели в сторону пропасти, на дне которой лежал Джейк, затем отвернулись и пошли вперед – так, словно ничего не случилось. Как будто не было новой смерти, а за спиной не осталось еще одного мертвого тела.

Тропа вынырнула на освещенную солнцем площадку на склоне холма, от которой тянулись тонкие ниточки путей. Низкие кусты на склонах, покрытые красными листьями, плотно прикрывали собой бурую землю.

Но я почти не замечал ничего вокруг, напряженно размышляя о том, как защитить нас обоих. Впервые за долгое время я остался без оружия. Нож, который я уже давно стал воспринимать практически частью себя, лежал на дне пропасти. И спуститься за ним невозможно. Но он хотя бы успел вдоволь напиться живой крови. Если это можно было считать утешением для оружия.

– Рай, – прервала мои мысли Тисса, идущая впереди. – То, что ты сказал Джейку, – правда? Такие, как он, как я, те, у кого нет души, умирают и превращаются в ничто? В горстку пепла после кремации?

– Я сказал это Джейку для того, чтобы заставить его опустить пистолет.

– Но это правда?

Мне бы хотелось вновь успокоить ее. Обещать прекрасную, счастливую жизнь после смерти, волшебный мир, который ждет ее. Но я ответил только:

– Никто не может ответить с полной уверенностью.

– Даже ты?

Я невольно улыбнулся, услышав недоверие в ее голосе. Тисса считала, что такой, как я, должен великолепно разбираться во всех вопросах, касающихся потусторонних материй.

– Даже я.

Она промолчала, принимая к сведению мои слова, а я вернулся к прерванным мыслям. Гораздо более приземленным, чем у Тиссы.

Похоже, гурх был удивительно прозорлив, подарив мне ганлин. Это единственное, что может заменить кухри. Ничего не остается делать, кроме как воспользоваться им, иначе мы можем не пережить эту ночь. Или следующую. Я не хотел прикасаться к флейте из человеческой кости и вынужден сделать это – чем раньше, тем лучше. Совсем недавно я спрашивал себя, какое новое испытание готовят мне горы, и вот ответ пришел.

«Но это хотя бы не еще одни небесные похороны», – подумалось мне, и эта мысль позволила слегка смириться с грядущей необходимостью.

Глава 13.

Сенсо Тенг.

Это был старый, давно заброшенный лодж. Он стоял, привалившись спиной к отвесной скале, словно путник, выбившийся из сил, и угрюмо смотрел на дорогу перед собой, по которой ему больше никогда не сделать ни одного шага. Часть крыши провалилась от снега, зимой его выпадало здесь очень много. На оставшейся – пророс густой ковер лишайника, жесткие пучки травы и даже несколько кустов. Сквозь дыры на месте выбитых окон внутрь влетал и вылетал ветер. Когда-то тут было селение под названием Сенсо Тенг. Теперь от него остался только один дом.

– На ночь остановимся здесь, – сказал я Тиссе.

Она слишком устала, чтобы спорить, хотя этот дом явно не понравился ей. Я первым вошел через провал двери. На пол с улицы нанесло песка, пыли и мелких камешков. На слое грязи виднелись следы мелких зверьков, заскакивающих сюда в поисках поживы. В углу прилепилось брошенное осиное гнездо, похожее на огромный кое-как смятый комок серой бумаги. Ощутимо пахло гнилью.

Не подходя к темным сырым комнатам на первом этаже, я направился к лестнице. Тисса осторожно шла следом. Ступени угрожающе скрипели при каждом шаге, перила посередине зияли проломом – создавалось впечатление, будто кто-то свалился отсюда, сломав балясины. Я глянул вниз и увидел несколько глубоких трещин в полу, как раз под дырой.

Номера на втором этаже выглядели менее затхлыми, словно ветер, влетающий в их окна, разгонял запустение, принося с собой запах снега и камня.

Я проверял дверь каждой комнаты. Но замки на них были сломаны или сняты.

– Что ты ищешь? – спросила Тисса, в очередной раз останавливаясь рядом со мной.

– Надежный засов.

Ей хотелось как можно быстрее сбросить тяжелый рюкзак и сесть, а лучше лечь, вытянув гудящие ноги, но она терпеливо ждала, когда я найду то, что нужно.

Я открыл следующую дверь, последнюю в коридоре. Она казалась довольно надежной, и задвижка на ней сохранилась. Две металлические скобы покрылись слоем ржавчины, но коррозии пока не удалось сожрать их. Железный брусок между ними оказался крепким и широким. Такой не выбьешь даже с нескольких ударов. То, что нужно.

Комната была вполне пригодной. В единственном оконном проеме поблескивал кусок стекла, остальное в виде мелких осколков лежало на досках топчана, придвинутого к окну. На втором топчане – у стены напротив – лежала грязная тряпка, в которой можно было с трудом узнать спальный мешок. А из него выглядывало серое сморщенное лицо с провалившимися глазницами и носом.

Войдя в комнату следом за мной, Тисса сначала вздрогнула от неожиданности, затем произнесла устало:

– Снова покойник.

Я подошел ближе. Рядом с кроватью валялся ветхий рюкзак. На покосившемся столике – пустая миска, погнутая ложка, растекшаяся лужица воска.

Несмотря на выбитое окно, здесь висел стойкий запах плесени и старой смерти.

– Я не буду спать в одной комнате с трупом, – сказала Тисса, брезгливо переступая по грязному полу и оглядываясь в поисках места, куда можно положить вещи. Затем смахнула осколки стекла на пол и тяжело опустила на топчан свою ношу.

– Я тоже. – Я завернул останки в спальник и поднял с кровати. Тело оказалось легким, словно вязанка сухого хвороста.

Я вынес его из комнаты и положил на пол в соседней. Вернулся за рюкзаком.

– Думаешь, он может прийти ночью за своими вещами? – В голосе Тиссы не было ни насмешки, ни иронии.

– Не бойся, не придет. – Я захватил миску и ложку, отнес все имущество мертвеца, положил рядом с ним и вышел.

– Интересно, отчего он умер? – совершенно без интереса произнесла она, когда я вернулся. Девушка распаковывала свой рюкзак, спеша поскорее достать спальник.

– Не знаю. – Я подошел к двери, закрыл ее и задвинул засов.

– Думаешь, пошел в обратную сторону?

– Может быть.

Тисса расставила несколько свечей и зажгла их. Вечерние сумерки, заглядывающие в комнату, тут же отступили.

У меня еще оставалось немного времени. Но я невольно оттягивал тот момент, когда надо будет выйти из дома.

– Где ты познакомилась с Джейком? – спросил я, готовя ужин.

Тисса, сидящая на своем спальнике и подпиливающая сломанный ноготь, ответила равнодушно:

– Он увидел мои фото в мужском журнале и заинтересовался.

– А когда ты начала сниматься для журналов?

– Через несколько месяцев после того, как ты уехал.

– Значит, академическое будущее не имело для тебя серьезного значения?

– Ты прекрасно знаешь, окончание университета было для меня всего лишь вопросом престижа. С дипломом легче устроиться. И уважения больше.

Тисса помолчала, крутя в пальцах пилку, а затем произнесла другим тоном – задумчиво и слегка отстраненно:

– Пока я была юной, все, что ты рассказывал, чем ты занимался, было очень увлекательно, впечатляюще. Ты умел захватить аудиторию. А потом я поняла – наука практически не приносит денег. Но дело даже не в них. – Она перевела взгляд на свои руки, потерявшие во время этого трека холеную ухоженность, однако, казалось, не видела их. – Постоянно придумывать, как выживать, занимаясь тем, в чем люди да и я сама, по большому счету, не вижу особого смысла. Постоянно сталкиваться с трудностями, непониманием. Быть может, твоя душа и дает тебе силы не замечать проблем, дает возможность быть счастливым, довольным своим делом. Но я так не могу.

– Поэтому ты занялась модельным бизнесом?

– Да. И встретила Джейка. Я получила все, что хотела. Началась правильная, нормальная, достойная жизнь. – Тисса улыбнулась было своей блистательной улыбкой победительницы, но она тут же померкла. – Знал бы ты, как мне было скучно. Невыносимо. После жизни с тобой, такой яркой и необычной, все стало просто, примитивно, серо.

Она сжала пилку, словно маленький нож.

– Знаешь, почему таких, как ты, убивают на самом деле? Вы лишаете нормальных людей покоя. – Ее голос зазвучал прерывисто и страстно: – Они живут размеренно, рационально. А вы врываетесь со своими бурными эмоциями, необычными поступками, приоткрываете дверь, за которой цветет невероятно прекрасный сад, а потом захлопываете ее прямо перед носом. – Тисса резко взмахнула рукой, наглядно демонстрируя свою метафору. – Ты снова оказываешься в серой, пустой, пыльной комнате. И каждый день, каждый час чувствуешь постоянное глухое раздражение на свою тусклую, унылую жизнью. Пытаешься изменить ее, но не видишь как. Сходишь с ума, стараясь понять, что сделать, и единственный ответ, который приходит, – ты никогда не сможешь ничего изменить, ты даже не знаешь, что менять. За одно это хочется убить!

Я только усмехнулся, услышав эту искренность:

– Вот за это я тебя и люблю. За твою невероятную прямолинейность.

Ответом мне была напряженная тишина.

Тисса смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

– Что ты сказал?

– В какой момент нашего разговора?

– Ты меня… любишь?

– Тебя это удивляет?

Я подал ей миску с супом. Тисса взяла ее, не глядя поставила рядом.

– Ты никогда не говорил.

– По-моему, это очевидно.

Она долго молчала, скользя по мне невидящим взглядом. И наконец произнесла:

– Если ты любил, почему уехал? Почему бросил меня?

– Наши отношения строились исключительно на моем влиянии на тебя. Больше нас ничто не связывало.

– Неправда. Мы были из одного социального слоя. Примерно с равным уровнем интеллекта. И разница в возрасте не настолько значительная, чтобы не найти общий язык. Мы вместе жили. Разве этого мало? Ты был мне нужен. Я и приехала сюда потому, что ты мне нужен по-прежнему. Но я никогда не была нужна тебе. Ты смотрел на меня как на забавную дрессированную зверушку. Для тебя и для Уолта мы все были одинаковыми. Стая зверей, и вы – два пастыря, которые стоят в стороне и выбирают экземпляр попривлекательнее, чтобы выдрессировать его. Уолтера сожрала его ручная рысь. И ты конечно же отправил свою обратно в зоопарк. Вернее, уехал из этого зверинца сам. Решил, что мы неприручаемые, дикие, коварные и подлые. Я пыталась заменить тебя Джейком, не ради денег… не только ради них. Я была ему нужна. Но мне все равно не хватало тебя.

Она зябко поежилась и плотнее стянула на шее ворот пухового жилета.

– Знаешь, об одушевленных всегда ходило столько нелепых слухов. Мне постоянно задавали вопросы про тебя, а я не знала, что ответить. Никогда не могла тебя понять.

Тисса взяла миску поставила себе на колени, принялась было за еду, но тут же отложила ложку.

– В тебе есть нечто странное, – сказала она задумчиво. – Жесткость, резкость, и тут же… Нет, это не мягкость… Ты не отвечаешь агрессией на агрессию. Можешь очень легко уйти в сторону. Но это не трусость – когда надо, ты примешь любое, самое жестокое решение, даже убьешь того, кто встанет у тебя на дороге.

– Это называется равновесие. Им наделены все люди с душой.

– Не думаю, – ответила она небрежно. – Но мне очень нравится, что ты такой.

Видимо, это можно было считать ответным признанием.

– …Почему ты не ешь? – спросила Тисса, вновь взглянув на меня через какое-то время.

– Поем, когда вернусь.

Ее рука с ложкой замерла.

– Ты уходишь?! Сейчас?

– Да. Ненадолго. Надеюсь, что ненадолго.

Она забыла о еде и смотрела на меня с тревожным вниманием.

– Тисса, послушай меня. Это очень важно. У меня теперь нет ножа. А нам нужна защита.

– И что ты собираешься делать?

Я вытащил из внутреннего кармана рюкзака ганлин и подал ей. Тисса взяла кость, окованную серебром, и с недоумением посмотрела на меня.

– Это флейта, которую у тебя хотел купить Джейк?

– Да. Мой нож потерян, и единственное, что у меня осталось, – этот ганлин. Он обладает связью с миром духов.

Я рассказал ей про ритуал чод, про силу, которую должен получить с помощью этого музыкального инструмента. Тисса слушала меня, и ее лицо все сильнее каменело.

– Я пойду с тобой, – заявила она, когда я замолчал.

– Нет. Это опасно. Ты можешь погибнуть.

– А ты не погибнешь? – Ее голос зазвенел, а скулы побелели. – Вдруг что-то пойдет не так? Вдруг ты не справишься?

– Все будет в порядке, – ответил я как можно увереннее. – У меня же есть душа, поэтому…

– Хватит строить из себя непобедимого рыцаря! – воскликнула она с отчаянием и бросила флейту на кровать. – Ты всего лишь одушевленный, а не бессмертный. Твоя душа – не стальные доспехи! Не меч и не щит! Ты так же можешь умереть, как и все остальные!

Она отвернулась, чтобы я не видел слез, блеснувших на ее ресницах.

– Тисса, у нас нет выхода.

– А если вернется Джейк, или Дик, или еще какая-нибудь дрянь? Пока тебя не будет?

– Даже если они вернутся, к тебе не пойдут. Звуки ганлина отпугнут их.

– Да, они пойдут к тебе, – произнесла она глухо.

– А еще ты запрешь дверь. Здесь надежный засов. Те, кто возвращаются по ночам, заключены в материальные тела. Они не смогут пройти сквозь преграду. Если ты сама не откроешь.

Тисса помолчала, глядя в окно, затем проговорила тихо:

– Рай… я боюсь.

Я видел, каких мучительных усилий ей стоило признаться в этом.

– Знаю.

Я обнял ее, крепко прижал к себе, утешая, успокаивая, передавая часть своей силы.

– Если я не сделаю этого, то не смогу защитить ни тебя, ни себя.

– Я не хочу оставаться одна. Если с тобой что-то случится, я останусь совсем одна.

– Я вернусь. Обещаю.

– Зачем я поехала в Кайлат?! – воскликнула она с отчаянием, понимая, что не сможет удержать меня. – Почему я не осталась дома?! У меня было все так хорошо.

– И зачем же ты поехала?

– Найти тебя, – сказала она резко. – Мне нужно было тебя увидеть. Убедиться, что ты несчастен, одинок и жалок. А ты оказался вполне довольным жизнью. Полно знакомых, каждый встречный кайлатец здоровается с тобой. И у тебя есть горы, которые ты так хорошо понимаешь и которые принимают тебя.

Я слушал эти горькие упреки, прижавшись щекой к ее пушистым волосам, наслаждался теплом ее тела и прикосновениями рук, которые больше не обнимали меня, а грубо стискивали куртку на моей груди.

– Изучаешь местные языки. Собираешь легенды. Весь твой умиротворенный вид говорил о том, что здесь ты познал некую тайну, получил какие-то невероятные богатства. И я вдруг сама ощутила себя нищей, одинокой, обделенной. Это несправедливо!

– Это равновесие, Тисса.

Она вздохнула и покачала головой, признаваясь в своем бессилии понять меня.

– Мне пора.

Тисса отстранилась, забыв обо всех своих обидах.

– Осторожнее, ладно?

– Хорошо. Не волнуйся.

Я еще раз провел ладонью по ее волосам, положил в карман пару свечей в металлических чашечках, коробок спичек, взял ганлин, лежащий на кровати, и вышел из комнаты. За моей спиной загремел засов.

В темноте заброшенный лодж наполнился приглушенными звуками. Шорох, шелест, потрескивание, вздохи. В луче фонаря рассохшиеся доски, неровные стены и сломанные перила выглядели зловеще, словно наполнились своей тайной жизнью. В комнате с покойником было тихо. Но на всякий случай я положил несколько галет у входа.

За порогом дома маячила знакомая фигура в красной куртке.

– Извини, приятель, – сказал я, обращаясь к ней. – Сегодня тебе не стоит ходить за мной. Присмотри лучше за девушкой.

И мертвый попутчик отступил, растворился в темноте, словно вняв моей просьбе или уловив мощь ганлина в моей руке.

Я шел по тропинке, едва виднеющейся под ногами. Хотелось зажечь фонарь, но я знал, что делать этого нельзя.

Ночь затаилась. Задержала дыхание, глядя на меня с неба тысячами мерцающих глаз. Тяжелые хребты гор выгнулись, щетинясь острыми пиками. Молчали птицы, не было слышно зверей. В этом мире все вокруг как будто вымерло. Но с другой стороны, за тонкой невидимой гранью, в пространстве, к которому я собрался обратиться, струилось непрерывное движение. За мной следили, ждали, когда я призову древнюю магию, освобожу тайные, опасные силы.

Ганлин тоже ждал. Последние несколько дней он молчал, словно зная, что мне все равно придется воспользоваться им, и не напоминал о себе. Серебро флейты обжигало холодом ладонь, становилось то легче, то тяжелее. Кость неожиданно теплела. Казалось, музыкальный инструмент жил собственной жизнью. Думал и чувствовал, стараясь передать мне свои мысли и желания.

