Пояс астероидов.

ВОПРОС.

Большая часть из четырех акров дна колодца утопала в тени, но свет, отраженный от белой известняковой стены, не давал ему погрузиться в полную темноту. Три обитателя колодца спокойно могли бы увидеть наблюдателя, если бы случайно взглянули в его сторону. Однако он молчал, и игроки его не замечали. Он неподвижно стоял у выхода из тоннеля и смотрел на них с таким выражением на своем узком лице, что его не сумел бы прочитать и самый проницательный нищий в Риме.

В игроках, за которыми он наблюдал, не было ничего примечательного. Одна была девочкой лет двенадцати, а другая лет на десять-двенадцать старше. Третьим был мальчик пяти-шести лет. Они играли, произвольно перебрасывая друг другу мешок величиной с кулак, набитый песком или землей. Когда кто-нибудь из играющих ронял мешочек, мальчик издавал ликующий крик, который эхом отлетал от стен колодца. Более пристойное хихиканье и подзадоривающие выкрики старшей женщины достигали ушей наблюдателя много реже.

Пришелец с длинным бледным лицом не сводил глаз с мальчика. В отличие от женщин, одежда которых сковывала активность, тонкое тельце и еще более тонкие конечности мальчика были почти голыми. Единственная одежда – короткая, похожая на килт, ткань из яркой, но вылинявшей шерсти, позволяла ему свободно прыгать и крутиться, как того требовала игра. За ним-то и следил наблюдатель, отмечая каждое движение бледного тельца и нервных маленьких ручек, подмечая малейшую неуклюжесть, приводившую к падению мешочка на землю, каждое подпрыгивание и триумфальный выкрик, когда мальчику удавалось два раза подряд поймать игрушку. Мальчик сохранял достоинство, даже выигрывая у своих старших противников, но неизвестно – выигрывал он благодаря ловкости или из-за женского великодушия. Возможно, наблюдатель и хотел это понять, стоя в тени у выхода из тоннеля.

Игра продолжалась, а тень все больше и больше накрывала сад, который и образовывал дно колодца. Игроки начали замедлять движения, хотя крики ребенка были такими же громкими, как и раньше. Если даже он и устал, то не собирался в этом признаваться. Первой о прекращении игры заявила старшая женщина.

– Пора и отдохнуть, Кирос. Солнце уже заходит, – она указала на западный край колодца.

– Еще сколько хочешь света, и я ни капельки не устал.

– Может, и не устал, но ты скоро проголодаешься. А если Элита и я не перестанем играть, в доме не найдется готовой пищи.

Ребенок не собирался сдаваться.

– А разве я не могу поесть до того, как вы начнете готовить? – спросил он. – Должна быть какая-нибудь еда, которую не надо готовить.

Старшая женщина вопросительно подняла бровь и взглянула на младшую.

– Может, что-то и есть, – ответила младшая на молчаливый вопрос. – Я схожу посмотрю. Вы можете оставаться на свету, пока он нас не покинул, госпожа.

Девушка повернулась в сторону наблюдателя и тут же увидела его.

Ее удивленное лицо привлекло внимание остальных, и они взглянули в том же направлении. Мальчик, который начал было застегивать у себя на плечах легкий шерстяной плащ, отбросил его, издал радостный крик и бросился ко входу в тоннель. Старшая женщина отбросила достоинство, о котором не забывала даже среди игры, и с криком бросилась за мальчиком.

– Подожди, Кирос!

Девушка эхом повторила ее слова, но действовала быстро. Она стояла ближе к тоннелю, чем мальчик, и когда тот пробегал мимо, протянула руки и схватила, закрутилась и на какое-то мгновение почти замотала его в складках своего одеяния. Она держала мальчика, пока старшая женщина прошла мимо, а молчаливый мужчина спускался к ним по каменному откосу, соединявшему выход из тоннеля с дном колодца.

Когда эти двое встретилась у подножия склона, девушка выпустила своего пленника. Он тут же возобновил свой бег к обнимающейся паре; подпрыгивал и крутился вокруг, пока его не обняла рука и не прижала к сомкнувшейся группе. Элита стояла в нескольких ярдах от них и, спокойно улыбаясь, наблюдала за происходящим.

Наконец, старшая женщина отступила назад, все еще не отрывая глаз от пришельца. А он теперь держал мальчика левой рукой, смотря на него так же, как вовремя игры. Первой заговорила жена.

– Четыре месяца. А мне показалось, что прошел, как ты и предполагал, целый год, мой дорогой.

Он кивнул, продолжая смотреть на ребенка.

– Сто тридцать один день. Для меня это было тоже очень долго. Приятно видеть, что у вас все здесь хорошо.

Она улыбнулась.

– Действительно, все хорошо. Открой-ка рот и покажи своему папе, Кирос.

Мальчик в ответ просто подчинился, но со стороны это выглядело триумфальной улыбкой.

– Зуб… нет, два зуба! Когда?

– Сорок дней назад, – спокойно ответила его жена.

– Какие-то неприятности?

– Никаких. Они начали качаться вскоре после твоего отъезда. Элита за Киросом внимательно следила, и мы очень большое внимание уделяли его пище. С ним было все хорошо, хотя я никогда не знала, что он так любит яблоки. И он не трогал шатающиеся зубы, но они наконец просто сами выпали – в один и тот же день.

– И?

– Вот и все. Никаких неприятностей.

Мужчина медленно поставил мальчика на землю, и на его лице впервые появилась улыбка.

– Вы хотите поговорить, – сказала Элита. – Я бы тоже с удовольствием послушала о твоем путешествии, хозяин, но надо приготовить поесть. Мы с Киросом покинем вас пока, и…

– Я тоже хочу послушать! – воскликнул ребенок.

– Я не буду ничего рассказывать о своих приключениях, пока мы все не соберемся за столом, Кирос, так что ты ничего не пропустишь. Иди с Элитой и проследи, чтобы она приготовила то, что я люблю. Ты помнишь, что я люблю?

Беззубая улыбка появилась снова.

– Помню. Вот увидишь. Пошли, Элита!

Он повернулся и ринулся по откосу, девушка быстро устремилась за ним и поймала за руку.

– Ну, хорошо, – сказала она. – Оставайся со мной, чтобы я не упала, камни очень неровные.

Мужчина и женщина грустно проследили, как эти двое исчезли в тоннеле; затем мать быстро повернулась лицом к мужу.

– Расскажи мне все быстрее, дорогой. Ты сказал, что тебя возможно, не будет целый год. Ты вернулся так быстро, потому как что-то узнал или…

Она замолчала и постаралась сделать лицо непроницаемым, но это у нее не получилось. Мужчина обнял ее за плечи.

– Я кое-что узнал, но совершенно не то, на что надеялся. Я вернулся так быстро, потому что не мог оставаться… хотя почти боялся и возвращаться. Если бы я знал про зубы Кироса, то, может быть, смог бы еще задержаться. – Лицо женщины слегка опечалилось. – Я мог бы, моя Юдит. Я не знаю, что мне надо было делать.

– Что ты узнал? Другие целители говорили или писали об этой болезни? Они узнали, как ее лечить?

– Некоторые из них знают об этой болезни. Об этом упоминается в писаниях, некоторым из них очень много лет. Один человек, с которым я разговаривал, видел человека с такой болезнью.

– И вылечил его… или ее?

– Нет, – медленно сказал мужчина. – Это был маленький мальчик, как наш. Он умер, как… – обе головы повернулись к северной стороне сада, где три маленьких холмика были аккуратно убраны, как цветочные клумбы. Женщина быстро отвела взгляд.

– Но только не Кирос! Не было никаких неприятностей, когда выпали его зубы! У него совсем другое!

Муж мрачно посмотрел на нее.

– Ты думаешь, что мы просто понапрасну тратим силы, так тщательно ухаживая за ним? Ты забыл про синяки и хромоту, которые у него случаются время от времени? Ты поедешь обратно в Рим и позволишь ему играть и драться с другими ребятами?

– Я не вернусь в Рим ни в коем случае и побоюсь отпускать его играть с другими ребятами без моего присмотра, – призналась она, – но почему тогда не было никаких затруднений с его зубами? Или зубы чем-то отличаются? Никто из остальных, – она опять бросила взгляд в сторону могил, – не прожил так долго, чтобы терять зубы. У маленького Марка они так и не выросли. – Она внезапно всхлипнула и прижалась к нему. – Марк, милый Марк, почему ты стараешься? Ни один человек не может одолеть Богов или демонов, которые прокляли нас… прокляли меня. Ты только еще больше рассердишь их. Ты сам знаешь это. Должен знать. Иметь детей. Это просто не для нас. Я родила тебе четырех сыновей, и трое из них погибли, а Кирос…

– Что Кирос? – В его голосе появились суровые нотки. – Кирос может умереть, как и они. Ни один человек не может выиграть все свои сражения, а некоторые проигрывают все. Однако, если он умрет, то это произойдет не потому, что я не боролся, – его голос снова потеплел. – Дорогая моя, я не знаю, чем я, я ты, или мы вместе оскорбили богов до того, как я начал бороться за жизнь своих сыновей. Возможно, ты и права, когда говоришь, что это наказание или проклятие, но я никогда не пугался людей, не испугаюсь и бога. Без всякого сомнения, раз кто-то нападает и убивает моих сыновей, то если я не стану бороться, что ты обо мне подумаешь? Даже если мои враги и не люди, и я не могу видеть их, чтобы сразиться напрямую, то могу хотя бы узнать, как они нападают на моих детей. Возможно, я смогу найти щит, пусть даже у меня и не будет меча. Мужчина должен как-то сражаться, иначе он не мужчина.

Всхлипывания матери начали утихать, хотя слезы и продолжали катиться.

– Он может и быть мужчиной, но не таким, как ты, – признала она. – Но если никто из целителей не знает, как бороться с этой болезнью, почему ты думаешь, что с ней можно бороться? Люди не боги.

– Когда-то должен был появиться целитель, который научился лечить сломанные кости или простуду… Как он этому научился, нетрудно догадаться…

– Боги сказали ему! Другого пути нет. Или ты учишься от кого-то другого, или тебя учат этому боги.

– Тогда, может быть, боги и расскажут мне, как сохранить жизнь Киросу.

– Они определенно ничего не расскажут, раз сами навели болезнь, чтобы наказать нас. С чего они будут рассказывать, как победить ее?

– Если они не захотят, то, может быть, это захотят сделать демоны. Для меня это безразлично; я буду слушать кого угодно и что угодно, лишь бы это помогло спасти жизнь моему сыну. А ты нет?

Юдит молчала. Защищать своих детей это одно, а вот оскорблять богов – это совсем другое дело. Более заботливый муж не стал бы задавать этот вопрос, а более тактичный вообще бы не поднимал его с самого начала. Заглядывать в мысли других, даже тех, кого он больше всего любит, нехарактерная черта Марка из Бистриты.

– А ты нет? – повторил он.

Ответа так и не последовало, а жена поспешила отвернуться, чтобы он не увидел ее лица. Несколько секунд она продолжала стоять на том же самом месте, потом медленно направилась в тоннель, слегка споткнувшись, когда подошла к каменной «лестнице», ведущей ко входу. Какое-то время мужчина удивленно наблюдал за ней, затем поспешил, чтобы помочь. Он больше не стал повторять вопроса; он иногда был медлительным, но никогда – по-настоящему глупым.

Пока они входили в тоннель и углублялись в его темноту, не было сказано ни единого слова. Тоннель был очень извилистым и последние отблески света очень быстро исчезли. Единственным освещением остались масляные светильники, которые скорее указывали путь, чем давали возможность увидеть, что творится под ногами.

Затем тоннель вывел их в пещеру около сорока футов шириной. После темноты тоннеля она казалась очень ярко освещенной, на стены отбрасывали неверный свет около дюжины ламп. В гроте горел небольшой костер. Над ним на медной треноге висел глиняный горшок. Пар от горшка и дым от костра, перемешиваясь, вылетали в щель над гротом.

Элита и ребенок присели на коленях в ярде или двух от пламени, работая над чем-то, что трудно было разглядеть с другой стороны пещеры. Когда родители подошли поближе, то увидели, что ребенок при помощи камня колет орехи, тщательно выбирает ядра и складывает их в глиняную плошку, стоящую рядом с ним. Девушка занималась блюдами с пищей, которые казались уже почти готовыми. Если не считать окружающего фона, то это была обычная семейная картина, такая, какую Марку из Бистриты за свои сорок пять лет редко приходилось наблюдать и редко придется в будущем.

Когда муж и жена уселись на каменном полу рядом с остальными, мальчик им улыбнулся; едва уловимое напряжение, вызванное их приходом, внесло перемену в царившую здесь атмосферу. Камень, который использовался, чтобы колоть орехи, с силой приземлился не на орех, а на палец мальчика. Послышался испуганный крик, а за ним последовал поток слез, который был остановлен без особого труда; но был еще и кусок кожи, содранный с пальца, и именно это привлекло особое внимание Марка и его жены. На пораненном участке выступила кровь, по обычным для пораненного пальца стандартам не очень много, но здесь стандарты были необычными.

Обе женщины даже в неярком свете пещеры заметно побледнели. Мужчина не очень-то сильно изменился в лице, зато приступил к действию. Он вытащил кинжал из-под все еще накинутого плаща и сделал небольшой надрез на своем пальце. Мальчик этого не заметил, в это время мать пыталась его успокоить. Однако обе женщины увидели и все поняли, поэтому во время ужина все время оставались расстроенными. Марк сидел так, чтобы мальчик не мог его собственного пореза, и начал обещанный рассказ про В приключения, но глаза матери и служанки постоянно перебегали от одного пораненного пальца к другому. Дважды Элита роняла свою птицу. Несколько раз Юдит была не в состоянии ответить на вопросы сына или делала рассеянные замечания, которые не вполне вписывались в ситуацию. Наконец, Кирос возмутился.

Мама, ты разве не слушаешь то, что рассказывает отец? – звонкий, возмущенный голос привлек ее внимание. – Разве ты не слышишь, что он сказал солдату у…

– Боюсь, я задумалась о чем-то другом, мой малыш, – оборвала она его. – Извини, я исправлюсь и буду слушать внимательней. Что ты сказал солдату? – Вопрос вернул внимание мальчика к рассказу отца и спас ее от необходимости объяснять, о чем таком она задумалась, более интересном, чем события во внешнем мире. Она попыталась прислушаться к словам Марка, но ни ее мысли, ни ее глаза, пока продолжался ужин, а затем час, а то и больше после, пока она мыла посуду, не могли оторваться от двух небольших ранок. Она почти ненавидела этого человека все время, пока длился его рассказ; ей хотелось бы уложить ребенка в кроватку и перевести разговор на единственную интересующую ее тему. Марк хотя и был плохим дипломатом, вряд ли мог полностью игнорировать ее бёспокойство, но, несмотря на те чувства, которые бурлили в душе жены, сконцентрировал свое внимание на мальчике. Он продолжал удерживать внимание сына рассказом о том, что случилось или могло случиться за время его шестинедельной поездки в Рим, пребывания там и возвращения обратно. Рассказ продолжался, и маленький парнишка постепенно прекратил задавать свои взволнованные вопросы и устроился рядом с матерью, не сводя глаз с лица отца. Рассказ продолжался, пока Элита не сделала все свои дела и не устроилась с другой стороны от Кироса. Рассказы продолжались до тех пор, пока не появились слишком большие зевки, чтобы их можно было спрятать на маленьком личике; тут истории внезапно прекратились.

– Пришло время ложиться спать, сын, – мягко заметил Марк.

– Нет! Ты еще не рассказал, что случилось после…

– Но ты уже засыпаешь. Если я расскажу тебе сейчас, ты все забудешь, и мне придется рассказывать все сначала в другой раз.

– Я не засыпаю!

– Засыпаешь, Кирос. Ты совсем спишь. Ты зевал все время, пока я рассказывал о своем путешествии из Рима в Римини. Элита сейчас отведет тебя в твою комнату, и ты ляжешь спать. Возможно, завтра мы сможем докончить историю. – Глаза отца и сына встретились и в наступившей тишине не покидали друг друга, затем мальчик передернул плечами – жест, который, очевидно, он перенял из арсенала родителя, взял протянутую Элитой руку и поднялся на ноги. Он попробовал укоризненно посмотреть на отца, но его беззубый рот расплылся в улыбке, несмотря на все усилия. В конце концов, он рассмеялся, обнял, пожелав спокойной ночи, родителей и, счастливый, удалился вместе с девушкой.

Мать подождала, пока эта пара удалится достаточно далеко по тоннелю, чтобы не слышать их разговора, после чего повернулась к мужу.

– Я же тебе сказала. С ним будет все в порядке. Палец прекратил кровоточить.

– Прекратил, – мужчина отвечал медленно, как будто старался найти золотую середину между абсолютной правдой и умиротворенным настроением женщины. – Сейчас прекратил. Но для этого потребовалось время. Мой прекратил кровоточить, когда мы еще ели, а его продолжал кровоточить, когда мы уже поели… и потом еще долго. Элита за это время дважды шевелила огонь в очаге.

– Он плохо горел.

– Царапина была небольшая. У меня рана была намного хуже, я позаботился об этом. Нет, моя дорогая, проклятие так и остается с нами. Может быть, на этот раз оно не так серьезно, как это было у других. Может быть, мне не стоит бороться так усиленно, как раньше, но если мы хотим увидеть, как Кирос вырастет до зрелого возраста, мне придется бороться.

– Но как можно бороться с такой вещью? Ты сам сказал: нет врага, которого можно было бы увидеть. Ты ничего не можешь поделать. Это не то что сломанная кость, о которой ты упомянул; в таких случаях человек может увидеть, как поступить разумно.

– Это очень напоминает простуду, хотя только с одной стороны, – заметил ее муж. – Здесь тоже мы не видим, с чем надо бороться, но мы научились медицине, способной охлаждать тело. Когда я был в Риме, я разговаривал с одним целителем в армии Аврелия, и он мне напомнил. Я, конечно, знал об этом, но тогда я чувствовал себя таким же растерянным, как и ты, а он постарался дать мне почву для надежды.

– Но ты же не можешь пробовать на Киросе одно лекарство за другим.

– Конечно, нет. Я хочу спасти его, а не отравить. Я еще не знаю, каким будет план сражения, моя дорогая, но я буду сражаться скорее как генерал, чем как солдат, который просто сметает все на своем пути. Я должен и думать, и работать; на это потребуется время, много времени.

А я не могу тебе помочь. Это самое трудное; я только могу следить за мальчиком…

Что является одной из главных задач…

Но она не обратила внимания на его замечание.

– …и не буду знать, не сыграет ли с ним новый день такую шутку, от которой у тебя еще нет лекарства.

Он положил одну руку ей на плечо, а другой развернул ее лицо к себе.

– Ты можешь помочь, милая, и поможешь. Ты мудрее меня во многих отношениях, я это уже узнал, когда мы не были знакомы и недели. А потом мы разговаривали, думали, учились и жили вместе более двенадцати лет; как же я после этого могу сомневаться в твоей способности помочь? Ты бы не покинула Рим вместе со мной и не поехала жить в эту глушь, если бы не была так похожа на меня и не ценила бы эту жизнь выше всего того, что может предложить Рим. Ты знаешь, почему я полюбил тебя и почему все еще люблю.

Она кротко улыбнулась.

– Я знаю это; но даже тебе надо иногда разговаривать с людьми, и не только о болезни. Вспомни, как ты впервые уезжал отсюда в Рим. Если бы мы не встретились, разве ты бы был удовлетворен таким одиночеством?

– Ну, конечно, иногда приятно поговорить с людьми, которые думают не только о лодках, сетях и огородах. Я вполне доволен, когда посещаю город. И я задерживаюсь там, если ты на этом настаиваешь, несмотря на его шум и вонь. И все равно я считаю, что тишина здесь лучше, и я полюбил этот сад в колодце еще до того, как появилась ты. Думаю, что в душе я отшельник.

– Но не во всех отношениях. Расскажи мне завтра, как ты собираешься бороться, и я тебе помогу. А сейчас идем спать, за сегодняшний день ты проделал длинный путь.

Но Марк долго не мог уснуть. Когда его жена ушла, он еще долго стоял, уставившись на огонь, смотрел, как пламя затухает на углях, а те постепенно гаснут. Он не рассказал ей всего о поездке, не рассказал всего и о своих планах. Расскажи ей все, и она не будет так уж стремиться выполнить свое обещание и помогать ему, даже ради Кироса.

Он резко повернулся к проходу, ведущему в сад. Оказавшись в звездном свете, он нашел лестницу, которой Элита пользовалась, чтобы выйти на плато за дровами, и вышел по ней на изломанную поверхность Карста. Когда он повернулся на юг, равнина простиралась слева от него, насколько хватало глаз, испещренная точками колодцев и разъеденных водой камней, дыры в которых могли стать могилой для неосторожного путника. Немногие люди шли сюда, здесь их ничего не прельщало. Вода исчезала с поверхности земли слишком быстро, чтобы дать хороший урожай; его собственный сад выживал только благодаря тому, что вода в него приносилась вручную из подземного ручейка да из глиняного бассейна, который он уже давно сделал своими руками, чтобы сохранять выпадающую во время дождя влагу.

Справа от него равнина спускалась к морю, лежащему в двух милях отсюда. Он поспешно пошел в том направлении. До утра надо было очень много сделать.

Юдит проснулась от криков Кироса, которые эхом разлетались по главной пещере. Она поднялась, бросила взгляд на своего беззвучно спящего мужа, взяла лампу из ниши в спальной пещере и спустилась на двести ярдов ниже к подземному источнику. Умывшись и освежившись, она через несколько минут вернулась и обнаружила, что муж все еще спит. Она закончила свой туалет и пошла поздороваться с Киросом и Элитой.

– Где папа? – закричал мальчик. – Завтрак уже готов.

– Он все еще спит. Вспомни, ему пришлось проделать долгий-долгий путь среди всех этих людей, которые там его окружали, и не мог спокойно и безопасно спать, как может себе позволить здесь. Он очень устал. Мы сейчас поедим, но ему что-нибудь оставим.

– А потом, как я полагаю, ты будешь носить воду.

– Сегодня нет, сынок. В бассейне осталось достаточно воды после последнего дождя. Мы, конечно, позаботимся о саде, но у нас останется еще достаточно времени, чтобы поиграть.

Марк спал до тех пор, пока Элита и ребенок не поели и не ушли в сад. Когда он, наконец, появился, Юдит наводила порядок в главной пещере. Увидев его, она прервалась, накрыла на стол фрукты и села рядом. Пока он ел, она хранила молчание, но внимательно наблюдала за его лицом. И хотя ей, как и большинству людей, было трудно читать по суровым чертам лица, женщине показалось, что в его выражении есть что-то ободряющее. Когда он, в конце концов, поел, она наклонилась вперед, ища подтверждение возникшей надежде.

– Ты что-то придумал, да, Марк? Что мне сделать, чтобы помочь тебе?

– Самая трудная часть состоит в том, чтобы тебе оставаться со мной в мире и согласии, – сказал он. – В известной мере ты думаешь так же, как и я, но не доводишь свои мысли до логического конца, и я уверен, что тебе не нравится, когда это делаю я.

– Объясни мне это, пожалуйста.

– Прошлой ночью ты мне сказала, что каждый может сам увидеть, как следует разумно поступать, когда сломана кость. Мне кажется, что есть также разумный путь, к которому надо прибегать, когда у кого-то не прекращается кровотечение.

– Мы пробовали. Боги знают, что мы пробовали. Иногда нам это удавалось, но рано или поздно для каждого из них…

– Знаю. Я не говорю о том, чтобы останавливать его перевязками, веревками и так далее. Это очень легко сделать на конечностях, труднее на теле и почти невозможно во рту. Мы не знаем, в каком месте проклятье нанесет свой удар Киросу.

– Но не во рту. Вспомни про зубы!

– Я помню. Хотелось бы мне понять это. Я продолжаю думать, что боги допустили болезнь, чтобы что-то сказать мне, но не могу понять, что они этим хотели сказать. Во всяком случае, это совсем не то, что я начал говорить. Если у тебя протекает кувшин для воды, а тебе приходится сохранять его, потому что другого нет, и починить ты его не можешь тоже, что тебе остается делать?

– Ты позволяешь воде утекать, но просто чаще наполняешь кувшин… а, понимаю. Но как это можно сделать? Ты, или я, или Элита можем дать свою кровь, но как мы перенесем ее в тело Кироса? Будет ли достаточно, если он просто выпьет ее?

– Я… не знаю…; Это пробовали, как мне рассказал один римлянин, после сражений. Но раненые после этого иногда выживали, а иногда все равно умирали. И он не уверен, есть ли в этом какой-то смысл.

Юдит скривилась.

– Мне не нравится сама идея пить кровь. Не говоря уж о том, чтобы заставлять это делать Кироса.

– Каждый может сделать все, что угодно, если стоит вопрос о жизни и смерти, – говоря это, мужчина нахмурился. – Во всяком случае, прежде чем такое испытание будет иметь какое-то значение, надо сделать еще кое-что.

– Что ты имеешь в виду?

– Нужен человек, который бы страдал от нехватки крови, прежде чем мы сможем сказать, помогает или нет добавление крови.

– Понятно. Но если мы подождем, пока Кирос… нет, Марк! Я понимаю, что ты хочешь сказать, но ты не можешь сделать такое. Ты не можешь сделать с собой такое, потому что это очень опасно; если ты умрешь, то с тобой уйдет и последняя надежда Кироса. Я с готовностью дам тебе свою кровь, пока мне не станет совсем плохо, но я уверена, что не смогу ни капельки выпить ее для пробы… даже ради Кироса. Эта мысль просто…

Ее лицо снова передернулось, и Марк кивнул.

– Вполне понятно. Нет сомнения, что Элита думает точно так же, хотя мы и спросим ее об этом. Нам надо найти кого-то, кто может, вынужден сделать это.

– Но как… Нет, Марк! Нет, даже ради Кироса! Я не позволю сделать тебе такое ни с кем. Ты не должен пытаться бороться таким образом!

– Я не сомневался, что именно так ты к этому и отнесешься. Я в какой-то степени и сам так думаю. Я размышлял о другом а способе, но и в нем есть свои недостатки. ч.

– И что же это?

– Я могу вернуться в Рим. Знахарь, которого я там знаю, с большим удовольствием позволит мне отправится с имперской армией; он должен был отправиться сам, но не горит желанием покидать город. В армии будет множество возможностей найти человека, которому нужна кровь, и проверить на нем идею.

– Но ты уедешь отсюда. Что мы будем делать, если вдруг Кирос…

– Именно так, – он согласно кивнул головой.

Она смотрела на него и от удивления не могла сказать даже слова, закусила нижнюю губу, затем встала и сделала несколько шагов в направлении тоннеля, ведущего в сад. Затем она опять повернулась к нему лицом.

– Должен быть какой-то другой путь.

– Хотелось бы в это верить. Но, похоже, боги еще не хотят мне его показать.

– Если ты убьешь кого-то ради того, чтобы вылечить Кироса, мы заслужим проклятие.

– А Кирос? – продолжил он.

Несколько минут она хранила молчание, нервно ходя взад-вперед по пещере. Затем она внезапно повернулась к нему и поменяла тактику.

– А что, если просто пить кровь недостаточно? Тогда что еще ты возьмешься пробовать? Однажды ты сказал, что есть сердце врага для того, чтобы стать храбрым, как это делают варвары, суеверие. Чем это отличается от идеи, что выпитая кровь прибавит собственную?

Он мрачно улыбнулся. У него было искушение указать ей на слабую точку в ее аргументе, но он решил, что это будет неразумно.

– Я думал и о других способах, но все сначала надо попробовать, прежде чем с уверенностью сказать, что они действуют. Все надо сначала пробовать.

Его точка зрения была ясна. Юдит больше ничего не сказала и вышла из помещения, направляясь в сад. Марк продолжал сидеть на своем месте еще несколько минут. Затем он встал тоже и вышел в другую маленькую пещеру, соединяющуюся с главной. Он еще не был здесь с тех пор, как вернулся из своего долгого путешествия, но нисколько не сомневался, что инструменты чистые, пишущие материалы под рукой, лампы полны маслом. За многие годы он привык к такому порядку, и ему почти не приходилось разочаровываться в своих ожиданиях. Иногда, но очень редко, его в комнате что-то удивляло, но чаще всего это случалось по его же собственной вине.

Так было и на этот раз. Лампы были полные, несколько инструментов готовы к употреблению, рабочая скамья прибрана, все, что входило в обязанности Элиты, было тщательно выполнено. А вот противень жаровни, однако, был почти пустым, уголь брали в деревне. Поездки в деревню за мясом, маслом и другими вещами, которыми не могли снабдить их ни пещера, ни сад, проделывал сам Марк. Никто из женщин никогда не отходил далеко от дома; а Кирос вообще никогда не был на плато. Пещера была домом, самым прекрасным домом для всех для них.

Марк был знаком с этим домом дольше всех. Он нашел его еще в детстве. Вырасти он в какой-нибудь из местных деревень, возможно бы, держался подальше от опасных пещер, но в те времена он еще даже плохо говорил на местном языке. Он родился в балканской деревушке, провел большую часть своего детства в Галатии, как персональный раб римского официального лица, склонного к наукам, пережил кораблекрушение, когда римлянин возвращался в свой город. Он выбрался на берег около деревеньки на краю Карста, и к тому времени, когда ему исполнилось двадцать лет, был уже хорошо устроившимся местным гражданином. Его знакомство с римской культурой и литературой разожгло его воображение, которое при других обстоятельствах, может быть, и вообще не пробудилось. Обследование пещер, которые местные жители не без основания побаивались, и устройство сада в колодце было выходом для его ума, который, раз пробудившись, уже не мог праздно отдыхать.

Дважды за эти годы он покидал деревню, чтобы переехать в Рим, о котором он много узнал от своего бывшего хозяина. И каждый раз, не прожив там и года, он возвращался обратно с потерей иллюзий. В третий раз он встретил там Юдит и задержался подольше. Когда он на этот раз вернулся в деревню на Адриатику, она и ребенок, который был его персональным рабом, приехали вместе с ним, и больше у него никогда уже не появлялось стремления покинуть эти места. В пещерах с садом и семьей он был вполне счастлив.

Вот тогда-то у него и появились четыре сына.

Он отбросил эти мысли, которые на какое-то время заставили потеплеть его лицо. Он собирался поработать, но, для того что он задумал, нужна была жаровня. Стоит ли пойти за ним в деревню сегодня или лучше остаться и предаться размышлениям? Сказанное Юдит хотя и не было для него сюрпризом, давало ему большую пищу для размышлений.

Но решение пришлось отложить. В помещение вбежал Кирос, громко интересуясь, что держит отца в пещере, когда в саду намного лучше. Этот вопрос решил, как провести день, а ночь позаботилась сама о себе; Марк еще не так давно переступил через первую половину жизни, но все равно ему надо было и поспать. И только на следующее утро он возобновил атаку на настоящую проблему.

– Мне нужен уголь для жаровни, – объявил он, когда Кирос и Элита ушли в сад. – Я отправлюсь сейчас и вернусь до вечера. Ты не проводишь меня до долины?

Это предложение ее удивило, но вместо ответа она просто взяла лампу. Спустя полтора часа после прогулки по тускло освещенному великолепию своего «сада камней», они подошли к выходу, которым Марк обычно пользовался. Снаружи этот вход был почти незаметен, потерявшийся путник мог находиться в двадцати ярдах от него и не подозревать о тоннеле. Они прошли около десяти ярдов по узкому проходу за известняковой стеной и только тогда увидели дневной свет. Несколько ступенек вывели их не то чтобы на поверхность, но на дно небольшого оврага, по стенкам которого без труда можно было выбраться наверх. Марк помог женщине выбраться, и когда ее голова поднялась над кустами, которые обрамляли края оврага, она обнаружила, что может видеть намного дальше, чем ей бы того хотелось в последние годы. Она прильнула к мужу, но сначала, пока оглядывала окружающий их ландшафт, не издала ни звука.

Овраг находился на краю широкой долины, которая простиралась между утесом у них за спиной и подобным утесом в полумиле впереди. Слева от них она быстро сужалась, с другой стороны плавно спускалась и расширялась. Ее поверхность была покрыта густыми кустами, среди которых то тут, то там виднелись редкие деревья. Последние росли на большом расстоянии друг от друга и создавали видимость редкого леса, который тянулся, насколько хватало глаз, – до самого конца пологого склона. Над деревьями, на самом горизонте виднелась синяя полоска, которая должна была быть морем. Юдит оторвала глаза от этой картины.

– Отвратительно! – воскликнула она. – Все засохшее, все коричневое, не то что в саду. Ты хочешь, чтобы я прошла с тобой до самой деревни?

Он взглянул на нее с оттенком удивления.

– Здесь не так уж и плохо. Кусты, конечно, не то, что у тебя в саду, за которыми ты ухаживаешь, но и коричневыми их назвать нельзя. Деревня всего в нескольких тысячах шагов отсюда. Я не хочу, чтобы ты пошла со мной туда, и даже, может быть, будет лучше, если ты не пойдешь. Можешь подождать здесь. Я вернусь через несколько часов.

– Но я не хочу ждать здесь. Мне здесь не нравится. Я пойду обратно в тоннель.

– Почему тебе не нравится подождать здесь, на солнечном свете? Ты всегда требуешь этого от Кироса.

– Мне не нравится эта затея. Что мне здесь делать? Я не могу просто так сидеть и ждать тебя. Мне надо бы присмотреть за Киросом, и сад требует…

– Там Элита. Там не о чем беспокоиться.

– Но я не в восторге от этой затеи.

– Ты что, не доверяешь Элите?

– Конечно, доверяю. Мне просто… мне просто не нравится отлучаться из дома, даже когда ты вернулся. Я могу тебе чем-то помочь, если дождусь тебя, или ты не против, чтобы я вернулась сама?

– А ты это сможешь? Ты уверена, что помнишь дорогу?

– Конечно, да. Я наблюдала за тобой, к тому же у тебя хорошо обозначен путь на стенах. Лампа у меня есть, так что эту лампу ты можешь оставить себе.

Он стоял в нерешительности.

– Ты представляешь… – он на полуслове оборвал вопрос и раздумывал некоторое время, которого бы хватило на несколько ударов сердца. Затем он изменил направление атаки. – Ты действительно не доверяешь Элите, да?

– Доверяю. Я доверяю ей больше, чем самой себе, когда дело касается ухода за Киросом. Это здесь ни при чем.

– Тогда в чем же дело? Почему тебе не нравится подождать здесь? Мы не взяли с собой ничего поесть, но здесь есть вода в ручье, который течет на сотню шагов ниже…

– Нет! Я не могу пойти туда! Нет, Марк, разреши мне вернуться. Я могу сама найти дорогу назад. Мы увидимся вечером дома.

Она развернулась ко входу в пещеру, затем повернулась к мужу с таким выражением лица, которого он еще и не видел, и это совершенно его озадачило. И хотя он не умел читать по лицам сокровенные мысли, но тут понял, что происходит что-то странное.

– Я лучше вернусь вместе с тобой, – резко сказал он.

– Не надо, – ее голос почти не отличался от шепота. – Тебе нужны вещи, за которыми ты пошел в деревню. Даже если я не могу помочь, то и обузой я не хочу быть. Иди туда. Я вполне могу найти дорогу обратно… но ты должен отпустить меня.

Он молча разглядывал ее еще около минуты. Затем медленно кивнул. Странное выражение на ее лице сменилось улыбкой.

Она начала спускаться по откосу оврага; затем она внезапно повернулась, забралась обратно на откос, где стоял он, и поцеловала мужа. А через мгновение она уже исчезла в пещере.

Когда он смотрел в точку, где она только что исчезла, на его лице появилось непроницаемое выражение, которое он так часто носил в последние месяцы. Потом он задул лампу, которую все еще держал в руке, хотел поставить ее на землю, потом передумал, и, все еще продолжая держать глиняную чашу в руке, проскользнул за своей женой ко входу в пещеру.

Его сандалии шаркнули по камням, он остановился и снял их. Затем осторожно заглянул за стену из известняка, которая, закрывала вход в тоннель.

Юдит медленно шла в пятидесяти ярдах от входа. Лампу она держала перед собой, и ему не видно было пламени, но ее свет ясно очерчивал ее контуры даже для глаз, которые только что покинули солнечный свет. Он молча последовал за ней.

Было уже далеко за полдень, когда он снова показался у пещеры. Он задул лампу, поставил ее около входа и быстрым шагом поспешил по направлению к деревне. Когда он, нагруженный почти шестьюдесятью фунтами груза: кожаной бутылью с маслом, завернутым в листья куском мяса, корзиной угля и прочими вещами, – вернулся, то солнце уже склонилось к западу. Пытаясь пронести все через узкий проход, он застрял, и ему пришлось затаскивать громоздкие предметы в тоннель по очереди. Затащив все, он вышел наружу, взял лампу, зажег ее при помощи огнива и вошел в темноту. Там он собрал груз, который уже протащил около шести миль, и пошел по помеченному подземному пути домой.

По дороге ему пришлось несколько раз отдохнуть, и только когда он решил, что все в доме уже уснули, добрался до жилой пещеры. Однако когда сложил груз на пол и выпрямился, то увидел обеих женщин около очага.

Огонь в очаге еле горел, и даже привыкшие к темноте глаза Марка не смогли разглядеть выражение на их лицах; но сам факт, что они в такой час еще не были в постели, означал, что произошло что-то необычное.

– Что такое? Что-то случилось? – напряженно спросил он.

Обе женщины заговорили почти одновременно. Элита говорила очень испуганно.

– Я говорила тебе! Это все моя вина… Я говорила тебе, что я проклята. Не успела я вернуться сюда!

– Кожа повреждена совсем чуть-чуть, и кровотечение успокоилось. Сейчас он спит.

Мужчине потребовалось несколько секунд, чтобы разобрать их слова.

– Ты уверена, что кровотечение остановилось, Элита?

– Да, господин.

– И как долго оно продолжалось?

– Что-то около всего полудня… примерно, так же как и последний раз.

– Сильно болело?

– Нет. Он сразу успокоился, как только прошли первый испуг и боль. Он хотел играть снова, как только мы успокоили его.

– Хорошо. Возвращайся в его пещеру и, если хочешь, можешь спать. Нет никакой необходимости наблюдать за ним.

Девушка покорно поднялась и вышла, а Марк повернулся к жене, которая в течение всего разговора почти неслышно плакала. Он присел рядом с ней на колени и нежно повернул к себе ее лицо.

– Это не хуже, чем было в прошлый раз. Ты слышала Элиту и видела это сама. Что-то еще случилось? Нет оснований винить себя, а не меня.

– Нет, есть! – она говорила взволнованно, но слова все равно были еле различимы. – Есть все причины обвинять меня в этом. На этот раз он упал именно из-за меня. Он скучал по мне и беспокоился, а когда увидел меня, то побежал и споткнулся…

– Но ведь это я увел тебя, – заметил Марк.

– Знаю. Я уже об этом думала. Если бы я была твоей рабыней, а не женой, это бы еще что-то значило. Я не хотела идти, но не проявила твердости, чтобы отказаться, пока не стало слишком поздно. Нет, Марк, вина здесь моя. Это моя ошибка. Проклятие на мне.

– Ты меня не убедила. Любая вина, в которой ты себя обвиняешь, так же легко может относиться и ко мне. Во всяком случае, нет никакой разницы: будь это проклятие на тебе, на мне, на обоих нас или это просто беда, предназначенная человечеству вообще, это мое испытание и моя борьба.