Тропа, по которой я шел, вела прочь от лоджа, спускалась вниз с холма. Мимо бесшумно пролетела сова. Или нечто, похожее на сову. Олицетворение несчастья, по поверьям кайлатцев. Впрочем, я не был уверен, что эта птица может жить на такой высоте и мне не почудился парящий хищный силуэт с желтыми кругами глаз.

Сначала путь был довольно пологим и гладким, затем начал теряться среди камней, обрываться на склоне, и тогда, наплевав на условности, я включил фонарь, уже не раз выручавший меня. В круге света стали видны все неровности дороги. Спуск становился все круче. Мне пришлось сунуть ганлин за пояс, чтобы не выронить его случайно.

Я не задумывался, куда идти. Необъяснимая уверенность заставляла двигаться лишь в одну сторону, не позволяя сворачивать. Тропинка обогнула еще один валун, и я не удивился, увидев на его боку полустертые знаки. Молельный камень нависал над пропастью. Я повел лучом фонаря и разглядел в нескольких метрах ниже узкую площадку, на которой мог уместиться только один человек. Дальше дороги не было.

Осторожно ступая по осыпающимся камням, я спустился. Осмотрелся. Узкий луч не мог добить до дна ущелья. Там едва слышно бормотала река, перекатываясь по камням. Далеко впереди, тоже за пределами моей видимости, стояла Аркарам. Ее слегка вогнутый склон, похожий на гигантское зеркало, поднимался до самого неба. Кайлатцы считали, что по этим ступеням их временные нематериальные сущности, заменяющие души, поднимаются наверх, чтобы оказаться ближе к Матери Богов. А та определит, какая из них должна вернуться обратно на землю, а какую заберет к себе на вершину…

Я сел, скрестив ноги, выключил фонарь и пару минут ждал, когда глаза привыкнут к темноте. Безмолвные горы свысока наблюдали за мной. Звезды окружали их пики сияющими ледяными венцами. Очертания камней вокруг, искаженные моим зрением, приспособленным к дневному свету, приобретали все более причудливые формы.

Я чувствовал себя сидящим в пустоте. Она разливалась передо мной клубящейся черной тучей, наполненной туманными образами и всполохами неожиданных красок, которых не было в этом мире. Так продолжалось несколько минут, затем, как только ночь вновь приобрела глубину, я зажег свечу, поставил ее рядом на камни и достал ганлин.

Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь избавиться от посторонних мыслей о прошлом, будущем и настоящем, набрал полную грудь воздуха и поднес флейту к губам.

«Когда будешь обращаться к миру без форм, ганлин сам подскажет тебе, что делать», – мелькнуло в памяти наставление гурха. И тут же рассеялось, забылось, было смыто первым звуком флейты. Тихим, мягким, словно музыкальный инструмент пытался понять свои возможности, пробуя неверный, ломающийся голос. Затем тот начал набирать силу. Пронзительные ноты одна за другой полетели в пустоту, догоняя уже отзвучавшие и возвращая им потерянную мощь.

Звуки, неожиданно ставшие материальными, пронзали мое тело. Позвоночник превратился в продолжение флейты, и по нему волна за волной поднималась боль. По волосам пробегали искорки электричества. Немели пальцы, сжимающие музыкальный инструмент, ног я вообще не чувствовал. Казалось, я превращаюсь в камень, сливаюсь со скалой, становлюсь частью горы.

Порыв ветра сдул огонек свечи, бившийся рядом со мной, и тот улетел в темноту крошечной светящейся точкой.

Теперь ганлин пел в полную силу голосом человеческой жизни, которая была отнята ради создания редкого инструмента. Мое дыхание оживляло его, он говорил уже сам.

Затем к тревожной мелодии флейты присоединилась еще одна. Рядом, прислонившись к скале, стоял кто-то едва различимый в темноте, играя в унисон со мной.

А может быть, не было никого, глаза обманывали меня.

Я еще раз взглянул в ту сторону, увидел смутный силуэт, почти слившийся с камнем, заметил тусклый проблеск серебра, ощутил ответный взгляд. И в тот же миг голову обожгло болью, такой же острой и пронзительной, как пение ганлина. Дыхание перехватило, флейта задохнулась было тоже, но ее поддержал голос другого инструмента, не дал тишине гор задушить неровную мелодию, передал свою уверенность, и она зазвучала вновь.

Снова стало возможно дышать. Зрение прояснилось.

Теперь я знал, кто этот едва видимый музыкант. Гурх… тот, кто носил личину гурха, помогал мне.

Пение ганлинов заполнило собой все вокруг. Отражалось от склонов, множась и дробясь на сотни резких, острых звуков. В этот миг невидимая грань, отделяющая реальность от потустороннего мира – пространства без форм, – должна была задрожать, не выдержав такого напора, и лопнуть, выпуская демонов, желающих пожрать мои чувства и воспоминания. Я почти видел их – черных, чернее ночи и камней, призраков, напоминающих жирных, лоснящихся, слепых червей, ползущих на свет.

Но ничего не происходило. На меня не набрасывались голодные твари, не уходила земля из-под ног, из пропасти не лезло наверх чудовищное создание этих гор, чтобы поглотить человека, нарушающего спокойствие их мира.

Холод поднимался по моему коченеющему телу. Рядом кружили мелодии, рожденные ганлином гурха, – бесплотные, легкие, мягкие, сглаживающие какофонию моей флейты, призывающей потусторонние силы. Я закрыл глаза, продолжая играть, не прерываясь ни на секунду, сосредоточился на музыке и почти не заметил, как лед, охватывающий мою физическую оболочку, начинает сковывать и душу… Холодный укол в солнечное сплетение. Затем еще одна ледяная игла, и еще…

Ганлин кричал от боли. Мое дыхание давало ему жизнь, отбирая ее у меня. Печали, радости, заботы, огорчения, привязанности, сомнения, картины прошлого – уходили, утекали, превращаясь в долгие, резкие, мелодичные, обрывистые, режущие слух звуки, которые издавала флейта. Из них сложилась недолгая, плавная, задумчивая элегия – мое детство. Старый дом в пригороде, стены, увитые плющом, высокие окна с мелкими разноцветными стеклами… Подозрительные взгляды соседей, видящих во мне нечто противоестественное, чуждое, почти враждебное. Родители, всем своим видом постоянно показывающие неловкость за мое появление и существование. Старший брат, привязанность которого сменялась приступами агрессивной враждебности… Все эти воспоминания, превращенные в пение ганлина, уплыли и растаяли в темноте.

Прерывистая интермедия – частная школа. Любопытные, не слишком приветливые одноклассники. Одни упорно инстинктивно сторонились меня, другие не менее упрямо искали моей дружбы, которая заканчивалась через несколько недель пылкой ненавистью. Там я понял – единственное, что никогда не обманет и не предаст меня, – книги и знания.

Университет – спокойное, плавное движение по жизни в темпе анданте сменило живое, яркое, с четким, острым ритмом, время от времени приобретающее драматическую окраску скерцо – встреча с Тиссой.

Бурный пассаж, когда мне казалось, что звуки ганлина несутся с огромной скоростью, рассыпаются и тут же сливаются в стремительный поток – смерть Уолта.

И наконец – кульминация – горы. Вечные, неприступные, запретные…

Больше ничего.

Безграничное пространство, продолжение безбрежности гор. Я сливался с этим миром, становился одной из его изменчивых и постоянных частей. Мое сознание охватывало сразу все происходящее вокруг. Я превращался в буран, сметающий с вершины Матери Богов альпинистов, начавших восхождение из последнего лагеря. С холодным равнодушием наблюдал, как засыпает снег палатку трекеров, остановившихся на склоне одного из безымянных шеститысячников. Шел рядом с гэлугпа, взбирающимся по тропе к одинокой ступе. Проваливался в пропасть изрезанного трещинами ледника. Следовал за сотнями бесплотных призраков – пришельцев из мира без форм, слепо бредущих куда-то. И все это одновременно.

Ганлин захлебнулся последней нотой и смолк.

Я увидел крошечное пятно света в темноте – огонек, горящий в заброшенном лодже. Рядом с ним сидела девушка. Она обхватила себя руками за плечи, стараясь защититься от холода, который заползал в комнату через разбитое окно. Я вошел вместе с ним. Медленно приблизился, беззвучно ступая по грязным рассохшимся половицам, протягивая руку, чтобы коснуться ее спины. Девушка вздрогнула, оборачиваясь, я увидел, как стремительно расширяются зрачки синих глаз, услышал приглушенный вскрик и очнулся.

Вокруг стояла оглушительная тишина. От нее звенело в ушах. Казалось, голова окутана ватным одеялом, не пропускающим ни единого звука. Я сидел, привалившись спиной к камню. Тело затекло. В серых предрассветных сумерках клубился туман, поднимающийся из пропасти. Он скрывал горы, валуны, молельный камень… сквозь белый кисель проступали только их неясные очертания. В моем сознании плавала такая же муть, в которой виднелись расплывчатые, непонятные образы.

Я понял, что сжимаю ганлин слишком сильно, пальцы онемели, в них врезалось серебро окантовки. Посмотрел на музыкальный инструмент и увидел, как белый цвет кости меняется на глазах. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, в чем дело. Флейта была испачкана кровью. Липкие капли стекали с ладони. Другая рука тоже оказалась красной.

Я поднялся, держась за камни. В голове звенела пустота. Но меня все сильнее наполняло ощущение собственной целостности и нереальности окружающего. Вернее, оно перестало иметь значение. Прежние воспоминания потеряли смысл. Стерлись, смазались, расплылись в черноте моего прошлого.

Ганлин вытянул из меня прежнюю жизнь, но должен был что-то дать взамен. Я прислушался к себе, но не нашел ни новой силы, ни магии. Оставалась лишь усталость и еще странная уверенность – меня ждут. Я должен вернуться. Идти вперед. Наверх. По той же самой дороге, по которой пришел сюда ночью.

Глава 14.

Сенсо Тенг.

В тусклом, призрачном свете тропа под ногами выглядела глубоким шрамом на теле горы. Низкие кусты стлались по камням черным дымом, полосы лишайника багровели, словно длинные ссадины. Мерное дыхание гор текло в небе, сгущаясь в облака.

Я шел, почти не ощущая веса своего тела. Как будто плыл над дорогой. Когда впереди появился старый, давно заброшенный дом, он показался мне уродливым наростом на склоне горы. Хотелось пройти мимо, но я помнил, что мне надо именно сюда.

Возле стены топтались несколько неуклюжих, сгорбленных теней. Они искали дверь и не могли ее найти. Услышали мои шаги, медленно обернулись и с внезапной прытью отпрыгнули в темноту, затаились там. Не обращая на них внимания, я вошел, переждал легкую дезориентацию, оказавшись в пустой каменной коробке, накрытой сверху тяжелым потолком. Поднялся по лестнице. Прошел, придерживаясь рукой за стену и чувствуя под ногами неустойчивую тонкую полоску пола, под которой лежала пустота первого этажа. Остановился возле двери в конце коридора. Оглянулся. По доскам тянулся длинный, прерывистый, темный след – кровь с моих пальцев. Но это меня не беспокоило.

Я толкнул дверь, сначала слабо, затем сильнее, но та не открылась. Заперто.

С той стороны было тихо. Ни шороха, ни скрипа, ни вздоха. Я приложил руку, в которой продолжал сжимать ганлин, к рассохшимся доскам, и прежняя уверенность – меня ждут – вернулась. В памяти медленно всплыло имя – Тисса… Я произнес его вслух, сначала очень тихо, пробуя на вкус, затем громче. За дверью послышались быстрые шаги и напряженный голос, вибрирующий от сдерживаемой надежды:

– Рай, это ты?

Это имя ничего не сказало мне, оно не имело значения, но я ответил:

– Да.

Она воскликнула что-то невнятно-радостное. Загрохотал, выдвигаясь, засов, и тут же стук дерева о железо смолк.

– Ты останешься там, – вдруг жестко сказала она, – пока я не смогу убедиться, что это действительно ты.

– Это я.

– Докажи.

Проскользив спиной по стене, я опустился на пол, прислонился затылком к холодным неровным доскам.

– Где мы с тобой познакомились? – глухо и требовательно прозвучал из-за двери голос.

В моих мыслях была пустота. Никакого отклика.

– Я не помню.

– Но ты помнишь тот реферат, который я тебе сдала на первом же семинаре, где не было ничего, кроме номера моего телефона?

– Нет.

– А студенческую вечеринку в античном стиле, куда тебя затащил Уолт?

Я посмотрел на ганлин, выкачавший из меня все воспоминания, но он молчал, не давая ни одной подсказки.

– Нет. Я помню только тебя. Больше ничего.

Сознание снова замерцало, выплескивая какие-то невнятные образы, не имеющие отношения к действительности. Светящиеся куски льда, нагромождения сверкающих камней, похожих на золотые кайлатские топазы, белые, слепые глаза верховного божества, нарисованные на гигантской ступе, упирающейся в небо и напоминающей очертаниями вершину Матери Всех Богов. А сквозь мутные видения, уже в этой реальности, я услышал отголосок скрежета засова, скрип двери, шаги, прикосновение настойчивых рук, отрывистый встревоженный голос:

– Вставай. Поднимайся, Рай. Ты же весь в крови. Ты ранен? Или опять убил кого-то?

Она говорила что-то еще, тормошила меня, тянула за собой.

– Уверена… что я настоящий? – спросил я. Чтобы подняться, мне пришлось ухватиться за ее руку, а чтобы удержаться на ногах, навалиться всем весом на хрупкое плечо. Но она удержала меня, дыша часто и неровно.

– Уверена. Узнаю твою убийственную честность, – ответила она, помогая мне войти в комнату.

Когда я опустился на кровать, метнулась к двери, захлопнула ее, рывком задвинула засов. Вернулась, села рядом. Сквозь туман, плавающий вокруг, я чувствовал, как она пытается ослабить хватку моих пальцев, все еще сжимающих ганлин. Кость и серебро почти слились со мной, отрываясь от ладони вместе с кожей, но я не ощущал боли.

Потом Тисса намочила полотенце и принялась вытирать мое лицо.

– Что ты с собой сделал, Рай. Посмотри на себя.

– Не волнуйся…Я не ранен. И душа на месте.

Уголок ее губ нервно дернулся, ладонь сильнее, чем нужно, прижала ткань к моему лбу.

– Пока тебя не было, за дверью кто-то бродил, сопел, скребся… – Тисса содрогнулась, и ее глаза, обведенные тенью усталости, потускнели на миг от недавно пережитого страха.

– Все хорошо, – ответил я машинально, поднял тяжелую руку и погладил девушку по лицу. Ладонь ощутила шелковистую гладкость кожи, мягкий укол ресниц, теплое прикосновение губ. – Теперь все хорошо.

Тисса замерла на мгновение, потом сдвинула брови, отстранилась, спросила сухо:

– Ты завершил, что хотел? Этот ритуал.

– Да.

– У тебя глаза стали совсем пустыми. Посмотри на меня. Ты правда ничего не помнишь?

Я закрыл глаза, чтобы не видеть ее тревожного, вопрошающего, растерянного взгляда, а самое главное – фигуру в красной драной куртке, неподвижно стоящую у двери и наблюдающую за мной. У нее не было глаз, но выходец из мира без форм смотрел на меня жадно и пристально. Не враждебно, просто с любопытством.

– Ладно, я расскажу тебе обо всем, – произнесла Тисса с уверенным спокойствием, не видя того, кто стоял за ее спиной. – Главное, ты помнишь меня…

Сон пришел очень быстро. Сквозь его теплую вату я чувствовал, как Тисса бинтовала мою ободранную ладонь, потом легла рядом, прижалась, глубоко вздохнула несколько раз, успокаиваясь, потом ее ладонь скользнула под мою водолазку, но я уже погрузился в глубокую черноту без видений и мыслей…

Мое блуждание по ней продолжалось очень долго, а проснулся я от солнечного света, касающегося лица. Робкий луч на ощупь нашел лазейку в старый, мертвый, заброшенный дом, наткнулся на живого человека и застыл в изумлении. Я мысленно провел рукой по тонкому световому побегу, и мое сознание устремилось вверх по нему. Вырвалось из темной коробки здания, мимо склона, поседевшего от инея. Выше ущелья, залитого тьмой, к золотому пологу света, лежащему на вершинах гор. Ощущение свободы, полета и почти счастья прервалось внезапно. Ко мне прижалось нечто теплое, упругое, настойчиво возвращающее обратно в реальность.

Тисса лежала рядом, укрыв нас обоих спальным мешком. Ее лицо было спокойным и умиротворенным, но на щеке, едва прикрытой тонким локоном, виднелась высохшая дорожка от слез. Я рассматривал эту девушку, словно видел впервые.

Вчера ее лицо расплывалось в тумане, плавающем передо мной, сегодня казалось ошеломляюще четким, как будто прорисованное тонким пером, видимое до самой тончайшей морщинки на веках и волоска в красиво изогнутых бровях.

Тисса открыла глаза. Сонно улыбнулась, потянулась было ко мне, но остановилась, внимательно разглядывая меня.

– Это действительно ты, Рай? – спросила она, слабо усмехнувшись. – Смотрю и не узнаю. Что с тобой сделали во время вчерашнего ритуала?

– Расширили сознание.

– И насколько сильно? – Тисса села на кровати, собирая волосы, рассыпавшиеся по плечам, свила их жгутом, закручивая на затылке.

Глядя на нее, я все отчетливее чувствовал, как меня отпускает потусторонний мир и накрепко привязывает к себе этот, сузившийся до пределов маленькой комнаты в старом доме.

Надо собирать вещи, укладывать рюкзаки, идти дальше. Делать то, чем я занимался все эти дни.

– Похоже, тебе не расширили сознание, а расшатали. – Голос Тиссы отвлек меня от размышлений.

Я обнаружил себя стоящим посреди комнаты с синим спальником в руках. Бурые, засохшие пятна на его поверхности складывались в сложный узор, тайный смысл которого ускользал от меня.

– Вернись, пожалуйста, с высот, где ты пребываешь, на землю, – мягко попросила она, забирая из моих рук спальный мешок, и я вдруг понял, что она боится. Меня. Того, что со мной произошло или могло произойти. Начала опасаться только что – моего отсутствующего вида, пустого взгляда, ганлина, заляпанного кровью и лежащего в неприкосновенности на перекошенном столе. Старалась не показать этого, зная, что от меня теперь зависит ее безопасность. По давней привычке была вынуждена подчиняться новому покровителю, каким бы странным, сумасшедшим, опасным он ни был. И улыбалась так же нежно, как и Джейку. Заложница инстинкта самосохранения и здравого смысла.

Я подошел к ней, положил ладонь на теплую шею, развернул девушку к себе, обнял.

– Все хорошо. Я прежний. Ничего не изменилось. Просто увидел слишком много необычного. Пытаюсь осмыслить это.

Напряженная спина Тиссы расслабилась, руки легко взметнулись, обняв меня.

– А я уже начала беспокоиться, – почти призналась она в своих страхах.

Быстрое движение за окном привлекло мое внимание. Я взглянул в ту сторону поверх пышных волос Тиссы и увидел ворона, сидящего на подоконнике. Он смотрел на меня блестящим черным глазом, беззвучно открыл глянцевый клюв, и в то же мгновение дверь нашей комнаты сотряс громкий, настойчивый стук. Как будто всего лишь зашел кто-то из соседей и теперь излишне темпераментно требует открыть.

Тисса отпрыгнула от меня, ее глаза стали черными из-за расширившихся зрачков.

– Кто это? – шепнула она голосом, снизившимся сразу на пару октав.

Я молча покачал головой и пошел к выходу. Моя спутница не сразу поняла, что я собираюсь сделать, и вскрикнула запоздало:

– Не открывай!

Но я уже отодвинул засов и рывком распахнул дверь.

За ней была пустота. Серый, грязный коридор, стена из фанеры, с разводами сырости, растрепанный пучок солнечных лучей, лежащих на полу. Ничего и никого.

Я аккуратно закрыл дверь, запер ее и повернулся к Тиссе.

– Это они, – хрипло прошептала девушка, как будто сразу лишаясь всех сил, безвольно опустилась на кровать, закрыла лицо руками. – Они пришли за мной.

– Кто?

– Аркарам. Мать Всех Богов. Одинокая Дева. Твои проклятые горы. Они хотят убить меня. Я им мешаю.

Если бы не отчаяние в ее голосе, я бы не сдержал улыбки, получив это признание.

– Тисса, поверь, им нет до тебя никакого дела.

– Да. Им нужен ты, – глухо ответила она, опустила руки, в ее взгляде вновь блеснуло отчаяние. – Мне кажется или здесь каркает ворон? Ты слышишь?

– Нет. – Я посмотрел в окно, птица, сидящая на подоконнике, исчезла.

– Где-то совсем близко. За стеной.

– Я не слышу.

– Почему тогда слышу я?

Она обхватила себя за плечи. Лицо, только что светившееся утренней свежестью, потускнело, глаза утонули в глубоких тенях, на щеках прорезались две глубокие морщины. Словно на нее внезапно накатил приступ горной болезни. А я уловил – легкое дуновение воздуха, едва различимый смешок из-за двери, вздох старого дома.

– Тисса, нам надо уходить. Немедленно.

Она тут же вскочила, подчиняясь мне, и, не задавая лишних вопросов, начала торопливо собирать вещи.

– Оставь. Нет времени.

– Рай, что происходит?

Не ответив, я сунул за пояс ганлин, ударом ноги выбил остатки стекла из рамы, подхватил свой рюкзак, на ходу вытащив из наружного кармана веревку, и выбросил его в окно. Услышал, как он громко звякнул петлями, приземлившись на камни, и, судя по звуку, прокатился вперед еще несколько метров. За ним полетело имущество Тиссы. А затем я схватил девушку за руку и подтолкнул к единственному доступному сейчас выходу.

– Высоко. Ноги переломаю, – произнесла она равнодушно, что означало в ее случае высочайшую степень паники.

– Я помогу.

Дом мягко качнуло, словно лодку, натолкнувшуюся на мель. С потолка посыпался мусор – опилки, дохлые жучки, пыль. Дверь содрогнулась от мощного удара, по дереву побежали трещины. Тисса бросилась к окну, села на подоконник, перекинула ноги на ту сторону, держась за раму, оглянулась на меня. В ее глазах сверкнула вспышка дикого страха.

– Высота – это только иллюзия, – сказал я мягко.

Тисса криво улыбнулась в ответ на мою попытку успокоить ее. Я обвязал ее пояс веревкой, затянул. Другой конец привязал к ножке кровати.

– Не бойся, я тебя держу.

Она кивнула, схватилась за раму, повисла на руках, потом ее пальцы разжались, и веревка натянулась под тяжестью человеческого тела. Дверь еще раз содрогнулась, в комнату полетели мелкие щепки, обломки дерева. Но не упали на пол, а повисли в воздухе, образуя запутанный орнамент. То невидимое или несуществующее, что притаилось в коридоре, пыталось прорваться в комнату, словно чувствуя, что люди ускользают из нее. Веревка ослабла, значит, Тисса достигла земли.

Я сел на подоконник, взглянул вниз, увидел, как она торопливо развязывает узел на поясе, неловко отступает в сторону, прижимая ладонь к животу, видимо сильно перетянутому при спуске. Я втянул веревку, но не успел обвязаться ею. Засов сорвало с петель. Расколотая дверь грохнула о стену, и я, не дожидаясь появления непрошеного гостя, прыгнул вперед, вниз, в пустоту. Ладони обожгло волокнами моего тонкого спасительного каната, ганлин тихонько свистнул, как будто ловя ветер, вызванный моим полетом-падением. За спиной заскрежетало, вздохнуло, завыло, скребя когтями по полу.

Я приземлился, едва не отбив ступни, но тут же вскочил, схватил Тиссу за предплечье и поволок прочь. Мы успели отбежать на пару десятков метров, когда оглушительный треск за спиной заставил нас оглянуться. Дом неторопливо рушился. Проваливалась внутрь крыша, крошились стены. Словно невидимый великан, проходя мимо, наступил на коробку, раздавил ее, а потом стряхнул обломки, прицепившиеся к ноге. На склоне горы, к которой было раньше пристроено ветхое здание, виднелось неровное грязное пятно. Как от осиного гнезда, оторванного от стены.

Когда развалины перестали дрожать и осыпаться, мы медленно подошли к ним. Минуту стояли молча.

Край спасительной веревки выглядывал из-под обломков, словно задушенная, придавленная змея. Я наклонился, дернул ее пару раз, но тут же оставил это бесполезное занятие. Рюкзак Тиссы прижало одной из досок и засыпало щепками. Мой был похоронен под руинами.

– Ты уверен, что в твоем ритуале был какой-то смысл? – спросила девушка не без иронии.

– Над силами природы я по-прежнему не властен, – ответил я, вытаскивая ее рюкзак из-под мусора.

– Силы природы! – Тисса фыркнула, маскируя под насмешкой запоздалую нервную реакцию на все произошедшее. – Да нас чуть не раздавили, как тараканов. Твои горы опять обыграли тебя. Убили погонщика, отобрали нож, заставили пройти сложнейший ритуал, теперь лишили вещей. Что придумают дальше? Завалят лавиной? Или в пропасть сбросят? Мне просто интересно!

Ее голос зазвенел, на запавших щеках появились красные пятна.

– Мы лишились палатки, – сказал я, проводя быструю ревизию оставшегося имущества и стараясь не заострять внимание на эмоциях Тиссы. – Одного спальника. Если ты не убрала горелку…

– Знаешь, мне вчера было как-то не до того, – тут же огрызнулась она.

– Значит, горелки у нас тоже нет, – ответил я невозмутимо и продолжил осмотр. – Твоя аптечка на месте.

Я расстегнул красную плоскую сумку с белым крестом. Там нашлись две пластинки диакарба, одна – карсила, три ампулы дексаметазона со шприцами, две пачки таблеток от головной боли, флакон дезинфицирующего геля, средство от бессонницы, бинт, гемостатическая губка, капли для обеззараживания воды.

– Немного, но лучше, чем ничего, – сказал я, убирая аптечку.

Теплая одежда Тиссы тоже сохранилась. И ее спальный мешок. Еще осталось несколько банок консервов и пачка галет. Небольшой походный нож и фонарик лежали у меня в кармане. Ганлин был за поясом.

– Воду наберем сегодня, – произнес я вслух, подводя итог. – Ничего, продержимся.

Я отрегулировал лямки рюкзака, закинул его на плечи и увидел сдержанную улыбку Тиссы.

– Наконец ты стал разговаривать и действовать как прежде.

Она была права. Я перестал чувствовать связь с потусторонним, видения прекратились. Мир снова стал простым и плоским, видимо, потому, что я целиком погрузился в заботу об обыденных вещах. У меня не было ни времени, ни желания уходить в глубокую медитацию или продолжить музыкальные упражнения с ганлином, чтобы сделать связь с ним глубже. Надо было идти дальше.

– Исполнилась мечта Джейка – ты несешь на себе все вещи, – сказала Тисса, шагающая налегке.

Трекинговых палок у нас теперь тоже не было, но пока путь казался несложным. Тропа огибала склон, медленно и незаметно поднимаясь выше.

Пейзаж вокруг не менялся. Низкий кустарник, бордовый, грязно-рыжий, красный лишайник на камнях, серая узкая тропа. Над оплывшими вершинами холмов разливалась хрустальная чистота осеннего воздуха. Перед моими глазами внезапно вспыхнула яркая картина – парк с золотыми кленами и вязами. Между ними ровные дорожки. В солнечных лучах летят длинные нити паутины. Вдали виднеются черепичные крыши аккуратных одинаковых домиков. Слышится отдаленный гул машин… Видимо, это фрагмент моего прошлого, которое я должен был потерять. Но оно упорно стучалось в мою память. Я смотрел сквозь этот нереальный, мерцающий призрак прежнего мира, и странная иллюзия все сильнее овладевала мной. Казалось, что надо просто сосредоточиться, отключиться от ненужного, лишнего, войти в особое состояние – и можно будет шагнуть из этой реальности в другую, где так свежо и пряно пахнут опавшие листья, тихо шелестит дождь по подоконнику полутемного кабинета, и приглушенно поет далекий блюз. Но ощущение полной самоотрешенности не приходило.

Дорога круто пошла в гору. Внезапно похолодало. Словно там, наверху, открыли заслонки, выпуская на волю сразу все ледяные ветра. Тропа завернула за выступающий из скалы валун, и мы оказались на краю пропасти.

Внизу кипела река, клочки полей лежали на террасах склона, возвышаясь друг над другом, словно пластинки игры маджонг с закругленными краями. Аркарам, Мать Всех Богов и стена Престола остались за спиной. Впереди возвышались Рыбий Хвост, Пустынник со своими длинными отрогами и голова Наулагири, похожая на заостренный меч.

Периодически Тисса оглядывалась, бросая скользящий и в то же время цепкий взгляд на Аркарам, которую возвела в ранг своей соперницы, уже почти обманутой. И, с каждым шагом удаляясь от горы, похоже, чувствовала себя все свободнее от ее злых чар. Я видел, как гордо и независимо распрямляются плечи девушки, а походка становится легкой и пружинящей. Впрочем, надо признать, отсутствие рюкзака, давящего на спину, значительно улучшало ее. К тому же утреннее бегство по веревке из окна лоджа благополучно забылось Тиссой, ведь я снова сумел нас защитить. Светило яркое солнце, враждебная гора оставалась все дальше, и все усиливалась иллюзия, что конец путешествия уже близок.

Я хотел посоветовать Тиссе не обольщаться, но та уже сама повернулась ко мне. Луч солнца отразился от ее черных очков белым круглым бликом.

– Почему же она убивает? – Этот вопрос прозвучал уже без волнения и тревоги.

Можно было не спрашивать, кто имелся в виду.

– Аркарам – символ познания, – ответил я, поймав отголосок давней мысли, промелькнувшей в памяти. – Когда идешь по его пути, нельзя ни свернуть, ни струсить. Надо идти до конца.

Тисса улыбнулась, легкомысленные ямочки заиграли на ее посмуглевших щеках. Она подняла руку, чтобы снять очки, и вдруг замерла. Губы, только что улыбающиеся так беспечно, застыли.

Я быстро повернулся. Тропа была пуста. Ни человека, ни зверя, ни призрака. Ничего, что могло бы напугать. Более того, не ощущалось никакой опасности. Я снова посмотрел на девушку.

– Что случилось?

Она молчала, вряд ли слыша меня, и выражение ужаса все сильнее сковывало ее черты. Зрачки стремительно расширились, едва не затопив собой всю радужку, лицо побледнело так, что это стало заметно даже под слоем пыли и загара, дыхание прервалось на миг. Тисса сделала шаг назад и, если бы я не схватил ее за руку, продолжила бы отступать до самого края обрыва.

Мое прикосновение заставило ее вздрогнуть.

– Что ты видишь?

Она мотнула головой. Прерывисто вздохнула. Я сбросил рюкзак, взял ее за плечи и слегка встряхнул, заставляя смотреть на меня.

– Скажи мне, что ты там видишь?

– А ты замечаешь что-нибудь? – спросила она тусклым, невыразительным голосом.

– Только твой испуг. Больше ничего.

Спутница криво улыбнулась, мое прикосновение вновь начало возвращать ей силы, давало уверенность, успокаивало.

– Все нормально, – сказала она спустя несколько секунд борьбы со страхом, над которым одержала верх. – Можем идти дальше.

– Что ты увидела?

– Ничего особенного, – быстро ответила Тисса, отворачиваясь. – Просто показалось, что за нами идет кто-то… Какая здесь высота?

– Примерно пять двести.

– Вот и объяснение. – Она попыталась улыбнуться, и это у нее даже получилось. – Легкий приступ горной болезни. Небольшая галлюцинация.

– Небольшая?

Она глубоко вздохнула, зажмурилась, тряхнула головой, снова открыла глаза, а затем произнесла уже гораздо спокойнее:

– Показалось, что за нами следует кто-то… необычный. Но у меня нет души, я не обладаю твоей способностью видеть ненормальные вещи. Значит, мне действительно просто мерещится. У нас ведь остались таблетки от высотной гипоксии? Можно мне одну? Или лучше несколько.

Ее рациональное сознание не могло смириться с мистическими явлениями гор и быстро нашло приемлемый ответ, способный объяснить любую странность, а также метод лечения, действенный, на ее взгляд.

– Я дам тебе диакарб, но сначала послушай моего совета, сделай вот что. Достань немного еды из рюкзака, положи на краю тропы.

Тисса посмотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых надежда сменялась глубочайшим недоверием. Словно картинки в волшебном фонаре.

– И это поможет?

– Твой невидимый спутник… или спутница отстанут от тебя на некоторое время.

– Невидимый спутник? Хорошее название… Вот почему ты периодически оставляешь конфеты и крекеры на камнях. Значит, тебе тоже мерещится кто-то.

– Иногда. Может быть, ты и права – это действительно галлюцинации от высоты, усталости и нехватки кислорода, но когда я делюсь с ними едой – они уходят. Попробуй, вдруг тебе тоже поможет.

Тисса улыбнулась, но ее улыбка все еще была слегка смазанной.

– Удивительно, у нас появилось нечто общее. Хотя бы видения в горах.

Она расстегнула боковой карман рюкзака, достала из пакета горсть конфет, сделала несколько шагов назад, аккуратно положила их у тропы и поспешно вернулась ко мне.

– Идем. Не хочу здесь больше оставаться…

– Абсолютно дикие места. И почему вас сюда все время тянет? – шагая рядом со мной, поинтересовалась девушка с досадой.

– Нас?

– Лингвистов и прочих ученых, – пояснила она. – Помнишь того этнографа, который собирал легенды Утрарту? Его убили бандиты из горных племен, но до этого он все-таки успел передать часть своих записей, и с их помощью расшифровали древние письмена… кому они вообще были нужны, – прокомментировала Тисса, оборачиваясь. – А сколько еще таких же ненормальных исследователей погибло. И ты дождешься, что тебе перережут горло местные дикари.

Высказав это грозное пророчество, она замолчала. Оглянулась, но, судя по просветлевшему лицу, – ее больше не преследовали.