– Да, тебя не убедить. Я знаю, что тебя может убедить. Ты не уверен в том, на ком лежит проклятье – на мне, на тебе или на нас обоих, потому что дети, которых это касалось, как мои, так и твои, они принадлежат нам обоим. Я думала об этом тоже. Ребенок Элиты…

Ее голос сошел на нет в то время, как она не спускала с него глаз. Несколько секунд он обдумывал услышанное, затем отрицательно покачал головой.

– Нет! Ты сама дала ответ на это несколько минут назад: ты – моя жена. Проклятие на ком-нибудь из нас или затруднения у кого-нибудь из нас – это проклятие или затруднения для обоих. Не то чтобы я не знал, кого из нас это касается, но мне это безразлично.

– Но почему же ты стареешь без сыновей, когда боги рассержены на меня? Я все равно не верю, что кто-то может бороться с богами. Если ты будешь пытаться это сделать, то они просто рассердятся и на тебя тоже. Забудь, что я дарила тебе сыновей; мы уже получили достаточно предупреждений. Кирос присоединится к остальным. Ты это знаешь так же хорошо, как и я. Возьми Элиту…

– Нет! – Марк был еще более взволнован, чем раньше. – Я сказал тебе, это не твоя вина. Если боги или демоны наказывают тебя, то я проклинаю их, а не тебя, и буду бороться с ними…

– Марк! – в голосе женщины слышался испуг. – Нет! Ты не можешь этого сделать.

– Могу! Сколько угодно! Если так ты себя почувствуешь лучше, то я тебе скажу: это не боги и не демоны, и даже не проклятие. Думаю, я просто стараюсь узнать то, что должен узнать человек. Но если мои сыновья были убиты любым живым существом, то я буду с ним бороться, и мне все равно, кто это будет: демоны, люди или кто-то еще. Я не хочу слышать никаких слов о пощаде ни от тебя, ни от кого-то еще.

– Но если ты уступишь и прекратишь бороться, они могут пощадить Кироса.

– Разве у меня есть какие-то основания верить в это? Они, если это вообще кто-то, не пощадили маленького Марка, или Балама, или Кефа. Они не сделали никакого намека на то, что если я прекращу борьбу, то они пощадят Кироса. И ты это знаешь. Я еще не начинал бороться, когда умерли Марк и Балам. Ты не можешь привести ни малейшего доказательства, что в твоих словах есть хоть доля правды: ты просто надеешься!

– А что мне еще остается делать? Ее голос снова упал до шепота.

– Ты можешь мне помочь. Ты сказала, что будешь помогать мне в главных вещах.

– Я не могу помогать тебе в чем-то таком, что отберет детей у других женщин, как у меня отняли моих. Почему я должна передать свою боль кому-то другому?

– Потому что если я научусь бороться с этой болезнью, то это знание отведет боль от других матерей. Можешь ты это понять или нет?

– Конечно, я это понимаю. Но в таком случае было бы правильно, если бы ты попробовал свои идеи на Киросе. Ты сделаешь это?

– Нет. – Ответ прозвучал без малейшего колебания. – Кирос – мой единственный оставшийся сын. Я уже отдал свою долю.

– И ничего не узнал.

– Я узнал достаточно, чтобы говорить вполне разумно с лекарями в Риме.

– И все они сказали тебе, что это невозможно вылечить.

– Что никто не знает, как это лечить, – поправил он. – Я бы не узнал даже этого, если бы не видел то… что видели мы с тобой. Видеть это три раза – это больше, чем мой вклад, и намного больше, чем твой. Возможно, мы увидим это еще раз, но если я вовремя узнаю то, что хочу, то мы увидим только часть. Наш сын будет жить.

– Но обещай мне, Марк… скажи мне, что ты не будешь испытывать свои идеи на других людях. Я знаю, что ты не веришь, будто есть какие-то другие пути, чтобы узнать такие вещи, но обещай мне… только не таким путем!

– А каков другой путь? – почти огрызнулся он, потом мягко добавил: – Я не могу обещать тебе этого, дорогая. Я готов для тебя сделать все, что угодно, кроме того, что я считаю неверным. Если боги вообще имеют к этому какое-то отношение, то это не проклятие, а предупреждение, приказ. Гален из Рима никогда не слышал более чем об одном сыне от одного и того же отца, который страдал бы этой болезнью. Я потерял троих, один остался. Если это делается преднамеренно, то это или предупреждение, или приказ, или вызов. Я приму во внимание предупреждение, я подчинюсь приказу, я приму вызов. Мне больше ничего не остается. Я обещаю тебе не проверять мои идеи на людях до тех пор, пока у меня будет другая возможность. Большего я не могу обещать даже тебе.

Он встал, через мгновение она последовала его примеру и встала лицом к нему. Их увеличенные тени, отброшенные на стену пещеры мерным пламенем единственной лампы, соединились и вновь разделились.

– Иди спать, моя дорогая, – мягко сказал он. – Я должен подумать. Я обдумаю все возможные другие пути, прежде чем обращусь к тому, что ты так не хочешь. Ты должна идти спать, а я не могу. Мои мысли не дают мне спать.

– Может, мне остаться, чтобы помочь тебе?

– Ты не можешь помочь мне, пока я не придумаю чего-то такого, чем мог бы поделиться с тобой. Затем ты мне скажешь, если там что-то будет неверным. Ты лучше справишься с этим, если поспишь.

Она ушла.

С полчаса он стоял неподвижно на том месте, где она его оставила. Затем тихонько подошел ко входу в пещеру, где они спали, и несколько минут внимательно прислушивался. После этого он взял еще одну лампу, зажег ее от той, что уже горела, и пошел по направлению к саду.

У входа в пещеру, где спали его сын и девушка, он не стал прислушиваться.

На следующее утро Юдит упустила шанс спросить мужа об его планах. С утра внимание супругов отвлекли заботы, хотя у каждого свои. Как только проснулся Кирос, Марк осмотрел его разбитое колено и обнаружил, что Элита была права: кровь свернулась довольно хорошо. Однако на колене был огромный синяк, и ребенок признался, что колено болит. На этот раз он не прибежал вприпрыжку в большую пещеру, а пришел.

Как только мать обнаружила, что ребенок не такой активный, как всегда, она сразу же позабыла обо всем. Она внимательна следила, пока он ел, а когда завтрак закончился, пошла вместе с ним в сад. Марк даже не попытался проследовать за ними, хотя и проводил их озабоченным взглядом. Он отправился в пещеру, служившую ему кабинетом. Девушка поинтересовалась, должна ли она находиться поблизости или может, как обычно, пойти за остальными в сад. На короткое мгновение он задумался, потом довольно мрачно улыбнулся и подошел к одному из пакетов, которые вчера принес.

– Возьми какой-нибудь маленький горшок, без которого можно обойтись, из тех, что мы не используем для еды, – сказал он, раскрывая пакет. – Возьми из пакета голову и вари ее до конца дня. Мне нужен череп в целости, так что обращайся осторожно. Когда горшок закипит, не притрагивайся к нему, разве что добавь воды, если она выкипит.

Он протянул девушке крупную мертвую змею. Она отпрянула, потом взяла себя в руки. Когда она заговорила, ее голос слегка дрожал.

– Мне содрать с нее кожу, хозяин?

– Не затрудняйся. Это можно будет сделать намного позже, после кипячения, к тому же мне не нужна шкура. Это все, ты можешь заниматься работой в саду вместе со всеми, только следи, чтобы вода полностью не выкипела. Мне змея досталась слишком большим трудом, чтобы допустить, чтобы она сгорела.

– Хорошо, господин.

Элита взяла змею и вышла из кабинета, проявив при этом намного меньше беспечности, чем обычно. Марк или не заметил ее реакции, или ему это было безразлично. Он снова повернулся к жаровне.

Марк не был опытным кузнецом. Он иногда видел, как работает золотых дел мастер, когда был ребенком, и специально проследил за действиями специалиста во время своей последней поездки, но смотреть, как это делает кто-то, совсем не то же самое, что делать самому. Он без труда мог расплавить золото, пользуясь жаровней и мехами, которые изобрел сам, но вот выковать или придать металлу желаемую форму другим способом – совсем другое дело. Марк полностью погрузился в решение этой задачи.

Уже в самый разгар утра Элита появилась снова. Она молча стояла у входа, пока он не заметил ее, не зная, сколько времени она так простояла. Выпрямился после очередной неудачи, увидел ее и был очень удивлен.

– Что тебе надо, девонка?

Вопреки ее обычной самоуверенности, в ответе на этот раз чувствовались нотки нерешительности.

– Я не знаю, следует ли оставлять ваш горшок на огне, когда хозяйка и ее сын придут есть. Мальчик, может быть, ничего и не заметит, но вы хотите, чтобы хозяйка узнала об этом, о змее?

– А почему бы и нет? Марк был искренне удивлен.

– Вы думаете, она одобрит черную магию? Она очень щепетильно относится к таким вещам, ей может не понравиться использование черной магии даже в благородных целях.

Его удивление и раздражение исчезли, смытые волной веселья.

– Это не магия, Элита, ни черная, ни белая, – засмеялся он. – Я покажу тебе, зачем мне нужен череп, когда все будет готово. Однако принеси горшок сюда до того, как будет готов ужин, к тому времени череп уже достаточно проварится.

– Я не хочу… я… хорошо, хозяин.

Девушка поспешно вышла, и Марк вернулся к своим занятиям и разочарованиям. До конца дня его больше от дел не отрывали, но труды для него прошли без особых событий и успехов.

У Юдит дела обстояли хуже. Пока ее ребенок был веселым и подвижным, она обычно могла убедить себя, что угроза его жизни, по крайней мере, оттягивается, но сегодня не было ни того, ни другого. Его коленка не позволяла ему предаваться любимым играм, и он больше, чем обычно, капризничал, когда дело доходило до обычных работ в саду. Юдит была склонна воспринимать каждую его жалобу, каждое проявление непослушания или упрямства, любое отклонение от нормального поведения как свидетельство того, что ее проклятие приближается к своему решительному моменту. Элита, которая очень хорошо умела тактично направлять ребенка в нужное русло в самые трудные дни, проводила время в пещере больше чем обычно. Так как Юдит, находясь в нынешнем состоянии духа, не могла проявить твердость, то день оказался трудным для обеих. Единственным ее распоряжением на сегодня был строгий запрет залезать на лестницу, которую Элита использовала, чтобы выбраться на плато за дровами. Но даже этот запрет мог быть тщетным, если бы Кирос по-настоящему захотел забраться на нее, хотя, возможно, увидев, как ее сын залезает на лестницу, Юдит и сумела бы найти в себе твердость. Никто ни в чем не мог быть уверен.

Все четверо обедали вместе, как обычно, но радости за столом было гораздо меньше, чем в обычные дни. Кирос был капризным, Юдит – молчаливой, а Марк все больше и больше начинал волноваться, причем не столько за сына, сколько за свою жену. Наконец, был найден вполне подходящий компромисс: Элита вместе с ребенком пошла в сад, чтобы там рассказывать ему сказки до тех пор, пока не появятся звезды. Марк устроил это частично для того, чтобы на время отвлечь Юдит от ребенка, частично – чтобы поговорить с ней. Идея чуть было не потерпела фиаско: Юдит хотела пойти вместе со всеми, но вовремя поняла, что задумал муж, и сумела взять себя в руки. Она молча подождала, пока девушка и мальчик не ушли достаточно далеко, чтобы не слышать ее, после чего взорвалась:

– Марк! Что делать? Ты сам видишь, что это приближается…

– Нет, не вижу. Пожалуйста, дорогая, подумай немножко! У мальчика всего лишь синяк на коленке, и все. Кровь на ране засохла, точно так же, как тогда на пальце. Почему тебя так беспокоит его синяк? Все мальчики чаще ходят с синяками, чем без них, ты сама это знаешь. – На самом деле, Марк изо всех сил старался держать себя под контролем. Он старательно избегал говорить жене все то, что он узнал от Галена из Пергамо. – Пожалуйста, прекрати о нем беспокоиться, пока не случится чего-нибудь действительно серьезного, вместо этого лучше помоги мне получше подготовиться, если такой момент действительно настанет.

– Я попробую, – но голос Юдит не давал никакой почвы для оптимизма. – Что ты задумал? Что мы можем сделать?

– Ничего, без того… Ну, ты сама знаешь.

– Ты так ничего и не придумал?

– У меня есть идеи, но я никак не могу узнать, насколько они верны. Как я могу их проверить?

– Думаю, что если идея хороша, то любой может это подтвердить. И что же у тебя за идеи?

– Одна из них та, о которой я тебе уже упоминал накануне: заменить кровь, которая была потеряна. Мы думали, как заставить выпить ее…

– Я это помню. Нам эта идея не понравилась.

– Не то чтобы она нам так уж не понравилась, но я очень сомневаюсь, что кровь поможет. Желудок человека превращает то, что он ест, в то, что требуется его телу. Может быть, если ты выпьешь кровь, а твоему телу она нужна, то кровь пройдет через желудок, не претерпев изменений, но я в этом не уверен. В конце концов, если так рассуждать, любая пища в желудке должна превратиться в кровь, если это именно то, что нужно твоему телу. Когда умирали наши дети, мы пытались заставить их поесть. Когда они могли, это не приносило ощутимой пользы, а ближе к развязке они просто не ели. Помнишь?

Юдит закусила губу.

– Помню.

– Тогда я подумал, что, может быть, лучше будет добавить кровь прямо в вены, где, как мы знаем, она и нужна.

– Это выглядит очень здорово! Почему мы не подумали об этом раньше? Мы бы могли спасти и тех детей!

– И как ты это видишь?

– Ну, просто… – Юдит задумалась, в ее голове промелькнули разные способы, как можно перелить жидкость из одного сосуда в другой, но все она по очереди отбросила. – Я не могу сказать тебе прямо сейчас, как это сделать. Что-то вроде воронки с маленькой трубочкой… но я пока не представляю как…

Ее голос сошел на нет.

– Это и для меня одна из основных задач, и мне кажется, я догадываюсь, как это сделать, но вот с осуществлением у меня возникли трудности.

– И что ты хочешь сделать?

В душе он вздохнул с облегчением: на какое-то время он, очевидно, отвлек ее мысли от нынешнего состояния ребенка.

– Я сейчас покажу тебе, пойдем в мастерскую, – сказал он. Она с готовностью последовала за ним. – Первая часть решается довольно просто, – продолжал он, когда они оказались в пещере. – Для введения чего-то в вену есть путь, про который, при желании, можно сказать, что его указали сами боги. Как ты знаешь, вампиры могут сделать это довольно просто.

– Конечно! Мне бы следовало подумать об этом. Ты можешь сделать какую-то полую трубочку, наподобие зуба вампира.

– К несчастью, я не могу. Я не такой уж хороший кузнец. Что я придумал, так это использовать готовый зуб вампира и присоединить его к какой-то трубочке. Вот здесь-то я и столкнулся с трудностью.

– А зуб у тебя есть?

– Да. Вот, – он указал на белый череп, лежащий на скамейке. – Зубы вон там. Я еще не пробовал извлечь их, но, возможно, твои пальцы подойдут для этого лучше, чем мои. Главная трудность состоит в том, что мне не удается сделать трубочку, которая подходила бы к зубу. Я знаю, что золото плавится легче остальных металлов, и попробовал сделать золотые трубочку и воронку, которые бы подходили к такому маленькому предмету, как зуб. Но мне это совершенно не удалось.

– А разве свинец не проще плавится?

– Я знаю, но у меня его нет. Зато у нас все еще есть несколько золотых монет.

– И в чем же у тебя трудности?

– Сейчас я тебе покажу. Я могу без всяких трудов расплавить золото в глиняном горшке, и у меня есть даже своего рода чашечка, которую можно использовать для верхней части воронки, но я не, могу сделать полую трубку. Я пытался пропустить расплавленное золото через узкую глиняную трубку, но в таком случае оно принимает форму обычного прутка. Если я кладу что-то внутрь трубки, чтобы удержать золото по краям, то никак потом не могу вынуть.

– А почему бы для такой трубки не использовать глину? Зачем возиться с золотом?

– Любая глиняная трубка таких размеров, когда я пытаюсь ее обжечь, чтобы она стала твердой, разлетается на кусочки. Ты можешь сама попробовать, пока я снова буду плавить золото, чтобы убедиться в этом.

Потребовалось несколько попыток и часов, чтобы Юдит смогла разобраться: практика может быть намного сложнее, чем теория, а идеи могут быть простыми на словах, но трудными на деле. Когда они, наконец, прекратили работу на ночь, Кирос и Элита давно уже спали, по крайней мере, когда Юдит быстренько заглянула к ним в пещеру, их дыхание не изменилось.

Следующий день прошел получше. Синяк у мальчика был не таким болезненным, а сам он почти таким же живым, как обычно. Юдит смогла уделить время обдумыванию проблем мужа, а он сам то раздумывал над поставленной перед собой задачей, то пробовал новые варианты своей любительской техники обработки золота. Элита занималась делами по хозяйству и обязанностями няньки. Несмотря на свою реакцию на трупик змеи, она время от времени заходила в пещеру, служащую хозяину кабинетом, и проверяла масло в лампах, хотя и старалась держаться как можно подальше от места, где работал Марк. Марк подозревал, что она все еще смотрит на него, как на черного мага.

Вечер прошел так же, как и предыдущий; Юдит на какое-то время присоединилась к мужу в мастерской и помогла в одной или двух неудачных попытках. Марк заметил, что она начинает разочаровываться. Он не мог ее осуждать, этот факт расстроил и его. Марк решил прекратить работы по металлообработке раньше, чем прошлым вечером. Однако он не пошел вместе с ней спать; надо еще подумать, многозначительно сказал он, и она с готовностью это приняла. Она оставила его одного. Так и проходили дни. Коленка у Кироса зажила. Затем он ободрал локоть, когда бежал по проходу в сад, и ближайшие десять часов, пока рана не затянулась, Юдит находилась в состоянии, близком к панике. Возможно, опыт оказался и полезным, хотя дня на два запоздал для того, чтобы она пришла к конструктивной идее. Она давно уже извлекла змеиные зубы, добавив к проблемам Марка измерение реальных размеров требуемой трубки. К этому моменту он уже мог сделать золотую трубку диаметром с палец, но это было очень далеко от того, что требовалось. На самом деле, когда он впервые разглядел клык, вынутый женой из черепа змеи, то испытал разочарование не меньшее, чем когда-то Юдит. Он избавился от раздражения и возобновил борьбу еще до того, как Кирос повредил локоть, но прогресс в мастерстве был очень медленный.

Затем, когда мальчику стало получше, Юдит появилась в мастерской и выпалила свою идею.

– Марк! Я все думаю, зачем нам делать трубку, которая соединяла бы нижнюю часть воронки с клыком? Почему клык не установить прямо на дне чаши?

Мужчина около жаровни выпрямился, он задумался, сощурив глаза.

– Это может оказаться вполне подходящим, – медленно сказал он. – Хотя в таком случае трудно будет увидеть – попал ли клык в вену или нет. Но, возможно, это и не так важно.

– Об этом я не подумала, – призналась она. – Но я хотела бы узнать, почему ты пытаешься сделать трубку из золота?

– Только потому, что не могу придумать ничего другого, из чего бы ее сделать из имеющегося под рукой. Глина оказалась совершенно безнадежной.

– Ты хочешь сказать, что у тебя нет ничего, из чего бы ты смог сделать трубку. Но что ты скажешь об уже готовых?

– Что ты под этим подразумеваешь? Я об этом не думал.

– Когда Элита потрошит цыплят, там есть небольшие трубки, как я полагаю, вены…

– Мне не очень по душе эта идея. Мне надо будет высушить их или сделать что-то еще, чтобы они не начали гнить, но я не знаю, как это сделать. Но подожди, а что ты скажешь о тростнике?

– Хорошо, дай мне подумать, это может подойти, если ты сможешь найти достаточно тонкие побеги. Но я начала думать о цыплятах и попробую продолжить в том же направлении; нельзя ли воспользоваться основанием пера?

Марк поднял брови и молча задумался, потом, так и не сказав ни слова, направился в сад. Юдит, улыбаясь, последовала за ним. Они никогда не держали более четырех цыплят, так как жизнь в норе не позволяла прокормить больше, но с поисками выпавших перьев никаких затруднений не возникло. Десяток штук он принес в пещеру. Марк с помощью стального ножа, который считал своей ценностью, быстро разделал несколько больших перьев. Юдит взяла очищенную основу и быстро сделала несколько трубок – от полдюйма до двух длиной. Все они вполне удовлетворяли требованиям, по крайней мере, через них можно было всасывать воду, и все оказались достаточно прочными. Марк с восторгом обнаружил, что одна из самых длинный трубок вполне, подходит, чтобы ее можно было надеть на змеиный клык.

Его восторг несколько ослаб в течение следующего часа, когда он попытался прикрепить трубку к клыку при помощи смолы, и несколько раз забивал клейким материалом крошечное отверстие в змеином клыке. После того как пришлось три раза прокипятить непокорное устройство, чтобы освободить от клейкого уплотнения, он снова передал дело в женские руки. А сам занялся золотой чашей, которой собирался увенчать аппарат. Задача оказалась не такой уж и сложной, даже если учитывать его малый опыт подобной работы. Он изготовил из глины чашу объемом примерно с пригоршню, быстренько высушил над жаровней, потом налил туда немножко расплавленного золота и начал крутить, чтобы жидкий металл тонким слоем размазался по внутренней поверхности чаши. Это, конечно, была далеко не профессиональная техника, но вполне удалась. После того как металл застыл, он без труда отколол глину от металла и проделал в дне получившейся чаши небольшое отверстие. Он очень аккуратно его расширил под размер выбранной трубки. На этот раз Марк без труда справился со смолой и, наложив последний штрих, получил готовое устройство.+

Юдит была в восторге. Ее муж не испытывал такого восторга, но когда вода, налитая в чашу, начала капать из костяного наконечника трубки, несколько приободрился.

– Получилось! – воскликнула женщина. – Марк, разве ты не чувствуешь себя так же, как будто родился заново! Давай! Пошли в сад. Я чувствую себя так, как будто не видела Кироса несколько дней, а теперь я снова могу смотреть на него. – Она уже направилась к проходу в сад, но, заметив выражение лица мужа, остановилась и снова повернулась к нему. – Марк, что неладно?

– Ни в чем нельзя быть уверенным. Предположим, что мы нашли путь снабдить Кироса кровью, когда это потребуется. Но где мы возьмем кровь?

– Да от тебя или от меня, конечно. У него же наша кровь, что может быть лучше?

У Марка не хватило знаний, чтобы найти брешь в этом аргументе. Его тревожила еще какая-то мысль, но он кивнул головой и постарался придать лицу подходящее выражение. Он зажег лампу, и Юдит повела его в сад, не задавая никаких вопросов. Даже Марк, который сумел скрыть от жены грызущие его сомнения, сумел присоединиться к забавам семьи. Они продолжались до конца дня.

Так как в этот день Марку не надо было совершать поход за пределы сада, то он предался отдыху и на следующий день. Юдит, казалось, отбросила все свои тревоги и играла с Киросом, как, бывало, играла со своим первенцем в те дни, когда проклятие еще себя не проявило. Ее радость позволила Марку забыть о своих собственных заботах и тревогах, но, к сожалению, не настолько, как бы того хотелось. Мысль о предстоящем сегодня ночью не покидала его даже тогда, когда после ужина развлекал Кироса – забавными историями. На этот раз он совершенно не спешил отправить ребенка в кровать. Даже Юдит заметила это, но, к счастью, объясняла задержку облегчением, которое испытывала сама, и не стала задавать вопросов. На самом деле ему очень повезло, так как она отправилась спать даже раньше ребенка.

Что при этом видела и чувствовала Элита, трудно было сказать. Наконец, она увела ребенка спать, оставив Марка в одиночестве перед очагом. Как обычно, он постоял немного, раздумывая, потом быстренько проверил, спит ли Юдит, зашел к себе в мастерскую, взял лампу и отправился в свой обычный поход.

Вернулся он намного позже, чем обычно, и прежде, чем отправиться спать, спустился к подземному источнику и очень тщательно вымылся.

Он специально встал очень поздно. Ему надо было подумать, но так, чтобы Юдит не смогла увидеть его лицо. Что ей сказать? И как вообще он может ей сказать такое? Сможет ли она вынести хотя бы частицу этого знания после того, что случилось за последние несколько дней? Но если ей ничего не сказать, что случится, если вдруг Кирос последует за своими братьями? Более того, что случится, если Кирос последует за своими братьями, а он к этому моменту так ничего ей и не скажет? Вопросы без конца вертелись у него в голове, и ни на один не было ответа.

Борьба продолжалась, Кирос был единственным оставшимся ребенком, теперь уже Юдит ни в чем не могла помочь. Ребенок прожил дольше, чем все остальные, возможно, его удастся спасти, а может быть, все произойдет сегодня, должен же быть какой-то выход. Нет, все это ребячество, если только боги не создали этот мир для себя, а не для человека. Но в чем была ошибка? Что он не так сделал? Что он может сделать? Что еще он может сделать?

Ответов не было. Он не мог сказать Юдит, что это была всего лишь отговорка, а вовсе не ответ. Во всяком случае, пока с Ки-росом ничего не случится. Это тоже всего лишь отговорка, но на лучшее можно было надеяться. На самом деле, как недавно сказала Юдит, что им еще остается, кроме надежды?

С этими мыслями он скатился со своего тюфяка и встал. Он – мужчина. Он может не просто надеяться, а бороться!

Так он сказал сам себе.

По крайней мере, потребуются еще ночные экскурсии, пока ему в голову не придет какая-нибудь новая идея. И даже если просто надежды недостаточно, любая новая идея будет полезной. А Кирос уже прожил дольше своих братьев. Может быть…

Марк умылся и присоединился к своей семье.

Надежда длилась почти три недели. Большую часть этих дней Юдит была счастлива. Она не связывала жалобы Кироса на боль в коленке с его недавним падением. Даже Марк, который более объективно помнил все, что случилось с остальными мальчиками, не видел ничего угрожающего. Когда вместо жалоб на коленку начались ссылки на обе, он задумался, но все равно не связывал их с проклятием. На самом деле, при чем тут проклятие, если Кирос упал снова?

Возможно, у него просто болели суставы. Возможно, как это сразу же решила Юдит, это был недосмотр расслабившейся матери. Возможно, это случилось бы в любом случае: мальчик становился все более независимым. Никто из взрослых не видел, как он упал.

Элита была на равнине и собирала дрова, Марк в своей мастерской, а Юдит хотя и была в саду, но ее внимание на какое-то мгновение отвлеклось от мальчика. Сам Кирос не делал ничего опасного, по крайней мере не делал ничего такого, что было бы слишком опасно. Он попятился от основания лестницы, чтобы посмотреть, не возвращается ли Элита, и споткнулся. Падение вполне могло оказаться безболезненным и для него, так как он приземлился на мягкую землю сада. Но, к несчастью, он упал как раз на то место, где, играя, совсем недавно воткнул в землю острую палку. Палка пронзила мягкую ткань руки на несколько дюймов ниже плеча. Его громкий крик привлек не только внимание матери, он был услышан Марком и Элитой.

Трудно сказать, как палка была извлечена из раны. Юдит вполне могла выдернуть ее сама в первые минуты паники. Так как палка была прочно воткнута в землю, то, возможно, ее вогнал и сам Кирос, когда попытался встать. Когда Марк появился, на сцене, для него нашлась работа. Он быстро оторвал полоску от своей одежды, радуясь, что рана находится достаточно далеко от плеча, еще бы на полдюйма повыше, и наложить жгут было бы невозможно.

Но радоваться было рано. Его попытка наложить жгут выше раны оказалась ошибкой. Палка прошла далеко от артерии. Но зато порвала несколько вен. Пока Марк не отказался от идеи жгута и не начал прилаживать материю непосредственно к ране, кровь лила устрашающим потоком. Марк не понимал, что происходит. Даже после того, как он наложил повязку, кровь продолжала течь, хотя и не так сильно.

Пока муж работал, Юдит в состоянии шока отступила на несколько шагов и стояла, ничего не делая. К тому времени, когда Марк покончил с перевязкой, Элита уже спустилась с лестницы и стояла рядом с хозяйкой. Марк поднял на руки уже потерявшего сознание сына и понес его в пещеру, девушка, такая же бледная, как мать ребенка, повела хозяйку туда же. Трудно сказать, сколько бы времени Юдит простояла, глядя на пропитавшуюся кровью землю, если бы не помощь девушки. Даже когда ее повели, казалось, что она не понимает и не хочет понимать, куда и зачем идет. У нее был отсутствующий, ничего не видящий взгляд, она не смотрела даже на ребенка, лежащего на руках у мужа.

Оказавшись в пещере, Марк положил ребенка поближе к очагу и сказал девушке:

– Сделай ему здесь постель.

Элита тут же повиновалась. Юдит стояла неподвижно, но постепенно начала опускать глаза на то, что было у нее под ногами. Она заговорила очень медленно.

– Я говорила, что это мое проклятие. А ты мне не поверил. Вот я и убила последнего своего ребенка.

– Не ты убила его, – хрипло сказал Марк, он не знал, что еще говорить в такой момент. – Во-первых, он еще не мертв, а во-вторых, это не твоя вина.

– Тогда чья же? Я была единственной, кто находился там. Это была моя обязанность – присмотреть за ним. И я с ней не справилась.

– В данном случае ничего нельзя было сделать, разве что всю жизнь водить его за ручку. И даже это не помогло бы, если бы на него упал камень. Никто не может все предусмотреть.

– Кроме богов. Они все предвидят. Они ждали, пока я не останусь там одна. Ты мне не верил. Но теперь ты должен поверить! Теперь уже никто нам не поможет, остается только наблюдать.

– Я могу помочь. Я не верю. Юдит, то, что случилось, это не твоя вина, и все, что еще может случиться, тоже не твоя вина, если только ты не станешь наблюдать за всем этим, сложа руки. – Он встал и отошел в сторону, когда в пещере появилась Элита, неся грубое шерстяное одеяло. Она начала аккуратно его раскладывать. – Мы еще можем что-то сделать, дорогая. Кровотечение замедлилось… сейчас оно ненамного сильнее, чем в последний раз. То, что мы делали раньше, вполне подходит и сейчас. Держи его в тепле, не давай ему двигаться, чтобы не усилить движение крови. Раньше это помогало. Поможет и теперь. Временами я видел людей – и женщин, и детей, которые поправлялись после куда более худших ран.

Юдит отрицательно покачала головой, но Марк взял ее за плечи и повернул лицом к себе.

– Это не твоя вина, – повторил он медленно, подчеркивая каждое слово. – Ни в чем нет твоей вины. Ты допускаешь ошибки, я тоже иногда делаю… все люди ошибаются. Но в том, что сейчас произошло, твоей вины столько же, сколько моей или самого Кироса. Ты ни в чем не виновата!

Она продолжала качать головой, постепенно замедлила свои движения и, наконец, прекратила. Женщина подняла глаза и уставилась в глаза мужа, как будто пыталась по ним прочитать, что творится у него в голове и скрывается за его словами. Еще медленней стали ослабевать напряжение и испуг на ее лице. Затем совершенно внезапно беспокойство и испуг снова появились на ее лице. Она всплеснула руками.

– Правильно, Марк! Кое-что мы действительно можем сделать! Он потерял почти всю свою кровь, а то, что осталось, вполне может вытечь, пока остановится кровотечение. Ему нужна кровь. Мы можем дать ее! Давай… давай скорее! Бери свои нож и воронку! Я тоже могу бороться! Я могу дать ему свою кровь! Давай быстрее!

На этот раз побледнело лицо мужчины, а его голос стал еле слышен.

– Нет, – только и сказал он. Юдит замерла, пораженная.

– Нет? Почему нет? Ты сделал эту штуку… ты видел, что она работает… ты знаешь, что ему нужна моя кровь…

– Нет. Она работала с водой, а не с кровью. Я не знаю, как тебе это сказать. В ту же ночь, как только мы это сделали, я испытал ее. Мне нужна была уверенность. – Он задрал рукав и показал ей шрам на внутренней стороне локтя. – Я наполнил это устройство своей собственной кровью. Через клык прошло всего несколько капель, и все. Твоя кровь, как и моя, свертывается. Она очень быстро свертывается в клыке. У меня нет даже возможности прочистить канал. Нет ничего такого тонкого, чтобы можно было протолкнуть через него.

Когда он говорил, лицо Юдит помрачнело, но теперь уже без того выражения безнадежности, которое было при первоначальном шоке. Она ответила после короткой паузы:

– Хорошо. Я буду держать его в тепле и покое и покормлю, как только он проснется. Но Марк, дорогой мой, – ее рука взяла руку мужа и сжала ее так сильно, как это не делал еще ни один мужчина, – ты должен найти выход. Ты же веришь, что выход можно найти. Я не так в этом уверена, поэтому найти выход должен ты… должен… он все, что у нас есть…

Она отпустила руку и присела рядом с Киросом. Марк кивнул головой.

– Я найду. Я сделаю все, что смогу, – он задумался, потом заговорил с девушкой, которая все это время стояла в пещере и внимательно слушала. – Элита, сделай так, чтобы все время была готовая пища. Мы сами должны есть даже против нашего желания, и мальчику, когда он придет в себя, потребуется пища.

Ни слова не говоря, девушка подчинилась, но ее глаза постоянно переходили то на Кироса, то на Юдит, то на Марка. Марк сел в отдалении от остальных и задумался. Трудно сказать, сколько часов прошло.

Его вернул к действительности голос Элиты.

– Вы должны поспать, госпожа. Я пригляжу за ребенком.

– Я не могу оставить его, – дрожащим голосом ответила Юдит.

– Вам не надо оставлять его. Я могу принести вашу постель сюда. Я могу поглядеть за ним, пока вы спите, а если потребуется, то разбужу вас.

Марк ожидал возражений, но Юдит, ни слова не говоря, улеглась на расстеленные служанкой одеяла. Это уже было облегчение. До того он боялся уходить, не зная, что может потребоваться жене. Пока она спит, он может пойти поработать. Он прошел в свою мастерскую, присел перед верстаком, поставил перед собой воронку с трубкой и задумался.

Элита была совершенно права. Сон необходим.

Он внезапно проснулся, сообразив только две вещи: в его ухо что-то кричал девичий голос, а его плечо отчаянно трясла девичья рука, воронка с верстака исчезла.

– Хозяин! Господин! Идемте… идемте скорее!

Он вскочил на ноги, мельком взглянул в лицо Элиты и поспешил за ней в главную пещеру, насколько позволяли его еще слегка занемевшие конечности. Ему можно было не спешить.

Кирос лежал, как его и оставил Марк. Юдит присела около него, когда Марк приблизился, она ничего не сказала и не двинулась. Золотая воронка лежала рядом с голой рукой ребенка. Трубка была под углом перерезана, а ее конец запачкан. На руке ребенка, как раз в том месте, где Марк брал кровь для своей неудавшейся пробы, был разрез. Клыка нигде не было видно.

Он подобрал отрезанную трубку. Крови в чаше не было, и не было следов, что она там когда-то была. Но Киросу кровь уже была не нужна.

Довольно долго Марк и девушка, так же как и женщина, молчали. Юдит, казалось, не замечает их, но вот она заговорила. Она произнесла только три слова, на которые у Марка не нашлось, что ответить.

– Это я сделала.

Она медленно встала на ноги. Муж попытался положить руку ей на плечо, но она молча стряхнула ее и удалилась в свою спальню.

В следующий полдень, когда Марк вернулся от четвертой могилы, она вообще исчезла из пещеры.

Ее исчезновение моментально прогнало оцепенение, которое охватило его, когда он впервые увидел мертвое тело своего последнего ребенка. Он внезапно осознал, что есть и другие вещи, ради которых стоит жить.

– Элита! – его голос слабо прокатился по залу, но девушка услышала и побежала на зов. Когда он услышал ее шаги в тоннеле, то спросил: – Когда ты последний раз видела ее?

– Только… только когда она пошла к себе в спальню прошлой ночью, – запыхавшись, ответила девушка. – Что случилось?

– Не знаю. Ее нет.

– Я уверена, что не в саду. Я позвала ее, когда вы принесли сюда малыша, но она не ответила. Я решила, что она спит, и не стала ни проверять, ни звать снова. А вы не смотрели в мастерской? Или, может, она пошла к ручью умыться.

– Еще не смотрел. Иди, посмотри ее в мастерской, а я схожу к ручью. Поспеши!

Он вернулся через несколько минут и обнаружил, что Элита уже его ждет. Девушка сообщила, что Юдит нигде нет, и что пропала одна лампа.

– Тогда она, наверное, пошла в сад камней, – сказал Марк. – Оставайся здесь, чтобы помочь, если она вернется. А я сначала проверю путь к выходу. Вернусь через несколько часов.

– Но, господин… – Элита начала было говорить, но замолчала на полуслове.

– Что? – нетерпеливо спросил он.

На какое-то мгновение девушка растерялась, как бы набираясь храбрости.

– Я могла пропустить ее, если она тихо шла по саду. Может быть, она… пошла в другое место?

– В какое еще другое место?

– Туда, куда вы ходите поздно по ночам.

– А ты откуда знаешь?

– Я видела вас много раз.

Марк хотел расспросить ее подробней, но все же заставил свои мысли вернуться к насущным проблемам.

– Ты ей об этом говорила?

– Нет, господин.

– Тогда я не пойму, почему она может быть там, она же не знала, что я туда хожу. Я поищу там, если больше ничего не останется, но, на мой взгляд, выход из пещеры более вероятен. Подожди.

Он исчез из поля зрения девушки в проходе, который вел через сад камней.

Марк торопливо шел по проходу, обращая больше внимания на проблески света, чем на те опасности, которые могли его там подстерегать. Только работа подсознательной памяти спасла его от опасного падения. Были места, где пол был мокрым, в этих местах он прилагал все усилия, чтобы найти следы своей жены. Но когда достиг входа в пещеру, он так и не обнаружил следов жены.

У входа в пещеру он внимательно поискал лампу, которую его жена, если она прошла этот путь, должна была бы оставить здесь. Но никаких следов лампы тоже не было видно. Он осмотрел овраг на предмет следов или каких-нибудь других признаков, что здесь была Юдит. Он не был ни опытным охотником, ни следопытом, все его знания в этой области состояли из остатков детских навыков, но когда он закончил, то был почти уверен, что Юдит этим путем не проходила. Как только он пришел к этому выводу, поспешил обратно в пещеру.

Когда он вернулся, Элита уже приготовила поесть и молча предложила ему обед, он так же принялся есть, одновременно обдумывая произошедшее. Учитывая душевное состояние, в котором она была, когда он видел ее в последний раз, можно было предположить все, что угодно, но Марк предпочитал рассматривать возможности, которые не только давали надежду, но и предполагали какое-то действие.

– Я не знаю, как она могла узнать про это другое место, – сказал он медленно. – И не могу предположить, зачем она туда пошла. Но схожу посмотрю и там тоже.

– Я уже посмотрела там, господин. Ее там нет, – спокойно сказала девушка.

Марк нахмурился.

– Откуда ты знаешь, где это?

– Я очень хорошо знаю окрестности наверху, на большом расстоянии от сада. Позапрошлой ночью я видела, как вы шли туда, и последовала за вами… Зачем, я скажу потом. Я видела, как вы зашли в пещеру и спустились вниз.

Хотя Марк и был очень зол, он нашел в себе силы не спрашивать, видела ли она, что он там делал, а вернулся к загадке исчезновения жены.

– Значит, она просто ушла куда-то в пещеры.

– Боюсь, что так, господин. Мне надо было присмотреть за ней.

– Теперь ты заговорила, как Юдит. Если уж кто и должен был присмотреть за ней, так это я. Нет никакого смысла искать виноватых. Нам надо найти ее.