Мы снова шли по петляющей тропе, взбирающейся все выше по камням. Наш темп замедлился. Высота, а теперь мы были на пяти с половиной тысячах метров, начинала сказываться все сильнее. Невидимая тяжесть ложилась на плечи и голову, сдавливала виски, притупляла эмоции. Окружающие величественные пейзажи давно перестали изумлять своей суровой красотой, не вызывая ничего, кроме ощущения равнодушного привыкания.

Пустынник, раскинувший во все стороны длинные ледяные руки, больше не восхищал своими мощными ледниками. Наулагири разрезал небо мечом острой вершины, и с гигантского каменного клинка лился непрерывный поток снега. Но, глядя на него, я испытывал лишь сожаление о потере кухри. Безымянные горы и холмы, не украшенные шапками льдов, хмуро смотрели на нас из глубоких складок на серых ликах. Мне было уже все равно, какую отдаленную угрозу они могли затаить.

Тисса начала все чаще останавливаться – то перевязать шнурки ботинок, то снять или, наоборот, надеть жилет, убрать очки, сделать глоток воды, достать гомеопатическую таблетку для поддержания сил. Она устала. Впрочем, так же как и я. Утомляла не только трудность маршрута, но и постоянное ожидание опасности, всплески адреналина в крови и неизбежная апатия, следующая за этим.

В некоторые моменты тропа расширялась настолько, что мы могли идти рядом. И каждый раз Тисса неосознанно протягивала руку, чтобы коснуться моей ладони. Я сжимал в ответ ее пальцы.

– Уже скоро, – говорил я ей периодически. – Остановимся на ночь. Ты сможешь отдохнуть.

– Без палатки и с одним спальником? – равнодушно отвечала спутница на мои попытки подбодрить ее. – Как же я хочу наконец оказаться дома. Ты не можешь воспользоваться своими новыми способностями и перекинуть меня туда?

Я улыбнулся, погладил ее по растрепанным, влажным на висках от пота волосам, и потускневшие глаза Тиссы засветились веселыми огоньками.

– Знаешь, что помогает мне идти? – спросила она, вновь натягивая снятый минуту назад жилет. – Кроме твоих прикосновений?

– Что?

– Мысли о мелкой, гадкой, вареной картошке в мундирах, которую мне подали в Ферче, – сказала Тисса с неподражаемым выражением отвращения и голода. – Представляю, как буду есть ее с кетчупом, когда доберусь туда, и реально становится легче.

Я рассмеялся, глядя на ее выразительное лицо, и подумал, что мне становится легче, когда она разговаривает со мной, смотрит на меня и улыбается.

– Так хочется встретить хоть одного человека, – продолжила она со сдержанной надеждой. – Скорей бы выйти на нормальный маршрут.

Появление трекера или местного жителя, нагруженного неизменной поклажей, означало для нее возвращение на безопасные тропы и окончание долгого, опасного пути.

Наше одиночество и оторванность от цивилизации ощутились особенно остро, когда солнце стало клониться к закату. Приближалась неторопливо еще одна ночь, которую надо было пережить, и никто из нас не знал, что или кого она приведет с собой.

Диск солнца провалилось в одну из глубоких трещин между горами. Белые вершины погасли. Густая тьма хлынула через край обрывов, стирая тропинку у нас под ногами.

– Остановимся здесь.

Я сбросил с плеч рюкзак, отстегнул верхний клапан, вытащил спальный мешок и подал уставшей спутнице. Пока она распаковывала его, достал банку консервов, нож, пачку крекеров, бутылку с водой. Зажег последнюю оставшуюся свечу. В дрожащем теплом круге ее света мы с Тиссой сидели рядом, плечо к плечу, деля наш скромный ужин.

Она жевала без особого аппетита, явно заставляя себя поесть, чтобы хоть немного восстановить силы, вздрагивала от порывов холодного ветра и время от времени смотрела на небо. На нем величественно мерцали созвездия, проплывая над вершинами гор. Темнота вокруг была грозной и торжественной. Казалось, она слегка дрожит, словно занавес театра, готовый разойтись, чтобы явить перед нами, двумя одинокими зрителями, последнее действие своего представления. И каким оно будет – трагичным, пугающим или захватывающим, – не знал никто.

– Мне кажется или звезды падают?.. – неожиданно отвлек меня от созерцания озадаченный голос Тиссы. – Когда я вскидываю голову, начинается настоящий звездопад. Ведь этого не может быть?

– Нет, – ответил я, посмотрев на темный купол, который пребывал в прежнем ледяном покое. – Дело в высоте. Сейчас твой мозг воспринимает информацию с небольшим опозданием. Глаз передает изображение, но оно приходит с задержкой. Поэтому ты видишь светящиеся полосы, когда твой взгляд скользит сверху вниз. То же самое происходит с подвисающим компьютером. Со мной такое было в Намаче, когда я пришел туда впервые. Подумал, что летают светлячки. Целые стаи светлячков.

Тисса усмехнулась и потерла виски.

– Хорошо хоть я перестала видеть этого жуткого типа, бредущего следом.

– Он был похож на местного? – спросил я, уже зная, что на этот раз получу ответы на свои вопросы. Она осмыслила все произошедшее и притушила излишние эмоции логикой.

– Нет. Скорее на трекера, вроде нас. Больного и ободранного. – Тисса взяла у меня банку с тушенкой и поморщилась, но на этот раз ее гримаса не имела никакого отношения к еде. – Как же голова болит…

Она крепче прижалась к моему боку, чтобы защититься от холода, и стиснула виски ладонями.

– Ложись спать. Утром будет легче.

Я по привычке отнес остатки ужина для наших невидимых спутников. Теперь уже двоих. Надеюсь, они, так же как и мы, смогут поделить его. Помог Тиссе забраться в спальник, лег рядом и обнял ее. Она тесно прижалась ко мне, пытаясь сохранить ускользающее тепло. Пристроила мою руку себе под щеку, потом на горло, греясь от жара моего тела, затем расстегнула жилет, приподняла свой виндстоппер, водолазку и прижала мою ладонь к пояснице. А я обнял ее еще крепче и нашел во мраке, заливающем все вокруг, ее губы.

Тисса отвечала на мои поцелуи так, словно хотела вместе с дыханием выпить мою душу. Хотела раствориться в тепле, которым я ее окутывал, забыть о страхе, холоде, головной боли и высоте. Я видел только блеск ее глаз в темноте. Слышал лишь прерывистое дыхание. Зато осязание обострилось невероятно. Гладкие скользящие прикосновения открытой кожи чередовались с шероховатыми уколами шерстяного свитера, блаженное ощущение от касания мягких, теплых губ разбивалось внезапным легким царапаньем молнии, пересекающей водолазку на ее груди, вместо пушистых волос под мои пальцы попадалась гладкая поверхность капюшона.

– Я чувствую твою душу, – прошептала Тисса, согревая горячим дыханием мои губы. – Впервые. Похоже на пригоршню раскаленных углей, насыпанных вот сюда. – Она положила ладонь на мое солнечное сплетение и выдохнула прерывисто: – Обжигает так сильно и притягивает неудержимо.

Я глубоко вдохнул, стараясь притушить свои эмоции, которыми безжалостно окатывал девушку, перестав загораживаться от нее привычным холодным барьером. Но она теснее прижалась ко мне, пряча у меня на груди свои замерзающие руки, словно прося не убирать от нее огонь, который возвращал ей волю к жизни. И я обнимал ее всю ночь, согревая своими прикосновениями и жаром души.

Глава 15.

Гару-Ла.

Я очнулся, едва только появились теплые солнечные лучи, поодиночке и сияющей толпой бродящие по перевалу.

Казалось, что в легких закончился воздух. Горло словно покрылось изнутри инеем. Спина одеревенела. Но я не чувствовал холода, хотя за эти долгие ночные часы под ледяным ветром должен был основательно замерзнуть.

За соседним валуном слышалось звонкое щебетание.

– Чи-чи-ю, чи-чи-ю, чи-маен, – повторяла раз за разом утреннюю песенку веселая птичка кальчундра, которой один из древних правителей Кайлата вызолотил клюв и лапки в благодарность за приятное пение.

Тисса спала. Ее волосы стали похожи на ледник. Под сизым слоем кое-где поблескивали серебристые нити. Лицо, покрытое дорожной грязью, приобрело сероватый оттенок, словно у коренной кайлатки. Ногти, всегда отличающиеся безупречным маникюром, обвела черная кайма, нежная, ухоженная кожа ладоней потрескалась. Девушка ежилась и тихо шмыгала покрасневшим носом.

Я осторожно тронул ее за плечо. Тисса открыла глаза, несколько мгновений смотрела на меня, словно не понимая, где находится, потом провела ладонью по моей щеке, слабо улыбнулась, уколовшись о щетину, и произнесла хриплым со сна голосом:

– Мне снился дом. Помнишь его?

Передо мной мелькнул смутный образ небольшой комнаты в лодже. На одной стене полки с книгами, у окна – грубо сколоченный стол, топчан застелен шкурой. Деревянный пол, стойка для трекинговых ботинок и палок в углу. Нет, не об этом доме она спрашивала.

– Не уверен, что помню.

Тисса не стала настаивать и пытаться расшевелить мою память. Теперь ее заинтересовало другое.

– Знаешь, почему я оставалась с тобой так долго? В наших отношениях не было фальши. Как будто кто-то где-то создал очень хороший сценарий, и мы талантливо играли по нему.

– Я не играл.

– Знаю. Играла я, но мне это очень нравилось. Остальные пьесы были откровенно бездарны.

Тисса, ежась от холода, принялась выбираться из спальника.

– Удивительно, как мы не замерзли насмерть ночью без палатки.

– Если бы остановились здесь на полмесяца позже – замерзли бы, – ответил я, продолжая размышлять над тем, что она сказала.

Холодный завтрак не доставил нам удовольствия и был воспринят Тиссой как неизбежность.

– Когда мы доберемся до жилых мест? – спросила она, без аппетита грызя галету.

– Сегодня к вечеру. В крайнем случае, завтра.

– Наконец-то, – вздохнула девушка и отложила половину своей порции на камень, показывая навыки опытного путешественника по горам Кайлата.

– Мы дойдем до перевала Чангри, а затем повернем на тропу, ведущую к Лобче, – продолжил я. – Обратный путь будет короче. Я доведу тебя до Лукулы и посажу на самолет в Кантипур.

Тисса, сворачивающая спальник, бросила это занятие и теперь пристально смотрела на меня.

– То есть ты не летишь со мной?

– Я вернусь обратно.

– Но почему? Что тебя держит здесь? – В ее холодном взгляде мелькнуло понимание, она на мгновение прикрыла глаза, словно для того, чтобы найти в себе силы принять очередное мое безумие, и сама ответила на свой вопрос: – Источник душ… Ты по-прежнему стремишься к нему.

– Да. И не должен вести тебя с собой. Это опасно.

– Не надо пугать меня опасностью. Здесь труден каждый шаг, я уже поняла. Этот источник далеко?

– Нет. На перевале Гару-Ла. Это пять восемьсот. День пути.

– Я пойду туда вместе с тобой. – Девушка снова склонилась над спальником и начала решительно засовывать его в компрессионный мешок, ясно давая мне понять, что больше эта тема не обсуждается.

– Тисса, зачем?

– Потому что это совсем близко, и ни к чему тебе бегать по горам туда-обратно по такому тяжелому пути, раз осталось буквально рукой подать до него. Потому что… – Она остановилась, повернулась ко мне, и я вдруг заметил на ее лице совсем новое выражение. – Я прочитала все твои записи. В основном они кажутся бредом, но… когда я изучала их, поняла, как мне не хватало всего этого… прошлого. Твоих размышлений, наших разговоров о жизни, о науке и искусстве. Того, что нормальные люди считают ерундой. Ты отравил меня своей тягой к неизведанному, таинственному. Я хочу увидеть источник душ. Хочу увидеть все своими глазами. Хочу жить такой же интересной, опасной, захватывающей жизнью. А еще, – ее проворные руки, уверенно затягивающие ремни, замерли, – еще я не хочу с тобой расставаться… как можно дольше. Я иду с тобой. Даже если ты против, я все равно пойду.

– Ты действительно уверена, что тебе это нужно?

– Да.

– Хорошо. Тогда мы пойдем вместе.

Тисса удовлетворенно улыбнулась, но тут же поморщилась от боли в обветренных губах и полезла в карман за помадой.

Я собрал вещи, упаковал рюкзак. Мы снова отправились в путь.

Это постоянное движение, краткие остановки, подъемы и спуски стали главным в нашей жизни. Внезапно мне стало казаться, что не может быть ничего другого. И не будет. Только узкие, широкие, прерывистые, крутые тропы и горы, каждый миг меняющие свои лики…

Через три часа пути я понял, что переоценил наши силы. Все отчетливее становилось ощущение, будто, двигаясь вперед, мы остаемся на месте. Словно невидимая сила придерживала нас, не давая приблизиться к цели.

Горы хмурились из-под ледяных шапок. Сияние солнца приобрело режущий металлический блеск. Он проникал даже сквозь очки, надежные боковые шторки почти не помогали. Тени от самых маленьких камней, лежащих на дороге, превращались в черные глубокие дыры, а от валунов и уступов, нависающих над дорогой, – пробивали ледяные бездонные провалы. Каждый раз, когда я шагал в них, меня окатывало стылым дыханием. Тисса, тоже поводила плечами, прятала руки в карманы.

Холодный воздух, лишенный запахов, медленно тек над тропой, готовый сорваться и понестись с огромной скоростью, разбуженный любым неосторожно громким словом или резким движением. Но дорога наконец взобралась на вершину, и мы оказались на открытом пространстве, усыпанном камнями.

Это место напоминало перевал Тхокла. Такой же открытый всем ветрам перекресток. Тонкие нити путей вели в две стороны: прямо, к цивилизованным местам – долинам Лобче и Горак Шепа, и влево – по узкому ущелью к диким тропам, ледяным пещерам в толще одного из отрогов Пустынника, где, как я предполагал, скрывался источник душ.

– Рай, скажи, зачем ты хотел найти его? – неожиданно спросила Тисса.

Она остановилась, чтобы надеть вязаные шерстяные перчатки поверх флисовых и дать себе еще немного отдыха.

– Ведь не для того, чтобы просто полюбоваться? Ты никогда не делал ничего просто так, без цели.

– Я хочу открыть его.

Тисса несколько мгновений смотрела на меня, и мне был очень знаком этот взгляд, пытающийся проникнуть в мои мысли и в душу. Я знал, что сейчас она быстро анализирует все, что прочитала в моих записях, и все, что когда бы то ни было слышала от меня, делая собственный вывод.

– Так вот, значит, что вы задумали с Уолтом. Решили изменить мир.

Она покачала головой, больше никак не комментируя свои умозаключения. И было непонятно, считает ли эту затею бредовой или просто не одобряет мои планы.

– Это не изменило твое решение идти со мной?

– Нет.

Резко ударил пронизывающий ветер. Тисса невольно сделала шаг в сторону, уклоняясь от его ледяного тела, ставшего почти материальным.

– Это тот самый перевал, который вы хотели увидеть, – сказал я ей, придерживая за плечо. – Если бы мы не заходили в Ронгбук, добрались бы сюда гораздо раньше.

Она равнодушно обвела взглядом голое открытое пространство и произнесла задумчиво:

– Как давно это было.

Имена Джейка и Дика не прозвучали, но каждый из нас уловил их отголоски в мыслях друг друга. А потом Тисса решительно тряхнула головой, отбрасывая воспоминания о погибших спутниках, и сказала:

– Идем. Смотреть здесь нечего.

Мы прошли дальше. Впереди показалась груда камней, сложенных так, словно кто-то сооружал пирамиду для защиты от злых духов, но не успел довести дело до конца. А затем справа, из пустоты обрыва, неспешно выползло тяжелое сизое облако. Все изменилось за несколько мгновений. Солнечные лучи погасли, над нашими головами растеклась серая, клубящаяся, рвущаяся на клочья мгла, и пошел снег. Мелкая секущая крошка завертелась вокруг. Ветер разделился на десятки потоков, и каждый хлестал нас, норовя сбить с ног. Горные очки залепило, мы поспешили снять их, но видимость все равно была нулевая. Одна бешено завывающая круговерть.

Я крепко взял Тиссу за руку.

– Не отходи от меня. Иначе мы потеряем друг друга.

Она кивнула, отворачиваясь от ветра. Но он был со всех сторон. Слепил и пытался задушить.

Я шел вперед и тянул девушку за собой, пробиваясь сквозь метель. Каменная пирамида была где-то слева. Если я еще не сбился с верного направления, до нее всего метров пятнадцать. Не больше.

Снежные пумы, рыча и царапая ледяными когтями наши куртки, бросались на нас. Под ногами ползали длинные змеи поземки, они текли вниз по склону, желая утащить следом за собой. Небо и земля поменялись местами.

Рука Тиссы в моей руке неожиданно дрогнула.

– Смотри, там кто-то стоит. Машет нам. Зовет. – Она уже была готова шагнуть в сторону, но я удержал ее.

– Нет. Туда идти нельзя. Он заманит нас в пропасть.

Она хотела спросить, откуда я это знаю, но колючая ладонь ветра закрыла ей рот. И Тисса подчинилась мне, бредя следом сквозь косой снег. Он набивался в волосы, сыпался за воротник, облеплял ботинки, на рюкзаке, который я нес, намело целый сугроб.

Темные очертания камней выросли сбоку, совсем не там, где я ожидал их увидеть. Я потащил Тиссу за собой к этому единственному укрытию.

В крошечной трещине между валунами можно было едва уместиться вдвоем. Но здесь стало реально перевести дыхание. Ветер больше не сек лицо, только посыпал нас сверху из дыры в потолке мелкой ледяной крупой. Я развернул спальник, накинул на нас, прижал Тиссу к себе. Рядом по-прежнему кружили белые призраки. Мутные видения, сотканные из снега и ветра. Унылая симфония метели навевала сон.

Я заметил, что голова девушки начала клониться на грудь. Расслабленное тело привалилось к моему. Я резко встряхнул ее.

– Тисса, здесь нельзя спать. Иначе не проснешься.

Она вздрогнула, несколько раз провела ладонями по лицу, стараясь смыть с него сон. Но спустя пару минут снова начала проваливаться в полудрему. И я сам отметил, как у меня все сильнее слипаются глаза, вой бури отдалился, приятное тепло мягким одеялом легло на плечи.

Я заставил себя стряхнуть наваждение, отстранился от Тиссы, вытащил ганлин, набрал полную грудь воздуха, поднес флейту из кости и серебра к губам и заиграл.

В этот раз она пела по-другому. Заунывно, повторяя один и тот же звук, который медленно тек над перевалом, протягивая во все стороны тысячи невидимых рук-отголосков. Летел сквозь пургу, вонзаясь в брюхо тяжелой тучи. Из «лошадиных ноздрей» вылетали облачка пара.

Тисса очнулась от своего забытья. Едва услышав этот голос, она вскинула руки и зажала уши обеими ладонями. Потом, притерпевшись к непривычному звучанию, пробормотала что-то тихо, ее голос долетел до меня сквозь пение флейты:

– Ты вылитый Раттенфангер фон Хаммельн. Дудочник из Хаммельна. Может, уведешь за собой метель и сбросишь в пропасть?

Ганлин ответил ей насмешливой, резкой трелью.

Я играл несколько часов. Тисса сидела очень тихо, прижавшись ко мне, но не спала. Ее глаза блестели, а взгляд блуждал по неровной шероховатой поверхности камней, следил за снежинками, залетающими в наше убежище. Ежилась от холода и наконец принялась кашлять. Я посмотрел на нее, но девушка отрицательно покачала головой, порылась в кармане, вытащила лакричный леденец, крепче прильнула ко мне и вновь погрузилась в созерцательное оцепенение. Тепло ее тела, пробивающееся сквозь толстый слой одежды, неровное дыхание, касающееся моей руки, не давали отключиться мне самому…

А потом ганлин вдруг вернул воспоминание. Необычайно яркое. Последний день осени, освещенный бледными солнечными лучами, пробивающимися сквозь дымку, затягивающую небо.

Прошлое подступило так близко, что целиком заслонило собой настоящее. И я легко погрузился в него.

…Вдали темнела зубчатая полоса леса. Справа от него стояли одноэтажные домики для гостей, желающих насладиться зимними видами спорта. Снег выпал неделю назад, но ни у кого не было уверенности, что он не растает через пару дней. Подъемники, установленные на склоне горы, не работали. Неровная узкая лыжня тянулась вперед, пересекая долину. Ее двойная линия то и дело обрывалась, снег с двух сторон был взрыт, словно по нему ползали, с проклятиями подбирая палки и сваливающиеся лыжи. Больше никаких следов человека.

Сезон еще не начался. Но двум одушевленным не терпелось его открыть.

Физическая нагрузка – единственная возможность для нас, ошалевших от равнодушных студентов, отсиживающих положенные по контракту часы в аудитории, встряхнуться, прийти в себя и, по выражению Уолта, «проветрить мозги». Фитнес-залы, бассейны и прочие общественно-спортивные заведения не годились для этой цели. Быстрее всего утомление стиралось на природе, где не было людей.

Пробежки в глухой части парка, гонки на велосипедах по лесу, горные лыжи, плавание в диких бухтах, подальше от городских пляжей, – все это отлично подходило для того, чтобы встряхнуться.

– У тебя крепление болтается. – Уолт указал концом лыжной палки на раскрутившийся винт.

– Вижу. Но от этой поездки отказываться не собираюсь, – ответил я, затягивая гайку туже. – У меня вчера был семинар на последнем курсе.

– А у меня на третьем, – с усмешкой отозвался он. – Пришла вся группа. Так и не понял, зачем они записываются на мой факультатив. Он же не имеет практического применения, как мне заявляют регулярно.

– Хотят поглазеть на одушевленного. Ты же знаешь.

Сегодня у нас был так называемый академический день. Надлежало сидеть в библиотеке, готовиться к лекциям, изучать литературу, составлять планы на следующую неделю, но мы без малейших угрызений совести сбежали в этот маленький поселок, чтобы покататься на лыжах.

Я выпрямился, проехал несколько метров вперед, вернулся назад, и винт снова выдвинулся из паза.

– А я говорил тебе, надо заранее проверять снаряжение, – наставительно произнес Уолт. – Что было бы, если бы великий воин Лемикайнен, отправляясь на последнюю битву, не подшил заново лосиные шкуры на свои лыжи? Скажи мне.

Уолтер был старше меня всего на два года, но иногда его заклинивало на роли умудренного опытом преподавателя, которому нет дела до равнодушия студентов и гламурной лени студенток. Он терпеливо разжевывал им основы мировых философий, делая вид, что наслаждается предметом и внимание аудитории ему неважно. Рано или поздно слушатели заражались его энтузиазмом, не замечая, как много сил он тратит на поддержание этого образа.

– Уолт, сделай одолжение, выключи старого профессора, – посоветовал я ему, вновь поставив на место деталь крепления и на этот раз закрутив винт абсолютно надежно.

Друг уставился на меня с легким удивлением, потом я почти услышал, как в его голове что-то щелкнуло, и тут же светло-серые глаза заблестели, лицо с тонким, чуть длинноватым классическим носом и резко выступающими скулами приобрело мальчишески-беззаботное выражение. Он рассмеялся и спросил уже совсем другим тоном:

– До леса и обратно?

– Давай.

Он первым оттолкнулся палками и понесся вперед, взрывая снежную пелену. Я устремился следом. Помня о креплении, я не стал разгоняться как следует, и его темно-синяя куртка постепенно удалялась. Время от времени Уолтер оглядывался, чтобы убедиться, что я следую за ним и не отстал слишком сильно, немного снижал темп.

Холодный воздух бил в лицо. Снег скрипел, шелестел, взвизгивал под пластиковым покрытием лыж. Ощущение свободы, полета, стремительного движения наполняло все тело звенящей радостью. Все заботы, мысли, проблемы улетучивались.

Солнце, на миг выглянувшее из-за туч, усеяло долину россыпями серебра и бриллиантов. Ели и сосны, стремительно приближающиеся к нам, зазеленели почти летними, сочными красками.

Примерно через сорок минут мы домчались до леса.

– Обратно или дальше? – оглянулся на меня он.

– Дальше.

Под кронами деревьев было тихо. Березы выгнулись арками, на которых застыли тонкие полоски льда. Ели свесили длинные лапы до самой земли. Я не сдержался и ударил лыжной палкой по одной из белых веток, и с нее с мягким шелестом посыпался целый сверкающий водопад. Но мы уже были далеко.

Дорога пошла под уклон. Мы с Уолтером вихрем слетели с холма и, не сговариваясь, помчались наперегонки до просеки, которая шла наперерез нашему пути.

Я успел первым. Вырвался на открытое пространство. И тут же налетел ветер, бросил в меня горсть колючей крупы. Повалил снег. Густой, рыхлый, тяжелый, словно кто-то на небе взрезал мешок с мокрыми перьями, который волокла на себе одна из туч.

Я невольно ускорился, чтобы проскочить продуваемое место, с силой оттолкнулся палками, и вдруг мой бег оборвал резкий рывок. Я успел заметить изогнутый металлический прут, торчащий из-под земли и присыпанный снегом – моя правая лыжа попала точно под него – понял, что лечу вперед по инерции. Потом меня развернуло и бросило на землю. Падение смягчили куртка и снег, но ступню пронзила такая боль, что на несколько секунд у меня почернело в глазах. А когда зрение вернулось, я увидел сосредоточенное лицо Уолта, наклоняющегося надо мной. В светло-серых глазах явственно читалась тревога.

– Ты как?

– Жив, – ответил я сквозь зубы, огненный шар пульсировал в щиколотке и голени.

Лыжу сорвало с ботинка и сломало пополам, другая осталась на ноге, и Уолт нажал на рычаг, отстегивая ее. Потом взялся за мою лодыжку, и ту снова свело от боли.

– Похоже, растяжение, – сказал он с уверенностью, которой я не чувствовал.

– Надеюсь, не перелом.

– Встать можешь?

Держась за его руку, я попытался подняться и тут же отказался от этой затеи.

– Ладно. Все ясно. Держись.

Из обломков моей лыжи и ремня он соорудил нечто наподобие шины и зафиксировал ее на моей ноге.

– А ты беспокоился о креплении, – сказал я.

– Это был знак свыше, – мрачно отозвался он.

А потом с легкостью, неправдоподобной для «профессора, академического работника, книжного интеллигента», взвалил меня на спину и медленно поехал вперед. Лыжи из-за веса двух человеческих тел проваливались в снег гораздо глубже, но так ему не пришлось брести, утопая по колено.

Первые минуты Уолт довольно остроумно шутил по поводу того, какие контракты мы должны были заключить на время лыжной прогулки и сколько пунктов я нарушил своим падением.

Затем замолчал и просто тащил меня. Его плечо врезалось в мою грудь, равномерный лыжный ход укачивал. Щиколотка периодически взрывалась болью, простреливающей ногу до бедра, а затем к ней присоединилась и ноющая голень.

Снег повалил еще гуще. Лес исчез за его пеленой. Лыжню быстро засыпало.

– Двое сумасшедших одушевленных решили угробить себя сами, – заявил Уолт, останавливаясь, чтобы передохнуть.

И я, несмотря на боль, не смог не рассмеяться.

Он помог мне опуститься на землю.

Распрямил плечи. Его темно-рыжие волосы, торчащие из-под лыжной шапки, напоминали ржавчину. Губы сжались в линию, на носу стала вдруг заметна россыпь веснушек. И я подумал, что вижу его истинное лицо – упрямое, решительное лицо человека, который привык каждый день бороться за себя, знает, чего хочет, и никогда не отступится от своей цели. Даже если устанет смертельно.

– Слушай, я могу подождать. Съездишь в поселок, позовешь кого-нибудь на помощь.

– До поселка десять километров. Хочешь здесь замерзнуть?

– Не так холодно.

– В таком снегопаде я тебя не найду. Так что молчи и держись крепче.

И он снова потащил меня к жилью.

Не знаю, как долго продолжалось это блуждание под снегом. Лес мрачно молчал. Пороша съедала все звуки, кроме мягкого, ленивого шелеста тяжелых хлопьев по нашим курткам.

Небольшое происшествие, не слишком удачная лыжная прогулка могла бы закончиться для меня весьма печально, как, собственно, многое в нашем мире, если бы рядом со мной не было одушевленного.

На лыжи Уолта наметало целые сугробы, и время от времени он останавливался, чтобы стряхнуть их. А затем опять двигался вперед. В какой-то момент этого бесконечного похода я понял, что перед моими глазами вновь начинает темнеть. И Уолтер, словно зная это, сказал, отвлекая меня от боли:

– Если бы я ехал первым, тебе пришлось бы нести меня. Какой-то умник положил кусок арматуры поперек тропы, и ее слегка присыпало снегом. Со стороны незаметно. Видимо, кто-то посчитал чрезвычайно смешным, если лыжник влетит в нее с разгона.

– Уолт… спасибо.

– Ну да, благодари меня за то, что я не бросил тебя в лесу ночевать под снегом, – хмыкнул он, прекрасно зная – я сделал бы для него то же самое, что он делал для меня сейчас, не сомневаясь и не раздумывая…

Дни поздней осени короткие, и скоро стало темнеть. Сумерки окутали стволы деревьев. Под ногами стелились глубокие тени.

Уолт старался прибавить шаг, но не мог двигаться быстрее. Я заметил его утомление и сказал:

– Давай я попробую идти сам.

Он дернул головой:

– Прекрати. Я справлюсь. Побереги силы. У тебя нога сломана.

– Ты говорил, растяжение.

– Ошибся.

Следующий час тянулся в чередовании монотонного движения и коротких перерывов на отдых. Уолтер стянул с головы лыжную шапку, и белые хлопья тут же засыпали его рыжие волосы…

Наконец впереди показались огоньки поселка, влажные хлопья, падающие с неба, стали редеть.

– Похоже, это была единичная акция, разработанная исключительно для нас, – сказал мой друг, тяжело дыша.

Когда мы поднимались по ступеням одного из домов, снегопад прекратился… а вместе с ним начали таять и мои воспоминания.

Резкий голос ганлина полностью заглушил пение бури, видения из прошлого, давно пережитую боль. Я опустил флейту и прислушался. Ветер устало вздыхал где-то неподалеку. Его силы, похоже, закончились вместе с метелью. Она стихла, отползая прочь с перевала в одно из ущелий… Снегопад прекратился.

Тисса стряхнула оцепенение, потянулась, распрямляя затекшую спину, с силой потерла ладони в перчатках одна о другую.

– Холодно? – спросил я, глотнул ледяного воздуха и поперхнулся кашлем. Ганлин, напившийся моего живого дыхания, не дал нам замерзнуть, но и забрал порядочно моих сил.

Тисса взглянула на меня с беспокойством, но ни о чем не спросила. Я отдышался, убрал флейту, стряхнул снег со спального мешка, укрывавшего нас, и помог девушке выбраться из узкой каменной ниши.

Пейзаж изменился. Все вокруг стало белым. Снег сгладил неровности каменистой дороги, скрыв тропу. С запада ветер дул сильнее, и валуны, под которыми мы скрывались, с одной стороны превратились в гигантский сугроб, а с другой – чернели прежними острыми зазубринами и сколами. Склоны гор тоже побелели, и создавалось впечатление, будто они раздвинулись, отдалились, излучая тусклое молочное мерцание.

– Красиво, – произнесла Тисса, с явной неохотой признавая величественную гармонию окрестностей. – Жаль, что фотоаппарат Джейка сгинул вместе с ним. Я бы сделала пару кадров.

Она нахмурилась, вспоминая погибшего, быть может, представила, как он лежит на дне пропасти с моим ножом в груди и снег засыпает его.

– Идем дальше, Рай, – сказала девушка, передернув плечами.

Я вновь упаковал рюкзак, закинул его на спину, и мы, проваливаясь по колено, направились к спуску с перевала, чтобы пересечь еще один ледник – Чангри Шар.

Он был гораздо меньше, чем гигант Хумбу, и его ледяные глыбы выглядели не столь величественно-неприступно. Но пришлось потратить не меньше двух часов, чтобы преодолеть это препятствие.

Подъем на следующую возвышенность был пройден нами в легком тумане усталости, притупившем восприятие. Вокруг колыхалась вязкая пелена, глушившая большинство ощущений. Мы просто шагали, выполняя программу, которую задали сами себе, и пока она не давала сбоя.

Поднявшись на тропу, мы смогли перевести дыхание. Сюда метель не добралась, и дорога была отчетливо видна среди камней. Склон поднимался над ней голыми каменными уступами. За ними скрывалась вершина Чангри. А перед нами должны были стоять пики Пустынника, Чо Ла, Наулагири и Лобче, но их скрывали плотные облака.

– Смотри! – неожиданно воскликнула Тисса, показывая вперед.

Но я уже и сам видел.

Из-за поворота нам навстречу вышли два человека. Местные, в одинаковой потрепанной одежде – растянутых штанах неопределенно-бурого цвета, вязаных грязно-зеленых спортивных кофтах и полосатых шапках, закрывающих уши. Обычные носильщики, которых ходят десятки по тропам Кайлата, – только без груза за плечами.

– Значит, где-то здесь неподалеку селение, – сказала Тисса с вполне понятным воодушевлением. – Может быть, и лодж там есть. Впрочем, я готова остановиться в любом доме, лишь бы больше не ночевать на улице.

Двое неторопливо направлялись к нам, и я все яснее видел настороженное выражение на их смуглых лицах, очень похожих одно на другое, а еще кухри в ножнах, висящих на широких кожаных поясах, украшенных пластинами серебра.

– Не уверен, – ответил я, продолжая вглядываться в приближающихся людей.

– В чем? – спросила Тисса.

– В том, что в их селении есть лодж.

Кайлатцы остановились на расстоянии нескольких шагов от нас, и теперь стало видно, что один из них гораздо старше другого – смуглое, непроницаемое лицо покрывали морщины, по лбу бугрился старый шрам. Второй, парень лет двадцати, смотрел на нас без обычного слегка преувеличенного дружелюбия, под которым местные жители всегда маскировали желание заработать на иностранцах побольше денег. Черные раскосые глаза были холодны и враждебны.

– Намаскар, бхаай и бахини, – произнес старший кайлатец, обращаясь к нам.

Это вежливое обращение «младший брат» и «младшая сестра» казалось справедливым, ведь мы с Тиссой были моложе его. Но прозвучавшая в нем легкая снисходительная насмешка не понравилась мне.