– А если она ушла так, чтобы ее не могли найти?

– Мы ее должны найти в любом случае! Даже если то, что произошло с Киросом, свело ее с ума, все равно ее можно найти. Она оплакивала каждого из детей, точно так же как и я, но каждый раз она приходила в себя.

– Но как вы найдете ее? Даже вы не знаете здесь всех пещер и тоннелей. Если она просто брела, куда глаза глядят, то одни боги знают, где сейчас. И даже если вы ее и найдете, то как сумеете убедить вернуться обратно, если…

– Я уговаривал ее и раньше. Она вернется, как только я найду ее. Жди здесь и держи обед наготове. Я буду возвращаться сюда, чтобы отдохнуть… не буду говорить, что каждый день, так как не смогу там следить за временем, но каждый раз, как у меня появится такая потребность.

– Но я должна помочь вам, господин. Ее надо найти очень быстро, так как у нее нет пищи. Мы вдвоем можем обыскать больше мест, прежде чем станет слишком поздно.

Он уловил смысл ее слов и кивнул головой.

– Хорошо. Осмотри ближайшие от входа пещеры. Отмечай их и возвращайся, когда у тебя будет еще достаточно масла в лампе…

– Понятно, господин. Я не потеряюсь.

Но поиски не могли продолжаться бесконечно. Необходимо было есть и спать, надо было наполнять маслом лампы. Иногда за маслом надо было ходить в дальние деревни. Однажды такой поход совершила Элита, в то время как Марк продолжал поиски, но не смогла принести столько, сколько Марк. Времени больше терялось, чем использовалось по назначению. И все равно Марк продолжал походы в пещеры.

К концу первой недели Марк заметил, что в пещерах есть вода, и поэтому Юдит, может быть, еще жива. К концу второй недели он начал говорить о том, что теперь ее найти будет легче, так как она не может двигаться и должна оставаться на одном месте. Элита ничего не ответила ни на ту, ни на другую теорию. Она ничего не сказала даже, когда прошла третья неделя, и ни один здравомыслящий человек не мог уже надеяться найти Юдит живой. Но назвать Марка здравомыслящим было невозможно. Девушка это знала и вела себя соответствующим образом.

На двадцать третий день он вернулся из своих поисков и обнаружил, что девушка его уже ждет. Это не было такой уж неожиданностью, но его внимание привлекла миска с едой, которую она ему протянула.

– Зачем ты теряешь время на готовку? – спросил он. – Ты что, прекратила поиски?

– Да, господин. Еще вчера. Ешьте, и я вам все объясню.

Каким-то образом она умудрялась подчинять его своим желаниям, так же как при подобных обстоятельствах он подчинял себе Юдит. Он опустошил свою миску, так и не отрывая глаз от девушки. Когда он закончил есть и отставил миску, она взяла одну из ламп.

– Пойдемте, господин.

Он безвольно пошел за ней. Она провела его по одному из тоннелей, ведущему от сада, потом свернула направо. Он заметил, что их путь отмечен сделанными сажей значками. Их путь пролегал по проходам и тоннелям, которые хотя и находились недалеко от жилища, но даже ему были малознакомы. Через несколько минут он спросил:

– Это она отметила свой путь?

– Нет, господин. Это я отмечала во время моих вчерашних поисков. Я никогда раньше сюда не ходила.

– Значит, ты нашла ее?

– Увидите. Идите за мной. Он подчинился, и через полчаса они пришли в прекрасную неотмеченную пещеру.

Пещера протянулась футов на пятьдесят. Девушка остановилась в центре пещеры.

– Смотрите, – сказала она, указывая на пол.

Марк увидел около ее ног глиняную лампу. Лампа была сухой, а фитиль оставлен так, чтобы лампа могла сама выгореть до конца. Он быстро взглянул на находку и повернулся к девушке.

– Ты нашла лампу здесь?

– Да, он была оставлена так, как вы ее и нашли.

– Ты хочешь сказать, что она оставила ее здесь, когда кончилось масло, и пошла блуждать в темноте?

– Нет. Я думаю, она выгорела до конца, когда уже была оставлена. Посмотрите еще, господин.

Она указала на дальний конец комнаты и проследовала туда.

Перед ними открылся колодец длиной футов в двенадцать и футов шести в ширину. Элита обошла вокруг колодца к дальней стене пещеры, где висела гроздь сталактитов толщиной с палец. Она отломала один из них и бросила в колодец.

Последовала тишина, которая длилась несколько секунд, и только после этого он услышал, как сталактит ударился о дно. Удар повторился несколько раз, а потом послышался слабый звук, напоминающий всплеск воды, хотя Марк и не был в этом уверен.

Элита указала на другой сломанный сталактит рядом с тем местом, где она сломала только что использованный.

– Она, должно быть, бросила его, чтобы убедиться… убедиться, достаточно ли глубок колодец, – мягко сказала девушка.

На какое-то мгновение она пожалела, что находится на другой стороне колодца, но заметила, что Марк хочет во всем убедиться, прежде чем действовать.

Он долго стоял, уставившись в раскрывшуюся перед ним темноту, в то время как девушка, затаив дыхание, оставалась на месте. Затем он повернулся и пошел туда, где была оставлена лампа. Элита воспользовалась передышкой, чтобы снова обогнуть колодец и последовать за ним. Она подождала, стоя у него за спиной, когда он рассмотрит лампу. Девушка не понимала, чье сердцебиение слышит, свое или его. Затем он повернулся и медленно, но целенаправленно двинулся к колодцу.

Она мгновенно оказалась перед ним, загородив дорогу. Он остановился, и на его лице промелькнула слабая улыбка.

– Не бойся. Ты и одна сумеешь вернуться.

– Я знаю, что сумею. Дело не в этом, господин. Вы тоже должны вернуться.

– Зачем? Последняя вещь, которая оставалась у меня в жизни, лежит вон там, – он кивнул в сторону колодца.

– Нет. Есть и еще кое-что.

Он поднял брови. Ему вспомнилось предложение Юдит, сделанное несколько недель назад. Он старался очень осторожно подбирать свои слова.

– Ты мне можешь сказать, что у меня еще осталось? Моей семьи больше нет. Моя борьба проиграна.

– Нет! – теперь она почти кричала. – Вы не правы! Ваша борьба не проиграна – она едва еще началась. Разве вы это не видите? Я не могу ни читать, ни писать… у меня нет ее мудрости… но я могу слышать. Я слышала почти все, что вы говорили ей, и я многое из этого узнала. Я знаю, с чем вы боретесь, и знаю, что вы сейчас понимаете в этой болезни больше, чем любой живой человек на земле. Это все равно ваша борьба, хотя вы и потеряли своих детей. Мой господин, я – женщина. Возможно, у меня никогда не будет моих собственных детей, но я могу поговорить с теми, у кого они есть или будут. Я знаю, чего стоит ваша борьба… я знаю, что спрятано в том, другом, колодце, где вы держите украденного из деревни ребенка. Я знаю, почему вы не могли сказать нашей госпоже, что вы делаете или почему это не получится до тех пор, пока не произошло несчастье с ребенком…

– Даже и тогда я не мог сказать ей, – обрезал Марк. – То, что я ей сказал, было неправдой. Я ввел ребенку свою кровь, и она убила его. Как я мог ей это сказать?

Элита широко раскрыла глаза.

– Вы хотите сказать, что кровь одного человека может убить другого? Значит, Кирос был убит кровью собственной матери?

– Нет. Он мог бы быть убит, но я не уверен в причине. Все было не так. Я не могу сказать, помогла бы или повредила ему кровь матери. Он умер до того, как она вскрыла собственную вену. Она воспользовалась ножом, чтобы вскрыть его руку и вставить в сосуд трубку от воронки, но она не смогла ввести туда ни капли собственной крови. Она, должно быть, увидела, что он умирает, еще до того, как начала помогать. Я не знаю, отчего он умер: возможно, он умер бы все равно, а может, то, что она вставила в его вену пустую трубку, и убило, хотя мне трудно сказать, почему это произошло. Как я могу докопаться до правды, когда столько разных вариантов могут быть правдой. Может быть, она была права… может быть, боги действительно прокляли нас.

– Или ее.

– Нет! Ни один бог, который мог проклясть такую женщину, как Юдит, недостоин того, чтобы ему поклонялся человек.

– Но ведь стоит бороться с демоном, который мог это сделать!

– Может быть, – несколько минут он молча размышлял. – Но я не вижу, как после всего этого я смогу продолжить борьбу. Юдит больше нет, а без ее помощи, без ее подсказок, без ее наводящих намеков… я не могу бороться один… я больше не могу ясно мыслить… может быть, она была права, когда говорила, что нельзя ничего пробовать на других людях…

– Она была не права, – оборвала его Элита. – Она не могла думать иначе, потому что у нее были собственные дети. Будь у меня дети, я бы, наверное, думала так же. Но в моем положении я могу думать о детях других матерей, как нынешних, так и тех, которые появятся много лет спустя. Я любила вашу жену. Я была ее рабыней всю жизнь, насколько я себя помню. Я любила ее детей, хотя они и не были моими. А так как я могу любить чужих детей, то могу и думать о других детях. Я не так мудра, как она…

– Странно, – пробормотал он.

– …но я уверена, что в этом она была не права, а вы были правы. Она не могла допустить и мысли, что вы используете чужого ребенка, потому что могла думать только о том, как бы чувствовала сама себя в таком случае. Вы, господин, не могли использовать своего ребенка. Теперь же хотите прислушаться к ее мертвому голосу и прекратить борьбу. Послушайте меня, господин, продолжайте борьбу… ради матерей и детей, которые еще будут!

– Ты предлагаешь мне делать то, что я уже сделал… продолжать убивать детей?

– Я отвечу то же, что вы когда-то ответили ей. Если вы не будете убивать, то эта болезнь убьет их гораздо больше.

– И ты можешь заставить себя помогать мне?

– С радостью. Я видела, как умерли ваши четыре сына. Я готова сделать все, что угодно, лишь бы остановить это проклятие.

– Но я не могу продолжать красть детей из одной и той же деревни. Рано или поздно наше занятие выплывет наружу. Сможешь ты вынести то, что произойдет тогда?

– Если это будет необходимо, то – да. Но вам не надо оставаться здесь. Возвращайтесь в горы, где вы родились. Там множество мест, где можно жить и работать. Даже если нас будут бояться и ненавидеть, это все равно стоит того… Думаю, мы сможем оставаться в неизвестности, если будем часто переезжать с места на место. Вы знаете, господин, что я права. Оставьте ее спать здесь и возвращайтесь к своей борьбе.

Марк медленно кивнул и заговорил еще медленнее.

– Да, ты права. А она была не права. Она считала, что проклятие – это ее вина. Она считала, что рана и смерть Кироса лежат на ее совести, и не могла этого забыть. Но я чувствую, что ее смерть – это моя вина: я не смог сказать ей всей правды. Но есть ли здесь моя вина или нет, но все равно борьба остается. – он внезапно поднял глаза на девушку. – Я даже иногда чувствую себя виноватым в том, что позволил тебе принять участие в этой борьбе. – Девушка опустила глаза, и по ее лицу пробежала тень улыбки. – Но я принимаю твою жертву, – сказал он. – Пошли.

Он попытался поднять пустую лампу, но она опередила его. Элита взяла лампу, подошла к колодцу и бросила ее. Спустя несколько секунд раздался звон разбившейся лампы. После небольшой паузы он кивнул, взял горящую лампу и направился к выходу из пещеры. Элита, как тень, последовала за ним. Когда она вытирала об одежду масляные пальцы, по ее лицу промелькнуло выражение облегчения.

ГИБЕЛЬ «ТРОЯНЦА».

В галактике есть где спрятаться. Сто биллионов солнц и сто тысяч световых лет пространства – это чудовищный стог сена, в котором теряется такая микроскопическая иголочка, как человек или даже целая планета. Снимок Млечного Пути или, еще лучше, трехмерная проекция такой фотографии, может дать хоть какое-то представлении о состоянии того, перед кем стоит задача прочесать этот лабиринт.

Именно таково было первое впечатление Ла Рока, а его представления о галактике не сводились к фотографиям. Собственно, он привык к межпланетным, а не к межзвездным перелетам, но потеряться внутри системы какой-нибудь звезды почти также легко, как и между ними. Когда же ему стало абсолютно необходимо на время исчезнуть из виду, он неожиданно решил, что в небольшой семейке Солнца для него слишком тесно.

Приобрести корабль, даже легально, совсем не сложно; перелеты от Солнца до ближайших звезд – дело обыкновенное, и единственным затруднением для частных путешествий являются обычные таможенные преграды. Ла Рок же намеревался совершить совершенно частное и даже тайное путешествие.

Он купил корабль; событие, вынуждавшее его отбывать столь срочно, снабдило его достаточными финансами. Корабль был невелик: обычный флаер для перелетов второго порядка, представлявший собой металлическое яйцо футов семьдесят в длину и тридцать в диаметре в самом широком месте. В нем были два обязательных конвертера второго порядка, любой из которых мог поддерживать корабль с шестьюстами тоннами груза во время межзвездных перелетов на сверхсветовой скорости. Истинная его грузоподъемность, разумеется, была далека от этой цифры. Конвертеры работали на ртути, но могли быть перенастроены на потребление любого умеренно плотного металла с низкой температурой плавления.

Ла Рок предпочитал скрываться в толпе и поэтому для отправки выбрал шумный и людный порт Аллахабад. И одним поздним июльским вечером, уже незадолго до полуночи, направляющий луч вывел его корабль за пределы земной атмосферы; к часу ночи он отключил автоматическое управление, направил тупой нос своего корабля на центр ковша Большой Медведицы, проверил свой выравниватель и отправился в полет второго порядка. Вселенная вокруг него оставалась в некотором роде видимой, но аберрация изменила ее вид до неузнаваемости. Звезды качнулись вперед; когда скорость вчетверо превысила скорость света, они все собрались в круг с центром на пути его движения и дугой чуть больше восьми минут. Прямо впереди было Солнце, и оно мешало хоть как-то разглядеть его цель через телескоп.

Ла Рок не был навигатором и об астрономии знал не больше чем обычный образованный человек его времени. Хотя звезды-маяки – Ригель, Денеб и Канопус – были видны из любой части галактики, в которой мог оказаться корабль, для него они были бесполезны. Его единственная надежда вернуться, в конце концов, на Землю заключалась в приборе, который каждый час автоматически снимал на долю секунды поля второго порядка, фотографируя при этом небо позади корабля. Даже это будет бесполезно, если его занесет в район с низкой звездной плотностью, где пленки не зафиксируют поблизости каких-либо узнаваемых объектов, по которым можно найти обратный путь. Он прекрасно понимал это и потому направился примерно в центр галактики. Он был более-менее уверен, что найдет подходящую для жизни планету; звезды без миров были скорее исключением, чем правилом. Миры типа земного встречались реже, но достаточно часто, чтобы принять несколько постановлений, направленных против неконтролируемой колонизации.

Сделав первый шаг в своем бегстве, он стал прикидывать возможные варианты действий представителей закона. При удаче способ его побега установят не раньше, чем через месяц, поскольку известно, что в космической навигации он не разбирается, а корабль не станут искать, пока не пройдет достаточно времени, чтобы слетать на Тау Кита и обратно – именно это место он назвал в Аллахабаде местом своего назначения. Вычисление направления, в котором он действительно отправился, займет еще день-два, когда просмотрят записи в обсерваториях, наверняка отметивших его «фарватер». После этого времени останется немного: любой крейсер Лиги соответствующих размеров за два-три дня покроет все то расстояние, на которое он сможет оторваться за этот месяц. От преследования никуда не деться: скорость двигателя второго порядка неизбежно зависит от его размера.

Поэтому и необходимо найти укрытие. Планету, где его корабль можно будет закопать или скрыть как-нибудь иначе, после чего вряд ли его найдет и целая сотня кораблей Лиги – если только там нет обитателей, которые некстати запомнят посадку. Такой мир можно найти, блуждая наудачу, но за ближайший месяц он может покрыть только ограниченное расстояние; в том направлении солнц не так уже много, сообразил он. Он достал гелиоцентрические карты и стал искать по ним.

Этому нет никакого оправдания. Надо было заранее предусмотреть место назначения, прежде чем улетать, – разобраться с расположением планеты. «Дела» он всегда планировал тщательно и вдумчиво; посмеивался, когда не столь осторожные коллеги, не последовавшие его примеру, отправлялись на более или менее длительный отдых в исправительных заведениях Лиги. Невозможно понять, почему он не применил тот же подход к межзвездным перелетам. И ведь не применил же!

Приложения к картам оказались весьма полезны. Звездные системы были сгруппированы по прямому восхождению, склонению и удаленности; ему просто надо было найти нужную страницу, где приводился общий список всех систем, имевшихся поблизости от его маршрута.

Там было двенадцать солнц, образовывавших семь систем, лежащих в пределах светового года от его курса – расстояние, которое он мог преодолеть за месяц. Поразительно большое число: в цилиндре диаметром в два световых года и длиной в тридцать пять световых лет вполне могло не оказаться ни одной звезды. Большинство из имевшихся звезд, конечно, были «мертвыми», обнаружимыми только с близкого расстояния. У шести из них были планетные системы, но эти планеты, без исключения, имели температуру поверхности ниже точки замерзания ртути. Вот невезение! Чтобы выжить на такой планете, ему придется оставаться в корабле и тратить его энергию на тепло и освещение. Даже такое слабое излучение означало, что его быстро обнаружит корабль Лиги, которому достаточно пройтись над поверхностью планеты. Нужно найти место, где в его корабле будет поддерживаться пригодная для жизни температура даже при отключенных конвертерах. Без света переживу, решил он.

Конечно, это не было бы проблемой для пилота с хоть каким-то опытом. Корабль с легкостью можно было бы пустить по круговой орбите любого желаемого радиуса вокруг одной из звезд. К сожалению, есть определенное соотношение между массой звезды, желаемым радиусом орбиты и начальной тангенциальной скоростью корабля. Этого простого соотношения Ла Рок не знал. Метод проб и ошибок здесь не годился; ошибка могла поначалу оказаться совершенно незаметной, но привести к необходимости исправления ее как раз в тот момент, когда его будут искать поблизости. Корабль продолжал путешествие, а на хмурящемся лице Ла Рока все появлялись новые морщины.

Пятнышко света на передней обзорной панели постепенно бледнело, так как Солнце, дававшее большую часть света, осталось позади. Через сутки оно было уже просто яркой звездой; через неделю множество других затмевали ее, когда Ла Рок отключал поля. Беглец начинал уже чувствовать, насколько чудовищно одиноко в космосе. Земля в его воспоминаниях становилась все приветливей.

Через два дня он прибыл к первой из семи систем. Даже с расстояния в полсветовых года и при убранных полях она была невидима; в картах она указывалась как бинарная, и обе звезды были достаточно холодны, чтобы иметь в своей атмосфере облака из твердых и жидких частиц и не испускать никакого заслуживающего внимания излучения. Относительная орбита имела эксцентриситет почти как у кометы, с периодом примерно в семьдесят лет. Солнца прошли периастр около двенадцати лет назад, и никого этот факт особо не интересовал.

Сухая подборка данных, но она помогла Ла Року кое-что припомнить. Он до сих пор представлял себе возможный результат ошибки при выходе на орбиту, как спиральное падение на выбранную звезду. Теперь же вспомнил, что на самом деле он выйдет не на круговую, а на эллиптическую орбиту, и если эксцентриситет не окажется настолько велик, чтобы завести его в точке периастра в саму атмосферу звезды, то орбита эта будет вполне устойчивой.

Поначалу идея ему понравилась: даже он сумел бы подобрать подходящую для укрытия орбиту. Мысль о поочередной смене жары и холода была неприятной, но не пугающей. Системы, мимо которых он двигался сейчас, не годились совсем: он принял как данное, что пертурбации, производимые второй звездой, в любом случае помешают его попыткам. Тем не менее, поблизости от своего пути он высмотрел четыре одиночные звезды.

Оставалось выбрать одну из четырех. Любой нормальный разумный человек без колебаний выбрал бы ближайшую; Ла Рок, подталкиваемый тем же, что заставило путешествующего инкогнито Гитлера выбрать Борнео, а не Швейцарию, выбрал самую дальнюю. Возможно, руководил беглецом свойственный ему азарт, ибо не было никакой уверенности, что он сможет достигнуть звезды, прежде чем крейсер Лиги придет по его следам на расстояние обнаружения.

С того места, где он находился, беглец не мог проложить прямой курс к выбранному убежищу. О стереометрии и тригонометрии он знал так мало, что мог лишь следовать нынешним курсом, пока не достигнет нужного гелиоцентрического расстояния, затем остановиться, сориентировать свой луч на Солнце и, держа его так, развернуть корабль в нужном направлении и снова уйти на определенное время в полет второго порядка – очень простой курс, проложенный по определению. Таким образом, он прибывал на нужную плоскость – или почти плоскость, а точнее, на поверхность сферы с центром на Солнце. Тогда он мог проложить новый курс, просто измерив по плоской карте угол с вершиной в той точке неба, к которой он двигался, и сторонами, определенными какой-нибудь звездой-маяком, вроде Ригеля или Денеба, и звездой, к которой он направлялся. Он достал гелиоцентрическую карту и транспортир и принялся за работу.

Время еле ползло. Ближайшие звезды, появлявшиеся на снимках, медленно ползли в сторону Солнца. Ла Рок нашел фотометр и попытался с помощью него определить, насколько далеко он от Солнечной системы. Большую часть времени он спал. Читать было нечего, не считая карт, астрографических и планетографических справочников да цифр на тех банковских листиках, которые он недавно пообрывал, и теперь вынужден был покинуть Землю. Вырванные, они несколько поднимали его дух.

Пилотаж второго порядка несложен; требуется лишь правильно направить корабль и включить конвертеры. Почти ничто не отклоняет с первоначального направления – собственно говоря, невозможно сделать поворот, не выключив поля и не перенаправив ось корабля. Корабль так и будет следовать по дуге круга, радиус которого до некоторой степени зависит от мощности генераторов, но, во всяком случае, велик настолько, что траектория «локального» межзвездного перелета может считаться почти прямой. Выбранный Ла Роком маршрут был столь коротким, что даже его незнание технологии полей второго порядка не имело никакого значения. Опытный навигатор, планируя перелет через галактику или к одной из внешних систем, обязательно оценил бы и сделал поправку на смещение, вызываемое генераторами данного типа и мощности.

Позади одна за другой оставались звездные системы, отвергнутые Ла Роком. Каждый раз он боролся с искушением свернуть и поискать убежище. Дни превратились в недели, в целых три недели, прошедшие с тех пор, как он выбрал свою цель. Даже по самым щедрым оценкам, щель между ним и силами закона была уже довольно узка, когда он убрал поля, находясь, по своим расчетам, в 28, 7747 световых лет от Солнечной системы. —

Он открывал панели одну за другой, смотря во всех направлениях. Звезда пятой величины на перекрестке линий на задней панели была, конечно, Солнцем. Он поискал Денеб, но девять парсеков расстояния так искажали изображение Лебедя, что он не мог уверенно отыскать его альфу. Орион был узнаваем, поскольку Ла Рок двигался почти прямо от него, и все его основные звезды были очень далеко. В конце концов, он решил использовать в качестве ориентира Ригель.

Он обнулил шкалы на одной из боковых панелей и, используя гироскопы, развернул корабль так, чтобы Солнце оказалось в центре этой панели. Ригель, к счастью, был виден на этой же панели, так что Ла Рок наложил на нее проекцию транспортира и снова стал поворачивать корабль, пока звезда не оказалась на нужном – по его расчетам – радиусе. Включив панель на максимальную мощность, он настроил положение звезд с точностью до двух десятых, убрал фиксаторы гироскопа и включил поля второго порядка, прежде чем трение в опоре гироскопов собьет настройку направления.

Расчеты говорили, что к месту назначения ему лететь восемь часов тридцать минут. Опыт мог бы сказать ему, что его шансы оказаться в пределах расстояния обнаружения цели были примерно один на сто тысяч – но он все это время боялся, что столкнется со своей целью. И неудивительно. Прокладывая курс по расчету, вслепую, навигатор-новичок ставит точку и говорит: «Мы здесь». Навигатор чуть поопытней рисует маленький кружок и говорит то же самое. А старый, опытный навигатор кладет, на карту ладонь и говорит: «Мы должны быть где-то здесь». Ла Рок прокладывал курс абсолютно вслепую.

Он убрал поля на пять секунд раньше и с надеждой взглянул на переднюю панель. Там, в полумиллиарде миль от него, должен был гореть багровый уголек. И его там не было.

На секунду он совершенно растерялся, но, будучи человеком разумным, – лишь на секунду. Ясно, что он допустил ошибку – но не обязательно значительную. Он уже получил спектроболо-метрическую кривую этой звезды и ввел в детекторы соответствующие данные. Ошибки быть не должно; эти приборы не найдут другой звезды с такой же энергетической кривой в доступных им нескольких биллионах миль. В галактике, конечно, немало таких умирающих звезд, но и в «тесной» звездной системе все же очень много пустого пространства.

Ла Рок «сел» – пристегнулся к креслу, поскольку был в невесомости, – и снова стал думать. Ему придется прочесывать космос вокруг, останавливаясь хотя бы каждые десять биллионов миль, то есть раз в две минуты, секунд на десять, чтобы приборы успевали просканировать небесную сферу. Нужно было прикинуть, сколько он успеет прочесать таким образом в разумное время, и потом придерживаться этой тактики. Если вести поиск наугад, с тем же успехом можно открыть порты.

Результаты новых расчетов ему не понравились. В очень небольшой участок карты можно было запихать огромнейшее количество кубиков со стороной в пять миллиардов миль. В конце концов, он решил действовать иначе и дал себе на поиски сто часов. За раз он решил перескакивать примерно на 140 биллионов миль. Теперь он с тоской осознавал, что ошибка в его расчетах вслепую могла превышать это расстояние в несколько раз.

Выдержки у него все же хватало. Он уже начал понимать, что шансы у него невелики – не только избегнуть преследователей, но и шансы выжить; он уже давно понял, какую ошибку совершил, взявшись за дело, о котором почти ничего не знал. Но, приняв решение, он без колебаний занялся его реализацией и стал прочесывать пространство.

Он был терпелив и уравновешен в течение первого часа. Терпения более-менее хватило и на второй час. К концу третьего он начал путаться в нормальной последовательности действий – включился, пролетел, выглянул. Когда циферблаты часов и радиометра уже расплывались перед глазами и все больше хотелось что-нибудь разнести, он сказал себе, что день кончился, и поспал два или три часа. После второго захода он и заснуть не смог.

Ему все-таки незаслуженно повезло. Один из радиометров сработал через какие-то восемнадцать часов поисков вслепую. Почти истерическое состояние Ла Рока мгновенно прошло, сменившись приливом настоящего облегчения; руки снова перестали дрожать, и он развернул корабль так, чтобы излучение регистрировалось приборами носовой панели. Он посмотрел на значение показаний, включил поля второго порядка на пять секунд и снова глянул на показания приборов. Он знал обратное квадратичное соотношение. Немного подумав, переместился вперед еще секунд на одиннадцать и убрал поля примерно в двадцати-тридцати миллионах миль от источника излучения.

Теперь последний, к сожалению, был виден невооруженным глазом. Если бы не это, у Ла Рока было бы еще несколько счастливых минут. Теперь же он посмотрел на переднюю панель и в течение девяноста секунд пространно высказывался на таком языке, который неплохо было бы зафиксировать для моряков грядущих поколений. Его можно было понять. На картах звезда была указана как одиночная, и поэтому-то Ла Рок ее выбрал. Но на панели были слабо видны две дымчатые красные звезды, находящиеся почти вплотную друг к другу – тесная двойная система.

Конечно, обычно это никого бы не тронуло. Астрографический корабль, описывавший этот район, прошел, наверное, в пятидесяти миллиардах миль отсюда и отметил существование этой системы, когда ее засекли радиометры. Размеры? Масса? Спутники, если есть? Планеты? Да кому это важно!

Вот Ла Року это было важно.

Звезды были красными карликами, маленькими и с высокой плотностью. Если бы кто-нибудь пронаблюдал за ними достаточно долго, они были бы отмечены как неустойчивые переменные, поскольку температура их поверхности была настолько низка, что в атмосферах нерегулярно образовывались и рассеивались «перистые» облака твердых частиц углерода. Более крупная звезда была около ста тысяч миль в диаметре, другая – чуть меньше нее. Их центры находились примерно в полумиллионе миль друг от друга, с периодом обращения в восемь часов. Несмотря на относительно высокую плотность, на обеих были заметны приливные выступы.

Астроному, которому нужны данные о внутренней структуре красных карликов, эти сведения были бы безумно интересны, Ла Рок же ничего о них не знал, и поначалу ему было наплевать. Он пытался придумать, как бы выйти на стабильную орбиту достаточно близко к этой системе, чтобы не замерзнуть, пока энергия корабля будет отключена. Изначально планируемая почти круглая орбита не годилась: она должна была бы проходить меньше, чем в миллионе миль от звезды такого типа, а двойной источник тепла еще ухудшил бы положение.

Ла Рок подумал было о возвращении к одной из тех систем, которые в таблицах были отмечены как одинарные, но мучительный поиск и страшное разочарование, постигшее его в первый раз, заставляли медлить. И пока он медлил, память пришла к нему на выручку.

В его жизни был эпизод – на Гекторе, одном из астероидов-«троянцев». Обстоятельства вынудили его пробыть там некоторое время, и дружелюбный тюремщик объяснил ему однажды, где находится Гектор и почему он там остается. Это была точка либрации – точка стабильности, – находившаяся в углу равностороннего треугольника, чьими другими вершинами были Солнце и Юпитер. Хотя астероид и мог удаляться (и делал это) от самой точки на миллионы миль, силы гравитации всякий раз приносили его обратно.

Ла Рок посмотрел на двойную звезду. Выдержит ли его корабль температуру в точках либрации? А главное – выдержит ли ее он сам?

Должен. Приборы дали ему кривую распределения энергии для этих солнц, одна из таблиц в приложениях позволяла подсчитать по этим кривым температуру поверхности. Он мог вычислить расстояние между центрами звезд, пользуясь шкалой на панели и расстоянием до них, которое он примерно представлял. Полмиллиона миль от поверхности звезд, чей радиус составлял пятьдесят тысяч миль, а излучаемая температура достигала тысячи градусов; температура абсолютно черного тела, по его расчетам, должна была составить 30 градусов по Цельсию. Присутствие двух звезд заметно повышало эту температуру, но у его корабля хорошая изоляция и очень гладкая поверхность. В конце концов, он достигнет температуры значительно большей, чем у идеального черного тела, но для этого нужно много времени.

Похоже, «троянская» позиция для него сейчас – лучший вариант. Вычислить ее достаточно легко, центры звезд надо развести на шестьдесят градусов, и он окажется на необходимом расстоянии. Нужную плоскость он найдет, двигаясь, пока два солнца не окажутся на одной прямой. Это не займет много времени; меняя расстояние между собой и системой, он за несколько минут мог бы увидеть половину периода их обращения.

Определение плоскости орбиты солнц заняло меньше часа. В течение пяти с половиной часов ускорения первого порядка при одном же он сбросил разницу в скорости между Солнцем и этой системой, составлявшую 150 миль в секунду – к счастью, относительная скорость была указана в таблицах, иначе Ла Року такое бы в жизни в голову не пришло. Он отнюдь не был против такого поворота дел: приятно впервые почти за месяц обрести хоть какой-то вес. Потерянное время его слегка беспокоило, он уже сожалел, что потратил его так много, чтобы удалиться от Солнца как можно дальше.

Он выключил передачу первого порядка, как только часы сообщили ему, что скорости сравнялись, развернулся к двойному солнцу и переместился в «троянскую» точку. Поскольку речь шла о движущихся телах, он опять промахнулся, не учтя короткий период системы и то, что стартовал он с расстояния в несколько световых часов от системы.

В конце концов, он туда попал. Неожиданно ему пришло в голову, что придется еще раз воспользоваться энергией первого порядка, чтобы придать кораблю нужную орбитальную скорость, но даже он мог вычислить нужную величину и направление своего нового вектора. Единственное сделанное им допущение сводилось к тому, что массы звезд примерно равны, и это было почти верно. Ла Рока это не слишком беспокоило: он понимал, что на «троянской» орбите гравитация планеты работает против таких небольших расхождений. Он был совершенно прав.

Он отключил всю энергию, кроме токов реле детектора, излучение от которого было минимальным. К последнему он подключил сигнализацию и настроил его на волны низкой частоты, испускаемые кораблем, двигающимся на скоростях второго порядка. Затем, почувствовав внезапно все навалившиеся последствия этих дней, он подплыл к «койке», закрепился и мгновенно заснул.

Трудно сказать, сколько он спал; он был вымотан умственно и душевно, а в условиях невесомости человеческое тело может впасть в состояние почти коматозное, если дать ему такую возможность. Вряд ли прошло много часов, но сигнализация звенела несколько минут, прежде чем звук проник в сознание Ла Рока, и после этого он не сразу смог пошевелиться.

Придя, наконец, в себя, он отцепился от «койки» и махнул одним толчком через всю кабину к панели управления, где с проклятиями выключил сигнализацию. Он забыл, что она тоже испускает излучение, и не был уверен, что корпус корабля поглотит все волны. Стрелки на детекторах бешено мотались между концами шкалы. Он понял, что мимо прошел корабль в режиме второго порядка, но больше не мог выжать из показаний ничего. Нужно было быть специалистом, чтобы оценить скорость, тип и расстояние до корабля, создававшего это возмущение.

Через несколько минут стрелки успокоились. Ла Рок оставался у панели, подозревая, что корабль никуда не делся. Он был прав. Через полчаса детекторы снова активировались, на сей раз на несколько часов – иногда это было еле заметное подрагивание стрелок, иногда их с такой силой било об ограничители, что щелчки были слышны. Ла Рок ничего не мог понять по этим признакам, кроме того, что расстояние до корабля постоянно меняется.

Фарватер корабля, летящего в режиме второго порядка, состоит из низкочастотных электромагнитных волн, и фронт такой волны представляет собой конус, в вершине которого находится корабль. Конус распространяется радиально со скоростью света, а его вершина двигается с кораблем – для боевого корабля это может быть скорость, в миллион раз большая скорости света.

Если корабль не движется по прямой, а каждые несколько минут или секунд отключает поля и меняет направление, форма этой волны становится довольно сложной. Стандартный маршрут при поиске – это спиральное движение по поверхности воображаемого тора, и через несколько часов следы такого полета будут нераспутываемы даже для опытного математика, не говоря уж о любителе, сидящем в неподвижном наблюдательном пункте. Пространство на биллионы миль вокруг двойной звезды дрожало от пересекающихся волновых фронтов. Все стрелки в детекторах Ла Рока дрожали в унисон, и эта дрожь заставляла капельки пота проступать на лбу беглеца. Его корабль, как он понял, испускал такие же волны – как же он в этом случае неправильно действовал! Да если такому фарватеру дать неделю или хотя бы три-четыре дня, чтобы рассеяться со скоростью света, он мог бы больше не беспокоиться о том, что его по ним выследят.

Он гадал, что же будут делать ищущие. Они наверняка проследили за ним до этой системы, как он и ожидал. Они могли теперь попытаться отыскать бездействующий корабль, но Ла Рок сомневался, что это реально, разве что существуют какие-то методы обнаружения, неизвестные большинству людей.

Он также гадал, есть ли в системе какие-нибудь планеты, которые еще больше затруднят задачу преследователей. Сам он никаких планет не видел, на картах ничего такого указано не было, но ведь планеты должны быть почти не видны в тусклом свете двойной звезды, да и перестал Ла Рок доверять картам. Если планеты тут есть, это просто замечательно: их будут обыскивать милю за милей.

Но главный вопрос заключался не в этом: насколько терпеливы окажутся преследователи? В принципе, они могут ждать дольше, чем он, поскольку запасы пищи у них больше, но ведь, насколько им известно, он вполне мог уже погибнуть или укрыться на организованной нелегальной базе – и то, и другое было вполне вероятно. Если он достаточно долго не будет выдавать себя излучением, они могут счесть, что искать дальше бесполезно. Он мог сделать это; темнота не особенно беспокоила его, а в корабле было достаточно тепло. Даже, пожалуй, жарковато. Явно он где-то напутал в расчетах.

Наконец, детекторы успокоились, и Ла Рок стал ждать. Он был весь взмокший, теперь уже не столько от страха, сколько от обычной жары. В корабле стало более чем неуютно. Он снял часть одежды и ненадолго почувствовал себя лучше.

Время ползло – с точки зрения Ла Рока, все медленнее и медленнее. Делать ему было нечего, кроме как чувствовать все усиливающийся дискомфорт. Он поминал последними словами строителей корабля, сделавших изоляцию кое-как, и тех, кто составлял таблицы, по которым он прикидывал вероятную температуру на этом расстоянии от солнц. Ему не приходило в голову помянуть собственные расчеты.

В какой-то момент он был уже готов вылезать, решив, что преследовавший его корабль ушел, но шевеление одного из детекторов заставило его передумать. Он ждал, мучаясь от жары – а та все усиливалась.

Было уже 150 градусов по Фаренгейту, когда он наконец сдался. В нормальных условиях он протянул бы дольше – любой протянул бы, – но кондиционеры были отключены вместе со всей остальной аппаратурой, и воздух в корабле стал очень спертым. Учитывая это, он держался неплохо, но, наконец, его силы истощились. Он еле добрался-до приборной доски и открыл панели.

Выругаться он не смог. Он только уставился в ужасе на панель, понимая, насколько не по адресу он до сих пор обращал свое возмущение. С изоляцией корабля все было в порядке – скорее, чудо, что ее хватило так надолго. Одно из солнц – он понятия не имел какое – заполнило своим багровым огнем переднюю, верхнюю и портовую панели; корабль, похоже, был в тридцати или сорока тысячах миль от его поверхности. Он метнулся к переключателю двигателей второго порядка, но тут же затормозил. Это только понесет его вперед, в преисподнюю, открывшуюся на передней панели. Корабль надо развернуть.

Он схватился за гироскопы, не заботясь уже ни о каком излучении. Ручки управления нагрелись; в его ноздри проник запах горящего масла, когда гироскопы начали вращаться. Корабль резко вздрогнул и стал медленно поворачиваться; один из гироскопов в этот момент отказал. Ла Рок напряженно ждал, пока корабль сделает поворот, держа руку над доской, но ни разу свет на передней панели не сменился приветливой тьмой космоса. Корабль поворачивался вокруг своей продольной оси.

Другие гироскопы работали, и он попытался развернуть корабль с их помощью. Ось вращения удалось повернуть примерно градусов на тридцать, а скорость его увеличилась в десять раз, но тут еще одно колесо, вращавшееся на полной скорости, неожиданно отказало. Центробежная сила отшвырнула Ла Рока от доски и ударила о стену; он вскрикнул, когда его кожи коснулся раскаленный металл, и изо всех сил оттолкнулся. Его тело пролетело через всю комнату, достигнув другой стороны почти в тот | же момент, когда вращение корабля сместило туда, где он недавно столкнулся со стеной.

Пятнышки углеродных облаков на передней панели выписывали круги, радиус которых все увеличивался. Теперь в течение каждого оборота был небольшой период, когда нос корабля смотрел в открытый космос; Ла Рок пытался добраться до панели управления, чтобы воспользоваться одним из таких моментов.

Он сумел бы это сделать, несмотря на все полученные ожоги, но перегруженная изоляция и так сделала все, что могла. Она отказала, и отказала как раз там, где к корпусу прилегали цистерны с водой. Сами цистерны почти не оказали сопротивления внезапно образовавшемуся в них давлению. Ла Рок так и не узнал, что кипящая вода закоротила панель управления, потому что струя перегретого пара накрыла его самого прежде, чем он дотянулся…

Человек на крейсере поднял голову от чертежей.

– Вот и все, я думаю, – сказал он. – На некоторое время он включил ток – пытался, наверное, развернуться и использовал гироскопы; затем была вспышка СВЧ, и все кончилось. Его двигатель второго порядка наверняка полетел, а на двигателе первого порядка ему пришлось бы включить шестьдесят «же», чтобы выбраться. Интересно, что он делал так близко к солнцам?

– Прятался, наверное, – предположил второй пилот. – Он, должно быть, полагал, что солнца замаскируют основную часть его излучения. Не понимаю только, как он надеялся протянуть там хоть какое-то время?

– Я знаю, что я бы сделал на его месте, – ответил первый. – Я бы поместил свой корабль в точку либрации и переждал бы. Он там мог проторчать сколько угодно – не понимаю, почему он этого не сделал.

– Похоже, он это и сделал, – вмешался до сих пор молчавший навигатор. – Уж если ты поступил бы так, то такой парень, как этот, вряд ли смог бы придумать что-нибудь получше. Ты хоть когда-нибудь видел планету в «троянской» точке двойной звезды? Уверен, что нет. Это «троянское» решение отлично работает для Солнца и Юпитера – масса Солнца в тысячу раз больше. Оно годилось бы для Земли и Луны, поскольку масса Земли больше раз в восемьдесят. Но я никогда не видел двойной звезды, в которой соотношение масс было хотя бы двадцать пять к одному, а при меньшем соотношении «троянское» решение для задачи о трех телах не работает. Не спрашивайте почему, выкладки я вам сейчас не приведу, но я точно знаю: фактор стабильности внезапно прекращает действовать примерно тогда, когда соотношение масс равно двадцать пять к одному. Наш беглый приятель не знал этого, как и ты, и поставил свой корабль прямо на пути стремительно несущегося солнца.

Он пожал плечами и отвернулся.

– Век живи, век учись, – добавил он. – Главное – ухитриться как-то выжить, пока учишься.

ДОЖДЕВАЯ КАПЛЯ.

I.

– Не слишком прочная поверхность, но, по крайней мере, не свалишься.

Даже сквозь наушники Бризнаган ощутил легкое презрение, с каким Силберт произнес свою фразу. Молодой человек не старался скрыть страх; он понимал, что всяческая бравада со стороны новичка выглядит глупо.

– Умом-то я понимаю, но вот мой желудок, похоже, другого мнения. Он не может решить, что лучше: закрыть глаза и прыгнуть или бросить все и сбежать назад. – Закованной в броню рукой Бризнаган указал на станцию, висевшую в полумиле от них.

Похожая на колесо станция, находясь на синхронической орбите, парила прямо над космонавтами, но на глаз определить ее положение было практически невозможно.

– Так ты не сможешь передвигаться, – сказал Силберт. – Конечно, при достаточно твердой почве можно одним прыжком преодолеть приличное расстояние, но не забывай, что двадцать футов в секунду навсегда унесут тебя отсюда. Скалярная скорость и векторная – совершенно разные понятия. Сам я бы ни за что не решился на подобный прыжок, а уж я все-таки побольше твоего работал с векторами. Да и в какую сторону ты стал бы прыгать? Прямо к станции? Вперед или назад? И как определить, что значит «вперед» и что «назад»? Ты знаешь?

– Я бы, может, и определил, куда прыгать, относительно движения станции по звездному небу, но, в любом случае, я не знаю, как прыгать. Я думаю, что двигаться надо вперед, так как из-за осевого вращения Дождевой Капли наша линейная скорость значительно меньше скорости движения станции по орбите. Но я не представляю, как рассчитать прыжок.

– Тем лучше для тебя, – Бризнагану показалось, что в словах и в голосе космонавта прозвучало одобрение. – Если ты решил покончить жизнь самоубийством, то выбрал верный способ. Я бы не решился продолжать путь таким способом. Прыгать отсюда – верная гибель.

– До сих пор не могу поверить. Из-за того, что здесь нахожусь, мне кажется, что я незаконно пользуюсь привилегией святых.

Программист снова взмахнул рукой, на этот раз указывая на простиравшийся перед ними ландшафт, и одновременно попытался притопнуть ногой, что произвело неожиданный эффект. Вещество, напоминавшее собой прозрачное желе, продавилось под ногой космонавта, вздувшись вокруг образовавшейся ямки. От удара во все стороны медленно побежали волны, отражение звезд на поверхности задрожало. Удаляясь, волны постепенно затихали, и если бы через минуту колебания не замерли менее чем в двух ярдах от ноги Бризнагана, то эффект можно было бы принять за замедленную съемку кругов, расходящихся от камня, брошенного в гладь озера.

– Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Ходить по воде, если не ошибаюсь, было божественным даром. Но, как ты понимаешь, под нами совсем не вода. Может быть, тебе и не видно, но вся поверхность здесь покрыта спрессованной пленкой.

– Так и есть. А теперь давай выбираться к шлюзу. Внутри этой штуковины должно быть не хуже, чем на поверхности. – Силберт уверенно зашагал вперед, несмотря на колебания желе при каждом его шаге. Зыбкая пленка придавала походке странную неустойчивость. Идя впереди, он не переставал говорить. – Объясни мне, почему бы твоему приятелю самому не спуститься со станции и не оглядеться вокруг? И почему ты должен добывать для него исследовательский материал только оттого, что он не справляется с невесомостью?

– Подозреваю, что он маневрирует в невесомости лучше, чем я, – ответил Бризнаган. – Но он мне не друг, а начальник и оплачивает мою работу. Не мое дело рассуждать, почему он так поступает, мое дело – выполнять свою работу. Он уже знает о Дождевой Капле столько же, сколько и большинство находящихся здесь. Какую еще информацию он рассчитывает получить от меня, просто не представляю. Надеюсь, он удовлетворится тем, что мне удастся обнаружить. И мне кажется, что более всего его интересует шлюз.

Космонавты приблизились к металлическому диску тридцати футов в диаметре и на два фута выступающему над поверхностью спутника. Оценить, на какую глубину шлюз уходил под воду, было невозможно.

Черное кольцо из вещества, напоминавшего резину, отмечало своеобразную ватерлинию по окружности люка в месте соприкосновения с прессованной пленкой. Осуществляя спуск на спутник под названием Дождевая Капля, космонавты рассчитывали приземлиться недалеко от шлюза, однако с точностью определить расстояние на водной поверхности под черным небом, усыпанным мириадами звезд, оказалось непросто. Отраженная звездная карта, расстилавшаяся под их ногами, не имела ничего общего с оригиналом. При радиусе кривизны пять миль изображение располагается так глубоко, что человеческий глаз не в состоянии оценить видимое.

Несомненно, расположение шлюза можно было бы вычислить, исходя из длины волны, однако при гравитационном ускорении менее чем одна десятая дюйма на секунду в квадрате вздымаемые ботинками скафандров волны двигались медленнее, чем создававшие их люди. С такими высокими потерями потенциальной энергии они быстро затихали и не могли послужить целям исследователей.

В результате Бризнаган осознал, что шлюз уже близко, когда они почти вплотную подошли к нему. Даже Силберт, который прекрасно знал, где они должны были приземлиться, и которому ничего не стоило сориентироваться по звездам относительно оси вращения Дождевой Капли, разглядел шлюз, когда до него оставалась какая-нибудь пара ярдов.

– Вот мы и на месте, – проговорил он. – Эта пластина сбоку – панель управления. Пройдем через люк для персонала: нет смысла открывать грузовой отсек, как мы поступаем при погрузке оборудования.

Он медленно, чтобы удержаться на поверхности, наклонился и нажал одну из кнопок на панели управления. Загорелась крохотная зеленая лампочка, тогда Силберт нажал другую кнопку.

Крышка люка величиной в квадратный ярд отворилась внутрь, показалась веревочная лестница. Силберт ухватился за верхнюю ступеньку и нырнул в тоннель – когда человек в полном космическом обмундировании весит менее унции, нет никакой разницы, будет ли он спускаться по лестнице вниз или вверх головой. Бризнаган последовал за напарником и оказался в цилиндрическом помещении, повторявшем форму шлюза. Теперь он увидел, что шлюз на сорок футов уходит в глубь Дождевой Капли.

Силберт проплыл в дальний конец помещения, где конусовидная стена упиралась в плоское дно и располагалась маленькая камера.

– Это персональный отсек. Он предохраняет помещение от затопления, – заметил космонавт. – Им мы и воспользуемся.

– Нам достаточно будет одних скафандров?

– Вполне. Если придется оставаться для настоящей работы, можно будет переодеться – в раздевалках, расположенных вдоль стены, есть вся необходимая экипировка. Работать в скафандрах безопасно, но неудобно, особенно при мелких манипуляциях.

– По мне, так в них всегда неудобно.

– Мы, конечно, могли бы переодеться, но, если я правильно интерпретировал тон твоего приятеля Уэйсанена, тебе нужно без промедления доставить отчет на корабль.

– Пожалуй, ты прав. Пойдем так, как есть. Хотя плавать в скафандрах мне представляется довольно странным занятием.

– Не менее странное, чем ходить по воде. Пошли, мы оба поместимся в персональном отсеке.

Силберт вручную открыл дверь в камеру, – автоматическое не было предусмотрено данной конструкцией, – и космонавты вошли в небольшое помещение площадью не более пяти квадратных футов и высотой около семи. Люк оказался очень прост в обращении; Силберт закрыл дверь в основной отсек и повернул замок, затем откупорил ручной клапан на противоположной стене. Мощный поток ворвался внутрь и за минуту заполнил помещение. Космонавт открыл дверь на той же стене, где находился клапан, и оба они выплыли из кабины.

Плыть было гораздо легче, чем ходить по зыбкой пленке. К тому же Бризнаган был превосходным пловцом, имел богатый опыт глубоководных погружений и привык ориентироваться в среде с плохой видимостью.

Вода была прозрачной, хотя и не такой, как в тропических морях Земли. Точно установить дальность видения космонавты не могли, так как не находили вокруг себя предметов более или менее определенного размера, кроме оставшегося позади шлюза. Рыбы не населяли этот необычный водоем – владельцы Дождевой Капли все еще не пришли к единодушному мнению, насколько благоприятны условия спутника для рыбного хозяйства, – и ни одно из растений не было знакомо, по крайней мере, Бризнагану. Он знал, что подводные глубины были заселены искусственными формами жизни; ученые внесли изменения в генетический код некоторых альгокультур и бактерий, чтобы приспособить их к жизни в море, столь не похожем на моря Земли.

II.

Дождевая Капля состояла из ядер нескольких малых комет, или, точнее, из того, что осталось от этих ядер, после того как часть их сгорела в реактивных двигателях, когда кометы выводили на земную орбиту. Их заключили в полимерную оболочку, пульверизированную специальным образом, так что она превратилась в спрессованный изолятор и обволокла собой кометы, затем с помощью системы гигантских зеркал из фольги и под воздействием солнечного излучения кометы расплавили.

Нередко попадались остатки первоначальной оболочки, которую впоследствии, когда ее содержимое уже превратилось в жидкость, заменило специально генерированное органическое соединение, представлявшее собой модификацию альгокультуры с желатиновым эпителием. Микроскопический слой изоляционной пленки обволок всю Дождевую Каплю и легко самовосстанавливался после метеоритных дождей; кроме того, слой был настолько прочен, что выдерживал на поверхности давление в одну четвертую атмосферы. Инженеры-биологи, проделавшие работу по созданию органической оболочки, не переставали гордиться и считали ее своим шедевром.

Метан, содержавшийся в химическом составе комет, подвергся окислению под воздействием колонии бактерий и кислорода, выделяемого в процессе фотосинтеза, в результате чего образовалась вода и диоксид углерода. Генетические исследования все еще продолжались из-за необходимости ликвидировать значительное количество аммония, растворенного в водной среде, наполнявшей Дождевую Каплю, и препятствовавшего трансплантации жизненных форм в невесомый аквариум.

Отдавшись на волю внутреннему течению, космонавты продолжали удаляться от шлюза, когда младший из исследователей спросил:

– Как мы выберемся обратно, если шлюз вдруг скроется из вида?

– Наилучший способ – это не терять его из вида, если только у тебя нет желания осмотреть ядро, чего я бы не стал делать: ты и здесь увидишь предостаточно. В твоем скафандре имеются магнитный и звуковой приборы, которые при необходимости помогут тебе вернуться обратно, но, поскольку я забыл проверить их перед отплытием, лучше держаться поближе ко мне. Думаю, мне удастся показать тебе все, что может заинтересовать. Кстати, |как ты думаешь, что именно Уэйсанен собирается исследовать?

– Ну, он знаком с основным набором физических характеристик: температурой, скоростью вращения, рисунком подводных течений, природой оболочки. Он также знает, что и когда здесь выращивалось, хотя быть в курсе эволюционных процессов, идущих на спутнике, довольно сложно. Новые генерированные формы жизни не слишком устойчивы в отношении мутаций, поэтому экологическая среда аквариума крайне изменчива. Я полагаю, что Уэйсанена интересуют произрастающие в данный момент полезные растения. Как ты знаешь, после последних выборов организация продала Дождевую Каплю частному концерну. И, похоже, новые владельцы намерены поддерживать программу исследований, но, несомненно, будут вынуждены ограничиться лишь исследованиями, приносящими ощутимый доход, иначе им не отчитаться перед держателями акций.

– Да будет так! Потому что я тоже держатель акций.

– Правда? Поддерживать регулярные поставки на спутник не так уж дешево…

– Достаточно. Так что, Уэйсанен и есть новый владелец? Стало быть, он мой босс и работодатель.

– По крайней мере, один из них.

– Хм… Меня это не удивляет.

– Что не удивляет?

– Он и его жена – единственные люди, которых мне приходилось встречать, для кого космический полет то же, что прогулка на собственной яхте. Тот, кто в состоянии купить Дождевую Каплю, не задумается над таким пустяком, как приобретение личной ракеты класса Феникс.

– Не сомневаюсь. Конечно, теперь не те времена, когда использовались химические двигатели и требовалось согласие огромного коммерческого концерна или большинства членов правительства, чтобы запустить в космос человека.

– Может быть, ты и прав. Когда Землю населяют четырнадцать биллионов человек, не приходится говорить о богачах в духе прежних Форда или Карнеги. Большинством концернов владеют несколько миллионов людей, таких, как я.

– Однако, думаю, Уэйсанену принадлежит гораздо больший кусок Дождевой Капли, чем тебе. Не знаю, как в отношении тебя, но в том, что он мой босс, у меня сомнений не возникает, точно так же, как и в том, что он потребует от меня отчет. А я пока что-то не вижу, о чем писать. Какие организмы, помимо составляющих внешнюю оболочку, здесь обитают?

– О, здесь их очень много. Ты просто невнимательно смотришь. Многие составляют микрофлору водоема и, само собой, невидимы. Именно из-за них мы видим не дальше двухсот ярдов, и именно они производят наибольший объем фотосинтеза. Не меньшая доля приходится на бактерии, не участвующие в процессе фотосинтеза. Они, как и в любой экосистеме Земли, синтезируют углекислый газ, хотя Дождевую Каплю с трудом можно назвать экосистемой. Иногда водоросли так разрастаются, что уже в двадцати футах становится ничего не видно, а иногда берет верх царство бактерий. Соотношение видов никогда не стабилизируется, даже когда, казалось бы, нет источников новых форм жизни. Так, например, сегодня мы, вполне вероятно, занесли на себе и скафандрах новые виды бактерий в экосистему спутника, и если хоть одна из колоний выживет при данной концентрации аммония в водной среде, эволюционный процесс на Дождевой Капле начнет новый виток.

Есть здесь и макроорганизмы – в основном модифицированные океанские водоросли с Земли. Шлюз весь порос ими – на обратном пути ты сможешь рассмотреть их поближе, – немало их растет и у самой изоляционной пленки, где больше света. Некоторые, и таких немного, живут в водной толще, ни к чему не прикрепляясь, и, разумеется, становятся первыми жертвами естественного отбора. Благодаря медленным конвекционным течениям, которые неизменно возникают из-за особенностей строения спутника и вращения вокруг своей оси, теплые воды из прогретых областей достигают донных, куда не проникает солнечный свет. Поэтому свободноплавающие растения либо приспосабливаются к длительным периодам темноты, либо вымирают. Кроме того, поскольку на поверхности уровень радиационного излучения довольно высок, мы постоянно сталкиваемся с неожиданными мутациями, превышающими допускаемые нормы, которые приходится учитывать в генной инженерии. Короткая жизненная фаза ускоряет протекание эволюционных процессов.

– Уэйсанену все это известно, – произнес в ответ Бризнаган. – Похоже, ему нужен проекционный отчет о том, каков спектр живых организмов на Дождевой Капле в данный момент.

– Понятно. Дело в том, что более точная информация устареет уже к следующей неделе. Достаточно посмотреть на нити водорослей, прицепившиеся к застежкам твоего скафандра, или хотя бы на вот эти большие водоросли недалеко от тебя. Понадобятся специальные исследования, чтобы выявить, как они видоизменятся через неделю и даже через год. Очевидные изменения появятся только в том случае, если водоросли прорастут сквозь оболочку или значительно сократится объем радиационного излучения. Такие процессы неизбежно повлекут за собой изменение критериев эволюционного отбора, и опустевшую экологическую нишу займут совершенно новые организмы, например, фагоциты. Такое уже однажды случалось. За три года, что я здесь работаю, мы были свидетелями смены, по крайней мере, четырех циклов.

Бризнаган задумчиво нахмурился, что излишне при общении с человеком в шлеме.

– Я все больше убеждаюсь, что из моего доклада ничего не выйдет, – проговорил он.

– Твое исследование было бы плодотворнее, если бы ты захватил сетку для планктона и несколько вакуумных пробирок и доставил Уэйсанену образцы, чтобы он сам разбирался, что ему нужно, – ответил Силберт. – Или для него они ничего не значат? Он биолог или только менеджер?

– Не знаю.

– Как так? Ты работаешь на него и не знаешь, кто он?

– На него я работаю сравнительно недавно. Я всегда занимался проблемами Дождевой Капли, а с ним познакомился три недели назад. Причем, в общей сложности, мы с ним общались не более двух-трех часов, кроме того, я больше слушал его указания, нежели говорил с ним.

– Высокомерный тип? Так в чем заключается твоя работа?

– Нельзя сказать, что он чересчур надменен или невежлив; просто он начальник. Я специалист по компьютерному оборудованию и программному обеспечению; точнее, был им до того, как он и его жена наняли меня для работы на спутнике. В чем будет состоять моя работа на станции, тебе придется спросить у него. На станции есть компьютеры, но, насколько я успел заметить, для полного рабочего дня здесь нечего делать. Зачем он меня нанял? По-моему, разумнее было бы поручить отчет тебе, ведь я ни в коей мере не биолог.

– Положим, я тоже ничего не понимаю в биологии, а просто работаю на спутнике.

Бризнаган застыл в изумлении.

– Ты не биолог? Разве не на тебе лежит ответственность за все, что происходит на спутнике? Ведь ты уже три года руководишь работами по трансплантации новых форм жизни, присылаемых с Земли, отчитываешься о ходе эволюционных процессов, да и вообще о состоянии Дождевой Капли…

– Все правильно. Я и капитан, и матрос, и рулевой. Я капитан, потому что я единственный из команды работаю на полную ставку, но от этого я не становлюсь биологом. Я получил это место, потому что меня чрезвычайно сложно вывести из себя и благодаря опыту космических полетов. Прежде чем попасть сюда, я был подручным на космической станции.

– В таком случае, что здесь происходит? В этой организации есть хоть один специалист? Я слышал превеликое множество историй о том, как в армии биохимикам приходилось работать малярами, а строителям – секретарями, но, признаться, никогда им не верил. Тем более что Дождевая Капля не имеет ничего общего с армией, раз она уже не принадлежит государству. Если я не ошибаюсь, спутник управляется частным лицом, которое намерено извлечь из него выгоду. Так почему, черт возьми, на станции, где ведутся биологические исследования, чтобы спасти четырнадцать биллионов человек от голодной смерти, нет ни одного биолога?

Даже сквозь скафандр Бризнаган ясно различил, как Силберт пожал плечами.

– Мне никто ничего не объяснял. При вступлении в должность со мной провели краткий инструктаж, который вовсе не включал в себя полного курса биологии или биофизики. Насколько я могу судить, начальство всегда оставалось довольно моей работой. Что бы они ни делали на Дождевой Капле, не похоже, чтобы им требовались высококвалифицированные специалисты. Я проверяю, чтобы не было недостатка в альгокультуре, внедряю новые организмы, которые присылают с Земли, и регулярно отсылаю обратно образцы жизненных форм. Последнюю партию образцов я отправил почти месяц назад и через несколько дней отошлю новую. Может, твоему боссу нужны образцы прямо сейчас? Если так, я могу поторопиться. В конце концов, он и мой начальник, и я вполне могу подготавливать отчеты для него.

Бризнаган на мгновение задумался.

– Ладно, – наконец сказал он. – В таком случае мне не удастся ни собрать стоящие образцы, ни написать приличный отчет. Поэтому предлагаю вернуться на станцию и доложить Уэйсанену, как обстоят дела, и оставить принятие решения за ним. Вероятно, новый начальник просто пытается сориентироваться в непривычной ситуации.

– Ничего другого нам не остается.

Силберт поплыл обратно. Космонавты покинули шлюз лишь несколько минут назад и за это время не успели удалиться от него на значительное расстояние. Найти столь крупное строение не составило труда, хотя от цилиндра остался лишь зеленоватый силуэт неясных очертаний. Дверь в малый отсек была все еще открыта.

Силберт вплыл в отсек, подав программисту руку, помог ему войти внутрь и, затворив дверь, запустил небольшой насос. Благодаря разнице парциальных давлений в шлюзе и под органической оболочкой, давления в одну четвертую атмосферы было достаточно, чтобы быстро откачать воду. Значительно больше времени потребовалось Бризнагану, чтобы принять вертикальное положение: сила притяжения в шлюзе составляла немногим больше пяти тысячных от гравитационного поля Земли.

Космонавты постарались убрать остатки влаги вокруг всасывающего устройства насоса, но Силберту не хватило терпения дожидаться, пока сойдет вся вода, поэтому, когда он открыл дверь, в главный отсек проникло несколько больших шариков кипящей жидкости.

– Конечно, мы расходуем воду, но так выбираться значительно проще, – заметил Силберт, когда водяной пар, протолкнув космонавтов сквозь отверстие люка, вынес их на поверхность. – Осторожно. Придержись за что-нибудь. Хотя мы и не рискуем выйти на орбиту, тем не менее, если улетишь с поверхности, возвращаться будет очень неприятно – с этими словами он схватил Бризнагана за попавшуюся под руку деталь скафандра и, крепко держась другой рукой за верхнюю ступеньку лестницы, не дал товарищу улететь с поверхности спутника. Они осторожно спустились с крышки люка. Проходя мимо панели управления, Силберт носком ноги нажал кнопку автоматического закрытия. Космонавты двинулись по направлению к орбитальной станции.

Строго говоря, станция находилась у них прямо над головами. Бризнаган снова почувствовал искушение одним прыжком очутиться на месте, но Силберт предложил более безопасный способ.

Из мешка с оборудованием он извлек небольшую трубку, снабженную отверстиями, и осторожно направил ее на спицу колесообразной станции, поскольку она была единственной выступающей частью конструкции, которую космонавты могли видеть. Станция располагалась параллельно экватору Дождевой Капли и, следовательно, кромкой к поверхности. Увидев яркий желтый свет, вспыхнувший на станции, Силберт удовлетворенно хмыкнул и нажал кнопку на трубке. Лазерный луч, невидимый в окружающем вакууме, вспыхивая через равные промежутки времени, подал сигнал, отраженный принимающим зеркалом на станции. Ответный сигнал не заставил себя ждать.

III.

Какой-то сверкающий предмет вылетел с орбитальной станции и стал быстро приближаться к Дождевой Капле несколько в стороне от космонавтов. Сначала его очертания были нечетки, но чем ниже он опускался, тем более походил на паучью сеть.

– Обыкновенная клетка из тонких реек, покрытых светящейся краской, чтобы проще было ее найти, выстреливается со станции специальным пистолетом, – объяснил Силберт. – Трос, к которому она прикреплена, мы сейчас не видим, так как он не окрашен. Его длина такова, чтобы остановить конструкцию в пятидесяти футах от воды. Он запускается в противоположном направлении относительно движения спутника, и после того как опустится на всю длину, клетку отнесет к нам. Когда я дам команду, прыгай. Не промахнешься.

В последнем Бризнаган не был так же уверен, как напарник, но взял себя в руки. Когда паутина была в ста футах, Бризнаган прикинул, что даже на таком расстоянии для него нетрудно запрыгнуть. Поэтому, когда Силберт дал команду к прыжку, он без колебаний взлетел в воздух.

Преодолев несколько ярдов на пути к клетке, Бризнаган вновь испытал ставший привычным приступ тошноты и на мгновение потерял ориентацию в пространстве. Отсутствие опыта сказалось в том, что, плохо рассчитав силу толчка, космонавт сделал несколько кувырков в воздухе, прежде чем достиг цели. В результате он потерял из вида все ориентиры, что в сочетании с почти полным отсутствием гравитации повергло его с состояние, близкое к панике, столь знакомое всем начинающим пилотам. Наткнувшись рукой на один из прутьев клетки, он отчаянно ухватился за него и вновь обрел спокойствие.

Через долю секунды Силберт уже стоял рядом. Он принялся складывать паутину, что заняло не больше тридцати секунд, – несмотря на видимую сложность, механизм оказался удивительно прост в обращении, – и затем подтолкнул Бризнагана к почти невидимому тросу, по которому им предстояло взобраться наверх. Подъем потребовал больше ловкости, чем можно было предположить с первого взгляда, и Силберту дважды пришлось подхватывать своего менее опытного напарника, когда тот терял трос. Если бы первым шел Силберт, Бризнагану пришлось бы намного хуже. Благодаря страховочной веревке Силберт успел подхватить напарника, павшего жертвой законов элементарной физики. Когда младший из космонавтов во второй раз чудом избежал опасности, Силберт сказал:

– Остановись. Мы двигаемся слишком быстро. Чтобы так подниматься, нужно владеть некоторыми специальными приемами. А поскольку сейчас учиться не время, просто ухватись покрепче за веревку и за меня, когда я скажу.

Силберту предстояло решить непростую задачу. Изначально оба космонавта подпрыгнули в воздух со скоростью, недостаточной чтобы достичь станции. Вообще-то, если бы имелась такая возможность, то и запускать клетку было бы излишне. Движение по направлению к станции осуществлялось по угловой результирующей, несмотря на то что клетка, весившая менее пятидесяти фунтов, незначительно сказалась на сумме векторов движения и, следовательно, на кинетической энергии космонавтов.

Если математику семнадцатого века закон об угловом векторе скорости представлялся довольно умозрительным, то Силберт сталкивался с ним каждый день на практике. И точно так же для защитника в бейсболе векторная скорость является вопросом первостепенной важности, в то время как для астронома траектория движения комет значит немногим больше чем набор цифр. На этот раз задача усложнялась не столько весом Бризнагана, сколько его неопытностью.

По мере приближения к станции боковое отклонение стало настолько заметным, что Бризнаган испугался, что им не миновать столкновения с вращающимся ободом конструкции, если они доберутся до станции. Однако Силберт был другого мнения.

Приземлившись на спицу колеса, космонавты могли изменить направление оси вращения. Но неизмеримо опасней, если бы, опустившись на обод, они изменили скорость вращения станции. Все внутренние системы аппарата, созданные для работы на Земле и с Землей, целиком зависели от гравитационных сил. Поэтому Силберт не допускал и мысли, что можно приземлиться где бы то ни было, кроме как на одном из полюсов станции. Сейчас космонавт немногим отличался от йо-йо, привязанного за ниточку к пальцу ребенка, зато, в отличие от игрушки, он мог выбирать: подняться ли наверх либо опуститься вниз на длину троса.

Несмотря на весь опыт, он немало повозился при стыковке с входным клапаном, который находился достаточно близко к центру тяжести станции, чтобы приземление произвело лишь незначительную прецессию. В результате орбита станции относительно Дождевой Капли временно сместилась. Но смещение длилось так недолго, что фактически компенсировало отклонение, произведенное клеткой, когда она отделялась от поверхности спутника.

– Мы постоянно корректируем орбиту станции, – заметил Силберт, открывая входной люк. – При каждом выходе в космос нарушаются согласованные вращения станции и спутника, так что я порой сомневаюсь, стоит ли вообще их синхронизировать.

– Если станцию отнесет слишком далеко от шлюза на Дождевой Капле, придется прыгать прямо с желатиновой пленки, что не слишком удобно, – возразил молодой человек, когда звездное небо исчезло за крышкой люка.

– Справедливо – согласился Силберт и, нажав рычаг, открыл доступ кислороду, который со свистом ворвался в отсек. – Но мое мнение, что это лишь дань традиции. А вот и сигнал безопасности, – на стене неожиданно загорелась зеленая лампочка, – теперь можно в любой момент снять скафандры. Раздевалки в соседнем отсеке. Впрочем, ты ведь прибыл на станцию как раз через этот вход?

– Да. Я не заблужусь.

Пять минут спустя, избавившись от скафандров, космонавты спустились в обод станции, где искусственно поддерживалась нормальная гравитация. В этом отсеке станции располагались по большей части пустовавшие жилые помещения, за исключением нескольких лабораторий и центров связи. Увидев необъятные жизненные пространства, Бризнаган понял, почему Силберт готов выполнять довольно нудную работу в сотне тысяч миль от человеческого общества. Плотность населения на Земле достигла угрожающих размеров; едва ли один человек на миллион владел таким же пространством и имел возможность уединиться.

Уэйсанен с женой заняли несколько роскошных комнат на противоположной стороне обода. Спустя час после прибытия шаттла, доставившего их и Бризнагана на станцию, начальник, любивший, чтобы его приказания исполнялись незамедлительно, отправил космонавтов на исследование Дождевой Капли. Сам же тем временем приводил в порядок своей скарб. Нажимая кнопку переговорного устройства, Силберт и Бризнаган ожидали увидеть в директорском отсеке полнейший беспорядок, но они явно недооценивали миссис Уэйсанен.

Получив приглашение войти, они вступили в комнату, которая выглядела так, будто в ней жили уже год, а не час, как на самом деле. Красивой, удобной и со вкусом расставленной мебели было столько, что одни затраты на ракетное топливо для ее доставки на станцию во времена, когда оно еще синтезировалось химическим путем, образовали бы невосполнимые дыры в бюджете государственного департамента космической промышленности.

Сложно сказать, хотел ли Уэйсанен пользоваться всеми благами домашнего комфорта даже во время командировок или супруги планировали задержаться на станции на более продолжительный срок.

Представления Силберта и Бризнагана о том, какого возраста должен быть финансовый магнат, оказались ложными. Начальник показался им чересчур молодым. Ему едва ли можно было дать тридцать, скорее всего, он был лет на пять моложе. Примерно одного роста с Бризнаганом – около пяти футов десяти дюймов – и примерно одного с ним веса. Хотя программист и считал, что находится в неплохой спортивной форме, он должен был признать, что его босс более мускулист. Даже Силберт, будучи шести футов пяти дюймов ростом, человек далеко не хилой комплекции, рядом с Уэйсаненом выглядел более чем обыденно.

– Входите, джентльмены. Пару минут назад мы почувствовали, как вы приземлились. Полагаю, у вас есть, что мне сообщить. Мы не предполагали, что вы вернетесь так быстро. – Уэйсанен жестом пригласил космонавтов войти в комнату и, закрыв дверь, указал на кресла.

Бризнаган остался стоять, испытывая неловкость из-за неоконченного отчета, Силберт же опустился в ближайшее к нему кресло. Директор тоже не садился.

– Ну что, мистер Бризнаган?

– Что касается точных чисел, мне практически нечего доложить, – начал программист. – Мы провели внутри Дождевой Капли только несколько минут, но этого времени хватило, чтобы прийти к выводу: детальное исследование жизненных форм, населяющих спутник, без микроскопа невозможно. В результате к составлению отчета я казался неподготовленным. Теперь я понимаю, чтобы добыть стоящий материал, надо было взять с собой аппарат для сбора образцов планктона. Мистер Силберт всегда его использует.

Лицо Уэйсанена не отразило ничего, кроме вежливой заинтересованности.

– Что ж, вы правы, – произнес он. – Мне следовало пояснить, что мне нужен не детальный доклад о живых организмах, а субъективное описание физических процессов, причем составленное непрофессионалом. Однако я думаю, даже за столь небольшой срок вы успели составить некоторое впечатление о Дождевой Калле. Как полагаете, вы сможете подготовить отчет на основании увиденного?

Беспокойное выражение исчезло с лица Бризнагана, и он утвердительно кивнул.

– Есть, сэр. Я не писатель, но рассказать о том, что видел, смогу.

– Отлично. И, пожалуйста, задержитесь еще на минутку. – Уэйсанен повернулся к другой двери и, несколько повысив голос, позвал: – Бренда, подойди сюда, пожалуйста! Тебе стоит послушать.

Силберт поднялся, и оба космонавта поздоровались с вошедшей женщиной.

Бренда Уэйсанен была на голову ниже мужа. Ее платье ничем не отличалось от платья любой домохозяйки, принарядившейся к приходу гостей. Мужчины же не были настолько компетентны, чтобы сказать, стоило ли оно пятьдесят долларов или в десять раз больше. Одежда как нельзя лучше выделяла ее лицо, которое и без того привлекало внимание. Смоляные волосы и брови подчеркивали глубину ее серых глаз, а круглые щечки и подбородок придавали лицу что-то детское, хотя в действительности она была ненамного младше своего мужа. Она произнесла слов не больше, чем требовали условности, и поспешно села, а мужчины вернулись к разговору.

– Пожалуйста, продолжайте, мистер Бризнаган, – сказал Уэйсанен. – Мы с женой чрезвычайно заинтересованы в вашем докладе, позднее я надеюсь объяснить – почему.

Бризнаган обладал превосходной зрительной памятью, поэтому без труда исполнил просьбу. Он живо описал зеленоватую, залитую солнцем дымку, окружившую его под водой, – солнечные лучи скользили по ней, не вызывая радостных бликов, оживляющих в погожие дни озера Земли. Он поведал о глубокой тишине, заставившей его поддерживать связь, чтобы подавить смутное предчувствие опасности, рождавшееся в этом «самом тихом» молчании, которое ему когда-либо приходилось слышать.

Силберт перебил напарника, чтобы вставить замечание, что на самом деле Дождевая Капля никогда не погружена в молчание. Даже когда метеорит величиной с пылинку пробивает защитную пленку, звуковая волна распространяется на такое большое расстояние, что можно слышать, как закипающая вода со свистом вырывается наружу, если находится поблизости, пока не затянется изоляционный слой. И то, что за время своего пребывания внутри спутника они ни разу не услышали, как это происходит, довольно необычно.

Когда Силберт закончил, Бризнаган кивком поблагодарил его, и возобновил нить повествования. Свой рассказ он завершил описанием поросшего водорослями цилиндрического шлюза, парящего над черной безжизненной бездной, уходящей вглубь до самого ядра кометы, нередко прибегая к поэтическим сравнениям.

Уэйсанен выслушал подчиненного с вниманием, польстившим его самолюбию, и несколько минут молчал. Затем он произнес:

– Спасибо, мистер Бризнаган. Это как раз то, что нам нужно. – И, повернувшись к жене, спросил: – Каково твое мнение, дорогая?

Черная головка медленно наклонилась, глаза Бренды были устремлены за пределы металлических стен.

– Захватывающе, – наконец проговорила она. – Конечно, все не так, как мы себе представляли, но, несомненно, стоило там побывать. Я полагаю, что джентльмены не спускались к ядру, да если бы и спустились, вряд ли им удалось бы что-нибудь увидеть. Насколько я понимаю, глубины необитаемы и, разумеется, солнечный свет не проникает туда.

– О, напротив, – ответил Силберт, – дно населяют тысячи организмов, само собой, не ведущих фотосинтеза. Там бактерии и грибы, питающиеся занесенной с освещенных областей органикой. Я никогда не спускался к основанию кометы и не знаю, произрастает ли что-нибудь непосредственно на ядре, но некоторые виды планктона попадали в мои сети. Большую часть образцов с прилагаемым описанием я отсылал на Землю в регулярных отчетах.

– Я знаю. Я внимательно изучил ваши отчеты, мистер Силберт, – подтвердил Уэйсанен.

– Все равно, исследование дна наша первостепенная задача, – задумчиво произнесла Бренда. – Иначе мы не выполним задуманное.

– Правильно, – Уэйсанен поднялся с кресла, – Мы благодарим вас, джентльмены за прекрасный доклад. Добытые вами сведения нам очень пригодятся. Не знаю, какому часовому поясу Земли соответствует расположение нашей станции, но не сомневаюсь, что рабочий день уже давно закончился. Завтра мы все спустимся на Дождевую Каплю для более тщательного исследования. Мы с женой проведем технический анализ, мистер Бризнаган будет ассистировать нам, а мистер Силберт покажет путь. Приятно было с вами познакомиться, джентльмены.

Бризнаган понял намек и поднялся, чтобы уходить, но Силберт замешкался. Он выглядел озабоченным, но, казалось, не мог или не хотел объяснить, в чем дело. От Уэйсанена это не ускользнуло.

– Что-нибудь не так, мистер Силберт? Или по каким-то причинам владельцы Дождевой Капли или их представители не имеют права осмотреть спутник? Я отдаю себе отчет, что за последние три года вы были единственным человеком, кто спускался на поверхность, но, поверьте, вашей работе ничто не угрожает.

Лицо Силберта слегка прояснилось.

– Дело не в том, – медленно произнес он. – Я знаю, что вы начальник, и беспокоюсь вовсе не из-за работы. Я бы предпочел сообщить кое-что, хотя, возможно, вам это давно известно. Но я несу ответственность, если что-нибудь случится. Не хочу показаться навязчивым, но, по существу, на спутнике отсутствуют гравитационные силы.

– Я знаю.

– Если вы не уверены, что миссис Уэйсанен точно не беременна, то ей следует находиться в невесомости лишь несколько минут кряду.

Уэйсанены улыбнулись.

– Спасибо, мистер Силберт, нам это известно. Будьте завтра в скафандрах у люка грузового отсека. Придется взять с собой немало оборудования.

IV.

Заключительная фраза оказалась излишней.

Когда на следующее утро все четверо принялись за погрузку необходимого для исследования оборудования, Силберт сначала решил, что мебель Уэйсаненов составляла лишь незначительную часть груза, доставленного с Земли. Он недоумевал, зачем надо было везти такое количество оборудования на станцию, если теперь приходилось спускать его на Дождевую Каплю. Но затем осознал: то, что он сейчас тащил к люку, находилось в грузовом отсеке задолго до прибытия начальника. Приборы месяц за месяцем доставлялись шаттлами с Земли. Очевидно, что это часть тщательно разработанного плана. Грядут кардинальные изменения в программе эксплуатации Дождевой Капли.

Силберта беспокоила судьба спутника. Он привык считать, что Дождевая Капля призвана спасти человечество от голода.

Ему, как и всякому взрослому человеку, было известно, какую роль сыграло освоение атомной энергии и развитие генной инженерии в период первого демографического взрыва. Они позволили одновременно использовать почву для жизни и для производства продуктов питания. Но как и ожидалось, обширных, на первый взгляд, ресурсов едва хватило последующим поколениям.