– Намаскар, дааджи, – ответил я, также придерживаясь кайлатского этикета.

– Куда идете? – спросил он по-прежнему на найтили.

– На перевал Гару-Ла.

Мужчины обменялись быстрыми взглядами.

– Для белых туда дорога закрыта. – Молодой человек сделал шаг вперед, загораживая собой тропу, и посмотрел на меня с вызовом, словно ожидая, что я брошусь на него.

– Я знаю правила и не нарушу их, – ответил я вежливо.

– Это священные тропы, – сурово произнес старший.

– О чем они говорят? – тихо спросила меня Тисса.

– Не хотят пускать нас к перевалу, – так же негромко отозвался я.

– Почему?

– Эти места считаются запретными для иностранцев.

В глазах Тиссы засветилось понимание.

Я посмотрел на кайлатцев, терпеливо ожидающих окончания нашего разговора.

– Мы шли через Аркарам, и она пропустила нас.

Местные жители снова переглянулись, они-то знали, что значит пройти мимо грозной горы и остаться в живых. Но старший нахмурился, кинул на меня взгляд исподлобья.

– Белые не должны ходить по священным тропам. Мы не можем пропустить вас. Уходите.

– Нет. Я слишком долго добирался сюда, чтобы повернуть назад, – ответил я, быть может, чересчур резко.

Кайлатцы положили ладони на кухри. Тисса крепко взяла меня за руку и горячо зашептала:

– Не нарывайся. Мы можем сделать вид, что соглашаемся на их требования, а затем, когда они уйдут, повернуть назад.

– Так просто их не провести, – ответил я, сдерживая все усиливающийся гнев.

Место, к которому я стремился, находилось совсем рядом, а меня не пускали к нему из-за бессмысленных предрассудков двух местных, которым, по-хорошему, не было дела до источника. Вряд ли они вообще знали о его существовании.

– Мы проводим вас до безопасной тропы, – сказал молодой кайлатец, и едва заметная усмешка скользнула по его тонким губам.

Вряд ли ганлин можно было считать оружием в прямом смысле. Но я знал, что, если достану его и заиграю, это не закончится ничем хорошим. На этот раз его пение будет защищать нас не от метели, а от этих людей. Мои пальцы уже сомкнулись вокруг костяной флейты, как вдруг совсем рядом я услышал знакомый голос:

– Пропустите его.

Из-за моей спины вышел гурх, которого я уже давно привык считать призраком. Однако в этот раз Тисса видела его тоже. Она вздрогнула от неожиданности и вопросительно взглянула на меня. Но я только покачал головой в ответ, сам не зная, как будут развиваться события.

– Пропустите, – повторил гурх, вставая перед нами, словно желая защитить. – Он заплатил.

– Чем? – спросил старший кайлатец, непроизвольно делая шаг назад и явно стремясь держаться подальше.

– Своей памятью и кровью. Он прошел ритуал чод. Он уже почти один из нас.

– А женщина? – поинтересовался молодой. Он старался быть очень вежливым, но не мог скрыть испуга.

– Они вместе. Пусть идут. Не мешайте.

Несколько мгновений кайлатцы смотрели на него, затем обменялись быстрыми взглядами, одновременно развернулись и пошли прочь. Все это напоминало встречу трех хищных зверей. Двое из них признали себя слабее и поспешили уступить дорогу сильнейшему.

Как только они скрылись за поворотом, гурх повернулся к нам и сказал дружелюбно:

– Путь свободен.

– Кто ты? – наконец задал я вопрос, который так долго мучил меня. – Почему помогаешь мне?

И, как всегда, он ушел от ответа.

– Я говорил тебе. Все мы – слуги Матери. Мы защищаем эту землю. Но одни считают, что чужаки не имеют права ступать на нее, другие не видят ничего плохого, если достойные смогут добраться сюда.

– И кто эти другие?

Он широко улыбнулся, блеснув великолепными белыми зубами:

– Я, например.

Спрашивать о том, кто он такой, снова – не имело смысла. Он не хотел говорить об этом, тогда я заговорил о другом:

– Тшеринга, погонщика, который шел вместе со мной, убил кто-то из тех, кто не хочет, чтобы такие, как я, добрались до перевала?

– Ты видел мертвого эбо. – Гурх взглянул на небо, где вырисовывался контур Пустынника, укутанный облаками. – А что случилось с погонщиком? Быть может, он ушел, испугавшись. Повернул назад и пропал. Или сорвался в пропасть. В Кайлате случается много удивительного. Ты же знаешь. – Он опять посмотрел на меня. – Вам пора идти. Скоро стемнеет.

Гурх почтительно поклонился Тиссе, мне протянул руку. Его пожатие было крепким, ладонь – горячей, сухой и шершавой, вполне материальной.

– Удачи. Быть может, еще увидимся.

Он вновь кинул взгляд в сторону Пустынника, на вершине которого опять развернулись белые полотнища снега, и отправился следом за кайлатцами. В какой-то миг мне показалось, что воин прошел прямо сквозь каменный выступ склона, а не поднялся по тропе.

– Кто это? – спросила меня Тисса, когда гурх исчез за поворотом, и мы, не торопясь, направились следом.

– У меня есть несколько вариантов ответа на твой вопрос. Новая галлюцинация…

Она скептически приподняла бровь:

– Маловероятно.

– Воплощение горы, принявшее облик человека.

– Слишком фантастично. – Она улыбнулась, довольная полетом моей фантазии.

– Один из народа гурхов, который обладает малопонятными для меня способностями.

– Это уже ближе. – Тисса взялась за рукав моей куртки и произнесла многозначительно: – Значит, твой источник рядом. Как я понимаю, ты отправился бы туда, даже если бы тебе пришлось обойти Аркарам против часовой стрелки.

В ее голосе прозвучала горечь, замаскированная под легкую насмешку надо мной.

Мы снова пошли вперед. Начался подъем к перевалу. Тяжелый, мучительный и долгий. Каждый шаг забирал часть сил, и, когда возникала стойкая уверенность, что их совсем не осталось, откуда-то бралось еще немного для следующего шага. Болела спина, ноги, плечи. Хотелось бросить рюкзак, чтобы забрать его на обратном пути. Но меня сдерживала пока еще здравая мысль о том, что неизвестно когда этот путь будет.

Тисса несколько раз останавливалась, снимала очки и стояла с опущенными веками, а на лице ее мелькало растерянное выражение.

– Пчелы перед глазами летают, – ответила она на мой невысказанный вопрос. – И голова болит.

– Это высота.

Она прижала руку к груди, пытаясь отдышаться, но не могла. До меня словно сквозь вату долетел ее сухой кашель.

Я нашарил в кармане блистер диакарба, замечая, что пальцы не очень хорошо слушаются меня, подцепил фольгу, достал одну таблетку и подал ей, планируя через шесть часов повторить прием препарата от горной болезни. Завел руку за спину и, не снимая рюкзака, вытащил из бокового кармана бутылку с водой.

Тисса приняла лекарство, поморщившись от горечи, сделала глоток воды, а потом взглянула на меня с легким опасением:

– У нас есть еще?

– Да. Нам хватит.

Девушка снова надела очки и, преодолевая тяжесть гор, сделала над собой новое усилие, чтобы идти вперед…

Мне самому казалось, будто на мои плечи опустили по меньшей мере Тамерску, и теперь я вынужден тащить его на себе. Чувствуя, как острые изломы скал впиваются мне в позвоночник, а ледники вмерзают в волосы. В какой-то миг сознание, блуждающее на грани бреда, вынырнуло на поверхность, отчаянно желая зацепиться за что-то реальное, чтобы вновь не погрузиться в мутную пелену, наполненную фальшивыми образами.

Зрение, сузившееся до размеров круга от моего фонаря, высвечивало острые серые камни под ногами, между ними виднелись крошечные стебли, поросшие мохнатыми серебристыми щетинками. Даже траве здесь приходилось отращивать шубу, чтобы защититься от холода. Песок, засыпающий тропу, складывался в сложные узоры, нарисованные ветром. Свет, ложащийся на дорогу, больше не походил на дневной, в нем появились розовые отсветы приближающегося заката. Один раз среди них мелькнуло нечто золотистое, переливающееся. Похоже, на поверхность выходила жила золотых топазов. Но как только я наклонился ниже, сияние исчезло. Еще один обман, странность восприятия.

Я выпрямился, поднял голову и увидел, что гребень холма совсем рядом.

Очередное усилие, растянувшееся на полчаса.

Альпинисты, поднимающиеся на вершину Матери Всех Богов, иногда делают один шаг за несколько минут, и им кажется, что они идут очень быстро. У меня создавалось впечатление, что я продвигаюсь с такой же скоростью. Тисса шагала рядом, я слышал ее частое, тяжелое дыхание. Когда она спотыкалась, я брал ее под локоть, чтобы помочь удержаться на ногах.

Мы поднялись вместе. Остановились отдышаться, еще не видя ничего вокруг, я сбросил рюкзак, выпрямил ноющую спину и вдруг ощутил нечто…

…Мир разделился. Одна часть меня устремилась вверх, словно ее тянуло невидимым магнитом, легко, свободно, без малейшего усилия, а другая осталась на земле. Впереди надо мной плескался мягкий, ласкающий свет. Мне казалось, что я смотрю сквозь толщу воды в маленькое окно весенней полыньи среди льдов. Длинные солнечные лучи пронзали ее, дробились на тысячи светящихся полос и бликов. Звук весенней капели и запах тающего снега касались меня прохладой и тихим звоном.

Покой, огромное, безграничное счастье наполнили меня и захлестнули с головой. Умиротворение, удовольствие, тепло, мягкое сияние зачаровали, и я едва не утонул в этом светящемся потоке. Хотелось остаться здесь навсегда, раствориться среди солнечных лучей. И лишь якорь – тело, оставшееся на земле, тянуло назад, не давало забыть, где я нахожусь на самом деле.

Мучительным усилием воли я заставил себя вернуться.

Я снова стоял на холодной вершине рядом со встревоженной Тиссой. Она трясла меня за плечо и звала по имени:

– Рай, ты в порядке?! Что происходит?..

– Они счастливы, – ответил я, сжимая ее руку. – Им хорошо там.

– Кому? О чем ты? – Она сдернула с головы капюшон куртки, словно он искажал мои слова.

– Душам. Источник здесь. Я его видел.

– Рай, здесь ничего нет. – В слабом голосе Тиссы прозвучало величайшее разочарование, сменившееся полной апатией. – Только голые камни.

Девушка еще раз окинула взглядом ледяное пространство перевала.

Мелкий щебень засыпал поверхность абсолютно гладкого плато, через которое тянулась едва заметная тропа. Здесь не было даже намека на каменные пирамидки, защищающие от злых духов. Заснеженные склоны гор обступали нас, придвигаясь почти вплотную.

А потом Тисса вскрикнула и схватила меня за рукав куртки.

Я обернулся и успел увидеть, как со стены Престола сорвалось облако снега. Беззвучная лавина, рухнув вниз, понеслась прямо на нас, вылетела на холм и… застыла на нем. Замерла над нами огромной фигурой пятиметрового гиганта.

Видение… или реальность, теперь никто из нас не мог бы сказать точно.

На миг мне почудилось, что это кальгаспор – похожая на человека форма из спрессованного годами снега. Но на широкие плечи легли отсветы заходящего солнца, и под каменной кожей четко проступил рисунок мускулов и вен – его тело теперь казалось вырезанным в белом камне с едва заметными прожилками.

Если горы я мог бы сравнить с хаосом, который постоянно щетинился острыми сколами, нагромождался ледяными глыбами и рушился глубокими трещинами, то это существо было воплощением гармонии и порядка.

Зрение, искажаемое высотой, приобрело наконец четкость, и я смог разглядеть лицо гиганта. Выразительное, с остро выступающими скулами и тонким носом, словно выточенное талантливым скульптором.

Ощущение несовместимости двух реальностей стало оглушающим. Я как будто погрузился в свой давний сон… Каменные фигуры, лежащие на земле и медленно разрушающиеся. Одна из них поворачивается ко мне, и я узнаю в ней черты моего друга.

Это было нелепо, бессмысленно, дико, но я спросил:

– Уолт?..

– Нет.

Раскатистый звук его голоса пронесся над нами, словно гул отдаленной лавины.

– Я не тот, за кого ты меня принял. Но могу взять облик любого, чья душа скрыта в источнике.

Его глаза, напоминающие цветом кайлатские топазы чистейшей воды, внимательно смотрели на меня, пронизывая насквозь.

– Я охраняю запретное место, которое ты искал. – Он наклонил голову, и каменные волосы, освещенные кайлатским солнцем, вдруг приобрели знакомый мне рыжий отсвет. – Но тебе душа не нужна. Она у тебя уже есть. Зачем ты пришел?

– Открыть источник. Я хочу, чтобы все люди получили души.

– Все?..

Смех хранителя был похож на шорох осыпи, когда один камень бежит за другим неудержимым потоком.

– Такого у меня еще никто не просил. Значит, ты пришел, чтобы спасти всех блуждающих в темноте, бездушных, жестоких, примитивных, алчных? – Свет в зрачках хранителя на миг погас, превращая их в две темные дыры в камне.

Рядом прозвучал громкий выдох Тиссы, услышавшей подобные обвинения.

– Это не так, – ответил я. – Люди ничего не знают о справедливости, привязанности и щедрости. Они как дети, которых не научили любить и сопереживать. Они не виноваты в том, что родились такими.

– Когда-то у всех были души, – мягко произнес он, глядя на меня сверху вниз, и уточнил: – У каждого. Но люди с такой легкостью топили их в собственной грязи лжи, лицемерия, убийств, лени и равнодушия, что те стали покидать их. Зачем навозным червям эти искры света – они и так могут рыться в своей сточной канаве.

Его голова заслонила собой розовеющий пик Пустынника, показавшийся в разрыве облаков. Мраморная фигура, окрашенная закатным солнцем, приобрела теплый оттенок живого тела.

– Открой источник, – сказал я. – И они станут прежними.

– А они просили тебя об этом? – долетел до меня равнодушный голос, похожий на ледяной ветер. – Им это нужно? С чего ты взял, что можешь решать за всех?

Черты моего друга, перенесенные на каменное лицо, показались мне совсем чужими. Едва ли не враждебными.

– Если у тебя есть душа, это не значит, что она нужна каждому. Ты не думал о том, что им так проще, лучше, спокойнее, ничто не заставляет сопереживать, испытывать муки совести и вину.

Хранитель наклонил голову, и желтые топазы его глаз вспыхнули ярким светом, словно сквозь них на меня посмотрели сразу сотни душ – счастливых, спокойных, умиротворенных, далеких от мелких проблем этого мира.

– Бессмысленно просить за других. Ты не можешь взять на себя ответственность за судьбы людей. И никто не может. Кроме них самих. Тот, кто почувствует пустоту и бессмысленность своей жизни, придет сюда сам. Преодолеет все трудности, страхи – и попросит.

Тяжелые веки опустились, притушив огонь в золотых зрачках. Хранитель произнес медленно, словно стараясь лучше донести до меня смысл своих слов:

– Один не должен спасать всех. Один всех спасти не может. Этот труд – каждый должен совершить сам.

Тисса, напряженно слушающая разговор, неожиданно сделала шаг вперед.

– Тогда дайте мне, – выговорила она хрипло и чуть невнятно. – Дайте мне эту проклятую душу. Я шла сюда… преодолевала трудности… чуть не погибла. Я имею право ее получить.

Мраморные губы хранителя улыбнулись едва заметно:

– Очень редко здесь появляются люди, подобные тебе. И просят о том же. Но большинство из них сразу отказываются от своих слов. Они считают слишком высокой цену, которую надо заплатить за обретение души.

Между бровей Тиссы появилась тонкая морщинка.

– И какова цена?

– Неизвестность…

Я вспомнил свой разговор с гурхом – тот изъяснялся так же туманно и не давал четких ответов. Тисса, вероятно, тоже поняла это.

– Что бывает с теми, кто получает душу? – спросила она прямо.

– Иногда они умирают…

Лицо девушки на миг превратилось в подобие неподвижной маски. Потом она нахмурилась, напряженно обдумывая услышанное, и опять задала вопрос:

– Почему?

– Почему лопается пустой, холодный, стеклянный сосуд, если в него налить горячую жидкость? – задал ответный вопрос хранитель, больше ничего не объясняя, но моей спутнице оказалось достаточно этого яркого образа.

– Значит, я могу умереть… – медленно произнесла Тисса. – Но это не неизвестность. Это риск. Игра со смертью…

Я знал, что сейчас она напряженно размышляет. Рациональный разум не мог позволить ей допустить такого приближения к опасности ради чего-то нематериального, едва ли реального. Ради того, чему она пока еще не видела практического применения.

– Только так можно изменить свою суть и получить то, о чем ты просишь.

– Но что я приобрету, получив душу? – Она взглянула на меня. – Я изменюсь? Насколько сильно? Я хочу понять, ради чего должна рискнуть жизнью.

Я поймал себя на том, что мне хотелось бы рассказать ей, как приятно и легко обладать душой, сколько полезных бонусов она дает. Однако я знал, что это ложь. И я не могу ее обмануть. Она обязана знать все, чтобы сделать правильный выбор.