Те, кто не боялся смотреть правде в глаза, предсказывали, что в самое ближайшее время наступит второй пик рождаемости. Большая часть четырнадцатимиллиардного населения Земли обитала на генетически синтезированных растительных островах, рассеянных в гидросфере планеты. Количество островов достигло критической точки: увеличение поглощаемого почвой объема солнечной энергии угрожало разрушить цепи питания. Теоретически атомная промышленность могла обеспечить все население планеты синтетической пищей, но горький опыт показал: когда ущерб наносится «естественному праву» всякого индивида питаться натуральными – и вкусными – продуктами, равно как и воспроизводить свой род, человеческое возмущение не знает границ. Причем, как Силберт успел заметить, первое беспокоило наиболее цивилизованные нации.

Ожидалось, что Дождевая Капля станет решением грядущей проблемы. Как только съедобные формы жизни, синтезированные генетическим путем, прижились бы на спутнике, его предполагалось разбить приблизительно на миллион малых космических «ферм», чтобы обеспечить равномерное поступление солнечной энергии на плантации.

Однако идеи энергообеспечения и электрификации, как и проекты создания семейных жилых кварталов на поверхности Дождевой Капли, противоречили плану разбивки спутника на отдельные фермы. Да и вообще не содержали рационального зерна – ни одно живое существо не могло постоянно находиться на комете: отсутствие гравитации губительно сказывалось на обмене веществ. Именно поэтому Силберт строго соблюдал технику безопасности и, собирая образцы для отчетов, никогда не проводил под водой более суток. После погружения он обязательно на несколько дней поселялся в тех отсеках, станции, где поддерживался нормальный уровень гравитации.

Теперь же было от чего прийти в замешательство.

Время шло, и чем больше приборов космонавты извлекали из складского отсека станции, где притяжение было минимальным, и связывали сетями для отправки на Каплю, тем больше рассуждения Силберта заходили в тупик. Спросить Уэйсанена он не решался, а конфиденциально посовещаться с Бризнаганом не мог, так как радиоприемники четверых были настроены на одну частоту. Ему пришлось оставить сомнения при себе.

Значительный вес оборудования затруднял транспортировку, но Силберт не утруждал себя подсчетами общего тоннажа. В этом не было необходимости. При максимальной загрузке одна сеть вмещала около тысячи фунтов, и оставалось лишь подсчитать их количество. Сетей набралось двадцать две.

Гораздо сложнее установить на каждом узле картридж с твердым топливом. Прикрепить его нужно было достаточно прочно и как можно ближе к центру тяжести нагруженных сетей, чтобы он сохранил направление при сгорании. Космонавты решили доставить тюки на поверхность спутника с помощью ракет. Если бы они просто столкнули их со станции, уменьшение кинетической энергии при потере одиннадцати тонн веса повлекло бы за собой необратимое изменение орбиты корабля.

Силберт развернул тюки по направлению к Дождевой Капле и проверил, все ли топливные картриджи укреплены на «экваторе» сетей. Когда пришло время отправлять груз, ему оставалось лишь нацелить ракеты вперед по движению станции и произвести выстрел.

Результирующий вектор скорости чуть было не сбил станцию с орбиты. Наконец сети с оборудованием достигли поверхности – в конце концов, цель была лишь в полумиле и составляла десять миль в диаметре. Груз разбросало в шестидесяти градусах экваториальной зоны спутника, но любой тюк весил здесь не более трех с половиной унций, и перетащить их к шлюзу нетрудно.

Когда последняя сеть опустилась на сверкающий защитный слой Дождевой Капли, Уэйсанен обернулся к космонавтам.

– Как нам легче всего спуститься? Просто спрыгнуть вниз? Силберт нахмурился, но никто не видел выражения его лица сквозь смотровое стекло скафандра.

– Согласно технике безопасности, лучшее, что мы можем сейчас сделать, это вернуться на обод станции и потратить пару дней на приведение в порядок наших внутренних лабораторий, так как, не считая перерыва на обед, мы провели в невесомости почти десять часов.

Уэйсанен сделал нетерпеливый жест, что, в отличие от мимики Силберта, не ускользнуло от внимания экипажа.

– Ерунда! – воскликнул он. – Другие неделями остаются в невесомости, и с ними ничего не происходит.

– Не сомневаюсь, что их кости не превратились в резину. Более того, готов допустить, что они избежали менее серьезных последствий. Я не биолог, я полагаюсь на технику безопасности. И, насколько знаю, все эти правила разработаны на основе долгого и порой печального опыта. Конечно, коэффициент безопасности в них несколько превышен, и я согласен провести на поверхности четыре-пять дней, но только при условии, что мне представят веские основания для таких экстренных мер.

– Хм-м. Таковых оснований у меня нет. Что ж, нельзя ли задержаться еще ненадолго на поверхности и показать нам с Брендой, как управляться с люками, чтобы мы могли перенести оборудование под изоляционную пленку?

– Ну, если все так срочно, мы все же останемся и доведем работу до конца. Но я не…

Силберт умолк, вдруг осознав, что Уэйсанен по каким-то причинам не желает объяснять, к чему такая спешка. Похоже, все поняли, почему космонавт прервал фразу на полуслове, даже Бризнаган, казалось, прочитал его мысли. Однако никто не проронил ни слова.

Несколько минут Силберт проводил инструктаж, в каком конкретно направлении прыгать, чтобы приземлиться на Дождевую Каплю, и как передвигаться по желеобразной поверхности в условиях практически полной невесомости. Затем все четверо благополучно добрались до цели.

Зыбкая поверхность кометы затрудняла движения космонавтов. Им потребовалось несколько часов, чтобы собрать тюки с оборудованием и распаковать их перед шлюзом. Часть приборов пришлось собирать до погружения в водную среду. До поры до времени инструкцию по обращению с люками пришлось отложить. Когда Силберт во второй раз предложил вернуться на корабль и подкрепиться, Уэйсанен, хотя и не без колебаний, все же уступил просьбе космонавта и заинтересовался, когда тот продемонстрировал прием, с помощью которого им предстояло вернуться на станцию.

Пока космонавты поднимались на станцию, Силберт с удивлением обнаружил, что им чудом удалось избежать отклонения вектора скорости от намеченной траектории. Он предполагал, что придется потрудиться, чтобы точно состыковать четырех людей с кораблем. А теперь подозревал, что их спас не счастливый случай, а умение рассчитывать прыжок. Он сделал вывод, что начальник и его жена, несомненно, имели предыдущий опыт космических полетов и были в прекрасной спортивной форме.

Согласно технике безопасности, экипажу следовало оставаться в зоне нормальной гравитации, по меньшей мере, восемьдесят часов. Однако с недавних пор свод правил утратил свою власть над Силбертом, чья жизнь теперь целиком и полностью зависела от Уэйсанена. Уже спустя двенадцать часов исследовательская группа возобновила работу на спутнике.

Бризнаган все еще беспокоился всякий раз, когда над ним простиралась усеянная звездами пустота, а под ногами колыхалось такое же звездное небо, отраженное на поверхности Дождевой Капли. Но ему некогда было размышлять над своими ощущениями.

Первая партия груза, который предстояло отправить в шлюз, состояла из полудюжины пластиковых пузырей диаметром один ярд. Силберт с интересом заметил, что все они содержали те или иные организмы: от едва различимых рачков до напоминающей сельдь рыбы.

– Наконец-то мы примемся за разведение живых организмов, – сказал космонавт. – Я всегда считал, что вопрос имплантации жизненных форм на спутник станет основным предметом споров специалистов, если они когда-нибудь решатся на такой шаг.

– Решение было утверждено на первом совещании нового правления, – ответил Уэйсанен. – А все организмы, способные выжить в данных условиях – точнее, предположительно способные выжить, – уже несколько лет дожидались отправки на станцию. Пожалуйста, будьте осторожнее при погрузке контейнеров в шлюз – сначала, если не сложно, опустите те, что идут под нечетными номерами. В четных находятся хищные виды, и необходимо, чтобы до того, как мы их выпустим, остальные успели разбежаться.

– Хорошо. Как следует открывать контейнеры? Или мне достаточно просто сорвать крышки, когда я выйду за пределы второго отсека?

– Да, этого вполне достаточно. Я думаю, что за полчаса не без помощи внутренних течений организмы сумеют освоить довольно большую часть водных пространств.

– Совершенно верно. Скорее всего, они постараются держаться поближе к поверхностному слою, так как там больше света, где, несомненно, получат определенную долю жесткого облучения.

– Мы предусмотрели подобные ситуации и допускаем, что неизбежны потери и изменение генетического кода. Тем не менее полагаем, что большая часть выживет, несмотря ни на что. Даже если радиация вызовет некоторые мутации, это не повлияет на результат трансплантации. Мы предполагаем, что в данной среде эволюционные процессы идут гораздо быстрее, чем на Земле.

Бризнаган помог протолкнуть нужные контейнеры сквозь вакуумный отсек шлюза и втащить их во внутреннее помещение, а затем с интересом наблюдал, как Силберт ножом вскрывал крышки пластиковых банок и извлекал их содержимое наружу.

– Мне следовало спросить, не надо ли дожидаться, пока выровняется баланс температур, – сказал Силберт, когда облако едва заметных крупинок вырвалось из последнего контейнера и бросилось врассыпную. – Однако не похоже, чтобы это их хоть сколько-нибудь беспокоило.

– Контейнеры пролежали на спутнике всю ночь, – заметил Бризнаган. – А поскольку радиационный баланс на поверхности Капли примерно одинаков, то разница внешней и внутренней температур не должна быть существенной. Давай вернемся и заберем следующую партию. Тем более что, если с жучками и не все в порядке, помочь им мы уже не в силах.

– Идет.

Силберт последовал совету напарника и решил бросить освобожденных из длительного заключения животных на произвол судьбы.

Наверху их уже ждала новая работа. Одна из грузовых сетей представляла собой связку изогнутых металлических предметов, преимущественно из анодированного алюминия. За те несколько минут, пока Силберт и Бризнаган оставались под водой, Уэйсанены рассортировали разрозненные части прибора и теперь пытались собрать их воедино.

Каждый участок конструкции присоединялся к соседнему с помощью ряда магнитных контактов, и через пару минут перед космонавтами выросла сфера диаметром двадцать футов. Наверху сооружение венчал прозрачный купол меньшего диаметра, а цилиндрической формы дно заканчивалось люком. Завершив сборку, Уэйсанены тщательно покрыли все внутренние и внешние поверхности машины жидкостью из баллончиков, в которой Силберт узнал полимерное соединение на основе карбоната фтора, используемое для обработки невидимых трещин в покрытии космических кораблей.

Уэйсанены поднялись на борт машины.

То ли выглядевшая металлической поверхность на самом деле была из какого-то другого материала, то ли в конструкцию были вмонтированы антенны, но радиосигнал без помех доходил до оставшихся за бортом космонавтов. Следуя указаниям начальника, Силберт и Бризнаган принесли оставленные на поверхности приборы и передали их Уэйсаненам сквозь иллюминатор-приемник, неожиданно возникший в цилиндрической части аппарата. Как только кто-нибудь из космонавтов складывал очередную порцию приборов в приемное устройство, оно тут же захлопывалось, доставляя полученный груз в кабину. Через два часа на поверхности Дождевой Капли уже ни осталось и следа от груды экипировки, доставленной со станции. То немногое, чему не нашлось места внутри аппарата, Уэйсанены, выйдя напоследок из кабины, привязали к сферическому каркасу под люком.

Уэйсанен и Бренда вернулись в кабину, попросив Силберта и Бризнагана опустить аппарат в шлюз. Любой из них мог в одиночку поднять машину весом три фунта, однако сферическая форма и размер конструкции усложняли манипулирование с ней. Поэтому, боясь ее опрокинуть, космонавты решили действовать скоординировано.

– Отлично. А теперь откройте люк и установите машину в отсеке, – Уэйсанен руководил работой изнутри. – Потом закроете все клапаны и пустите воду.

Впервые в жизни Силберту довелось посадить под замок собственного босса, что доставило ему ни с чем не сравнимое удовольствие.

Чтобы открыть люк, космонавтам пришлось снова приподнять сферу. Они без труда протолкнули шар в разверзшуюся дыру, куда не проникал ни один солнечный луч. Прошла целая минута, прежде чем слабое гравитационное поле Дождевой Капли опустило машину внутрь шлюза. Космонавты не могли подтолкнуть ее снаружи. Нельзя одновременно толкать сферу и удерживаться на поверхности без риска улететь в открытый космос.

Наконец напарникам удалось закрыть крышку люка. Проверив, плотно ли пригнан люк, – во-первых, потому, что им редко пользовались, а во-вторых, потому, что Силберт, хотя и безосновательно, не доверял автоматическим приборам, – космонавты проникли в шлюз через люк, ведущий в тоннель для персонала.

– Нет ли здесь скафандров, более приспособленных для работы под водой, чем эти доспехи? – спросил Уэйсанен.

– Да, сэр, – ответил Силберт. – Хотя не уверен, что в них будет намного удобнее. В шлюзе хранится всего три таких скафандра, причем двумя из них никто не пользовался с тех пор, как я работаю на станции. Их необходимо тщательно проверить.

– Отлично. Принесите их сюда, а затем пускайте в отсек воду.

Силберт отыскал скафандры и передал их Бризнагану, а сам пошел проследить, как откроются клапаны.

– Готово? – спросил он.

– Да. Оба внутренних клапана закрыты, мы все трое в отсеке. Разрешаем обрушить на нас потоки воды.

– Неточная формулировка, – прошептал про себя Силберт.

Из предосторожности он подергал ручку основного внутреннего клапана. Будь он не закрыт, катастрофы не избежать. Даже при давлении в одну четвертую атмосферы поток воды ворвался бы в разреженную среду шлюза, и, сорвав крышку люка, вынес бы и батискаф, и космонавтов в космос. На всякий случай в шлюзе имелась ракета Феникс, но Силберт не горел желанием прибегнуть к ее помощи. Кроме того, раз он и сам находился в шлюзе, то в случае аварии не смог бы ни добраться до нее, ни, тем более, управлять.

V.

Даже находясь внутри сферы, космонавты услышали, как вода с оглушительным шумом ворвалась в клапан и, обрушившись на батискаф, ударила его о противоположную стену отсека. Через минуту, убедившись, что жидкость не проникает в основной отсек, Силберт открыл внешний люк.

Сквозь прозрачный купол, который представлял собой единственное смотровое стекло машины, Силберт видел, как Уэйсанен передвигает рычаги управления. Водяные двигатели, скрытые на внешней поверхности аппарата, выдвинулись, что позволило космонавту убедиться, что конструкция действительно предназначалась для передвижения. Конечно, больших скоростей она не развивала, но зато превосходно маневрировала в водном пространстве.

Наблюдая, как сфера медленно выползает из отсека, Силберт решил, что Уэйсанену нечасто приходилось садиться за руль батискафа. Наконец шар благополучно выкатился из поросшей водорослями громады шлюза в зеленоватые воды Дождевой Капли. Тогда космонавт закрыл грузовой шлюз, затем сквозь люк для персонала выбрался наружу и подплыл ко входу в батискаф.

Внешняя крышка небольшого входного клапана открывалась вручную. Через тридцать секунд Силберт снял шлем и вошел в довольно тесную кабину. Уэйсанен как раз заканчивал накачку воздуха.

Остальные также освободились от шлемов. Они изучали принесенные Бризнаганом водолазные костюмы, представлявшие собой весьма простую конструкцию. Эластичные комбинезоны с кислородными баллонами и огромных размеров шлемы предоставляли большую свободу движения и больший обзор по сравнению со шлемами других конфигураций. В отсутствие гравитации и, следовательно, архимедовой силы объем шлема не представлял неудобств, неизбежных на Земле. Через пару минут Силберт приступил к инструктажу по использованию водолазных костюмов.

Уэйсаненам не потребовалось повторять инструкцию, а что касается Бризнагана, если он и упустил что-то из сказанного, то не признался в этом.

– Отлично, – нетерпеливо сказал начальник, выслушав пояснения Силберта. – Думаю, мы готовы. Как только мистер Силберт взошел на борт, я начал погружение батискафа, однако менее чем за час нам не добраться до ядра. Имеет смысл не тратить время и провести обычный сбор биологических образцов. Мистер Силберт, вы можете воспользоваться привычными для вас приборами. Если вы успели заметить, все они доставлены на борт. Мы с Брендой займемся непосредственно физическим исследованием и описанием ядра с целью выявления, что необходимо будет сделать для размещения на Дождевой Капле жилых кварталов, и где именно их лучше всего расположить.

Уэйсанены, едва приметно улыбаясь, наблюдали за негодованием Силберта, которое не трудно было предсказать.

– Жилые кварталы? Да это просто смешно! На Дождевой Капле практически отсутствует гравитация, а на ядре и подавно, шести недель пребывания на спутнике достаточно, чтобы из человеческого скелета полностью вымылся кальций, не говоря уже о прочих нарушениях обмена веществ…

– Если быть точным, четырнадцать возможных нарушений. Мистер Силберт, все, что вы говорите, нам прекрасно известно. Хотя, с нашей стороны, было очень некрасиво поддразнивать вас, но мы не нашли сил удержаться от искушения. Должны вам сказать, что по некоторым причинам мы имеем веские основания не доводить до широких масс результаты последних исследований. – Мягкая улыбка Бренды Уэйсанен сгладила неприятную ситуацию. – А теперь, если бы не вопиющее отсутствие кресел, к которому я все же надеюсь привыкнуть, я бы попросила вас присесть и внимательно выслушать нас.

Тот факт, что за несколько дней или недель, проведенных в невесомости, человек утрачивает кальций, содержащийся в костных тканях, был известен еще задолго до полета человека в космос. Результаты воздействия невесомости на организм человека исследовались в водной среде. Строго говоря, причина этого явления не отсутствие гравитации, а нарушение передачи мозговых импульсов, ответственных за мускульные напряжения. Этот факт все время лежал на поверхности, и удивительно, что его так долго не могли установить. Почему костные ткани лодыжки ребенка отвердевают быстрее, чем ткани запястья? Большую роль в формировании скелета, несомненно, играет генетический фактор. Так, например, столь похожие на нас дельфины от рождения находятся в невесомости и вырастают до значительных размеров.

Благодаря исследованиям, проведенным в космосе, удалось установить ряд более тонких химических зависимостей, касающихся влияния невесомости на человеческий организм. За пять лет исследований в условиях абсолютного отсутствия гравитации мы проследили влияние на живой организм самых разнообразных факторов и выявили среди них четырнадцать специфических показателей, ответственных непосредственно за обмен веществ.

Мистер Силберт, вы имеете общие представления взрослого образованного человека о генной инженерии. Скажите, пожалуйста, какой выход вам подсказывают логические рассуждения?

– Поскольку генетические опыты на людях небезосновательно считаются тягчайшим преступлением, единственным разумным решением было бы не подвергать людей воздействию невесомости, – ответил Силберт. – Ракеты Феникс позволяют осуществлять межпланетные перелеты с ускорением, поддерживающим на борту нормальный уровень гравитации, а на орбитальных станциях комфортные для человеческого существования условия создаются при помощи постоянного вращения.

Мягкая улыбка не покидала лица Бренды, тогда как ее муж проявлял признаки некоторого раздражения.

– Законно или нет, – перебил он, – с благими или преступными целями, однако самый разумный выход – это изменить генетический код человека или, по крайней мере, нескольких людей, так чтобы они могли безопасно и неограниченно работать в условиях невесомости. Может, вас это шокирует, но подобные эксперименты были проведены семь лет назад, и около пятисот людей имеют в своем генетическом коде определенную модификацию. Произошли изменения, как бы вы сказали, уже не позволяющие считать их людьми.

– Я бы так не сказал, – вмешался Бризнаган. – Всякий, кто имел дело с генными мутациями, знает, что не существует критерия, по которому какое-либо изменение генетического кода можно было бы отнести к области допустимых или недопустимых для человеческого существа дивергенций, так как пока еще не создан эталон генетического кода человека. Мутации происходят постоянно: в результате радиационного облучения, термальных явлений или обыкновенного скачка протонов в молекулах ДНК. В курсе основ программирования это явление нередко приводится в качестве примера, и, решив несколько подобных задач, приходишь к выводу, что каждый человек имеет в своем коде те или иные модификации.

– Благодарю, вас, мистер Бризнаган, – Бренда Уэйсанен снова вступила в разговор. – Из-за предрассудков, с которыми нам часто приходится сталкиваться в обществе, мы вынуждены больше думать о себе и поэтому несколько эгоистичны. Как вы правильно заметили, мы с мужем можем неограниченно пребывать в условиях невесомости и планируем навсегда остаться на спутнике. Со временем сюда переберутся такие же, как мы.

– Но зачем? Конечно, это не мое дело, но, хотя я и люблю Дождевую Каплю, должен сказать, что это не самое веселое место. Я здесь не ощущаю одиночества только потому, что любому обществу предпочитаю хорошую библиотеку.

Прежде чем ответить, женщина взглянула на мужа. Уэйсанени пожал плечами.

– Раз уж вы затронули эту тему, мистер Силберт, я думаю, мы должны рассказать вам о причинах, вынуждающих нас покинуть Землю. При внесении изменений в генетический код человека генная инженерия столкнулась с проблемой, некогда поразившей медицину вскоре после изобретения методов лечения гормональными препаратами. Как и в любой другой деятельности, в медицине и генной инженерии человек не застрахован от побочных эффектов, по большей части нежелательных. Мы в своей модификации тоже не избежали отклонений. Я не стану перечислять весь список разнообразнейших дефектов, полученных нами в результате опыта, – поверьте, их гораздо больше, чем у мистера Бризнагана, – но один из них имеет непосредственное отношение к делу. Мы с Айно ждем ребенка, и нам стало известно, что, если женщина подобного строения во время беременности остается в условиях нормальной гравитации, то в девяти из десяти случаев ребенок погибает через пять-шесть месяцев. Точная причина, почему это происходит, пока не установлена. Известно лишь, что она в большей степени имеет отношение к физиологии матери, нежели ребенка. Но в этом вопросе еще многое предстоит исследовать. Поэтому мы намерены остаться на Дождевой Капле, по крайней мере, до рождения ребенка, а вообще надеемся поселиться здесь навсегда. Мы не просили, чтобы нас создавали для жизни в космосе, но раз случилось, что жить здесь для нас безопаснее, так тому и быть.

– Значит, Дождевая Капля станет чем-то вроде родильной клиники?

– Я думаю, наиболее подходящим названием было бы «колония», – вмешался в разговор Уэйсанен. – Таких, как мы, очень много, и большинство из нас надеются обрести на спутнике свой дом.

– Следовательно, первоначальный план по разбивке кометы на небольшие плантации теперь отменяется?

– Совершенно верно.

– Но каким образом вы собираетесь изменить программу освоения спутника? Ведь проект был заранее оплачен в рамках программы изучения новых пищевых ресурсов.

– Так было, пока проект принадлежал государству. Как вы знаете, с недавних пор спутник перешел под управление частного концерна, полностью оплатившего государству стоимость Дождевой Капли, станции и шаттлов, снабжающих станцию всем необходимым. И да будет вам известно, восемьдесят процентов акционерного капитала принадлежит таким людям, как я. Наши требования вполне законны, хотя некоторым они, возможно, не по душе.

– Я бы сказал, что не просто некоторые, а многие выскажутся против вашего проекта. Кроме того, основав здесь колонию, вы никогда не сможете оградить себя от недоброжелателей, – рассуждал Бризнаган. – Теперь, когда космические корабли стали широкодоступны, любой человека, даже не имея на то официальной санкции, может подняться в космос и в мгновение нанести защитному слою спутника непоправимые повреждения. Если вам удастся после этого выжить, все придется начинать заново, так как все растения и живые организмы, которыми вы населите вашу землю, вымерзнут, прежде чем будут приняты хоть какие-то меры по предотвращению выкипания воды, составляющей основу Дождевой Капли.

– Вы правы, – согласился Уэйсанен. – И пока еще мы не нашли решения этой проблемы. Конечно, нам сыграют на руку сами по себе отвратительные законы, препятствующие проникновению в средства массовой информации любых сведений, способных вызвать народные возмущения. Законы необходимы в связи с увеличением популяции земного шара. Сейчас любое альтернативное предложение сталкивается с такой негативной реакцией, что я удивляюсь, как Земля выносит все это. В любом случае, мы не намерены распространяться о деталях проекта. Поскольку сравнительно немного человек действительно находятся в курсе программы освоения Дождевой Капли, я думаю, никто не посчитает себя обманутым в связи с изменением назначения спутника.

Первым побуждением Силберта было крикнуть, что все эти люди уже обмануты. Однако, полагая, что не в его праве спорить по данному вопросу с Уэйсаненом, он подавил в себе негодование. За три года, посвященных работе над проектом создания на спутнике плантаций, космонавт так привязался к своему делу, что изменение политики в отношении Дождевой Капли поразило его гораздо глубже, чем он сам осознавал.

Бризнаган тоже чувствовал себя задетым, хотя и не был так привязан к первоначальному проекту. Не разделяя оптимистичной убежденности Уэйсанена, что им удастся избежать проблем, связанных с общественным мнением, он не знал, что посоветовать. Все посещавшие его мысли вертелись вокруг единственного вопроса, как бы поскорее добраться до компьютера и ввести в него параметры ситуации. Годы учебы и работы оставили в нем глубокое сомнение в человеческих способностях – в том числе и собственных – охватить все грани сложного явления.

Поскольку Уэйсаненам нечего было добавить, экипаж батискафа молча продолжал погружение.

VI.

Сфера быстро покинула освещенные солнцем водные слои и оказалась в кромешной темноте, усиливаемой внутренней подсветкой батискафа.

В отсутствие гравитации и каких-либо ориентиров навигацию осуществлял автопилот. Эхолокаторы поставляли пилотирующему устройству сведения о расстоянии до поверхностного слоя, до ядра кометы и до шлюза, сквозь который космонавты проникли внутрь Дождевой Капли. Интерпретацию показаний пробора осложняло разнообразие рельефа изоляционной пленки, хотя похоже было, что Уэйсанен держал ситуацию под контролем и уверенно вел корабль в глубину.

Изменение давления по мере погружения было столь незначительным – у ядра на тридцать процентов больше, чем у поверхности, – что здоровый человек практически не чувствовал разницы. Батискаф не был оснащен приборами для измерения давления, и Силберта беспокоило, что конструкторы аппарата не предусмотрели возможности проконтролировать показания эхолокаторов.

Когда космонавты достигли ядра, они, вопреки своими ожиданиям, обнаружили, что смогут обойтись и без приборов.

К некоторому удивлению Уэйсанена и преходящему всякие границы изумлению Силберта – Бризнаган был слишком мало осведомлен, чтобы делать предварительные предположения, – ядро спутника не было абсолютно темным. Из него исходило сияние. Настолько слабое что, космонавты вполне могли не заметить его, если бы каждые пять минут не выключали огни батискафа, но которое увеличивалось по мере приближения аппарата к сердцу спутника. На расстоянии ста ярдов сияние стало таким ярким, что уже не приходилось дожидаться, пока глаза привыкнут к мраку, чтобы различить его.

– В своих отчетах вы ни разу не представили образцов светящихся бактерий, – не преминул заметить начальник. – Интересно, и почему это они не выплывали к поверхности, чтобы попасться к вам в сачок?

– Честно говоря, я в растерянности, – ответил Силберт. – Вы уверены, что сияние порождают светящиеся бактерии?

– Не то чтобы уверен, скорее, это единственное предположение, которое приходит мне в голову. Явление никоим образом не похоже ни на тепловое, ни на радиоактивное излучение. Вы думаете иначе?

– Нет. Но что бы ни было источником света, оно явно находится около ядра, более того, растет на нем. Другими словами, оно живое. И поэтому не могло всплыть на поверхность.

– Что ж, возможно. Надеюсь, вы не думаете, что я недоволен вашими отчетами. Тем более что технологию сборки образцов разрабатывали не вы, а один из моих коллег. Продолжаем погружение. Согласно эхолоту батискаф вот-вот войдет в контакт с ядром.

Уэйсанен погасил огни батискафа за исключением флюоресцентных лампочек на панели управления. Люди собрались у выпуклого стекла иллюминатора, чтобы наблюдать за происходящим снаружи. Благодаря невесомости космонавтам не пришлось толпиться на одном пятачке, постоянно сталкиваясь лбами.

Несколько минут они не видели вокруг себя ничего, кроме слегка подсвеченной воды. Затем группка тонких щупальцевидных волокон размером не больше мизинца продрейфовала мимо купола аппарата; проследив взглядом за их движением, космонавты неожиданно для себя различили в основании стеблей цепкие усики.

– Туда, – прошептала Бренда. – Осторожнее, дорогой, – всего несколько ярдов.

– Мы идем на минимальной скорости, – ответил Уэйсанен. – Беспокоишься, что врежемся в твердые породы?

– Вовсе нет. Но посмотри, как красиво! Давай пришвартуемся и выйдем из батискафа.

– Всему свое время. А пока останемся здесь. Первым выйду я и не позволю тебе покидать аппарат, пока не буду убежден, что это безопасно.

Если бы освещения было достаточно, чтобы различить выражение лица Бренды, всякий прочитал бы на нем готовность отстаивать противоположное мнение. Что же касается Бризнагана и Силберта, те предпочитали как можно меньше вмешиваться в ход событий. Тем более что семейные разногласия интересовали их гораздо меньше, нежели происходящее за бортом.

Ядро отчетливо просматривалось в радиусе двухсот ярдов, и батискаф под управлением Уэйсанена медленно передвигался вдоль скалистой поверхности устланной ковром светящихся организмов.

Населявшие придонные области организмы предположительно относились к отряду грибов, потерявших сходство со своими земными предками. Фотосинтезирующие формы жизни едва ли развились бы в такой среде. Некоторые грибы имели змеевидную форму, другие походили на ленту или перо и росли островками, напоминавшими гладко скошенный луг. Зеленоватый свет, исходящий от них, распадался на тысячи улавливаемых глазом оттенков: красные, пурпурные и желтые разновидности грибов ярко выделялись на фоне серых и коричневых видов. Космонавты заметили даже некоторые породы зеленой окраски, что, конечно, вряд ли свидетельствовало о содержании в них хлорофилла. Почти все они испускали неяркое свечение, погружавшее окружающее пространство в дымку, замутнявшую контуры глубоководных растений, лишь изредка ее прорывало свечение каких-то необыкновенно ярких видов. На некоторых грибах исследователи различили нечто, что можно было бы назвать споровыми коробками: большие шары размером с кулак или крупный грейпфрут на тонких стеблях длинной восемь-десять футов ослепительно сияли над остальной колонией.

Бренда оказалась права. Картина, расстилавшаяся перед космонавтами, поражала воображение таинственной красотой.

Уэйсанен отключил двигатели. Очевидно, относимый течением аппарат медленно, но ощутимо начал удаляться от ядра.

– Придется пришвартовываться, – отметил начальник. – Бренда, оставайся внутри, пока я все не проверю. Выйду и посмотрю, за что мы можем зацепиться. К сожалению, у нас нет сведений о характере придонного рельефа. Хотя в основу ядра и заложили каменный метеорит, а точнее, астероид, нам не за что будет пришвартоваться, если мелкодисперсная пыль, покрывавшая поверхность, образовала над ним глубокий слой грязи. Вас, джентльмены, я попрошу надеть водолазные костюмы и помочь мне. Бренда, если через полчаса мы сообщим, что с нами все в порядке, ты сможешь присоединиться.

– Но ведь у нас только три скафандра, – возразила Бренда.

– Действительно. Впрочем, твой скафандр вполне подойдет для погружения. Или, если хочешь, кто-нибудь из нас поплывет в своем скафандре и отдаст тебе водолазный костюм. Это не проблема. Джентльмены, если вы готовы, то давайте примемся за дело. Я пойду первым. Строго говоря, аппарат оснащен лишь одним люком для экипажа.

В то время как командир отдавал последние распоряжения, остальные выбирались из скафандров. Надеть водолазные костюмы не составило труда, хотя громоздкий шлем, несмотря на невесомость, отказывался подчиниться Бризнагану. Уэйсанен покинул батискаф, прежде чем космонавты были готовы последовать за ним. Силберта задержала приобретенная в космосе привычка по несколько раз проверять каждый миллиметр системы подачи кислорода, а Бризнагана – неопытность в обращении с экипировкой. Завершая приготовления, космонавты наблюдали сквозь иллюминатор аппарата, как их начальник, не торопясь, плыл к поросшему водорослями ядру.

Напарники задержались у смотрового стекла, чтобы убедиться, что он добрался до основания кометы. Хотя у исследователей не было причин опасаться за его безопасность, Бренда, затаив дыхание, следила за передвижением Уэйсанена. Она в напряжении сжала кулаки, когда он приблизился к островку грибов и протянул руку к ближайшему растению.

Однако не произошло ничего сверхъестественного. Тонкий стебель растения оборвался, когда космонавт потянул за него.

– Либо растения очень хрупкие, либо удерживающая их почва очень плотная, – заметил Силберт. – Давайте выбираться наружу. Вы знаете, как обращаться с панелью управления, миссис Уэйсанен?

– Не совсем. Я знаю, как включить подсветку и насос в шлюзовом отсеке, умею управлять работой двигателей, но пока не было случая потренироваться, впрочем, как и у Айно. Но не беспокойтесь. Я не буду здесь ничего трогать. Айно сейчас пришвартует нас.

Бренда жестом указала на иллюминатор. Посмотрев наружу, космонавты увидели, как Уэйсанен тащил что-то, по форме напоминавшее гарпун, за которым тянулся тонкий трос. В нескольких ярдах от поверхности он остановился и, приняв устойчивое положение, с силой метнул неизвестный предмет на манер копья – насколько водная среда позволяла проделывать подобные упражнения – в гущу растительности. Копье полностью ушло под почву. Уэйсанен потянул за трос, другой конец которого был прикреплен к батискафу, и, очевидно, убедившись в прочности крепления, оглянулся и посмотрел на машину. Увидев, что космонавты все еще находятся внутри, он нетерпеливо махнул рукой. Бризнаган, как только подошла его очередь, поспешно последовал за Силбертом сквозь крошечное отверстие люка, оставив женщину в батискафе.

Уэйсанен находился в нескольких ярдах от них, повелительным жестом приказывая подчиненным подойти.

– Сэр, – обычным тоном произнес Силберт. – Не надо прибегать к языку жестов, вы свободно можете говорить.

– О, благодарю вас. Я не заметил, что шлемы снабжены радиоаппаратурой.

– И вы абсолютно правы. Шлемы сделаны не из обыкновенного синтетического сплава и имеют многослойную структуру. Она выступает в роли контактного передающего устройства, благодаря которому звуковой сигнал, порожденный в воздушной среде внутри шлема, проникает наружу. А, как известно, вода не помеха для радиоволн, и лишь граница между воздушной и водной средой порождает помехи в связи. Поверхность шлема помогает звуку преодолеть эту границу.

– Понятно. А теперь приступим к работе. Если мы еще можем полагаться на первоначальные данные о размере ядра, нам предстоит обследовать двадцать миллионов квадратных футов. Конечно, перед нами не стоит задача провести все исследования за одно погружение. Вас я пока попрошу оставаться на виду из батискафа. Достаньте из мешка, привязанного к крышке люка, измерительные приборы и сетки для планктона. Мистер Силберт, вам я поручаю сети и коллекторы, воспользуйтесь ими в соответствии с вашим опытом. Мистер Бризнаган, мы с вами вооружимся шестами. Достаточно просто погружать их в почву на максимальную глубину через каждые несколько ярдов. Наша цель – составить общее представление о твердости подстилающей поверхности и найти места для строительства – или крепления – постоянных конструкций. Если вам удастся обнаружить закономерности в произрастании определенной растительности на определенного вида почве, тем лучше: глазами мы быстрее осуществим необходимые для картографирования наблюдения. Если столкнетесь с трудностями, зовите на помощь. Правда, не думаю, что нам угрожает какая-либо опасность, но все же я бы предпочел, чтобы Бренда оставалась внутри, пока мы не будем в этом абсолютно уверены.

Космонавты приступили к выполнению довольно однообразной работы. Толщина растительного покрова варьировалась от нескольких дюймов до ярда. Не считая разбросанных то тут, то там растений, протянувших свои стебли на многие метры в сгущавшуюся над ними черноту, растительность, застилавшая ядро, была так густа, что подстилающая почва нигде не проглядывалась.

В местах, где слой растительности был сорван, взору открывалась плотная коричневатая глина, простиравшаяся вглубь, по меньшей мере, на длину измерительного шеста. Это удивило Силберта, ожидавшего, что ядро состоит из прочной породы и покрыто илом. Не будучи геофизиком, он не имел ни малейшего представления о процессах, способных сформировать то, что предстало перед его взором. Однако он обладал толикой здравого смысла, чтобы не беспокоиться раньше времени, пока не будут проведены соответствующие исследования.

Если Уэйсанен имел собственное мнение на этот счет, то держал его при себе.

Бризнагана совершенно не волновали научные обоснования. Он лишь протыкал шестом слой растительности, как ему и было приказано, не слишком сосредоточиваясь на задании. Мысли его занимало другое.

Он снова и снова припоминал разговор с Уэйсаненами по пути сюда, раздумывая над мотивами, заставившими их действовать так, а не иначе. Он допускал, что сам в подобной ситуации вел бы себя точно так же, однако ему казалось, что можно было бы прийти к компромиссному решению и тем самым сохранить первоначальные функции Дождевой Капли.

Конечно, Бризнаган уже не надеялся питаться так же хорошо, как среднестатистический человек середины двадцатого века. Он даже не имел представления, чего лишилось человечество из-за демографического взрыва. Но он понимал, что сейчас, когда ему исполнилось двадцать пять, он уже не находил того разнообразия продуктов, какое помнил с детства, и ему совсем не хотелось, чтобы этот процесс усугублялся. Программисту казалось, что разбивка Дождевой Капли согласно первоначальному плану спасла бы человечество от надвигающегося голода. Раз прирост населения вынуждал сокращать количество используемых в сельском хозяйстве площадей, было бы логично перенести плантации по выращиванию продуктов питания в воздух. Причем для Уэйсаненов это не менее важно, чем для всех остальных.

Бризнаган чувствовал некоторую неловкость из-за необходимости возобновить разговор по поводу программы освоения спутника. Кроме того, он в присутствии Уэйсанена испытывал благоговейный страх, причем не только оттого, что тот являлся его работодателем.

Несколько раз их дороги пересекались, когда им требовалось измерить тот или иной участок почвы, но Бризнаган так и не сумел найти в себе мужество для предстоящей беседы. Спустя полчаса, исследовав значительную площадь ядра и убедившись, что исследователям не грозит никакая опасность, Узйсанен наконец не без колебаний решил, что его жена может к ним присоединиться.

Между Силбертом и Бризнаганом возникло своего рода соревнование за право предоставить леди свой водолазный костюм. Если бы победителем вышел Бризнаган, многих неприятностей удалось бы избежать, но, когда все четверо в очередной раз выплыли в водное пространство, Силберт с гордостью нес на себе доспехи космического скафандра, урезонив остальных, что ему, как наиболее опытному, сподручнее работать в сковывающем движения обмундировании.

VII.

Причиной сложностей стала ограниченная связь между членами экипажа. Если бы Силберт продолжал хорошо слышать, то разобрался бы в ситуации, прежде чем она приняла необратимый характер. Но его шлем не был снабжен передающим звуковой сигнал устройством, а в шлемах водолазных костюмов остальных участников экспедиции отсутствовала радиосвязь.

Какие-то звуки, конечно, проникали как внутрь скафандра, так и вовне. Но, чтобы общаться, Силберту необходимо было привести свой шлем в соприкосновение со шлемом собеседника. Таким образом, он не знал, что произошло за те несколько минут, когда он продолжал собирать образцы живых организмов, прогрузившись в работу и не обращая внимания на происходившее вокруг.

В присутствии миссис Уэйсанен робость Бризнагана перед ее мужем исчезла, и он, наконец, высказал свои соображения.

– Я не переставал размышлять, сэр, – начал он, – почему бы, как и планировалось, не разбить Каплю на плантации? А малые острова одновременно использовать как дома для таких людей, как вы. По-моему, такое решение не противоречит вашим планам.

Уэйсанен не выглядел раздраженным и прямо ответил на вопрос программиста:

– Кроме того, что мы предпочли бы жить в едином городе, а не добираться до соседей на космических кораблях, на малых островах мы будем подвержены воздействию радиации, а на Капле нас защитят пять миль водной толщи.

– Хм-м. Я не подумал об этом.

– Неудивительно, раз проблема не касается непосредственно вас.

– Но что делать с продуктами питания? Ситуация на Земле продолжает ухудшаться, а на создание новой Дождевой Капли уйдут годы. Может быть, вы все же согласитесь на компромисс? Например, позволите отделить от спутника несколько ферм, пока не появится новая Капля?

– Не могу согласиться с вашим проектом. Представьте, что каждый раз, когда вам потребуется отделить очередную ферму, вся планета будет сотрясаться от ударных взрывных волн, сопровождающих выход кипящего пара на поверхности.

– Совсем не обязательно, что при отделении ферм придется прорывать изоляционный слой. Я склонен полагать, что, скорее всего, воду будут отводить через шлюз или специально возведенные каналы. В противном случае неизбежны значительные потери от выкипания. Думаю…

Чаша терпения Уэйсанена переполнилась, и он выплеснул на подчиненного свое негодование.

– Честно говоря, мистер Бризнаган, ваши мысли перестали интересовать кого бы то ни было, как только Дождевая Капля на законных основаниях перешла во владение частной организации. Не хочу показаться эгоистом и тем более мизантропом, но примите к сведению, что я принадлежу к числу людей, которые потратили немало труда и изобретательности, чтобы обеспечить себе среду обитания, тогда как никто – даже те, кто повинен в нашем существовании, – не пожелал помочь нам. И в заключение должен сказать, что, если бы вы думали мозгами, а не желудком, вы бы поняли, что первоначальный проект – полнейшая чепуха. Единственное, что может сделать человечество, чтобы предотвратить голод, это ограничить прирост населения. Да простится мне неуместный каламбур, но весь этот идиотский проект – лишь капля в море. Он лишь отодвинул бы решение проблемы на пять, в лучшем случае, десять-пятнадцать лет, а дальше все пришлось бы начинать сначала. Даже при наличии атомной энергии количество ферм, которое можно создать за отведенное время, ограничено, и, учитывая темпы, с какими умножается популяция земного шара, трудно рассчитывать на то, что удастся создавать новые плантации с такой скоростью, не говоря уже о времени, которое потребуется на обработку почвы. Вы скажете, что мы обманываем людей? Нонсенс! Мы делаем человечеству одолжение, заставляя его принять решения, пока численность спорящих не увеличилась на пару биллионов. Мы уже приняли меры по сокращению нашей численности, которые остальное человечество должно было бы ввести еще полвека назад. Мы не рискуем заводить детей, если не можем обеспечить матери пребывание на орбите в течение более шести месяцев. Почему же мы должны помогать остальной части человечества?

– Я прекрасно вас понимаю, – возразил Бризнаган. – Но в своих рассуждениях вы упускаете важный аспект. А именно ваше собственное пропитание. Что вы будете делать, когда ваши пищевые ресурсы истощатся вместе с ресурсами всего человечества? Или еще хуже, если люди откажутся поставлять вам пищу, поскольку вы не собираетесь обменивать ее на продукты своего производства. А, как вы знаете, возможностей Дождевой Капли недостаточно для самообеспечения.

В свете ближайшей споровой коробки Бризнаган отчетливо различил на лице Уэйсанена улыбку, однако начальник не сменил резкого тона:

– Небольшая неточность, мой юный друг. Дело в том, что благодаря еще одной модификации в нашем генетическом коде наши слюнные железы выделяют отсутствующие у обычных людей энзимы. Мы перевариваем целлюлозу.

Уэйсанен обвел рукой окружавшую их растительность.

– Откуда вы знаете, что эти растения содержат целлюлозу?

– Она присутствует во всех растениях. К тому же это не так важно. Анализ водорослей, растущих у изоляционного слоя, показал, что они содержат все жизненно необходимые человеку элементы как раз в той форме, в которой наша пищеварительная система способна извлекать их. Таким образом, Дождевая Капля в своем настоящем виде обеспечит столько человек, сколько нас сейчас есть, и сколько еще предположительно появится через два поколения. А теперь, будьте любезны, займитесь обследованием нашего мира. Мы с Брендой собираемся выбрать место для строительства нашего будущего дома.

Бризнаган умолк, однако он и не думал возвращаться к прерванной работе. Отдавшись на волю течения, он отчаянно соображал. Уэйсанен не попытался ни повторить приказ, ни настаивать на его выполнении.

Наконец программист заговорил, совершив этим самым ужаснейшую ошибку.

– Возможно, вы правы, отстаивая свои законные позиции. Возможно, вы правы относительно первоначального проекта и необходимости лимитировать рождаемость, хотя я намереваюсь в свое время обзавестись семьей. Я даже допускаю, что законы о распространении информации гарантируют вашу безопасность и оградят от нападок, поскольку мало кто будет знать обо всем происходящем. Но так или иначе, если даже один-единственный человек получит доступ к космическим кораблям, и вы, и ваша жена, и ваш малыш – всем вам будет угрожать смертельная опасность. Так не считаете ли вы, что лучшим решением было бы найти компромисс? Уэйсанен помрачнел и напряг мускулы. Бренда, заметив выражение мужа, открыла рот и сделала протестующий жест, чтобы удержать его, но, если она и произнесла что-либо, ее возглас потонул в потоке слов, выплеснувшемся на Бризнагана.

– Я уже принял наилучшее решение, приятель, – выпалил командир. – Я надеялся, что до этого не дойдет, но, видно, придется напомнить вам, что мы можем находиться в невесомости бесконечно, зато пара недель в условиях отсутствия гравитации нанесет вашему здоровью непоправимый урон. Своих пищевых ресурсов на станции нет, а доставка продуктов, впрочем, как и поддержание нормальной гравитации, находится в наших руках.

– Нет, Айно! – настойчиво сказала Бренда, положив ладонь на руку мужа. – Подожди, дорогой. Ты угрожаешь, так недолго дойти и до преступления. Я не хочу, чтобы кого-нибудь убили. И мне подумать страшно, что ты можешь быть причиной чьей-нибудь смерти. Ничто не стоит человеческой жизни.

– Ты и малыш стоите чего угодно! И я не собираюсь выслушивать никаких доводов.

– Дело не в доводах. У нас есть время. И я уверена, мистер Бризнаган и его друг хорошо подумают, прежде чем рискнут поднять общественное мнение. Он предлагает компромисс, а не…

– Из-за компромиссов ты и все остальные окажутся в опасности. Я не допущу этого. Мистер Бризнаган, я не прошу вас хранить молчание, вы можете оказаться одним из тех фанатиков, что способны во имя великой цели нарушить данное слово. Кроме того, я не стану угрожать вашей жизни. Независимо от причин, я не хочу иметь на своей совести убийство. Поэтому вы и мистер Силберт останетесь на ядре до тех пор, пока мы с Брендой не вернемся на станцию. Я должен убедиться, что никакие средства коммуникации не будут использованы без моего ведома и согласия. Это займет еще несколько дней, что, безусловно, может повредить вашему здоровью. Мне очень жаль, но, сопоставляя ваш риск со своим, я вынужден принять такое решение.

– Почему же контроль связи должен занять несколько дней? Час до поверхности и пара минут до станции…

– И один бог знает сколько на то, чтобы отыскать и отключить все радиоточки. Мы не эксперты, и нам потребуется немало времени, чтобы убедиться, что не осталось никаких лазеек.

– Но вы, по крайней мере, позволите мне остановиться и проверить, ограничен ли в водолазных костюмах запас кислорода, и, если окажется, что, в отличие от скафандров, система кислородного обеспечения костюма не может работать бесконечно, перелезть в скафандр?

– Конечно. Переодевайтесь. Тем самым вы избавите меня от необходимости доводить до мистера Силберта содержание нашей беседы, сообщив ему обо всем по радио. Я вернусь с вами на батискаф. Бренда, оставайся здесь.

– Но, любимый, ты не прав. Послушай…

– Я отдаю себе отчет в том, что и зачем делаю. Я с охотой прислушаюсь к твоим советам в тысяче других вопросов, но не в этом.

– Но…

– Никаких «но». Следуйте за мной, мистер Бризнаган.

Бренда замолчала, беспокойно наблюдая, как мужчины скрылись в люке батискафа. Бризнаган думал о том, что она предпримет, так как был уверен, что Бренда не так легко подчинится решению Уэйсанена.

Женщина с волнением наблюдала, как программист появился из люка батискафа и поплыл по направлению к ней. Сквозь иллюминатор она видела, как Уэйсанен, сняв шлем, жестом подзывал ее.

Бризнаган надеялся, что она откажется последовать за мужем. Но Бренда, изредка оглядываясь, поплыла по направлению к сфере, затем, повинуясь жесту Уэйсанена, отцепила якорь и скрылась в люковом отсеке. Аппарат начал подниматься на поверхность; окружавшие его водоросли намотались на лопасти водяных двигателей. Через мгновение батискаф растворился в темноте.

– В чем дело? – отчетливо прозвучал голос Силберта. Вмонтированные в скафандры радиоприемники работали под водой на небольшом расстоянии. – Куда они уплыли и зачем?

– Ты не слышал, в чем я разговаривал с Уэйсаненом?

– Нет. Я был занят. К тому же сквозь этот шлем звук почти не проходит. Что произошло? Вы поспорили?

– В некотором роде.

Когда Бризнаган по возможности сжато передал напарнику разговор с начальником, Силберт даже присвистнул, да так, что сам испугался резонанса, разнесшегося в пределах шлема.

– Да, есть над чем призадуматься. На заметку, дружище, – у нас серьезные неприятности. Надеюсь, ты и сам это понимаешь.

– Не думаю. Миссис Уэйсанен не разделяет мнения мужа, и, поскольку он и сам несколько напуган, он, безусловно, даст себя отговорить.

– Не важно, насколько Уэйсанен серьезен в своем намерении. Дело совсем в другом. Батискаф уже скрылся из вида, а без ориентиров навигация осуществляется исключительно при помощи эхолокаторов. Вернутся к ядру они без труда, но как отыщут нас?

– Разве мы находимся не прямо под шлюзом и орбитальной станцией? Ведь мы погружались перпендикулярно вниз.

– Я не был бы так уверен. Как я уже говорил, нельзя забывать о течениях. Меня немало бы удивило, если бы нам действительно удалось опуститься перпендикулярно. Более того, я был бы самым изумленным человеком на орбите Луны. В этом комке грязи двадцать миллионов квадратных футов. Даже если мы включим сигнальные огни, нас невозможно разглядеть в радиусе более двухсот метров. Следовательно, если мне не изменяет знание арифметики, им предстоит обследовать двести участков по четыреста метров. Конечно, есть шанс, что они нас все-таки отыщут, но вряд ли нам удастся избежать недельного пребывания в состоянии невесомости. Сев в батискаф, этот ненормальный избавился от нас раз и навсегда.

– Я бы не сказал, что он ненормальный, – заметил Бризнаган.

– А как еще назвать человека, способного бросить двух людей в невесомости и без пищи из-за нелепого опасения, что те выболтают средствам массовой информации его планы?

– Он всего лишь вышел из себя. Уверен, он до сих пор не осознал, что перешел Рубикон. Не забывай, Берт, в какой они ситуации. У меня есть несколько женатых приятелей, и я помню, что с ними творилось, пока они ждали появления на свет ребенка. Им просто повезло, что на них не лежала ответственность за кого-либо еще, так как все они были немного не в себе.

– Ты самый терпеливый и воспитанный человек, какого мне доводилось встречать в своей жизни, но только что убедил меня, что даже такие выдающиеся качества иногда доставляют неприятности. По мне, так этот парень буйно помешанный. И если мы не выпутаемся из истории, в которую он нас втянул, то сойдем с ума либо с нами случится нечто гораздо худшее – мы отдадим богу душу.

– Может быть, оценив ситуацию, он поднимется на станцию и позовет на помощь?

– Может быть, некоторые страдают от избытка оптимизма? Он никогда не поднимется на станцию.

– Почему?

– Потому что единственная лазерная трубка, за исключением оставшихся на станции, без которой невозможно вызвать сеть, сейчас находится в моем вещмешке. И после этого ты станешь утверждать, что Уэйсанен не помешанный? Он должен был подумать о том, как станет возвращаться на станцию, и как-нибудь попросить у меня сигнальную трубку.

– Возможно, он не собирался всерьез оставлять нас здесь.

– Не важно, каковы его намерения, но хотел бы я посмотреть, как он прибежит, поджав хвост, если, конечно найдет нас. А поскольку ему это вряд ли удастся, то нам надо самим выпутываться из создавшейся ситуации.

– Но как?

– Плыть! Что еще нам остается делать!

– Но как мы будем ориентироваться? Отплыв от ядра, мы окажемся в полнейшей темноте, а мощности прожекторов недостаточно, чтобы вывести нас на поверхность.

– Я знаю. Не волнуйся. Может, я и не умею плавать по прямой, но на поверхность выведу. А теперь вперед, пять миль – не ближний свет.

С этими словами Силберт стал удаляться от светящегося ядра, и Бризнаган последовал за ним. Ему не улыбалась перспектива остаться на неопределенный срок в условиях отсутствия гравитации, да еще и в кромешной тьме. Уже в батискафе они подверглись изрядному воздействию невесомости.

Свечение постепенно затухало за спинами космонавтов, и прежде чем видимость окончательно пропала, Силберт остановился.

– Отлично. Теперь включи свои прожекторы. Я сделаю то же самое. Встань ко мне поближе и смотри.

Проделав какие-то манипуляции с воздушными клапанами скафандра, он извлек наружу пузырек воздуха приблизительно двух футов в диаметре.

– Думаю, ты обратил внимание, что отработанный газ из электролизаторов постоянно выделяется наружу, чтобы не препятствовать подаче кислорода, и что пузырьки поднимались наверх, даже когда мы находились на самом дне.

Конечно, Бризнаган не заметил ничего подобно, так как не привык уделять внимание дальнейшей судьбе выдыхаемого им воздуха, и теперь внимательно запоминал все, что ему говорил напарник.

– На такой глубине не приходится говорить об архимедовой силе, следовательно, все дело в том, что течения, берущие свое начало у нагретой солнцем изоляционной пленки, продолжают свое движение вплоть до самого ядра. Так что нам остается лишь не терять пузырек из вида, и он приведет нас прямо на поверхность.

– Но если циркуляция воды постоянна, почему бы просто не отдаться на волю течения?

– На то есть две причины. Во-первых, течения очень медленны, и, судя по скорости циркуляции воды у поверхности, если мы не будем сами продвигаться, нам потребуется более суток, чтобы выбраться наружу. Когда же мы достаточно удалимся от ядра, нам на помощь придут выталкивающие силы. Вторая причина заключается в том, что, если мы будем сплавляться по течению, оно может унести обратно на глубину, прежде чем мы увидим солнечный свет.

Если же окажется, что такой способ передвижения занимает слишком много времени, мы поступим иначе: один из нас последует за пузырем воздуха, тогда как другой будет медленно плыть по течению. Установив диагональ циркуляции течений, мы сможем двигаться в этом направлении, а затем снова провести опыт с пузырем. Хотя опасаюсь, что нам не удастся слишком долго следовать в одном направлении. А еще нам не мешало бы поберечь запас кислорода. Если мы воспользуемся моим планом, нам придется каждый раз извлекать из системы кислородного обеспечения новую порцию воздуха. Несмотря на то что скафандры оснащены кислородными регенераторами, они, в отличие от водолазных костюмов, не приспособлены для работы в водной среде.

– Тогда просто последуем за пузырем, – с воодушевлением воскликнул Бризнаган.

Сначала и космонавтов, и пузырек с воздухом относило течение так как у ядра архимедовы силы не действовали, но минул на удивление короткий срок, и мерцающий шарик с газом стал быстро удаляться.

Направление, в котором уплывал пузырь, не соответствовало представлениям Бризнагана о том, где в данный момент должен был находиться верх, но Силберт одобрительно кивнул и вверил свою судьбу и судьбу напарника единственному проводнику, оставшемуся у космонавтов. И хотя Бризнаган предпочитал полагаться на показания приборов, а не на собственные ощущения, однако ему ничего не оставалось, как, уповая на милость провидения, последовать за напарником.

VIII.

Четырнадцать часов, проведенных в невесомости, доставили Бризнагану незабываемые впечатления и изменили его характер так, что это быстро заметили его товарищи. С этих пор он полюбил находиться в толпе и предпочитал жить в больших городах, где четкие линии стен, дверей и окон недвусмысленно указывали, где верх, а где низ.

Даже Силберта, привыкшего к невесомости, порядком утомили темнота и отсутствие звездного неба, по которому можно было бы ориентироваться. Знание Дождевой Капли ничуть не помогало космонавтам. Проведя столько часов в воде, они боялись поверить своим глазам, обнаружив, что пузырек с воздухом освещает что-то помимо прожекторов.

Напарники все еще не могли определить, откуда исходило голубовато-зеленоватое свечение, заигравшее на пузырьке газа, но уже не сомневались, что это был солнечный свет, преломленный в толще воды. Через несколько минут их шлемы натолкнулись на плотный слой эластичной пленки, покрывавшей поверхность спутника.

Силберту потребовалось одно мгновение, чтобы сориентироваться, куда их вынесло течение. Увидев сквозь пленку сияющий диск солнца и орбитальную станцию – по счастью их не отнесло на другое полушарие кометы, – космонавт с легкостью установил время. Затем он определил направление, в котором находился шлюз. Чтобы добраться до него, им нужно было всего лишь подплыть под колесо станции.

– Я не хочу использовать эхолокатор, – заметил он. – Хотя в шлюзе и есть принимающее устройство, я предпочитаю ориентироваться по станции. Когда мы подплывем поближе, можно будет воспользоваться магнитным компасом. Судя по всему, до шлюза еще миль пять, так что вперед.

– И, пожалуйста, не будем срезать, – попросил Бризнаган. – Я предпочитаю проделать лишнее расстояние по окружности, чем снова погружаться во мрак.

– Я того же мнения. Пошли. Силберт ошибся в расчетах. Он не учел преломления изображения в водной среде, и расстояние оказалось гораздо значительнее, чем он предполагал. Наконец стрелка компаса задрожала, и космонавты, не испытав ничего, что не исправили бы хороший сон и еда, увидели перед собой цилиндр грузового шлюза.

На мгновение Силберт задумался; может, постараться подплыть незаметно? Но, поразмыслив, решил, что если Уэйсанены дожидаются их в шлюзе, то остаться незамеченными не удастся, а если их там нет, то скрываться попросту ни к чему.

Поэтому он направился прямиком к малому люку, и Бризнаган последовал за ним. Войдя в главный отсек, они обнаружили, что тот полностью затоплен, но что батискафа нигде не было. Не говоря ни слова, они запустили насос малого отсека и, откачав воду, выбрались на поверхность спутника. Подав сигнал лазерной трубкой, Силберт вызвал сеть, и вскоре оба космонавта стояли на станции. Причем, надо сказать, что на этот раз прыжок Бризнагана прошел гораздо удачнее.

– А теперь в радиорубку, – скомандовал Силберт, скинув шлем.

– Зачем? Кого ты собираешься вызывать? Не забывай, что при контакте с Землей ты свяжешься с такими же мутантами, как Уэйсанены. И более того, если ты объявишь на весь мир о преступлении, совершенном против человечества, тебя просто посчитают сумасшедшим. Хотя не исключено, что парочка человек тебе и поверит.

– Но…

– Теперь моя очередь, Берт. Ты успел домыслить к трагической ошибке Уэйсанена что-то невероятное, но спас наши жизни. А сейчас предоставь действовать мне. Ситуация лишь усложнится, если мы не разберемся с ней должным образом.

– Что ты собираешься делать?

– Увидишь. Даю слово, что компромисс все еще возможен. Конечно, вопрос не решится в одну секунду. Уэйсанену еще многое предстоит узнать, и не в моих силах объяснить ему все необходимое. Скажи, на станции есть монитор, на котором можно увидеть, когда Узйсанены выйдут из люка на Дождевой Капле?

– Нет.

– Тогда придется следить за шлюзом. Не сомневаюсь, как только они покажутся на поверхности, мы сможем связаться с ними по радио.

– Несомненно.

– А теперь я хочу поесть и выспаться. Когда-нибудь они вернутся, и тогда Айно придется выслушать меня до конца. А пока у нас есть время поспать. Они, наверное, до сих пор разыскивают нас, с каждой минутой все более отчаиваясь найти.

– Вовсе нет. Они, должно быть, уже давно обнаружили, что не могут вернуться на станцию без посторонней помощи. Они не нашли нас, бросили поиски и, смирившись с судьбой беглых преступников, положили навсегда обосноваться на Дождевой Капле.

– Конечно, и такое возможно. Если через пару недель они не появятся, мы спустимся и попытаемся связаться с ними. Однако я бы предпочел встретиться с ними на станции, хотя бы и не скоро.

– Хватит об одном и том же. Я умираю от голода. Что у нас в морозильных камерах, кроме печенки?

IX.

Космонавтам не пришлось ждать две недели. Девять дней и восемь часов спустя Силберт увидел в миле под собой фигуры двух людей в скафандрах, стоящих на крышке шлюза, и подозвал напарника.

– Должно быть, они в отчаянии, – заметил программист. – Надо связаться с ними, прежде чем они отважатся прыгать.

Силберт указал на радиопередатчик, и Бризнаган вышел на связь.

– Добрый день, мистер и миссис Уэйсанен. Выслать вам сеть?

– Слава богу, вы там! Да, будьте добры. Нам бы хотелось ненадолго подняться, – прозвучал в наушниках женский голос.

Силберт ожидал услышать какое-нибудь замечание от Айно, но ничего не последовало. Тогда по команде напарника он выстрелил сетью.

– Может, тебе лучше встретить их? – предложил программист. – Вряд ли они умеют складывать сеть, не говоря уже о том, что могут не справиться с угловым вектором скорости.

– Не думаю, что меня сильно огорчит, если они вылетят на орбиту, – проворчал космонавт, неохотно поднимаясь на ноги.

– Все еще злишься? И притом на обоих?

– Ну, может, и нет. Тем более что, если они не успеют сложить сеть до состыковки, мы ее потом за всю жизнь не распутаем. Я скоро вернусь.

Силберт отправился на спицу станции, в то время как молодой человек вернулся к иллюминатору и стал наблюдать за прыжком своего начальника. Нельзя сказать, что он был очень удивлен, когда Уэйсанены, взявшись за руки, взметнулись в воздух и чуть не пролетели мимо сетки.

Когда его желудок перестал сопереживать ощущениям находившихся в космосе людей, Бризнаган решил, что, пожалуй, случившееся произошло на благо. Хотя победа была на его стороне, он не пренебрегал ничем, что помогло бы сбить спесь с Уэйсанена. Он подумал: а не стоит ли для предстоящей беседы объединить усилия с Силбертом? Но побоялся зайти слишком далеко и с нетерпением ждал приглашения в кабинет начальства. Приглашение последовало спустя пару минут после того, как Уэйсанены прибыли на борт.

Войдя, Бризнаган обнаружил Силберта сидящим в той же комнате, где они в первый раз докладывали об обследовании Дождевой Капли. Все трое все еще были в скафандрах, сняв только шлемы.

– Мы намерены как можно скорее вернуться на Землю, – без предисловий объявил Уэйсанен. – И я попрошу вас и мистера Силберта выполнить ряд поручений. Вы заметите, что все они касаются моих настоятельных рекомендаций по изменению политики в отношении спутника. Ваше предложение по выделению ферм из верхних слоев Дождевой Капли, на мой взгляд, не лишено здравого смысла, и, я полагаю, Компания поддержит его. Я, со своей стороны, предлагаю собирать вблизи крупных планет – на кольцах Сатурна, например, – строительный материал для возведения частными предприятиями подобных спутников. Найти финансовую поддержку не составит труда. Плантации обещают приносить своим владельцам значительный доход и, следовательно, в скором времени получат широкое распространение.

Когда же станут доступны ресурсы других планет, Дождевая Капля будет использоваться для других целей. На ней разместится Генеральная штаб-квартира Компании. И благодаря удобному расположению комета станет центром коммерческих отношений с Землей.

– Рад, что вы изменили свое отношение к данному вопросу, – сказал в ответ Бризнаган. – Мы немедленно приступим к выполнению ваших поручений. Насколько я понимаю, большая часть правления переберется на станцию?

– Возможно, года через два вся дирекция разместится на орбите. Мы с Брендой вернемся и возобновим исследования, как только завезем на спутник необходимый запас пищи. Мне необходимо будет время от времени наведываться на станцию, но я предпочел бы, чтобы Бренда пока не подвергала себя воздействию гравитации в течение нескольких месяцев. Надеюсь, вы меня понимаете.

– Да, сэр, – Бризнаган ценой героических усилий подавил улыбку, – почти.

Уэйсанен заметил дрожание уголков рта подчиненного и нахмурился. Затем серьезное выражение его лица сменилось добродушной улыбкой:

– Впрочем, еще часок не должен навредить тебе, Бренни. Джентльмены, приглашаю вас отобедать с нами до нашего возвращения на Дождевую Каплю. – И, немного помолчав, добавил: – Прошу прощения за случившееся. Человеку, знаете ли, свойственно ошибаться.

– Я знаю, – ответил Бризнаган. – На это я и рассчитывал.

– Ну вот, – проговорил Силберт, снимая шлем, – они сели в батискаф и, счастливые, словно моллюски во время прилива, направляются к ядру. Кстати, о моллюсках, объясни мне, почему этот упрямый финн все-таки передумал. Я знал, что его жена на нашей стороне, но не думаю, что решилась развязать войну за нас. Тем более что ее точно так же волновала судьба ее будущего ребенка. В чем же здесь дело?

– Все очень просто. Ты заметил, что он собирался взять с собой на спутник?

– Не совсем. Впрочем, ничего кроме еды. Ну и что? Или ты не веришь, что они могут питаться подводной растительностью?

– Конечно, я верю. Они переваривают целлюлозу и, бог с ними, могут прожить на одних водорослях. Как я и заметил, – и, если ты обратил внимание, он меня понял, – ничто человеческое им не чуждо. Я могу переваривать цветную капусту и, возможно, мог бы питаться одной ею, как Уэйсанены водорослями. Но задумывался ли ты, какова на вкус вся эта растительность? Они тоже не думали об этом. Голод открыл им глаза. А теперь пойдем и поедим чего-нибудь – но только не печенку!

КРИТИЧЕСКИЙ ФАКТОР.

Пентонг, впервые в жизни настолько взволнованный, спешил на север. Он отыскивал дорогу не наугад – от зоны сильных землетрясений, да еще в такой близости, всегда шли различные колебания. Они почти непрерывно поступали в его мозг после отражения от непроницаемого базальта внизу или пустоты сверху. Его чувства легко обнаруживали предательские нагромождения песчаников, заманчивые для ленивого путешественника кажущейся простотой, а потом ведущие его к верной гибели. Впрочем, при такой хорошей видимости Пентонг пользовался даже ими, поскольку песчаники можно покинуть задолго до того, как они начнут опасно проседать.

Позади осталась худшая часть пути. Без осложнений он прошел узкий язык животворной скалы, ведущий к таинственной земле, которую ему удалось открыть. Из зоны землетрясений, лежащей далеко южнее, шли вводящие в заблуждение искажения, усиленные и многократно отраженные от сходящихся стен. Сейчас они исчезли, и Пентонг видел все вокруг себя на несколько дней пути. Он не замечал ничего опасного.

На новооткрытой земле его не покидало беспокойство. А теперь он достиг мест, знакомых всю жизнь. Кормежка здесь требовала лишь таких усилий, чтобы жизнь не стала скучной. Именно поэтому сюда уже много веков пытались прорваться другие, менее счастливые расы с севера. Они мечтали завладеть сосредоточенными тут богатствами, но скопления магмы перемещались достаточно быстро, чтобы устраивать неосторожным врагам смертельные ловушки. Если предположения Пентонга о важности его открытия подтвердятся, то земли, которые находятся ныне слишком близко к зоне смерти, станут доступными. Они обеспечат пропитание и жизненное пространство неисчислимым будущим поколениям.

Продвигаясь все дальше на север, Пентонг размышлял о новых возможностях. После его прохода в породах за спиной не оставалось ни следа. Они не были съедобны, но он и не обращал на это внимания, потому что важнее всего была скорость. Чтобы ее увеличить, он очень близко подошел к верхним слоям.

Ближайшее поселение находится почти в десяти тысячах километров к северу. В памяти Пентонга отчетливо запечатлелась извилистая дорога, проделанная в поисках прохода. Сейчас он возвращался точно по той же трассе. Дорога сначала увела его далеко на восток, где колебания совсем ослабли, а видимость ухудшилась. Уже гораздо глубже, на северо-западе, главным препятствием стала большая плотность пород. В восьмистах километрах до цели он задержался, внимательно изучая район скоплений магмы, через который проходил во время пути на юг. Сейчас трасса изменилась, во многих местах ее заблокировали жидкие породы, вторгшиеся между отдельными слоями. Они разогрели обычно не создающие никаких сложностей камни до очень высокой температуры. Пришлось выбрать другую дорогу.

Медленно и осторожно Пентонг протискивался между языками магмы, то и дело отступая. И вот так постепенно он двигался вниз и на север, оставляя позади опасный район жидких пород. Позднее он опять ускорил свой бег, чтобы добраться, наконец, до залежи каменного угля – толщиной в милю и площадью в пятьдесят тысяч квадратных километров. Сотни миллионов лет назад они находились на дне моря, а сейчас их со всех сторон окружали твердые породы, защищающими жителей от проникающего даже на такую глубину кислорода. Это был город, правда, не тот, в котором родился Пентонг. Этот располагался южнее всех поселений его народа и притягивал к себе самых беспокойных, жаждущих приключений его представителей. В северо-восточных и западных городах под Исландским и Беринговым перешейками жилось намного опасней, на жителей ложилась основная тяжесть борьбы с дикими племенами из-за перешейков.

Но опасность была давно известной и постепенно становилась чем-то привычным, поэтому настоящие приключения ожидали в новых, неизвестных частях мира. Пентонг не сомневался, что именно он – самый неутомимый искатель приключений и при случае сумеет достичь многого.

– Стой! – окликнули его через мгновение после того, как текучее тело Пентонга вошло в залежь известняка. Ни один город, даже такой далекий от границы, не мог обходиться без ох раны. – Кто ты?

– Я Пентонг, возвращаюсь с юга из исследовательской экспедиции. Вот пароль, – он издал серию микроколебаний, которую Правители города сообщили ему для опознания, когда и если он вернется.

– Подожди.

Странник знал, что тело стражника уходит далеко в глубь города. Теперь тот другим своим концом связывается с Правителями. Ожидание длилось недолго.

– Проходи. Можешь поесть, если голоден, но сразу затем явись к Правителям.

– Я голоден, но хочу увидеться с ними немедленно. Я нашел нечто очень важное, и они должны поскорее узнать об этом.

Чувствовалось, что стражника интересуют новости, но тот воздержался от вопросов. Раз незнакомец не желает терять время даже на еду, то наверняка не может позволить себе и разговора.

– Входи в Марганцевый Пласт, получишь в нем первенство движения, – сказал охранник.

Пентонг оценил это предложение: в городе, насчитывающем шестьдесят миллиардов жителей, передвижение выдвигает немало проблем, тем более что средний объем каждой особи – десять кубометров, причем – любой формы. Чувства Пентонга легко обнаруживали Марганцевый Пласт, полуметровой толщины прослойку окиси этого элемента. Она кончалась у резкого сброса, пересекающего центр города с северо-востока на юго-запад. Вблизи находилось обширное пространство, куда какая-то древняя река натащила глыбы кварца, сейчас погруженные в известковое основание. Именно здесь находились Правители, если не все, то столько, чтобы решить любой вопрос. Пентонг поздоровался, услышал ответ и без долгих предисловий начал доклад.

– В десяти тысячах километров к югу, – сказал он, – массив континента, в котором расположен город, сужается и кончается чем-то вроде мыса. Зона землетрясений еще доходит туда, так что видимость неплохая. Хотя в некоторых местах видно неразборчиво, поэтому те районы я изучил лишь с помощью осязания. Я наткнулся на длинный язык песчаника, уходящий еще дальше к югу, и задумался: не вернуться ли с сообщением об этом открытии? Однако пришел к выводу, что лучше бы раздобыть более конкретные сведения. Создавалось впечатление, что движешься по пласту, ограниченному непроницаемыми параллельными барьерами. Эти барьеры были просто пустотой, но это не зона смерти. Я полагаю, что этот узкий скальный перешеек окружен тем, что Деррелл Мыслитель называет «океаном», который защищает верхний слой части континентов. Ниже, разумеется, находился базальт.

Казалось, скальный пояс вообще не имеет конца. Он то расширялся, то снова сужался так, будто вот-вот кончится, однако уходил все дальше. Тем, кто утверждает, что континенты постоянно движутся, пускай объяснят, как такой узкий пояс скалы остался целым.

Но, наконец, он значительно расширился. Чтобы сократить рассказ, скажу лишь, что на другом его конце находится континент. И единственные следы, которые я там нашел, принадлежат низшим животным. Однако не это самое поразительное; главное, что там, кажется, вообще нет Зоны Смерти Весь континент покрыт какой-то субстанцией, которая, судя по прохождению в ней звука, должна бы иметь кристаллическую структуру, но непроницаема для живого организма. Сам континент пригоден для жизни сверху до самого низу.

– А как со съедобными скалами?

– То же, что и здесь, а может, и больше.

Правители живо отреагировали на эту новость. Прошло какое-то время, прежде чем вновь прозвучали слова, обращенные к первооткрывателю. Как он и ожидал, это были слова похвалы.

– Пентонг, ты заслужил благодарность всех жителей нашего континента. Если точность твоего доклада соответствует его объективности, исчезнет проблема питания для многих будущих поколений. Мы передадим твое сообщение другим городам и как можно быстрее начнем разработку планов колонизации. Твое имя станет известно до Северной Границы.

Какое-то время первооткрыватель упивался признанием, выпавшим на его долю. Именно признание его раса ценила больше всего. Потом с дрожью радостного ожидания он заговорил:

– Если Правители позволят, я хотел бы сказать о чем-то еще более важном.

Среди глыб кварца раздался треск удивления, даже находившиеся поблизости простые граждане застыли, ожидая необычайных сообщений.

– Говори.

– Меня заинтересовала природа материала, который казался непроницаемым, как базальт, и я решил побольше узнать о нем. Довольно долго не удавалось ничего добиться, но я, наконец, добрался до зоны землетрясений, где магма находилась вблизи верхних слоев. Там странная субстанция была гораздо тоньше, и, пока я занимался исследованиями, часть магмы проникла во Внешнюю Пустоту. Я знаю об этом потому, что видимость была очень хорошей, а еще потому, что почувствовал тепло, проходящее сквозь верхние, тонкие слои.

– Это случалось уже не раз, – заметил один из Правителей. – Случилось что-то новое?

– Там, куда попала магма, таинственная субстанция исчезла, уподобившись океану! – Пентонг вновь замолчал, на этот раз по всем правилам красноречия. Он знал, что теперь никто его не прервет. – Как вы все помните, Деррелл Мыслитель доказал, что этот «океан» является жидкой субстанцией, подобной магме. Он изучил его способность проводить звуки и детально ее описал. Я слушал его лекции, да и сам не раз изучал явление. Кристаллическая оболочка Южного континента является уплотненным океаном; она расплавилась так же, как при соприкосновении с магмой плавится любая порода.

Он замолчал в третий раз. Теперь Правители использовали паузу для краткого совещания.

– Твое наблюдение, несомненно, имеет большую научную ценность, – сказал, наконец, один из них. – Но, признаться, пока мы не видим возможности практического использования. Мы предполагаем, что ты такую возможность нашел, и если продолжишь… – он не закончил фразу.

– Это очень просто. Океан защищает породы от кислорода, который попадает из Пустоты, убивая по пути все живое, а иногда даже отравляя съедобные породы. Значительная часть нашего континента находится под защитой океана, но многие районы такой защиты лишены, потому их верхние слои для нас вообще недоступны. Застывший океан, как я убедился на Южном континенте, плавится очень легко, а его средняя глубина составляет почти два километра. Мой проект может показаться очень смелым, но если бы удалось подогреть этот континент до температуры, которая обеспечит плавление океанской оболочки, то увеличится площадь океана, который уже теперь покрывает часть мира. Закроются новые районы нашего континента.

Долгое время царило полное молчание. Пентонг не мог понять, то ли Правители обсуждают проблему, вставшую перед ними, то ли это непроизвольная реакция на, несомненно, чрезвычайно смелое предложение. Полученный им ответ был сформулирован как вопрос.

– Ас чего бы этой субстанции распространяться во все стороны, а не остаться на месте? Похоже, некоторые из своих предположений ты принимаешь за бесспорную истину.

– Я знаю, что поведение жидких тел, подобных магме и океану, в царящих в Пустоте условиях точно неизвестно, – ответил Пентонг. – Однако многочисленные наблюдения указывают, что, по крайней мере, магма, оказавшись в Пустоте, проявляет тенденцию распространяться по поверхности Земли. Признаться, нужны еще многочисленные наблюдения, чтобы доказать, что и океан ведет себя так же. Но разве это не очевидно само по себе? Думаю, можно предположить, что жидкий океан станет тянуться, насколько позволяет объем, а если объем увеличить, протянется еще дальше. Я предлагаю проверить эту гипотезу. Небольшая группа может отправиться на Южный континент и провести необходимые эксперименты.

Не сразу весть о проекте Пентонга дошла до Деррелла Мыслителя. Тому было несколько причин. Во-первых, он находился в тысячах километров от лежащего под Мексиканским заливом города, где Пентонг объявил о своем открытии. Во-вторых, Деррелл находился на поле боя. Последний факт был сразу незаметен, поскольку можно было принимать лишь изображения и звуки, которые доходили от находящихся на севере и юге зон землетрясений. Внимание самого Деррелла сосредоточилось на предмете, совершенно не связанном с военными действиями. Но, крайней мере, половина его группы в наблюдениях не участвовала. Она образовала из своих жидких тел сеть, окружающую район экспериментов. Ни один из азиатских дикарей не должен был проникнуть через нее незамеченным.

Внимание Деррелла поглощала пещера, явление почти совершенно неизвестное на глубинах, где жили его соплеменники. Все пустые места, которые жители глубин считали продолжением Внешней Пустоты, находились в верхних слоях и почти все были заполнены кислородом, отравлявшим окружающие породы. Разумеется, в вулканических породах время от времени попадались «пузыри», заполненные газами из самих скал. Но, как правило, добраться до них было невозможно: никто не мог преодолеть необычайно плотные породы, в которых они образовались, ведь представители расы Деррелла перемещались с места на место по принципу просачивания чернил сквозь промокашку.