Но как объяснить человеку, слепому от рождения, что такое краски, формы, цвет и свет? Как рассказать лишенному слуха о музыке? Я могу лишь приблизительно представить ее мир, а она – мой.

– Когда ты умрешь, то не исчезнешь, – произнес я. – Не превратишься в пустоту. У тебя будет шанс прожить еще не одну жизнь.

– Прости, но я не могу поверить в загробный мир. – Ее голос зазвучал резко и враждебно, почти агрессивно. – Еще никто не доказал, что он существует. И ты сам говорил, что не уверен в том, что происходит после смерти на самом деле. Все умирают. Я не хочу жить ради того, что будет или не будет потом. Иначе эта, реальная, жизнь потеряет смысл.

Она помолчала мгновение и задала новый вопрос:

– Я смогу воздействовать на людей так же, как ты, Рай? Привлекать, очаровывать, отпугивать?

– Сможешь, но… тебе это не будет нужно.

– Почему?

– Потому что ты станешь считать такое управление людьми неправильным, несправедливым и допустимым лишь в самом крайнем случае.

– Но почему? – повторила она, глядя сквозь меня, в будущее, которое могло полностью измениться для нее с приобретением души. А могло никогда не наступить.

Хранитель стоял неподвижно, сейчас особенно похожий на произведение высочайшего мастера. Сочетание грубо обтесанных ветрами скал и гладкого, почти живого мраморного тела было удивительно и невероятно. Взгляд золотых топазов встретился с моим, в нем блеснула едва заметная усмешка.

– Ты предпочитаешь одежду и украшения из натуральных материалов и не носишь подделки. Почему? – задал я вопрос Тиссе.

Девушка слабо улыбнулась, ее позабавил неожиданный поворот беседы:

– Они дешевые, низкого качества и быстро изнашиваются.

– То же самое и с чувствами. Можно привязать человека к себе, заставить выполнять все желания. Но это не принесет ни радости, ни удовлетворения. Обман, фальшивка, имитация.

– Так ты поэтому уехал? – вздохнула она. – Но я готова носить синтетические драгоценные камни, вроде кайлатских топазов, если не найти настоящих. По внешнему виду ведь их не отличишь. То же самое с чувствами. – Тисса глухо рассмеялась, придавая моей фразе новый смысл. – Можно выдавать поддельную привязанность за настоящую, и никто не сумеет доказать, что она не истинная.

– Ты будешь знать. И обман рано или поздно наскучит, а потом станет невыносим.

– А еще люди, обладающие душой, очень привлекательны, но их часто убивают, – произнесла она задумчиво. – Поэтому они становятся одиночками.

– Со мной ты не будешь одинока, – сказал я и вдруг поймал себя на том, что уговариваю ее решиться. Хочу, чтобы Тисса стала такой же, как я. И в то же время боюсь ее потерять.

– Но тогда мы не сможем вернуться в нормальный мир, – продолжила размышлять она. – Там мы оба будем изгоями. Если бы источник открыли, и люди получили души – все стало бы иначе. Но это невозможно. Неужели мне придется остаться здесь? Рисковать своей жизнью для того, чтобы прожить ее остаток в Кайлате?

– Так примерно рассуждали те, кто в итоге ушел отсюда ни с чем, – кивнул хранитель. – Не понимаю, чего вы, люди, хотите? Одни, такие как ты, – он указал на меня, – рвутся сюда, пытаясь найти источник, другие – живущие в этих горах – стараются не пустить никого. Готовы убивать, лишь бы здесь никто не прошел даже случайно. Ты мечтаешь открыть его, чтобы осчастливить всех. А кто-то хотел бы навсегда завалить камнями – чтобы ни одна душа больше не попала в этот мир.

Я коснулся руки погруженной в глубокие раздумья Тиссы:

– Скажи мне, зачем ты попросила душу?

– Я никогда не чувствовала себя счастливой, – ответила она, помолчав. – У меня было все, но ничего не было. Я уже давно поняла, что не умею радоваться тому, чем обладаю. Никогда не бываю довольной. Никогда. А здесь, в горах, неожиданно осознала, что хочу и могу измениться. Почти меняюсь, но чего-то постоянно не хватает. Той самой песчинки, вокруг которой потом образуется жемчужина. Ощущаю себя пустой ракушкой, которая валяется на пляже среди тысяч таких же высохших, расклеванных воронами устриц.

Ее взгляд, не отрывающийся от моих зрачков, снова поплыл, она моргнула несколько раз, прижала ладони к вискам, запустила пальцы в волосы, словно пытаясь удержать разбегающиеся мысли.

– …А может, происходящее всего лишь приступ горной болезни? И, когда мы спустимся, все пройдет. Станет по-прежнему… Но сейчас – я хочу получить ее.

Тисса неожиданно улыбнулась.

– Никогда не признавалась тебе, – произнесла она тихо. – Но я всегда хотела быть такой, как ты. Иронизировала над теми, у кого душа есть… над тобой. Говорила, как нерационально ты действуешь из-за нее. Но на самом деле мне тоже всегда хотелось вести за собой людей, как ты. Хотелось быть уверенной в том, что я делаю. Я знала, что никогда не получу этой уверенности, свободы, и мне оставалось только насмехаться, чтобы заглушать постоянное ощущение невосполнимой потери. Того, чего у меня никогда не будет. Я всегда играла в жизнь, а ты жил. Я тоже хотела жить, но у меня не получалось. И я точно знала, что никогда не смогу стать равной тебе.

Голос моей спутницы зазвучал глухо и жестко:

– Теперь все изменилось… Знаешь, я подумала. Вспомнила всю свою прошлую жизнь. Мне такая больше не нужна. Я готова рискнуть. Мне есть за что бороться. Это лучше, чем продолжать метаться и сходить с ума от тоски.

Она подняла лицо к хранителю и произнесла громко и отчетливо:

– Дайте мне душу!

Тот шевельнулся:

– Идем. Я провожу тебя.

Несколько мгновений ничего не происходило. Тисса стояла рядом со мной, напряженно хмурясь и прислушиваясь к чему-то, доступному лишь ее слуху. Хранитель возвышался над нами неподвижным мраморным утесом. Потом девушка пошатнулась, стиснула обеими руками голову, словно ее распирало от боли, и вдруг начала падать.

Я успел подхватить ее, не дав удариться о землю.

Тисса дышала прерывисто и затрудненно, пульс участился, сердце колотилось быстро и слабо. Под опущенными веками угадывались движения зрачков, на бледном лице выступила испарина, хотя здесь было холодно. Кровь отлила от губ, они сделались голубыми, словно старый кайлатский лед. Ногти тоже приобрели синеватый оттенок.

Торжественная мистика источника и встреча с невероятным существом отдалились от меня, пропали, столкнувшись с реальностью. Хранитель, только что стоявший рядом, исчез, как будто его и не было. Возможно, действительно не было, и все происходящее – всего лишь наш общий бред. Симптом горной болезни. Совместная галлюцинация.

Не знаю, где находилась сейчас Тисса и что видела, но ее состояние очень напоминало высокогорный отек мозга. Влажная, бледная кожа, расширенные зрачки, озноб, синева на ногтях и последний симптом, не оставляющий сомнений – потеря сознания.

Обычные для большинства людей на высоте – апатия, сменяющаяся раздражительностью, все усиливающиеся головные боли, потеря аппетита и сна, выматывающий кашель – все же позволяли организму постепенно адаптироваться и подниматься выше, тем, у кого хватало на это воли. Отек легких или мозга – не оставлял никаких шансов выжить, если только мгновенно не начать спуск с убийственной высоты.

Проблема заключалась в том, что понимать это намного проще, чем сделать – в одиночку, без носилок, которые обычно имеются в каждой экспедиции, да еще и в быстро наступающих сумерках.

Я не знал, сколько у меня времени… Впрочем, последнее было неважно. Если я не хочу, чтобы Тисса погибла, я должен не медля вернуть ее на ту высоту, где она чувствовала себя нормально.

Я аккуратно опустил девушку на землю, вытащил из рюкзака аптечку, взял ампулу дексаметазона и шприц и ввел препарат в мышцу.

Сжал обеими руками потяжелевшую белокурую голову, пытаясь передать свою силу и энергию, свое ожидание и отчаянную надежду на ее возвращение. Потом пристегнул красно-белую сумку аптечки к поясу, сунул в карман бутыль с водой.

Было понятно, что на руках далеко я ее не унесу. Придется спускаться с крутого склона и внимательно смотреть под ноги, а если держать тело перед собой, оно закроет обзор. Значит, все вещи придется оставить.

Я достал из верхнего клапана плетеный ремень с плоской застежкой-карабином, который купил в Намаче. Встал на колени, втащил Тиссу к себе на спину, пристегнул ремнем, перетянул ее запястья шнуром, выдернутым из кромки общего отделения рюкзака.

Даже сквозь теплые пуховые брюки и куртку я ощущал, как она похудела. Мне в поясницу упирались острые бедра, потерявшие прежнюю упругую мягкость. Ребра, как изогнутые прутья клетки, за которыми часто и тревожно билось ее сердце. Плечи и выпирающие ключицы казались такими же легкими, тонкими, словно птичье крыло. Мускулы рук напрягались дрожащими струнами, словно она опасалась, что я могу выпустить ее.

– Не бойся, – шепнул я. – Я тебя не брошу.

Я поднялся, подхватив Тиссу под колени, и мне показалось, что она стала не тяжелее рюкзака, который я привык носить.

Еще раз взглянул на стену Престола. И стал спускаться.

Снежные пики гор погасли, серые сумерки заклубились вокруг, осторожно протягивая к нам холодные мохнатые лапы. Как будто не было ничего – ни разговора с хранителем на перевале, ни источника душ, который я так долго искал.

Оставались только горы, которые, несмотря на свою суровую ледяную неприступность, всегда давали мне силы для того, чтобы выдержать новое испытание. Я знал, что справлюсь и с этим. Ничего другого не остается. Идти до конца. Как всегда. Неважно сколько. Одну ночь, сутки, двое…

Стремительно надвигающаяся темнота съедала краски и очертания, но пока еще в ней можно было различить дорогу.

Я шел вниз по каменистой тропе медленно и осторожно, помня о том, что при спуске с вершин часто погибает больше альпинистов, чем при подъеме. Ослабевает внимание, быстрее расходуются силы, возникает обманчивое ощущение завершенного дела. И пусть я возвращался не с пика Памари или Матери Всех Богов, этот путь мог стать не менее опасен. Я старался сохранять сосредоточенность и ясность восприятия, переступая через выдающиеся из земли острые куски базальта, держа равновесие на камнях. Некоторые из серых валунов, кажущиеся очень надежными, при попытке сделать на них упор – качались, и мне нельзя было случайно опереться на такой всем весом, чтобы не покатиться вниз вместе с ним.

Ночь становилась все более густой и осязаемой. Звезды, высыпавшие над горным хребтом, засияли разноцветными огнями. Небо дышало холодом и переливалось миллиардами ярких искр. Они сложились в два рукава Млечного Пути – бесконечных, мерцающих небесных ледника, спускающихся с невидимой вершины.

Дорога под ногами утонула в черноте. Одной рукой я достал из внутреннего кармана виндстоппера фонарь. Круг рассеянного белого света заплясал передо мной. Батарея садилась, а запасные остались в моем рюкзаке, похороненном под обломками старого лоджа. Но если я начну экономить энергию в верном «олайте», то в темноте легко оступлюсь и переломаю ноги. Тогда никто из нас не вернется с этой высоты.

С ледника повеяло холодом. Обжигающий воздух пронесся над нами, бесшумный и стремительный, словно птица. Его растрепанные тугие перья задели меня по лицу.

Издалека донесся протяжный вой. Затем прозвучал ближе и громче. К нему присоединился второй заунывный голос, затем третий. И очень скоро по долине вокруг покатились хищные, грозные вопли. Дикие звери, быть может, снежные барсы… или кто-то похожий на них бродил по склону, издали следуя за мной.

За пределами бледнеющего светового круга метались черные тени. Пронзительные звуки то отдалялись, то приближались. Теперь вся долина выла разными голосами. Температура воздуха еще понизилась, становилось все холоднее. Мое дыхание вырывалось облачками пара, которые таяли в темноте. Ноги налились тяжестью, словно подошвы ботинок превратились в чугунные. Я с трудом отрывал их от земли. Один раз мне показалось, что фонарь гаснет, но я тут же понял, что это мое зрение туманится от утомления.

– Я тебя не оставлю, – повторил я.

Я понимал, что подверг Тиссу риску, заразил своей идеей о поиске легендарного места и, возможно, не был прав в этом. Если она вернется с душой, ее жизнь станет гораздо сложнее. Но в то же время ярче, полнее, необычнее, и бесцельность существования, о которой она говорила, исчезнет. Впрочем, даже если все, что мы видели на перевале, лишь фантазия больного воображения – она все равно мне нужна. Любая. С душой или без… И была нужна всегда.

Вой стих. Несколько минут над горами висело глухое молчание, а затем раздался тихий переливчатый женский смех. И этот звук оказался гораздо более жутким, чем хищные вопли. Озноб пробежал по моему позвоночнику. Смех не был похож на человеческий – холодный, зловещий, текущий с ледника.

Мне вспомнились те, кто охотится на путников по ночам.

Остановившись, я выключил фонарь. Шелест одежды, шум моих шагов, тяжелое дыхание стихли. Темнота укрыла нас с Тиссой.

Смех прозвучал вновь чуть ближе, а затем стал удаляться и наконец растворился на отрогах гор. Кто бы это ни был… или что, оно прошло мимо, растаяло в черноте. Я понял, что все это время стоял, сжимая одной рукой запястье Тиссы, другой – ганлин, и флейта из кости обжигала холодом мои пальцы. Фонарь свисал на шнурке, привязанном к моей кисти. Подождав немного, я снова включил его и пошел дальше.

Еще сто метров вниз…

Оставалась лишь одна необходимость – двигаться вперед.

Нельзя останавливаться, иначе потом я не заставлю себя сделать новый шаг. Я подумал о том, что некоторые альпинисты умирали, уже находясь в Кантипуре, отдыхая после подъема на очередной пик. Горы продолжали преследовать их даже издалека. Но ни я, ни Тисса не должны были повторить их судьбы. В этом я был уверен сейчас совершенно четко.

Перешагивая через камни, держа равновесие и не поддаваясь все усиливающейся усталости, я осознал вдруг, что меня больше не тревожит возможность погибнуть от руки бездушного. Это стало абсолютно неважно. Все прежние страхи исчезли. Вместо них я ощутил свободу.

Глухая ночь дула мне в лицо холодом ледников, пыталась мягко разжать мои пальцы, заставить выпустить девушку, которую я крепко прижимал к себе, и утопить ее в темноте. Но я продолжал спускаться.

И только теперь понял до конца, о чем говорил хранитель.

Обычно, в реальном мире, мы все связаны. Опутаны десятками эмоциональных нитей, потому что рядом постоянно находятся люди. А здесь, в горах, остаешься наедине с безмолвным ледяным миром, опасным для человека. Кристально-прекрасным, отрешенным. И связи, которыми ты оплетен, рвутся. В этом одиночестве и прозрачной тишине только ты ответственен за себя. Только ты можешь себя спасти. Только сам. Когда осознание этого становится окончательным и ты принимаешь это правило как справедливое, разумное условие – ты становишься другим. Но каждый должен прийти к этому сам. Без поводыря.

Я не испытывал горечи от того, что источник остался закрыт.

Я знал, что вернусь. Горы не отпускают тех, кто почувствовал на себе их власть, красоту, мощь… Зачем люди идут по этим крутым тропам? Проверить способности своего тела, покорить новую вершину, придать смысл унылой жизни, насладиться величием ледяных пиков. Ощутить вкус опасности… Проявить волю. Или побыть рядом с источником душ, о котором они ничего не знают, но, уловив один раз отголосок его магии, желают прикоснуться к нему вновь.

Горы не отпускают.

Никогда.

Кала-Патар – Лукла – Москва Октябрь 2008 – январь 2012

Примечания.

1.

Один фарт — крупная денежная единица Рапгара — содержит в себе 20 трестонов или 100 сцелинов. Один трестон равен 5 сцелинам.

2.

От лат. amnis — водный поток, в другом значении — душа.

3.

Чэр — уважительное обращение к лучэру.

4.

От mitmakem (ивр.) — восставший.

5.

Великая тьма — период власти предков лучэров (Всеединого) на земле с момента их прихода вместе с кровавым дождем и до возвращения в Изначальное пламя.

6.

Соур — старая монета Рапгара, почти утратившая хождение. Также назвалась Двойным Князем за изображение главы государства на двух сторонах. Чеканилась из золота высшей пробы (содержание не менее 98 процентов), весила 38,5 грамма.

7.

Корень лунного дерева — священная пряность мяурров, которую используют во время ритуалов, посвященных Лунной кошке. Для других рас порошок из этого растения является сильным, а зачастую и смертельным галлюциногеном.

8.

Дормез (от фр. dormouse — букв, соня) — комфортабельная карета со спальными местами.

9.

Цвет погребального огонька зависит исключительно от цвета глаз умершего лучера: красный, янтарный, пепельный, индиго, зеленый или черный.

10.

От лат. Tropaeolum — настурция.

11.

Класс вагона определяется его цветом, желтые — первый класс, синие — второй, зеленые — третий.