Пещера являлась одним из немногих исключений из правила. Сама скала была недостаточно пористой, чтобы обеспечить свободное передвижение, но в результате сейсмических напряжений и подвижек в ней образовалась сеть микротрещин, и при достаточном упорстве тут можно было медленно двигаться вперед.

Издалека Деррелл уже не раз видел пещеры, но сейчас был свидетелем явления, которое не походило ни на что, запечатленное в его памяти. Свод пещеры доходил до самой границы вулканических пород, в которых она образовалась. Выше начинались осадочные породы. Между этими двумя слоями вторгся узкий язык магмы из большого ее скопления в нескольких километрах отсюда. Магма питалась энергией из источников настолько удаленных, что даже сам Деррелл ничего о них не знал.

Принимая во внимание вид породы, из которой слагался верхний слой, было похоже, что со временем этот узкий язычок сумеет образовать крупных размеров лакколит, хотя в данный момент это мало интересовало Деррелла. Магма все ближе подходила к пещере, и ученого интересовал результат встречи запертых в «пустом» пространстве сжатых газов с расплавленной породой. Удачно сложилось, что именно здесь непрерывно идущие с юго-запада микроколебания обеспечивали идеальную видимость. Иначе для улучшения условий наблюдения пришлось бы издавать дополнительные звуки. Перед лицом угрозы со стороны варваров Азии, пытающихся прорваться через соседние слои, это было бы очень опасно.

Деррелл догадывался, что произойдет, когда жидкая порода ворвется в пещеру. Но, как каждый хороший ученый, он не мог позволить домыслам повлиять на результаты наблюдений. Он хотел видеть все, что произойдет. Его внимание настолько сосредоточилось на этом фрагменте, что он даже не заметил возвращения одного из своих ассистентов, прибывшего после короткой отлучки в одном из пограничных городов. И ассистент не стремился обращать на себя внимание, хотя знал, что принес весьма интересные новости.

Магма была уже весьма близко от пещеры. Подобно Главному Ученому, новоприбывший считал, что вязкая, густая жидкость дойдет до пустого пространства, растечется по его стенам, а потом постепенно заполнит пещеру, равномерно двигаясь со всех сторон к центру. И он, и Деррелл слишком мало знали о свойствах газов и не предполагали, что прежде всего они должны раствориться в проникающей в камеру магме, и только потом может произойти то, о чем они думали. Никто из них не догадывался, что здесь может действовать еще одна, совершенно неизвестная им сила. Им был абсолютно чужд вид жидкости, которая находилась бы в строго определенном пространстве, и тем более – вид неподвижной поверхности жидкой субстанции. Теперь им предстояло впервые проследить за этими явлениями.

Было бы трудно определить, кого из наблюдателей больше удивило происшедшее, но в том, кто первый пришел в себя от удивления, нет никаких сомнений. Когда первые капли жидкости проникли в пещеру – и помчались прямо к ее противоположной стороне – вниз! – Деррелл на секунду замер, как парализованный, но продолжал внимательно следить за развитием событий. Капли соединились в поток, и вскоре на стене пещеры, расположенной напротив того места, через которое магма начала проникать внутрь, образовалась солидная лужа. Та ее часть, что не соприкасалась со стенами камеры, проявляла тенденцию к образованию совершенно плоской поверхности. Лишь быстрый поток не допускал этого: от места, куда он ударял, во все стороны расходились попеременно углубления и выпуклости, волны, каких никто из жителей глубин никогда не видел и даже не догадывался об их существовании. Необычное явление привлекло внимание даже охранников, что могло иметь нежелательные последствия. Пока пещера полностью не заполнилась жидкой породой, никто не мог ни шевельнуться, ни заговорить, ни даже подумать о чем-то другом. Да и после вся группа ждала, что скажет Деррелл. Он же, считая своих ассистентов скорее учениками, которых следует умелыми намеками наводить на путь разгадки, нежели невеждами, которых можно потрясти молниеносными выводами, задал вопрос:

– Может ли причиной такого поведения магмы быть давление?

– И не только оно, – тут же ответил один из членов группы.

– А почему? Давление втискивает жидкости между слоями пород даже в микроскопические отверстия в самих породах. Почему оно не может направить жидкость туда, где та не встретит никакого сопротивления?

– Может, конечно, но как в таком случае объяснить факт, что жидкость имеет плоскую поверхность с одной стороны, где не подвергается давлению пород? Может, существует какая-то таинственная субстанция, напирающая на эту поверхность? Субстанция не только невидимая, но и позволяющая потоку магмы попасть в лужу, но не покинуть ее! Мне трудно представить такого рода субстанцию…

– Мне тоже. Твое замечание о давлении пород кажется верным. Впрочем, может, кто-нибудь хочет что-то добавить?

Он немного подождал, но даже если у кого-то и возникла идея, она не была настолько четко сформулирована, чтобы делиться ею с остальными.

– Все указывает на то, что мы имеем дело с какой-то неизвестной нам силой. Это значит, что любое, несущественное, казалось бы, наблюдение может оказаться важным. Карпор, что из увиденного тобой может помочь в решении вопроса?

– Вулканическая порода состоит в основном из силикатов магния, – не колеблясь, ответил студент, – тогда как следующий слой – из карбонатов кальция. «Пузырь» имеет около пяти метров в диаметре, и одна его стена находится точно на границе между двумя слоями. Граница эта, в свою очередь, параллельна Пустоте, находящейся в двух с половиной километрах вверху. Язык магмы двигался вперед со скоростью около двадцати сантиметров в час, имея мощность около…

– Хорошо. Что еще, Талесс?

Эстафету принял следующий студент. Началась дискуссия, во время которой ассистент, недавно прибывший из города, забыл о новостях, которые принес. Прежде чем он о них вспомнил, была сформулирована гипотеза.

– Представляется, – сказал Деррелл, – что существует неизвестная нам до сего времени сила, отталкивающий все жидкости (ибо пока мы можем говорить лишь о жидкостях) так далеко от Пустоты, как это только возможно. По крайней мере, на это указывает то, что мы наблюдали во время этого единичного эксперимента. Хорошо бы найти другие доступные камеры в более глубоких слоях, чтобы проверить, как далеко от границы Пустоты простирается эта сила, а также подвержены ли ее действию иные субстанции.

– Интересно, как наше открытие – если его удастся подтвердить – повлияет на реализацию проекта Пентонга? – заметил прибывший, вспомнив вдруг сообщение, которым должен со всеми поделиться.

– А что это такое? Левый план обороны?

– Не совсем. – Ассистент рассказал об открытии Пентонгом Антарктиды и о покрывающем ее плотном океане. – Его план расплавить эту субстанцию и благодаря этому защитить гораздо большую поверхность континентов от кислорода из Внешней Пустоты, поддержан более чем половиной Правителей городов континента. Уже отправлены экспедиции для детального изучения новой земли, – закончил он.

– Но если эта таинственная сила существует, – вставил один из студентов, – и океан ей подчиняется, то разве новый океан не расплющится там, где находится, не увеличив ни на дюйм площадь уже защищенных районов?

– Вполне возможно, – ответил Деррелл. – Поскольку реализация этого проекта потребует массы усилий, и не исключено, что отрицательно подействует на нашу способность защищаться, необходимо как можно быстрее изучить свойства новой силы.

– Однако если нынешняя поверхность океана не очень велика, – заметил кто-то, – то даже распределение по ней тонкого слоя нового океана могло бы значительно увеличить защищенные районы.

– Может, и так, но пока мы не определим истинных размеров мира, подверженного воздействию Пустоты, и не узнаем, какая его часть покрыта океаном, мы не можем позволить себе такой риск. Этот карбонатный слой, как мне кажется, соприкасается с вулканическими породами на большой площади. Мы должны найти несколько таких пещер. Разделитесь на тройки и начинайте поиски. При встрече с дикарями немедленно сообщайте – недалеко от нас лагерь военных отрядов. Помните, это очень важное задание! – Он повернулся к ассистенту, который принес новое известие. – Я полагаю, планируется достигнуть цели, направив потоки магмы в сторону границы Пустоты, чтобы они столкнулись непосредственно с этим отвердевшим океаном.

– В общих чертах именно так, хотя они не собираются ограничиться только Южным континентом; вроде бы и на нашем должны находиться множество районов этого твердого океана, а мы не можем этого заметить, поскольку не способны приближаться к границе Пустоты. Все потоки и скопления магмы, которые удастся обнаружить, должны быть использованы. Правда, боюсь, ничего не удастся сделать с районами, на которых легкие породы уходят в глубь Пустоты… Правда, те, кто детально анализировал все доступные исходные данные, утверждают, что большую часть поверхности нашего континента – более трех четвертей – можно легко покрыть слоем кипящей магмы, при условии, конечно, что она будет хорошо прилегать к основанию.

– Пожалуй, будет, – согласился Деррелл, оглядываясь на уже заполненную магмой пещеру, – если эта сила действует в Пустоте так же, как в породах. Но это потребует еще больших усилий, чем я предполагал, и ослабит линию защиты до такой степени, что дикари из Азии скоро будут на наших трупах драться с дикарями Европы. Непременно нужно найти еще несколько таких пещер.

Он подключился к поискам, но больше беспокоился о возможной потере времени и сил на реализацию, возможно, безнадежного предприятия, чем о результатах покрытия кипящей магмой поверхности обеих Америк. И этому трудно удивляться, ведь он никогда не слышал о существовании расы людей и, пожалуй, никогда о ней не услышит.

Вероятно, то было единственное место в Северной Америке, где удалось так быстро найти искомое. Если даже существовали где-то иные территории, на которых текущая широким потоком лава дошла до мелкого моря, затвердела, после чего была пере крыта карбонатными отложениями, а затем в результате горообразования переместилась вниз, где эти отложения превратились в обычный известняк, то в поздние времена они оказались либо очень высоко, на самой границе с Пустотой, либо, наоборот, переместились так глубоко, что огромное давление изменило их до неузнаваемости. Однако здесь-то пещер было полно. Правда, в некоторых находились карбонатные осадки, превратившиеся затем в твердую породу, а другие сместились слишком глубоко в слой магмы, чтобы до них можно было добраться.

Впрочем, имелось немало пустых и легкодоступных. Вода, которая некогда их заполняла, давно была связана в различных гидратах, а ее место заняли газы вулканического происхождения – в основном окись углерода, а иногда даже соединения серы. Они не являлись преградой, поэтому один из отрядов вскоре сообщил о находке, идеально подходящей для проведения эксперимента. Все собрались там так быстро, как только смогли, и занялись планированием действий.

Вблизи не оказалось ни одного скопления магмы, которое в нужный момент можно будет использовать, однако Деррелла это не волновало. Он уже знал, как в такой ситуации ведет себя расплавленная порода. Он быстро отдал распоряжения, и вскоре часть группы собралась в слое известняка прямо над пещерой и… принялась есть. Однако ели они осторожно и обдуманно, постепенно отделяя от основного слоя значительных размеров валун. Прошло немного времени, и от камеры его отделял лишь тонкий силикатный слой, образующий ее свод. В нем было множество трещин. Правда, микроскопических размеров, но именно такие требовались ученым; их жидкие тела проникали в небольшие отверстия, постепенно увеличивая их и ослабляя крепость свода. Сила, которой обладал каждый из них, была минимальна – ни один не сумел бы поднять в одиночку даже песчинки, однако лава постепенно передвигалась, используя места, в которых крепость пород уменьшилась под давним воздействием морской воды. Потом все отступили на безопасное расстояние, и дело закончили двое ассистентов. Свод пещеры, наконец, провалился, и валун рухнул вниз.

То, что произошло, никого особо не удивило. Валун вел себя так же, как магма, выбрав направление к стене, наиболее удаленной от границы с Пустотой. Правда, на этот раз несколько каменных обломков отскочили под разными углами, но и они через мгновение оказались там, где и весь валун.

Таинственная сила явно существовала и действовала не только на жидкости, но и на твердые тела. Следом за глыбой известняка посыпались куски вулканического свода; все, что могло, бежало как можно дальше от Пустоты.

Не говоря ни слова, Деррелл проплыл через известняк, задержавшись у самого входа в пещеру. После чего, сжавшись до минимального объема, принялся поглощать окружающую его породу. Недавно он хотел попасть в место, где находился раздробленный скальный материал, но это оказалось невозможным, поскольку трещины уходили в глубь слоя лавы лишь на несколько десятков сантиметров. Однако сейчас он мог туда пробраться, чтобы проверить, как действует новооткрытая сила на живые организмы. Он накапливал знания!

Порода, в которой он находился, оторвалась, как недавно валун. Деррелл первым из своего вида испытал на себе действие силы тяжести. Он первым же убедился: можно не заметить, что падаешь, но нельзя не заметить собственно удара. Сотрясение не причинило ему никакого вреда, в конце концов, он привык к путешествиям в районах сейсмической активности, а видел именно благодаря доходящим до него сотрясениям. Но все это было весьма удивительно. Во-первых, кусок породы перевернулся в падении, а никто из представителей его расы еще никогда не испытывал резкой смены положения. Лишь через какое-то время Деррелл понял, что это он вдруг изменил свое положение, а не окружающие его породы.

Убедившись в своей догадке, он начал выбираться из куска известняка, в котором проделал свое необычное путешествие. Именно тогда он и получил самый неприятный урок явления гравитации.

Тело Деррелла состояло исключительно из жидкости; в его состав входили в основном углеводороды, отчего оно было легче и, по крайней мере, так же проницаемо, как вода. Сейчас его «скелет» образовывала порода, в которой он в данный момент находился. Деррелл двигался, контролируя свое поверхностное натяжение – как это делает амеба или человек, двигающий мускулом. Вне поддерживающих его пород Деррелл мог быть лишь лужей жидкости, а когда начал вытекать наружу, то уже не мог остановить этого процесса. Его кусок известняка не лежал на самом дне пещеры, поэтому Деррелл стекал все ниже, оказавшись перед выбором: сдаться тянущей его силе или быть разорванным на части. Вторая возможность была для него не привлекательней, чем для любого более прочного организма. Спустя пять секунд он был уже совершенно бессильной лужей живой жидкости, собранной в углублении стеклянистой, непроницаемой лавы, и не мог вызвать даже самого слабого волнения на своей поверхности.

Однако он мог общаться, поскольку лава отлично проводила любые звуки. Впрочем, использовал он эту возможность не лучшим образом. Все, что услышали его студенты, было многократно повторяемое предупреждение держаться подальше от всех пустых мест, оставить в покое страшную силу, уйти и позволить ему спокойно умереть, только не забыть предупредить остальной мир. Короче говоря, у Деррелла началась истерика. Не впади он в такое отчаяние, скоро заметил бы возможность спасения, но трудно винить его за потерю душевного равновесия. Человек, внезапно оказавшийся в глыбе цемента, но продолжающий жить, мог бы представить себе состояние ученого. Однако у человека было бы преимущество, он-то мог хотя бы представить себе такую ситуацию, а никто из соплеменников Деррелла не мог предвидеть того, что произошло.

К счастью, почти все студенты сохранили спокойствие, а один из них предложил способ спасения учителя. Когда мелкие камешки начали падать рядом, а некоторые прямо в него, Деррелл более-менее обрел утраченное было душевное спокойствие. Длилось это довольно долго, но, наконец, жителям глубин удалось достичь того, что много миллионов лет назад не удалось морю, – до самого верха заполнить пещеру раздробленным скальным материалом. Правда, даже теперь передвижение не стало легким, поскольку расстояния между отдельными обломками были довольно велики, а Деррелл испытывал острую неприязнь к любым открытым пространствам. Однако, в конце концов, он снова оказался в нормальной, удобной, пригодной для жизни породе, за пределами страшной пещеры. Долгое время он отдыхал, а когда, наконец, заговорил, слова его были полны глубокой убежденности.

– Что бы мы ни узнали в будущем об этой силе, ясно одно – никто теперь не может сомневаться в ее существовании. Надеюсь, никто из вас никогда не испытает на себе ее воздействие. Те, кто спас меня, обрушивая обломки пород, рисковали более чем солдаты или участники самых безумных авантюр. Я затрудняюсь даже сказать, как сильно им благодарен. Кроме подтверждения существования силы, мы установили еще одно: не всегда направление ее действия перпендикулярно границе Пустоты.

Слушатели удивленно зашептались, но вскоре смолкли, поняв, что ученый прав: в этом месте граница была невероятно извилиста, а в некоторых местах скалы уходили в Пустоту более чем на милю. Невозможно было установить направление, перпендикулярное к ней.

– Итак, остались лишь две возможности. Во-первых, что сила эта действует во всех направлениях, и потому именно в этих, а не иных местах, собрался океан. Если так оно и есть, проект Пентонга совершенно бесполезен; новый океан просто соединится со старым, и мы ничего не добьемся. Вторая возможность такова, что в Пустоте сила эта не существует. В этом случае мы вообще не знаем, что может случиться, за исключением того, что магма, как всегда, разольется по внешней поверхности границы. Как поведет себя растопленный океан, мы не можем даже и предполагать. Мне кажется весьма неудачной мысль ослабить нашу оборону так, как требует этого реализация плана Пентонга, поскольку нет места даже для умеренного оптимизма относительно его результатов. Я отправляюсь в ближайший город, чтобы высказать там свое мнение; слишком велика угроза со стороны племен Азии, чтобы мы могли позволить себе рисковать. Может, у кого-то есть другое мнение или иной план действий?

– Хорошо бы сначала кое-что сделать, – отозвался Талесс, самый уверенный в себе из членов группы. – Думаю, одинаково плохо из-за нашего невежества отказаться от реализации проекта, как и, взявшись за него, растратить значительные силы и средства. По-моему, прежде чем представлять наше мнение Правителям, нужно собрать максимум информации о действии силы по ту сторону границы. Если же обязательно нужно что-то делать уже сейчас, то лучше предложить отсрочку, а не отказ от реализации проекта.

– Каким образом ты собираешься собирать информацию?

– Не знаю, но мне кажется, что мы образуем группу достаточно компетентных ученых. Я не стал бы неудачи предсказывать заранее, сначала нужно хотя бы попробовать.

– Полученные данные должны быть необычайно точны и настолько обильны, чтобы не оставалось даже тени сомнений. Это жизненно важно для всего нашего вида.

– Я знаю. Но разве требования к точности для нас новость?

Деррелл задумался.

– Разумеется, ты прав, – сказал он, наконец. – Мы предложим отсрочку реализации плана Пентонга. Пусть двое из вас отнесут это сообщение в город, а остальные займутся поисками способов, как установить, распространится ли растопленный океан по всей поверхности Земли или нет. Если ответ будет «да», мы покроем обе Америки слоем лавы, если же «нет», скопления магмы останутся на прежних местах; Я жду детальных предложений о способе проведения необходимых экспериментов.

ОТВЕТ.

Альвен Уорен повис около прозрачного иллюминатора вспомогательной ракеты и с нескрываемым интересом заглянул в него. Предмет, который привлекал его внимание, висел в нескольких милях и потихоньку дрейфовал им навстречу. На первый взгляд он не производил особого впечатления: простой металлический шар, поблескивающий в солнечных лучах. Блеск его поверхности несколько смягчался второй полупрозрачной оболочкой. На таком расстоянии он даже не выглядел слишком уж большим; ничто не говорило о том, что усилия по созданию внутренней сферы потребовали уже более семидесяти лет и двести миллионов долларов, хотя она и была еще далека до завершения. За это время в среднем она поглощала примерно четверть гигантского «фонда прорыва», основанного путем отчислений от каждого учебного института на Земле и, в отличие от большинства научных проектов, находящихся на столь ранней стадии, уже принесла существенную выгоду.

По мере приближения ракеты начинались вырисовываться более мелкие детали. Внешняя оболочка потеряла свой полупрозрачный ореол и предстала серебряной паутиной, металлическим сетчатым экраном, окружающим более плотное ядро. Уорен знал, что сетка предназначена для того, чтобы защитить деликатные электронные компоненты от потоков электронов, испускаемых солнцем. Это было все, что он знал о структуре данного объекта, так как Альвен Уорен в физике почти не разбирался. Он был психолог и имел достаточно букв после имени, чтобы отмести любые сомнения в его интеллекте, но язык амперов и вольтов, эргов и дин был для него чужд.

Пилот ракеты с пассажиром знаком не был, и его замечания особой пользы никому не принесли.

– Мы войдем в контакт примерно минут через пятнадцать, – сказал пилот. – Нам запрещено использовать ракетные двигатели поблизости от этого устройства, поэтому мы вынуждены начать торможение до безопасной скорости контакта, по крайней мере, за двадцать миль. В связи с этим окончательное приближение и занимает столько времени. Они не любят, когда поблизости от них появляется то, что они не могут учесть заранее. Это относится к потокам электронов и молекул, точно так же как и к атомным конвертерам.

– А какие у них могут быть претензии к ракетным выхлопам, если они не направлены в сторону станции? – спросил Уорен. – Какое влияние может оказать струя газа в миле от станции?

– Никакой непосредственно, но газ расползается, а некоторые элементы отходов ракетного топлива легко ионизируются в солнечных лучах. Мальчики, сидящие внутри, уверяют, что выхлоп ракетных двигателей в пяти милях от внешней сферы приводит у них к сбою в некоторых цепях. Говорят, что это происходит, когда молекулы, просочившиеся через защитный экран, начинают ионизироваться. С моей точки зрения, это выглядит несколько надуманным, но я в этом плохо разбираюсь. Я знаю, что эта машина половину времени не работает по причинам, которые пока точно неизвестны, но это вызвано магнитными отклонениями примерно такого же порядка, как те, что я упомянул. Здесь, вблизи от станции, я очень осторожно обращаюсь с двигателями: причини я неприятности более одного раза, и это мне может стоить работы, а управление в моих бумагах сразу же хлопнет штамп «недостаток профессионализма», и тогда придется покрутиться, прежде чем я смогу найти другую работу.

– Коли вы регулярно совершаете такие полеты, то, полагаю, вас не особо затрудняют все эти хитрости.

– Я уже привык. Я делаю такие полеты по доставке сюда необходимых запасов каждую неделю вот уже почти три года, а в промежутках бывают еще и специальные рейсы. На этом корабле доставляется все, что нужно им там, на станции, а иногда из дома едут еще и умники, которым надо решить какие-то свои задачи, они не верят, что машина сможет справиться с этим без их присутствия, – пилот искоса взглянул на Уорена. – Большинство из этих парней могли рассказать мне про компьютеры такое, о чем я и не подозревал. Вы первый экскурсант за мою практику. Я никак не думал, что университеты отважатся на такое. Вы журналист?

Уорен улыбнулся.

– Не могу осуждать вас за такие идеи. И должен признаться, что я ни бельмеса не понимаю в современных компьютерах. Эта станция, к которой мы подлетаем, для меня всего лишь название. Но у меня возникли некоторые трудности. Не знаю, можно ли выразить мою проблему в тех терминах, которые используются здесь. Я плохо разбираюсь в математике и все же решил проконсультироваться с местными операторами, чтобы выяснить, могут ли они мне помочь, – он кивнул головой в сторону огромной серебряной сети, которая теперь закрывала уже весь иллюминатор. – Мы уже подошли совсем близко, да?

Пилот, не говоря ни слова, кивнул головой и повернулся к сиденью перед пультом управления, оставив на время свое любопытство. На самом деле, так как было запрещено пользоваться двигателями, он мало что и мог сделать во время этой «посадки», но чувствовал себя увереннее, сидя перед панелью управления в то время, как монолитный корпус корабля дрейфовал вдоль упругой металлической сети статического щита до момента, пока не будет схвачен металлическими захватами. Захватами, которые приводились в действие электромоторами, сконструированными и спаренными таким образом, чтобы магнитное поле, сопровождающее их работу, невозможно было определить уже в нескольких футах. Захваты сомкнулись, и качка корабля, по мере того как кинетическая энергия поглощалась упругой металлической сетью, постепенно успокоилась. Пилот отключил систему управления и с улыбкой поднялся.

– Мне рассказывали, – сказал он, – что когда экран был еще только построен, а это было примерно сорок лет назад, какой-то умник решил, что корпус ракеты, доставляющей сюда все необходимое, должен быть изолирован, чтобы не изменять уравновешенный заряд внешнего экрана, для этого они покрыли корпус гидроокисью алюминия. Полагаю, что на самом деле это был очень тонкий слой, хотя и вполне хороший изолятор. Ракета пошла на сближение как раз в то время, когда на станции была запущена задача, – его улыбка расплылась шире. – Я уж не знаю, какова была емкость образовавшегося таким образом конденсатора, но на станции есть один оператор, у которого самое любимое ругательство – это имя одного из членов правления. Подозреваю, после этого им пришлось поменять несколько тысяч элементов. Теперь они рассматривают обеспечивающие корабли как неизбежное зло и приостанавливают работу, пока накопившийся в экране заряд стекает к нам в корпус.

– А как я попаду в главный отсек? – перебил его Уорен, которого не очень-то интересовали местные исторические анекдоты.

– Недалеко от нас в сетке будет открыто входное отверстие. Сейчас появятся люди для разгрузки, они и покажут вам дорогу. Вам надо будет надеть скафандр. Пройдемте со мной, я вам помогу с ним управиться.

Они прошли из кабины управления в небольшую комнатку, расположенную между кабиной и грузовым отсеком, и через короткое время психолог был уже облачен в громоздкий, но гибкий костюм. Человек должен его надевать, чтобы выйти наружу из металлического пузыря, который унес так далеко от родной среды. Пилот тоже надел скафандр и проводил пассажира до главного воздушного шлюза.

Уорен уже более или менее привык к невесомости за время своего полета к станции, но соприкосновение с таким бесконечным пространством на какое-то мгновение вывело его из равновесия, и он схватился за руку фигуры, парящей рядом с ним. Пилот, поняв его состояние, придержал своего спутника, и через несколько мгновений они уже смогли оттолкнуться от выхода из шлюзовой камеры по направлению к металлической трубе, вход в которую, отмеченный зажженной табличкой, маячил примерно в тридцати ярдах от них. Когда они приблизились ко входу, оттуда выплыли четыре человека, также одетые в космические скафандры. Появившиеся; люди заметили их и подождали, чтобы поймать парящие тела посетителей. Уорен увидел, что он «приземлился» в пределах досягаемости толстого жгута серебряных кабелей и, повинуясь жесту одного из космонавтов, ухватился за него. Радиостанция в его скафандре, очевидно, не была настроена на дежурную частоту, а как он узнал после, она вообще не была включена. За это время пилот перелетел обратно к открытому люку своего корабля и исчез внутри.

Через несколько мгновений открылась большая дверь, находящаяся ближе к корме, недалеко от воздушного шлюза, которым воспользовались пилот и Уорен, и четыре космонавта полетели к ней. За дверью сразу же начинался грузовой отсек: на станции для удобства пользования все запасы паковались в герметичные контейнеры, а во время разгрузки эта дверь открывались как раз напротив отверстия в защитном экране. Психолог с интересом наблюдал, как один из космонавтов полетел обратно ко входу в тоннель, держа в руках, защищенных перчатками скафандра, веревку. Он закрепился рядом с Уореном и начал тащить веревку, за которой в тоннель последовала, казалось, бесконечная вереница запечатанных металлических ящиков. Первый ящик сопровождал еще один космонавт, который принял веревку из рук поджидавшего его товарища и исчез с ней в глубине тоннеля. После короткой паузы цепочка контейнеров проследовала за ним в глубину металлической трубы.

Вся разгрузка заняла менее четверти часа. Уорен вместе с остальными космонавтами уцепился за последний контейнер, проплыл в глубину тоннеля и оказался в просторном помещении, способном, очевидно, вместить весь груз. Как только закрылась дверь, ведущая в тоннель, один из космонавтов нажал находящуюся рядом с ней зеленую кнопку, и через несколько секунд уши постепенно начали различать звонок, который сообщал о возрастающем воздушном давлении.

С небольшой помощью со стороны Уорен освободился от скафандра, когда увидел, что это начали делать другие, а, раздевшись, сразу подлетел к одному из членов разгрузочной команды.

– Вы не подскажите мне, как найти доктора Вайнсера? – спросил он. – Доктор должен ожидать меня, я с ним несколько раз связывался еще с Земли.

Человек, к которому он обратился, взглянул на него своими бледно-голубыми глазами, находившимися на целых семь дюймов выше психолога, рост которого составлял пять и девять десятых фута.

– Вы, должно быть, доктор Уорен. Вайнсер говорил мне, что вы, возможно, прибудете с этой ракетой. Сейчас я вас отведу к нему. Кстати, меня зовут Радд. Здесь есть что-нибудь ваше? – спросил он, махнув рукой в сторону парящих по обширному помещению ящиков.

Остальные члены разгрузочной команды, не торопясь, ловили ящики и для удобства вскрытия пристегивали их к стенкам отсека. Уорен утвердительно кивнул головой.

– То, что относится к моей проблеме, занимает несколько кубических ярдов в багаже. Ящики аккуратно маркированы, поэтому трудностей с поисками не будет. Послушайте, вы не можете включить какое-нибудь вращение для центробежной гравитации? Я все еще не очень уверенно себя чувствую в невесомости.

– Полагаю, можно, хотя будет очень трудно сохранять сферическим экран уже с одной единицей гравитации на его краях. Но мы уже давно пришли к тому выводу, что намного проще нянчится с посетителем, чем включать систему вращения. Так что вам придется находиться в невесомости все время вашего пребывания здесь, – он вдруг посерьезнел. – На самом деле, я сомневаюсь, что Вайнсер сможет вынести хоть какое-то ускорение. Сами увидите, когда встретитесь с ним.

На это замечание Уорен вопросительно поднял брови, но белокурый гигант не стал больше вдаваться в подробности. Он резко отвернулся от психолога и, даже не извинившись, оставил его, присоединившись к остальной команде, чтобы помочь закреплять оставшиеся ящики. Эта работа заняла значительно больше времени, чем сама разгрузка. И Уорену ничего не оставалось, как сдержать свое нетерпение и любопытство до окончания работ.

Однако, в конце концов, Радд повернулся к своему гостю и, не удосужившись сказать даже слова, сделал знак следовать за ним. Они проследовали через круглый люк, находящийся напротив внешнего входа, и оказались в ярко освещенном коридоре с металлическими стенками, который, по-видимому, вел к центру сферического сооружения. Уорен и его проводник какое-то время двигались вдоль этого прохода, потом повернули в другой, потом в еще один, все коридоры, как и первый, были ярко освещены. В конце концов, Радд затормозил около закрытой двери и постучал, на такие вещи, как электрические звонки или зуммеры стенах в станции было наложено строгое табу.

Голос, прозвучавший за панелью и приглашающий их войти дал Уорену первый намек на разгадку загадочного замечания, сделанного Раддом несколько минут назад. Это был высокий, еле различимый шепот, который достиг их ушей только благодаря вентиляционной решетке в двери. По голосу можно было предположить, что его обладатель раздавлен либо тяжелой болезнью, либо усталостью, либо возрастом. Исходя из этого, Уорен оказался слегка подготовленным к тому, с чем должны были столкнуться его глаза после того, как Радд открыл дверь, и они вошли в кают;

Вайнсер действительно не мог бы вынести и частицы земной гравитации. То, что когда-то было сильным телом атлета, сжалось так, что его вес вряд ли превышал восемьдесят футов. Обтянутые кожей запястья и коленки, напоминающая трубку шея торчали одежды, не оставляя никаких сомнений в физическом состояни их обладателя. Уорен даже примерно не смог представить его возраст, но как бы он ни был велик, глаза, выделявшиеся на сморщенном смуглом старческом лице, были живыми, как у человека расцвете сил. На Земле это тело давно бы уже прекратило свое существование, но в условиях невесомости, царившей на станции от слабого сердца требовалось только одно: поддерживать кровообращение все еще живого и проницательного мозга.

Уорен постарайся, насколько смог, спрятать изумление и переключил все внимание на шепот приветствия, который слете с губ старца.

– Как я полагаю, вы – доктор Уорен. Мне кажется, что вас хорошо узнал во время наших сеансов связи, но тем не мене я очень рад встретиться с вами лично. Ваша задача меня очень заинтересовала, и я с огромным удовольствием сделаю все возможное, чтобы подготовить ваши данные для машинной обработки. Судя по тому, что вы мне уже написали, решение вашей задачи займет значительное время. Я еще не упоминал о ваших проблемах остальным сотрудникам, но уверен, что потребуется их помощь, поэтому, может быть, вы будете так добры и объясните свою задачу Радду прямо здесь. А я послушаю и, возможно, услышу что-то новое вдобавок к тому, что вы мне уже рассказали. Когда вы закончите, ваш портфель с данными будет уже в кабинете, который я попросил отвести для вас, и мы сможем начать серьезную работу, как только вы посчитаете нужным.

Уорен согласился с предложением и попробовал расслабиться, не сходя с места, так как, естественно, стульев в кабинете не было. Остальные безмолвно зависли в воздухе. Он начал говорить, их молчаливое внимание подчеркивало интерес, который они проявляли к словам психолога.

– Моя задача проистекает из очень старого вопроса, на который я и не надеюсь получить полного ответа. Если вы не погружены в свои профессиональные проблемы больше, чем я в свои, то вам, наверное, известно, что за последние несколько столетий был пролит свет на многие гипотезы, касающиеся мозга и мыслительного процесса. Это, вне всякого сомнения, является основным фундаментом в моей профессии. Впервые действительно научный подход к этому вопросу был сделан в конце девятнадцатого столетия такими учеными, как Торндайк, Эббингхауз и Павлов. Было выдвинуто много теорий, но одна из самых ранних, как я полагаю, появилась в работах Павлова, так как он попытался объяснить процессы мышления и познания развитием и усилением связей между раздражителями и ответами на них. Появилось утверждение, что количество клеток в коре головного мозга достаточно велико, чтобы образовать множество различных комбинаций для описания реакций и мыслей в человеческой жизни. Предположительно было подсчитано количество комбинированных связей этих клеток, которое оказалось равным примерно десяти в трехмиллиардной степени.

Услышав эту цифру, Радд удивленно поднял брови.

– Если эта цифра верна, то сюда входит всякая реакция или поступок любого живого существа, жившего на Земле с момента образования планеты. Эта цифра поражает даже меня, хотя я возился здесь с проблемой, которая включала в себя количество электронов во Вселенной, а это всего лишь десять в сороковой или пятидесятой. Насколько я помню. И что же не сходится в теории?

– Простое формирование используемых связей и реакций, похоже, недостаточно. Если я буду держать электрод у вашей левой руки и наносить вам небольшой, но достаточно чувствительный электрический удар, который каждый раз будет сопровождаться звоном колокольчика, то очень быстро вы будете реагировать на звук колокольчика, отдергивая руку. Это условный рефлекс, не то, чтобы не имеющий отношения к вашему сознанию, но определенно не зависимый от него. После того как рефлекс будет выработан, я кладу электрод в вашу правую руку и звоню в колокольчик. Какую руку вы отдернете? Конечно, правую. И в то же время рефлекторная связь была сформирована между чувствительными и двигательными нервами левой руки. Очевидно, связи не являются однозначно адекватными, по крайне мере, в первом приближении.

Были предложены и другие теории, некоторые из них описывали знания и обучение через поведенческие термины. Это ничего не объяснило, пока кто-то не переопределил поведения, включив туда все, от социальной активности до перистальтики и окисления пищи в клетках тела, что вернуло нас к первоначальной точке отсчета. Возможно, некоторые чрезвычайно сложные нейронные связи и реакции и объяснят нам все от ночных кошмаров до генделевского «Мессии», но каждый раз, когда кто-нибудь высказывает новую идею в этом направлении, у большинства психологов появляется соблазн превратиться в мистиков. Кажется, ничто не может дать исчерпывающий ответ. Может быть, мозг, или вся нервная система, или даже все физическое тело не имеют никакого отношения к личности, может быть, есть что-то наподобие души или что-то еще, относящееся к такой природе, которую мы не способны определить ни нашими микроскопами, ни другими физическими приборами. Я согласен рассматривать эту идею, как одну из возможностей, но я не настолько религиозен, чтобы рассматривать ее, как достоверность, а в таком случае у нас не остается ничего, отчего бы можно было оттолкнуться. Поэтому я бы хотел воспользоваться вашей машиной, чтобы выяснить – может ли чисто механический или химический набор реакций объяснить этот феномен человеческого мозга? Я мало разбираюсь в электронных схемах, но знаю, что они бывают иногда настолько сложны, что человеческий мозг уже не способен в них разобраться, и именно для целей, подобных моей, и предназначена ваша машина. Полагаю, что я не привел полной аналогии, но думаю, что решения даже просто всего лишь подобной задачи даст нам достаточную точку опоры, чтобы, по крайней мере, подступиться к этой проблеме. Каково ваше мнение на этот счет?

– Я понял, – прошептал Вайнсер своим высоким шепотом, – если мы не сможем создать такую схему, то ничего не докажем, но если нам это удастся, то несколько поколений психологов будут избавлены от печальной участи скатиться к метафизике. Кстати, ваша аналогия с электронной схемой, вероятно, лучшая возможность, и мы вполне можем продолжить обдумывание этой проблемы, не забывая, что это всего лишь аналогия. Мне так же сдается, что если мы даже и не решим полностью проблему доктора Уорена, я более чем уверен, что в результате мы получим много полезных идей, касающихся самого компьютера. Он работает, доктор, по принципу, довольно похожему на «связионизм», о котором вы упомянули, хотя роль нервов у нас и выполняют электрические токи, а не материальные связи.

– Я согласен, – кивнул головой Радд, – задача кажется не только стоящей сама по себе, но и многообещающей в отношении побочных продуктов. Надеюсь, вы не будете возражать, если я буду оказывать вам посильную помощь по мере того, насколько мне позволит моя основная работа.

– Конечно, нет. Чем больше в решении этой задачи будет участвовать людей, понимающих в компьютерах, тем лучше. Честно признаюсь, что я не знаю даже – с чего начать подготовку моих данных для ввода в компьютер. Возможно, если мы сейчас на них взглянем…

Голос Уорена утонул в выжидательной тишине. Разговор подхватил Вайнсер.

– Полагаю, что ваши материалы еще не доставлены в ваш кабинет, у наших людей много дел после того, как подходит ракета с обеспечением. Я предлагаю сейчас перекусить, я ем, доктор Уорен, несмотря на мою внешность. И уверен, что все будет готово к тому времени, как мы поедим.

Предложение было всеми одобрено, и после того как Уорен, впервые принял пищу в невесомости, трое ученых направились к «кабинету», в который должны были доставить данные психолога. Слово, используемое Вайнсером, не совсем подходило в данном случае: кабинетом оказался своеобразный перекресток между чертежной, физической и фотографической лабораториями. Ящики, в которых находились данные психолога, были пристегнуты к стене, герметические оболочки вскрыты, но крышки оставались пристегнутыми, чтобы не дать содержимому свободно вылететь наружу. Уорен, который к этому времени уже приобрел некоторую сноровку в передвижении в невесомости, подлетел к контейнерам и начал извлекать оттуда бесчисленные тетрадки, пачки фотографий и отдельные бумажные листочки, содержащие, похоже, наскоро записанные мысли. Все это он переносил на многочисленные столы и закреплял там с помощью пружинных скрепок, которые здесь заменяли магнитные пресс-папье, непременный атрибут всех столов, находящихся в условиях невесомости. Двое других ученых не делали никакой попытки помочь ему, понимая, что материал располагается в определенном, неизвестном им, порядке, но когда ящики опустели, они проследовали за Уореном к одному из столов, где и получили сжатую и хорошо иллюстрированную лекцию по основам психологии. Иллюстративный материал состоял частично из сведенных в таблицы данных, частично из схематических «круговых диаграмм», с помощью которых психолог предпочитал иллюстрировать такие вещи, как условные и безусловные рефлексы, а также широким набором хороших рисунков и микрофотографий нервов и мозговой структуры. Вводная лекция закончилась, Вайнсер взял инициативу в свои руки, и вся троица начала решать задачу по преобразованию всех эти данных в вид, удобный для восприятия «органами чувств» гигантского компьютера.