12.

Полуденный — изгнанный из прайда за какой-либо серьезный проступок мяурр (в том числе за отказ от истиной и единственной веры в Лунную кошку или же запятнавший себя недостойной работой). Для семьи прайда такой мяурр больше не существует.

13.

Сын Луны — глава всех прайдов. Обычно самый старый и мудрый кот.

14.

Палата Семи — организована Князем и подчиняется исключительно ему. Является высшим судом для лучэров, неподсудных обычным городским судам, а также одной из ведущих политических сил, способных с разрешения Князя влиять на процветание государства и дипломатические отношения с другими странами. В состав Палаты входят семь лучэров из высшей знати Рапгара. Распоряжениям Палаты Семи подчиняются мэр, Городской совет и серые жандармы Скваген-жольца.

15.

От лат. Haplopelma lividum — кобальтовый птицеед.

16.

В состав Городского совета входят: Палата Благородных (лучэры, высокородные люди и военные). Народная палата (торговцы и избранные народом районов представители из числа людей). Палата Иных (представители других рас Рапгара, но не больше сорока процентов от Народной палаты).

17.

В Скваген-жольце существует три отдела. Синий — расследующий обычные преступления, серый отдел — занимающийся политическими правонарушениями, и алый — занимающийся магическими нарушениями закона.

18.

Дети Мух — одно и уничижительных прозвищ лучэров. В древних рукописях писали, что лучэры произошли от вырвавшемся из Изначального пламени огненной мухи (хотя это и не так).

19.

Хелицеры — первая пара ротовых придатков паукообразных, иначе называемая верхними челюстями и челюстными усиками, тогда как вторая пара называется педипальпами, нижними челюстями, или максиллами.

20.

Саил (господин) — уважительное обращение магарца к лучэру.

21.

Керамбит (или петушиная шпора, или коготь тигра) — кривой нож с заточкои на вогнутой стороне и кольцом на конце рукояти для лучшего удержания указательным пальцем. Используется для секущих ударов и перерезания мышц, сухожилии и залегающих в верхних слоях тканей сосудов (в том числе и шейных артерий). Чаше всего удерживается обратным хватом. Применяется в ближнем контактном бою.

22.

Аналог крестин.

23.

После последнем денежной реформы на одной стороне сцелина чеканят профиль Князя, на другой — стилизованное Изначальное пламя.

24.

Пьем, поем и любим (фр.).

25.

Право распоряжаться жизнью и смертью (лат.).

26.

Что угодно повелителю, то имеет силу закона (лат.).

27.

Стоун — древняя, практически вымершая раса разумных камней.

28.

Городская ласточка.

29.

Спиртовая опиумная настойка.

30.

«Кодексы чэров» — разработанные лучэрами законы, действующие на территории Рапгара и юридически защищающие чэров от определенного количества совершенных ими проступков. Подобные правила не распространяются на других жителей юрода. Под давлением недовольной общественности в 3703 году после ухода Всеединого большее количество законов «Кодексов» было упразднено и заменено «Гражданскими правами жителей Рапгара». в большинстве своем уравнявшими лучэров в правах с другими жителями столицы в юридической, гражданской и финансовой ответственности. Но небольшая часть законов и поправок из старых законодательных документов до сих пор считаются действующими и являются камнем преткновения и раздора среди Городского совета между Палатами Высших, Низших и Гласом Иных.

31.

Моя вина, моя величайшая вина (лат.).

32.

Кто без греха (лат).

33.

В слезах есть что-то от наслаждения (лат.).

34.

Группа из пяти полуразумных ночных хищников, обитающих на пустырях и охотящихся вместе.

35.

Аналог алтаря.

36.

Забытые апокрифы — ряд сохранившихся до сегодняшнего дня страниц из утраченной книги о деяниях Всеединого.

37.

Возможно, Бэсс имеет в виду фокстрот и квикстеп.

38.

Основные символы печати Изначального Огня.

39.

Тиль намекает на старую сказку «Глупый мальчик и голодный тру-тру», в которой ребенка, постоянно обманывавшего, что он видел людоеда у себя в спальне, никто не спас, когда настоящий тру-тру действительно забрался к нему в комнату.

40.

Смутные времена — период после ухода Всеединого и восхождения на престол первого Князя. По сведениям историков, длился от двух до шести тысяч лет.

41.

С полной искренностью, от души (лат.).

42.

Умный может разобраться в вопросах, которые осел запутывает (лат).

43.

Без гнева и пристрастия (лат.).

44.

Громкая слава (лат.).

45.

Гнев есть кратковременное исступленье (лат.).

46.

Иди счастливой поступью (лат.).

47.

Право распоряжаться жизнью и смертью.

48.

Рождается нечто более великое, чем Рапгар (лат.).

49.

Третьего не дано (лат.).

50.

Младшие стихийные духи, не обладающие разумом и способные подчиняться лишь одному приказу. После выполнения задания они получают свободу и возвращаются в Изначальное пламя.

51.

Реприза — вздвоенная атака. (фр.).

52.

Если считаешь, что в бою удар в спину — это единственный способ победить, пользуйся! (Джованни Тече Мастер фехтования). — Здесь и далее перевод на латынь И. Ю. Шауба.

53.

Если ты поспешил обнажить шпагу против ламии, клирика и незнакомца, помни: первый победит тебя скоростью, второй — речами и даром Спасителя, третий — твоей же самоуверенностью.

54.

«Озаренные» — клирики, обладающие Даром — способностью к магии. Обычно носили знак золотой длани на рясе и являлись церковниками среднего и высшего ранга.

55.

Глава церковного ордена, например, аббат, автоматически получал звание епископа, но это было не более чем формальностью. Обращаться к нему продолжали так же, как и раньше — «Ваше Святейшество», а не «Ваше Преосвященство». Номинально он все равно был ниже рангом, чем настоящий епископ.

56.

Виды длиннодревкового оружия.

57.

Ригес — серебряная монета. Двенадцать ригесов равняются одному золотому этудо.

58.

Совна — алебарда, напоминающая выпрямленную косу.

59.

Чивона — разновидность рапиры с широким клинком и корзинообразной гардой.

60.

В определенный исторический период шпага с волнистым клинком в Европе считалась запрещенным оружием, недостойным чести дворянина, ибо в схватках волнистый (пламевидный) клинок во время рубящих ударов или подрезов наносил очень страшные, плохо заживающие раны (эффект пилы). В некоторых войнах пленников, оказавшихся вооруженными таким оружием, казнили без суда и следствия, невзирая на звания и благородное происхождение.

61.

Браво, мой мальчик! Великолепный восходящий укол из нижней позиции! Великолепный! (ит.).

62.

Траверс (фр.) — термин, используемый в фехтовании. Необходимый уход с линии атаки или же необходимое отступление.

63.

Кабассет — шлем, по форме похожий на шляпу с плоскими горизонтальными полями и гребнем.

64.

Если тебя вынудили сражаться с повязкой на глазах, готовься к тому, что не увидишь противника и его шпагу.

65.

Тудено — небольшой городок у границы Таргеры, возле которого произошел бой между регулярной кавалерией страны и вторгшимися из Ирении наемными отрядами.

66.

Если держишь в правой руке шпагу, не забудь взять в левую руку дагу. Никогда не пренебрегай вторым клинком.

67.

Во многих странах Лории дуэльный кодекс запрещает уколы в лицо и глаза. Впоследствии это правило распространилось и на одиночные схватки, не относящиеся к дуэлям. Однако мастера фехтования Ирении считают, что глупо не пользоваться столь эффективными ударами, как уколы в лицо и глаза, если есть такая возможность.

68.

Красный платок — символ корсаров, находящихся на службе у короля. Платок носили на шее или повязывали на голову.

69.

Провинция Ллога — единственная провинция Таргеры, находящаяся на другом материке (Черном континенте). Управляет землями вице-король.

70.

Лоа — духи.

71.

Лоа-не — духи предков.

72.

Талела — хозяин, господин (талели — хозяйка, госпожа).

73.

Геде. Существуют разные трактовки этого слова: верховный бог, бог смерти или же дух кладбища.

74.

Умбо — храм.

75.

Веве — символический рисунок, изображающий атрибуты тех или иных духов.

76.

Гамбо — жрица.

77.

Унси — помощник жрицы или жреца, обладающий теми или иными магическими способностями. Нада — воин.

78.

Ю-ю — злой дух, демон, враждебное волшебство.

79.

Если ведешь бой с призраками — забудь о шпаге.

80.

Унган — жрец.

81.

Боккор — очень могущественный темный колдун. Обычно на порядок сильнее унгана и гамбо. Всю свою жизнь посвящает Хозяину перекрестков, главному темному богу, которому поклоняются в Стране Дождливого Берега.

82.

Рзули — у жителей Страны Дождливого Берега богиня любви и красоты. Рзули и Набота — единокровные сестры и вечные враги.

83.

Баргел — разновидность тяжелой широкой двуручной сабли с сильной кривизной клинка, расширяющегося книзу. Обычно этим оружием пользовались «Псы Повелителя» — личная гвардия пешханского султана.

84.

Если в тебя целятся из аркебузы, не стой на пути пули. Грамотное отступление во время боя ведет не к поражению, а к победе.

85.

По армейской субординации полковник жандармов считался ниже по чину, чем капитан «василисков».

86.

Если тебя вынуждают драться, дерись по своим правилам.

87.

Позиция Святого Антонио — одна из стоек в работе с палашами и саблями. Клинок держится над головой, плоскостью к земле, острие направлено в лицо противнику.

88.

Переход из защиты в ответную атаку (фр).

89.

Начальная стойка в фехтовании некоторых иренийских школ. С нее начинается бой в классическом варианте.

90.

Если вы не желаете проигрывать, то не стоит выбирать поле боя, на котором у вас нет ни малейшего шанса.

91.

Если твоя нога провалилась в змеиное гнездо — говори мало, думай быстро, а двигайся еще быстрее.

92.

Распятие Луиша — ритуальное церковное оружие в виде креста, насаженного на короткое древко. Левая и правая части креста представляют собой остро заточенные лезвия секиры. Верхняя часть имеет заостренный конец. Древко оканчивается острой пяткой. Название оружия пошло от Луиша Аррижского, основавшего Орден монахов-воинов, воевавших за веру Спасителя с язычниками в Пешханстве. Впоследствии Церковь причислила Луиша Аррижского к лику святых.

93.

Обидное прозвище андрадцев.

94.

Если в бою ты предпочел жесткую оборону, не жалуйся, когда твой противник начнет наносить укол за уколом. Никогда не забывай, что лучшая защита — это нападение.

95.

Нунцио и Чедоллеро — известные персонажи иренийских кукольных театров.

96.

Маррета — танец, который первоначально появился в южных провинциях Таргеры. В отличие от ральеды, танцуется в паре и бывает быстрым (ги-маррета) и медленным (тарго-маррета).

97.

Сестры Благости Спасителя — один из женских монашеских орденов Церкви, готовит лекарей; в отличие от других женских церковных орденов, славящихся своими консервативными, а порой и жесткими взглядами, в Ордене царят куда более лояльные законы, позволяющие монашкам некоторые мирские радости.

98.

Что вы стоите, идиоты.

99.

Мать Предстоятельница — должность в женских церковных орденах, приравненная к должности епископа. Одновременно является главой того или иного ордена в целом, а не только обители. Мать Предстоятельница имеет точно такое же право голоса в Церковном совете, как и епископы.

100.

Герцоги де Вольга состоят в дальнем родстве как с нынешней королевской ветвью — де Фонзека, так и с де Фонсека, ныне являющимися герцогами Лосскими.

101.

Если друг преподносит тебе сюрприз — думай. Если женщина преподносит тебе сюрприз — будь осторожен. Если дуэль преподносит тебе сюрприз — будь внимателен. Если жизнь преподносит тебе сюрприз — пользуйся. Если враги преподносят тебе сюрприз — улыбайся.

102.

На гербе баронов де Чегера изображен красный медведь.

103.

Укол в живот из низкой стойки. Применяется в том случае, когда противник идет вперед, держа свою шпагу выше уровня плеч.

104.

Обратный укол. Наносится после разворота вокруг своей оси в ответ на прямой укол противника. Опасен как для того, кто его совершает (если противник внимателен и достаточно быстр, он может опередить уколом в бок или в спину), так и для того, против кого он совершается (высок шанс пропустить атаку из-за стремительного разворота противника).

105.

Если ты скрестил шпагу с мастером фехтования, это ровным счетом ничего не значит. Даже лучшие из лучших способны совершать ошибки.

106.

Белый цвет — королевский, красный — герцогов Лосских.

107.

Стихи Ольги Громыко.

108.

Чумные столбы обычно ставились на городских площадях. Каждый Чумной столб был посвящен определенному святому. Считалось, что это строение не допускает в город заразу. Деньги на постройку столба собирались из пожертвований всего городского населения.

109.

Женский монашеский церковный орден, входящий в состав Ордена крови Бриана. Мать Предстоятельница Сестер Милосердия подчиняется только кардиналу и главе Ордена крови Бриана. Сестры Милосердия исполняют те же функции, что и отцы-дознаватели, с той лишь разницей, что судят и казнят преступивших и впавших в ересь клириков. Один из самых малочисленных, загадочных и жестоких женских церковных орденов.

110.

Ее Святейшество — ранг в женских монастырях, следующий за Матерью Предстоятельницей.

111.

Если Искуситель ниспослал на тебя град испытаний, не беги и не прячься — это удел трусов. Не отбивай градины шпагой — это удел храбрецов и глупцов. В жизненных испытаниях, как и в фехтовании, вначале думай, а потом делай.

112.

От брака человека и ламии всегда рождаются девочки.

113.

У ламий приставка «до» для полукровок заменяет приставку «ун», которая используется у чистокровных ламий.

114.

У ламий, если ребенка называют в честь кого-то (обязательно ныне здравствующего), то владелец имени должен формально разрешить присвоение точно такого же имени новорожденному, а также присутствовать при посвящении ребенка Спасителю, то есть стать аналогом крестного отца/матери. Также если эта ламия является главой клана/рода, то она берет ребенка под свою опеку до совершеннолетия (шестьдесят лет для ламии и двадцать один — для полукровок).

115.

Ламии не делают разницы между чистокровными представителями своего народа и полукровками. И те и другие обладают одинаковыми правами.

116.

Для вступления в право наследования (имуществом) у ламий нужен свидетель, способный подтвердить так называемую «чистоту крови», то есть тот факт, что ламия действительно является наследником того или иного члена клана.

117.

Согласно Святой книге, этот человек был первым священником новой веры и одним из сподвижников Спасителя. Был захвачен слугами Искусителя и, несмотря на ужасные пытки, отказался раскрыть доверенную ему Спасителем тайну об убежище истинно верующих. Джеронимо связали и бросили в море.

118.

Если ты не знаешь, кто твой враг, подозревай каждого. Если ты не знаешь, кто твой друг, не доверяй никому.

119.

Чтобы заниматься науками (медицина, химия, физика, астрономия, математика, печатное дело и география), требовалось специальное разрешение Церкви и Палаты надзора за наукой, в который входили члены Ордена крови Бриана, городского магистрата и представители местного Университета.

120.

Всякое значение Perdonato (прощенный) или pentito (раскаявшийся) (ирен.) «Р» рисовалось клириками на лбах, одеждах и могилах еретиков, признавших свою вину, отринувших Искусителя и полностью раскаявшихся в содеянных грехах.

121.

«Прощенным» еретикам заменяли смерть через костер более «гуманным» видом казни — удушением. Казненного привязывали к столбу, и палач поворачивал специальное колесо, затягивая удавку. Человек часто умирал не от удушения, а от перелома шейных позвонков. В крайне редких случаях раскаявшегося, решившего искупить свои заблуждения не словом, а делом, хоронили заживо. В могилах «прощенных» лежали кости, а не пепел, как это бывало при сжигании еретика на костре.

122.

Если ты раскрываешь тайну, то с тобой происходит то же самое, что и с фехтовальщиком, который рассматривает шпагу в оружейной лавке. Порой удивляешься. Иногда злишься. Очень редко радуешься. Но чаще всего остаешься разочарован.

123.

По легендам Страны Дождливого Берега, радуга — это дорога, связывающая мир духов и мир людей.

124.

Если хочешь мира, глупо готовиться к ведению войны. Врага следует уничтожить гораздо раньше того момента, когда прольется кровь твоих солдат. Действуй неожиданно. Будь хитер, жесток, коварен и молниеносен. Один удар — одна победа.

125.

Входят в состав «василисков». Оперативная группа, в основном специализирующаяся на захвате и нейтрализации военных преступников. Также используются во время охраны важных военных чиновников.

126.

Намек на цвета де Фонсека и герцогскую мантию.

127.

Дворянин, обвиненный в государственной измене, терял право умереть «смертью благородных». Такой человек приравнивался к простолюдину — и топор палача заменялся обычной веревкой.

128.

У сторонников короля повязки белого цвета, у сторонников Лосского повязки красного цвета.

129.

Стойка окна. Стойка со шпагой, в отличие от аналогичной стойки с мечом, является завершающей в бою. За ней следует вложение клинка в ножны.

130.

Церемониальный посох использовали только во время посвящения в кардиналы. Все остальное время он находился в монастыре Благочестия.