Эти органы были разнообразны по своей природе. Чисто цифровые данные можно было представить в виде перфоленты или перфокарт, как это и делалось во многих машинах середины двадцатого столетия, хотя апраксимационные задачи, которые занимают у подобных устройств несколько часов, могли быть решены, а результаты данных сведены в таблицу за несколько секунд благодаря всего лишь дюжине невероятно сложных микросхем этого сооружения.

В дополнение машина обладала глазами-линзами, которые были сфокусированы на точно откалиброванной чувствительной сетке, куда можно было нанести напрямую такие элементы, как графики и электронные схемы, если они изначально были изображены точно в соответствующем масштабе. Несмотря на свою уникальность, на последнем месте в глазах Вайнсера и его помощников стояло «ухо», которое позволяло надиктовывать данные. Машина обладала словарем примерно в шесть тысяч слов, который постоянно увеличивался техником, ответственным за это устройство и тратившим на это свое свободное время. Десять микросхем могли интегрировать эти слова в предложения английского языка; машина могла как слушать, так и отвечать. Поскольку этот метод не давал таких точных результатов, как предыдущие два, то команда станции рассматривала его скорее как забаву; эта работа производилась совершенно неофициально и в свободное от работы время молодыми членами команды станции. Независимо от того, имело ли это практическую пользу, «ухо» придавало всему компьютеру, даже в глазах Вайнсера, когда ему продемонстрировали работу этого устройства, некую ауру сверхъестественности.

Хотя они подозревали, что, возможно, в дальнейшем эта способность и окажется им полезной, тем не менее Вайнсер и Радд определенно настаивали, что фотоэлектрический анализ потребуется для большинства данных Уорена. Значит, нужно перечертить все диаграммы разноцветными чернилами в необходимом масштабе. Вайнсер прямо-таки оттаскивал Радда от его непосредственной работы, привлекая к черчению. Того передергивало, но он мужественно садился за работу. Единственное, чем успокаивал себя Радд, так это мыслью о том, что данные диаграммы окажутся детским лепетом по сравнению с теми, которые должны получиться в результате обработки, а это будет уже головная боль Уорена. С последним предположением Вайнсер был согласен, в его бесстрастном шепоте во время работы чувствовалась неослабевающая заинтересованность.

Поставленная задача более других походила на испытательный тест. Данные заранее проведенных экспериментов были сведены в диаграммы и введены с помощью одного из глаз. Выходная пленка содержала стандартные диаграммы условных рефлексов, что чрезвычайно понравилось Уорену; Вайнсер и Радд были удовлетворены и тут же приступили к обработке данных более сложных экспериментов. Только две из тридцати с лишним микросхем устройства были задействованы для получения первого результата, причем одна из них работала исключительно в режиме «памяти», и создавалось впечатление, что можно будет сделать еще очень много, прежде чем они достигнут механических пределов.

Всю первую неделю им продолжало светить солнце удачи. Трое ученых работали, ели, спали и периодически предоставляли электронным глазам на входе компьютера, находящимся в стенах вокруг них, подборки данных. Условные рефлексы и все, что к ним относилось – торможение, отмирание, приспособление; все, что Уорен считал важным в описании простейшей формы обучения, вводилось в машину, которая в каждом случае без всяких усилий создавала «схему», способную отобразить желаемые характеристики. И в то время, как некоторые схемы становились довольно сложными, ни одна из них не могла сравниться в сложности даже с небольшим участком нервной системы, даже тот монстр, который получился в результате ввода в машину через десять «глаз» одновременно полученных ранее результатов, когда их объединяли в главную диаграмму «условностей».

– Я провел много хороших курсов по психологии, – заметил как-то Уорен, – но еще ни разу у меня в качестве ученика не было машины. Однако должен признать, что это самый лучший ученик из тех, что я имел раньше, хотя, может быть, это происходит из-за того, что я готовил нынешние свои лекции так тщательно, как не делал еще ни разу в жизни!

– Кто готовил их? – переспросил Радд, делая ударение на вопросительном слове.

– Ну, хорошо, у меня было два великолепных лаборанта. Если они будут настолько добры, что продолжат свою помощь, то я считаю, что мы решим проблему запоминания, начав с экспериментов Эббингхауза.

Работа продолжилась. Большинство рабочих диаграмм выполнял Радд, так как у Уорена не хватало на это умения, а у Вайнсера сил, чтобы управляться с соответствующими инструментами. С данными Эббингхауза было покончено; благодаря его работам и работам его последователей с областью запоминания также постепенно закончили. Приняв во внимание как электромагнитные, так и химические реакции, получили систему, которая, согласно компьютеру, соответствовала наблюдаемому феномену человеческой памяти. Уорену не терпелось немедленно объединить эти результаты с данными, уже полученными при обработке условных рефлексов, но его убедили подождать, пока не будут обработаны и другие области. Таким образом, они перешил к феномену предвидения, воображения и мышления принятия решений.

Вот здесь-то они и столкнулись с трудностями – удручающими трудностями. Некоторые исследователи могли бы уже остановиться на этом и опубликовать настолько полную работу, что выйди она в свет, то внесла бы огромный вклад в психологическую психологию, но этим троим такая мысль даже не приходила в голову. Экспериментальные данные, уже довольно обширные, были получены в такой форме, которую нельзя было свести ни в таблицу, ни в графическую форму. Даже Вайнсер, который большую часть своей долгой жизни провел за приведением решений именно к такой форме, топтался на месте.

Две недели они упорно боролись с новой трудностью и за это время только три задачи пропустили через машину. Ни одна из них не была решена настолько полно, насколько надеялся Уорен, и у него уже появились сомнения в ценности ожидаемого результата. Тем не менее, к концу второй недели все трое почувствовали, что они готовы попробовать интегрировать полученные данные для освещения мыслительного процесса при принятии решений. И тут работа столкнулась с еще большими трудностями.

Была произведена первоначальная подготовка. Дюжина графиков была положена под единственный глаз, который использовался в тот момент; в выходное устройство для получения ответа была заправлена светочувствительная бумага, а зеленая лампочка говорила, что в данный момент ни одна из частей гигантской системы не была занята решением какой-нибудь другой задачи. В то время всего лишь несколько микросхем были заняты текущей задачей, но требовалось предпринять определенные шаги, чтобы предотвратить взаимное влияние одновременно решаемых проблем, чтобы избежать частых причин задержки ответа. Радд выключил свет в комнате, оставив только флюоресцирующую спираль в выходном устройстве. Вайнсер нажал на кнопку, которая активизировала светочувствительный глаз.

Целую секунду, а это больше, чем потребовалось для ответа на любую из предыдущих задач, ничего не происходило. На самом деле у Вайнсера даже хватило времени на то, чтобы с удивлением посмотреть на флюоресцентные индикаторы состояния машины прежде, чем выключился свет.

Выключился свет. На станции никогда не гас свет. Если требовалась темнота, то устройства затемнялись, они закрывались хитроумными щитками, которые блокировали свет, но позволяли работающему устройству охлаждаться до нужной степени. Выключение света означало разрыв электрической цепи, что влекло за собой выброс в эфир электромагнитного колебания достаточной мощности, чтобы вывести из строя чувствительные части компьютера, даже если источник колебания находился в сотнях футов от него. На станции не было ни электрических сигнальных звонков, ни телефонов, ни телевизоров; эффективная, но на удивление старомодная конструкция механических колокольчиков и переговорных трубок образовывала систему межкомнатных коммуникаций. Радио в космических скафандрах использовалось только в случаях крайней необходимости, в остальное время люди пользовались кодом ручных знаков. Конструкторы великого компьютера преодолели огромные трудности, избавляясь от электростатических и электромагнитных возмущений Земли, чтобы создать источник таких проблем на станции.

И все же свет выключился, выключились даже схемы, необходимые для решения задачи, и погасла индикаторная панель. Радд, находящийся около рычага управления световыми заслонками, открыл их и обнаружил, что все лампочки темные. У всех троих имелись часы с люминесцентными циферблатами, и это были единственные видимые предметы во всей комнате. Но свечение только делало темноту еще более непроницаемой, если это, конечно, возможно.

Прежде чем кто-нибудь из них смог заговорить, из коридора раздался звук колокола вызова. Колокол издал три двойных извиняющихся, жалких побрякивания, потом повторил их снова и снова.

– Мой вызов, – еле пробился через темноту шепот Вайнсера, – похоже, этот сбой поразил всю станцию. Пошли, даже если это вызов не из центра, все сейчас направятся туда в связи с этим происшествием. Радд, ты можешь передвигаться быстрее меня, иди вперед, а я покажу дорогу Уорену. Полагаю, что где-то должен быть какой-нибудь фонарь или спички, но где, сказать трудно. Найди там что-нибудь, хотя, лучше всего, конечно, найти выход из создавшейся ситуации.

Одно из трех слабо мерцающих зеленых пятен пришло в движение и внезапно исчезло за дверным косяком. Оставшиеся два медленно поплыли рядом и последовали за первым по коридору. Уорен знал, где находится центр, он там уже несколько раз побывал и вполне мог бы проследовать туда вместе с Раддом, но слабость Вайнсера задерживала его даже в невесомости, так как старик не мог выдержать столкновения со стенами и потолком, что остальные воспринимали как должное.

Уорен, держа Вайнсера за руку, осторожно оттолкнулся от косяка двери, направляясь в нужном, по его понятиям, направлении. Он даже не попытался установить контакт со стеной и сразу понял, что это было ошибкой.

Он начал вращаться. Он не мог понять, в каком направлении вращается. Ни зрение, ни психологическая дуга, ни его кинетическое чувство не могли ему помочь. Он вращался… нет, он падал… нет, он…

Он плыл вдоль коридора, как и должен был плыть, его рука сжимала руку Вайнсера. Он побледнел от мысли, что только что переступил пределы физических возможностей, его лицо было покрыто потом, но тут включился свет, и к нему снова вернулась рассудительность. Они находились в дезориентации меньше минуты, он сообразил, что оттолкнулся от дверного косяка не более двух-трех секунд назад.

Уорен взглянул на летящего рядом с ним старика. Выражение на лице Вайнсера было сходно с его собственным, но спутник сумел выдавить из себя слабую улыбку и сказал:

– Мое сердце, должно быть, находится в лучшем состоянии, чем я думал, но, надеюсь, ему не придется еще раз испытать подобный шок.

Уорен кивнул головой.

– Я.слышал о клаустрофобии и о боязни пространства, об акрофобии, и вообще, о каких только фобиях я не слышал с того момента, как начал свое образование. Я считал, что знаю об этом очень много, но с этого момента начал по-настоящему жалеть таких больных. Полная темнота, невесомость и отсутствие контакта с фиксированным предметом – это ужасное сочетание. Только сейчас я понял, что все эти фобии раньше для меня были всего лишь пустыми словами.

– Это ваша сфера деятельности. А я должен выяснить, что случилось в данном случае. Пойдемте в центр.

Они медленно двинулись вперед, стараясь по пути восстановить хладнокровие.

В центре, казалось, собралась вся команда станции, а гудение голосов говорило о том, что обсуждение идет полным ходом. Складывалось такое впечатление, что никто не знал, что же все-таки конкретно случилось. Была веская причина говорить о всеобщей несостоятельности, так как даже после часа тщательного расследования ни Вайнсер, ни Радд, и вообще никто из сотрудников из числа операторов или обслуживающего персонала не смогли найти ни малейшего намека на причину возникшей аварии. По информации, которую можно было получить из разных источников, станция работала без сбоев в течение семидесяти лет.

Собравшиеся начали медленно расходиться. Радд, Вайнсер и Уорен направились в свою рабочую каюту, погруженные в глубокие раздумья. Там они приступили к тщательному анализу аппаратуры, которую использовали в момент сбоя. И тут, казалось, все было в полном порядке, пока Вайнсер кое-что не вспомнил.

– Глаз! Он выключен! – воскликнул старик. – Я уверен, что мы его включили, когда все это случилось, разве не так?

– Включили, – ответил Радд, – но я выключил его перед уходом. Я был возле шторок и автоматически выключил его перед тем, как открыть их.

– Понятно, – согласно кивнул головой Вайнсер и подлетел к пульту управления.

Он протянул руку к выключателю светочувствительного глаза, как будто хотел возобновить решение задачи, но, прежде чем он притронулся к кнопке, ему в голову пришла другая мысль. Вместо этого он вынул из выходного устройства лист бумаги и какое-то время внимательно его рассматривал. Наконец он снова заговорил.

– У меня появилась идея, объясняющая происходящее, но мне потребуется время, чтобы хорошенько ее обдумать. А вы, джентльмены, можете идти и отдохнуть, вы мне ничем не можете помочь, мне действительно потребуется время. Я позову вас немедленно, если то, о чем я думаю, действительно является ответом на наш вопрос.

Радд и Уорен переглянулись, а потом посмотрели на старого Инженера, но ничего лучшего не смогли придумать, как последовать его совету. На станции, конечно, было помещение для отдыха, и они на несколько часов воспользовались им. Они ели и спали или, по крайней мере, отдыхали, так как ни тот, ни другой уснуть толком не могли, ели опять и, наконец, принялись играть в трехмерный бильярд, периодически прерываясь на пространные обсуждения возможной природы догадки Вайнсера. Но, кроме того, что все это связано с проблемой, которую они хотели решить, им ничего в голову не приходило.

Прошло целых двадцать часов, прежде чем в коридоре зазвенел колокольчик персонального вызова Радда. Оба, не теряя времени, предстали перед глазами Вайнсера. Он довольно рассеянно поприветствовал и какое-то время ничего не говорил, не обращая внимания на их вопросительные взгляды. Наконец, уткнувшись нахмуренно в бумаги, разложенные перед ним, он начал объяснения.

– Я далеко не убежден, что все это верно, – сказал он, – так как совершенно не уверен, что компьютер будет вести себя именно так при обстоятельствах, которые я здесь изложу, но звучит вполне резонно, – он взглянул на собеседников. – Радд, вы когда-нибудь задумывались над проблемой создания машины, которая чинила бы сама себя? Как бы вы к этому приступили?

Инженер задумался.

– Это довольно… сложно. Кроме функций, для которых машина предназначена изначально, возьмем для иллюстрации, к примеру, электродвигатель, вам потребуется устройство, способное сваривать и наматывать провод на сердечник, менять щетки и вообще делать любые ремонтные работы. Кроме того, ему потребуется какое-то руководство, например, набор синек и фотоэлектрический сканер для всевозможных шаблонов, чтобы он мог сделать то, что следует, если с мотором случится неполадка. Как я уже сказал, это довольно сложная задача.

– А что он будет делать, если сканер, намоточный механизм или какая-то другая часть устройства для ремонта выйдет из строя?

– Для этого вам потребуется второе подобное устройство…

– С шаблонами для первого. А на случай, если второе устройство выйдет из строя, первое должно иметь набор шаблонов для второго. Это прекрасно решает поставленную задачу, если не считать того, что каждый набор шаблонов должен включать в себя все, чтобы починить устройство, включая сами шаблоны. Думаю, вы видите небольшую практическую трудность.

Радд задумчиво потер лоб и, не спеша, кивнул головой.

– Я понимаю, что вы хотите сказать. Это старая проблема с картинкой в картинке, поставленная в обратном порядке. Но что общего это имеет с возникшей ситуацией?

Вайнсер криво улыбнулся и указал на проблемный график над которым работал.

– Я потратил изрядно времени, стараясь найти ответ без помощи машины. У меня уже есть алгоритм происходящего, поэтому я могу все объяснить довольно быстро. На самом деле я очень удивлен, что это не случилось раньше. Вся трудность в том, что «электроника» обладает характеристиками, соответствующими тем, которые запрашиваются для данного блока данных схемой принятия решения. Другими словами, она едентична с характеристиками, заложенными в электронике машины. Все ясно! Именно для этого машина и предназначена, и независимо от того, работает ли человеческий мозг так же или нет, это вполне может быть ответом на наш вопрос. Действительно, получается порочный круг, и если машина вообще способна решить эту задачу, то ответ обязательно будет идентичен собственной структуре машины. А если это не так, то мы вообще не получим никакого ответа.

Вы помните, что как только микросхема оказывается полностью задействованной, она начинает работать как память, если хотите, то она играет роль набора шаблонов из нашего предыдущего примера, в то время как соседняя схема начинает дальнейшую обработку. В данном случае каждая обработка полностью загружает схему и включается следующая. Вот поэтому прежде, чем что-то произошло, и прошло несколько секунд. Тридцать тысяч схем были загружены до своего предела и старались найти следующую. Естественно, как только последняя схема закончила свою обработку, она постаралась передать работу следующей, и вся система начала перегружаться. Такого никогда не случалось раньше, но ведь есть система безопасности, запущенная еще при запуске станции, которая полностью отключает электрический ток, когда происходит подобное. Я совсем забыл об этой схеме, а индикация ее работы не ведется, поэтому-то мы и не обнаружили, что она вступила в действие, но она-то сработала! Когда ты отключил глаз, который и был причиной возникшей трудности, ты остановил перегрузку, через несколько секунд проблема исчезла, и свет включился. Просто?

– Просто, – согласился Радд. – Но к чему мы тогда пришли? Можем ли мы продолжать работу с задачей Уорена?

– Я больше чем уверен, что да, – ответил Вайнсер после недолгого раздумья. – Нам просто надо избегать решений, которые слишком похожи на отдельные схемы, тогда мы вполне можем с этим справиться. Думаю, Уорен, нам надо пропустить этот этап или, если хотите, рассматривать как уже решенный, и сразу перейти к следующему.

– Похоже, что вы правы, – ответил психолог. – Хотя я и не знаком с устройством компьютера, ваши аналогии создали вполне вероятную картину происходящего. Мы перейдем к воображению. У нас на очереди ряд очень интересных экспериментов, подобие образов, быстрые подсчеты и подобные феномены, которые представляют определенную ценность.

Работа пошла дальше, но теперь еще более медленно. Ко все возрастающей работе графического представления прибавилась задача предотвращения определенных решений. Они разработали схему, которая являлась простейшим методом для подобных ситуаций: они сразу же интегрировали новые данные с тем, что уже было получено ранее, вместо того чтобы обрабатывать задачу отдельно. Как и следовало ожидать, графики, полученные в результате, были ужасающи по своей сложности, и Уорену приходилось терять уйму времени на исследования, стараясь в них разобраться. И все-таки прогресс был налицо.

Провели обработку эмоций, и, к искреннему удивлению Радда, в результате все свелось к комбинации химических и механических процессов. Привычки были обработаны вместе с условностями. С небольшими трудностями к списку были добавлены взгляды и идеи. Способность человеческого мозга обобщать частные случаи довольно просто интегрировалось в общий список, хотя Уорен подозревал, что оно само по себе таит в себе достаточно трудностей.

Пакет данных, привезенный с собой психологом, постепенно становился все тоньше и тоньше, исследование подходило к запланированному концу. Оставалось включить только несколько высших способностей человеческого мозга: конструктивное воображение, художественное восприятие и художественные способности и так далее, и тут возникли трудности, превосходящие все предыдущие, вместе взятые. Без той практики, которую Радд и Вайнсер получили при решении предыдущих задач, они, скорее всего, никогда бы не справились с подготовкой этих данных. От самого Уорена помощи было мало, основную часть времени он проводил в изучении уже полученных результатов. Они провозились с этим целую неделю, Вайнсер переложил на своих подчиненных всю рутинную административную работу по управлению станцией, чтобы самому не терять времени, и, в конце концов, они только наполовину были удовлетворены полученным результатом.

Они почти насильно оторвали психолога от полученных распечаток и подключили к своей работе, однако только через три дня после этого решили, что полученные результаты можно загрузить в машину. К их великому удивлению, для ввода полученного материала вполне хватало одного глаза. Полученная ранее обобщенная распечатка была положена под другой глаз.

В результате подготовленные данные оказались практически идентичными тем, что вызвали перегрузку двумя неделями раньше, и Уорен слегка нервничал, когда Радд выключил свет и активизировал глаз. Каждый из последней полдюжины прогонов занимал немного больше времени, чем предыдущий, так как включал в себя все уже обработанные данные плюс материал по новой области, так что никого не удивляла двух – или трехсекундное молчание, которое следовало после запуска задачи. Затем ломаная зеленая линия на экране индикатора работы превратилась в прямую, и Ради по кивку головы Вайнсера выключил глаз, открыл шторки и вынул полученную распечатку. С легким поклоном, который выглядел довольно забавно, учитывая, что кланяющийся висел в воздухе, а не стоял на земле, он протянул распечатку Уорену и заметил:

– Вот, мой друг, ваши мозги. Если вы сумеете изготовить такую машину, то мы были бы очень заинтересованы в получении модели. Это, возможно, позволило бы значительно улучшить и эту штуку, – махнул он рукой в сторону стен.

– Мозги? – несколько удивленно переспросил Уорен. – Мне казалось, я вполне ясно поставил задачу. У меня не было оснований предполагать, что эта диаграмма опишет нам то, что происходит в человеческом мозгу. Исследование было направлено на то, чтобы выяснить, можем ли мы механическим путем продублировать известные нам ментальные процессы. Похоже, что это возможно, в результате чего отпадает предположение присутствия в личности человека чего-то сверхъестественного. Конечно, этим мы ни в коем случае не опровергаем существование души, но это позволит теперь психологам и спиритуалистам не топтать друг другу ноги, а спиритуалистам придется поискать для защиты своих взглядов нечто лучшее, чем «Faute de mieux»[1]. А что касается изготовления машины, описанной в этих распечатках, я бы очень не хотел браться за такую задачу. Если у вас есть желание, то можете попробовать сами, но некоторые значения, полученные в результате нашей работы, как я уже упоминал, означают очень сложные химические и механические процессы, и, как я подозреваю, вам потребуется несколько жизней, чтобы справиться с подобной задачей. Но все равно можете попробовать, если хотите. А я сейчас должен попробовать разобраться в этом нагромождении кривых, чтобы превратить наше исследование в приемлемый для публикации вид. Я не могу высказать, джентльмены, как я вам благодарен за проделанную вами работу. Надеюсь, что вы нашли эту работу достаточно интересной, чтобы хоть частично компенсировать ваши усилия. А сейчас я должен идти, чтобы разобраться с полученными результатами.

С прощальным кивком головы, в котором уже заключалась та абстракция, в которую он вскоре должен был погрузиться, Уорен покинул комнату.

Когда психолог покидал помещение, Вайнсер хрипло хихикнул.

– Вот, все они такие, – заметил он. – Сделай для них работу, и они не придумают ничего лучшего, как предложить очередную. Ну что ж, я думаю, это правильно. Его работа предоставила нам массу стоящих намеков, – он искоса взглянул на своего компаньона. – Ты не собираешься создать машину, о которой мы говорили? А, Радд?.

Его напарник отключил глаз, взял распечатку данных Уорена, которая все еще там лежала, и внимательно посмотрел на нее.

– Возможно, – сказал он, наконец. – Это определенно стоит попробовать, но боюсь, наш друг прав, говоря о времени, которое потребуется. Для того чтобы объяснить несколько дюжин значений, потребуются серьезные исследования. – Он отбросил распечатку в сторону ближайшего стола, но она до него не долетела. – Отдохнем немного. Я признаю, что это была очень интересная работа, но в жизни есть и другие проблемы.

Вайнсер кивнул в знак согласия, и оба инженера вместе покинули помещение.

В следующие несколько дней они почти не видели Уорена. Однажды Радд встретил его в обеденном холле, где тот рассеянно ответил на приветствие здоровяка, а один раз Вайнсер послал психологу послание, интересуясь, не собирается ли тот покинуть станцию на ближайшей ракете, доставляющей запасы. Вернувшийся посыльный доложил, что вместо ответа он получил неопределенный кивок, который вполне можно интерпретировать как согласие: Уорен так и не оторвал глаз от распечатки. Вайнсер упаковал данные, привезенные Уореном в контейнеры, в которых они сюда и приехали, потом упаковал полученные результаты и запретил беспокоить Уорена. Он, как никто другой, понимал его.

И вот прибыла ракета. Она плавно подплыла к большой сфере, мягко прикоснулась к внешнему экрану и замерла, схваченная захватами. Вайнсер, предупрежденный о прибытии, отправил посыльного к психологу и забыл о нем, но только минуты на три.

Посыльный вернулся как раз примерно через это время, голос опередил его на несколько секунд. Он выкрикивал имя Вайнсера, и еще до того, как ворвался в кабинет главного инженера, тревогу можно было почувствовать в его голосе.

– Сэр, – задыхаясь, выпалил он, – с доктором Уореном что-то случилось. Он вообще не обратил на меня никакого внимания и… я не знаю, что происходит.

– Сейчас иду, – ответил Вайнсер. – Позови к нему доктора. Вполне возможно, что эта какая-то форма гравитационной болезни, до прибытия сюда он не сталкивался с невесомостью.

– Сомневаюсь, – ответил служащий, уже разворачиваясь, чтобы отправиться выполнять поручение. – Сейчас увидите сами!

Вайнсер, не теряя времени, направился в каюту Уорена, и как только попал туда, то сразу же согласился, что гравитационная болезнь здесь ни при чем. Доктор, который прибыл через минуту-другую после него, с этим согласился, но своего предположения, что случилось на самом деле, дать не смог.

Уорен висел в центре каюты, расслабившись, в руках у него была полученная в результате долгой работы распечатка, которую он поднес к лицу так, как будто читал. В его внешнем виде не было ничего странного; любой, проходящий мимо открытой двери кабинета и случайно заглянувший туда, решил бы, что доктор просто погружен в обычную научную работу.

Но он не отвечал, когда к нему обращались, его глаза уставились на листок бумаги и ни малейшим движением не выдавали того, что Уорен осознает присутствие в его кабинете посторонних. Доктор осторожно вынул бумагу из его рук, пальцы оказали легкое сопротивление, но потом так и не разогнулись. Глаза продолжали оставаться застывшими, как будто листок никуда и не девался.

Доктор повернул его лицом прямо к свету, помахал перед лицом Уорена рукой, пощелкал пальцами перед его застывшими глазами, но ничто не оказало ни малейшего воздействия на состояние психолога, подобное трансу. Наконец, после внутривенного введения многочисленных стимуляторов доктор признал свое поражение.

– Запихивайте его в скафандр и отправляйте на Землю, чем быстрее, тем лучше, – сказал он. – Здесь я больше ничем ему помочь не могу. Я даже не имею ни малейшего представления о том, что с ним случилось.

Вайнсер, не торопясь, кивнул Радду и посыльному, которые прибыли в кабинет, пока длилось обследование. Они взяли Уорена за руки и направились в большой воздушный шлюз, доктор и Вайнсер последовали за ними. Не без труда тело психолога упаковали в скафандр, и старый инженер, нахмурив лоб, проводил его взглядом до выхода. Когда Радд после выполнения поручения прибыл в кабинет Вайнсера, тот встретил здоровяка все с тем же нахмуренным лбом.

Несколько минут они молча смотрели друг на друга. Оба прекрасно догадывались, о чем думает другой, но ни тот, ни другой не хотел первым высказать свое мнение. Наконец, Радд нарушил тишину:

– Работа оказалась выполнена лучше, чем мы предполагали.

Его собеседник только кивнул головой.

– Попытался понять работу мозга с помощью мозга. Мы должны были предвидеть это, особенно после того инцидента, который произошел пару недель назад. Каждый мысленный образ механически записывается в мозговой материи. Так как же мозг сможет сделать полную запись своего собственного строения и работы? Даже если разбить полную картину на отдельные составляющие, это не спасет такого человека, как Уорен, потому что когда он получит почти законченную картину, то начнет думать, как сделать небольшое дополнение к полученному, чтобы картина стала еще полней, затем попробует изменить уже полученную картину и так далее. Двигаясь все более сужающимися кругами к конечной цели. Подозреваю, что он был в полном сознании, поэтому никакие стимуляторы ему не помогли; каждая клетка его мозга сосредоточилась на создании этого образа, поэтому чувственные ощущения, возможно, просто не могли пробиться до мозга. Ну что же, теперь он знает, как работает мозг.

– Значит, вся его работа оказалась напрасной, – заметил Радд, – если каждый, кто поймет это в полном объеме, не сможет больше пользоваться своим мозгом. После всего, я думаю, что ту машину, о которой мы говорили, лучше не создавать. Интересно, есть ли какая-нибудь возможность вывести парня из этого состояния?

– Полагаю, что да. Просто надо нарушить его мыслительную линию, чтобы он забыл какую-нибудь часть, это должно сработать. Как мы уже убедились, этого нельзя добиться через его чувства; и стимуляторы явно не подходят, если рассматривать вопрос с этой точки зрения. Просто надо лишить его сознания. Для этого может подойти морфий. Я включил эту рекомендацию в его сопроводительные документы, которые полетели вместе с ним на Землю. Я не стал предлагать это нашему доктору, так как даже если он и не сочтет меня сумасшедшим, то я бы не хотел обременять его такой ответственностью. Вполне возможно, что я совершенно не прав. Пусть парни на Земле решают эту задачу сами.

– Но боюсь, что ты прав, говоря о бесполезности его результатов. Идея была губительной с самого начала, каким бы методом мы ни подбирались к ее решению. Как только ты полностью поймешь работу мозга, твой собственный потеряет всякую полезность. Очевидно, все психологи со времен оных гонялись за своим собственным хвостом, но они слишком отставали от его кончика, чтобы понять это. Уорен был лучше или счастливее других, а может, просто ему под руку попался лучший инструмент, и он поймал его!

ПОЯС АСТЕРОИДОВ.

– Ты разочаровал меня, – с раздражением сказал суперинтендант. – Я испытываю как личную, так и профессиональную неприязнь к плохим управляющим. А ты, кажется, превосходный образчик недотепы. – Он на мгновение замолчал, наблюдая за сферическими теплицами, которые медленно вращались вокруг центрального источника энергии. – Возможно, я бы отнесся к тебе с большим пониманием… Но в сложившейся ситуации виноват исключительно ты. – Он решительно пресек попытку молодого слушателя возразить: – Да, я понимаю, что молодые должны учиться, и единственный источник знаний – эксперимент. Но почему не использовать результаты предыдущих опытов? Такие случаи бывали и раньше.

– Я не знал, – несмотря на угрюмый тон, в словах звучало невольное уважение. – Откуда мне было знать?

– Ты учился или нет? Не представляю, как сейчас с вами занимаются учителя начальной школы. Я полагал, что, невзирая на молодость, тебе хватит образования и способностей, чтобы заниматься агрономией. Ты подавал надежды. Вот почему я решил, что несколько лет ты обойдешься без мелочной опеки. Правильно ли я понимаю, что тебя не удовлетворяет урожай с этих участков?

– Да. Для чего же тогда я изучал агрономию?

– На этот вопрос ты должен ответить сам. Подробно расскажи, что делал. Пытался увеличить мощность источника энергии?

– За кого вы меня принимаете? – негодование молодого ученика прорвалось внезапно.

Первый остался спокоен, но в ответе прозвучала чуть более явная насмешка, чем позволяли приличия:

– Не трать энергию. Она еще понадобиться, когда придется собирать урожай. Многие все еще применяют этот способ с источником. Время от времени он действует, поэтому считается, что попробовать стоит. Если не этим, то чем ты занимался? Студент немного помолчал, подбирая нужные слова:

– На одном участке были практически идеальные условия. Когда он окончательно затвердел, то был достаточно велик и далек от источника тепла, чтобы сохранить тонкий слой легких элементов. На нем превосходно размножались влаголюбивые культуры. На более холодных участках я преуспел с культурами аммиака.

– Это вполне возможно в таких теплицах. Я заметил, что несколько участков были абсолютно пусты. Это еще один результат твоих экспериментов?

– Косвенно, да. – Молодой фермер выглядел слегка напуганным. – Был еще один участок, гораздо дальше, чем идеальный, и холоднее. Но для аммиака там было слишком жарко, и не было давления, необходимого для подходящих культур. По крайней мере, для тех, которые я знаю. – Последнее уточнение было сделано поспешно. – Я предположил, что там могут быть значительные запасы питательных элементов, и, раз дела шли неважно, решил отодвинуть участок подальше, чтобы охладить.

Суперинтендант оставил свой насмешливый тон:

– Как ты дошел до такого решения? Потребовалась бы масса, превышающая массу твоего тела в несколько раз, чтобы обеспечить необходимую энергию. Даже при полной конверсии. Ты бы не смог это сделать!

– Я и не делал. Мне показалось, что массы самой сферы будет достаточно, чтобы провести реакцию без потерь.

– Понятно, – хмуро ответил старший. – Продолжай.

– Я провел реакцию конверсии, стараясь придерживаться одного края участка, что было довольно трудно, – как и большинство сферических теплиц, эта штука вращалась, как сумасшедшая. Может быть, из-за этого слишком большая масса вступила в реакцию. Или сфера оказалась массивнее, чем я предполагал…

– Ты хочешь сказать, что не знал точного объема сферы? У тебя с мозгами что-то не в порядке? Сколько тебе лет?

– Пятнадцать, – ответ снова прозвучал угрюмо. Спрашивающий заметил обиду и понял, что был невежлив.

Но считал, что в данных обстоятельствах имеет право на эмоции.

– Пятнадцать лет, но по какой шкале?

– По местной, относительно центра масс этой системы.

– Хм, продолжай.

– Большая часть планеты испарилась. Остатки взорвались под действием гравитации. Сейчас они вращаются вокруг источника энергии на разных орбитах, что, конечно, не приносит пользы.

Они на мгновение замолчали. Самый дальний и бесполезный кусок фермы, медленно вращаясь, проплыл под ними и двинулся к светящейся сфере газа, держащей обломок прочными нитями гравитации. Проверяющий не то что бы кипятился – для тела, состоящего из метана и кислорода, это было бы трудно даже при температуре полградуса по абсолютной шкале, – в нем постепенно разгорался гнев:

– Позволь все расставить на свои места. Ты послал раба с сообщением, что на ферме все идет из рук вон плохо и тебе нужен совет. Правильно ли я понимаю, что ты потратил столько времени на то, чтобы разрушить один из участков и выращивать культуры, вкус которых тебе не нравится? Боюсь, ты теряешь мое расположение.

– Дело не в том, что мне не нравится вкус, а в том, что я не могу это есть.

Студент, вероятно, тоже разозлился. Иначе трудно было объяснить такое признание. Остатки самообладания суперинтенданта окончательно испарились.

– Ты не можешь это есть? Весьма прискорбно. С твоего разрешения я возьму образцы этих отвратительных химикатов. Может, ты соизволишь показать мне, чем питался? Довольно трудно добраться до этих мест, особенно с приличным количеством рабов. Чем ты кормил их? Возможно, тебе стоит оставить это хозяйство и заняться исследовательской работой на одной из туманностей, добывая питание из облака свободных атомов, растянувшихся на десять парсеков? Ты! Юнец!

– Я брал еду с участков, где был аммиак. Там же питались и рабы.

– Очень хорошо. Тогда я взгляну на водные культуры. Видимо, проблема в них. Думаю, тебе не стоит сопровождать меня. Это третий участок от источника энергии. Я сам найду дорогу. – Он резко встал, не дожидаясь ответа.

И студент без тени раскаяния, просто из детского упрямства, позволил ему уйти, не предупредив об опасности.

Возможно, даже заговори он, ничего бы не изменилось. Суперинтендант был рассержен и, поглощенный своим гневом, а позднее – анализом участков, вероятно, не обратил бы внимания на предупреждение ученика.

Проверяющему пришлось признать, что на самом дальнем участке было слишком холодно для большинства химических реакций. Естественный жизненный процесс шел слишком медленно, чтобы быть полезным. То, что молодой ученик смог вырастить хоть что-то, говорило в его пользу. Пока суперинтендант вращался в орбите сферы, она обернулась вокруг оси только один раз. Даже та небольшая скорость, которую придавала ему гравитация, была выше скорости вращения планеты.

Следующие два участка были абсолютно пустыми. Студент сказал, что это косвенный результат его экспериментов. При более тщательном осмотре выяснилось, что физически они не повреждены. Студент не смог бы обработать их так, чтобы ничего не осталось, даже если был очень голоден. Толпа рабов могла… но им запрещалось даже приближаться к участкам. Их кормили хозяева. Суперинтендант пока еще никого не собирался обвинять в том, что рабы вышли из-под контроля.

Участки были крупные, хотя и не крупнейшие в системе. Их твердые массивные тела миля за милей окутывала водородная смесь. Суперинтендант напрасно напрягал чувства, пытаясь распознать особенно сложные смеси – еду, которую он предпочитал. Вокруг планет вращались тела меньших размеров, но они были крошечные и не могли удержать жидкие или газообразные легкие элементы, необходимые для питательных культур.

Основным и, кажется, единственным достоинством следующего участка был интересный внешний вид. Кроме более или менее стандартного количества спутников, вокруг него вращалось кольцо, состоящее из твердых частиц, путешествующих по непрерывно переплетающимся лабиринтам орбит. На поверхности и в атмосфере процветали различные культуры. Суперинтендант остановился, чтобы взять образец, и признал, что студент снова справился неплохо.

Гнев постепенно остывал. Он осмотрел весь участок вдоль орбиты, иногда останавливаясь, чтобы взять пробы. В эти минуты он совершенно успокаивался. К тому времени, когда его запасы воздуха были исчерпаны, он пришел в себя.

Освободиться от орбитальной скорости и возобновить падение к солнцу не составило труда. Он продолжил путь дальше на внутренние участки и уже оставил планету с кольцом далеко позади, когда его внимание привлек объект, находящийся далеко в стороне от линии полета.

Физически – ничего примечательного: объект был меньше его собственного тела. Через некоторое время стало ясно, что предмет находился на орбите около центрального источника энергии, где были разработанные участки. Его очертания были то четкими, то странно расплывчатыми. Мерцание, по-видимому, было абсолютно хаотичным. Объект заинтересовал суперинтенданта, он изменил курс и направился к нему: студент ничего не говорил о друзьях или помощниках.

Постепенно все прояснилось, и проверяющий помрачнел. Он не мог поверить глазам, но факт нельзя было отрицать.

– На помощь! Пожалуйста, помогите! Хозяин!

Волну ужаса сменила волна гнева. Это не был ему подобный, раненый или умирающий. Это был раб! Более того, раб был далеко за пределами фермы и не имел права находиться здесь без надзора. Раб, который посмел позвать на помощь!

– Что ты здесь делаешь? – суперинтендант задал вопрос и одновременно направил на раба узкий луч энергии. – Как ты смеешь находиться тут без приказа?

– Нет, Хозяин, мне приказали…

– Кто? Что с тобой произошло? Говори яснее!

– Я…я не могу, Хозяин. Помогите мне! Беспорядочно мигающее сияние вокруг раба стало ярче: каждое судорожно произнесенное слово требовало огромных усилий.

Он не вызывал сочувствия, но суперинтендант понимал, что если хочет что-нибудь узнать, то должен помочь. Преодолевая инстинктивное отвращение, он подошел к рабу, чтобы осмотреть раны. Он ожидал увидеть следы ионных ударов – главной опасности для рабов, – но то, что увидел, заставило его забыть гнев.

Поверхность тела несчастного существа была иссечена – покрыта страшным узором из точечных ожогов и похожих на кратеры ран. Ничего подобного суперинтендант раньше не встречал. Он знал, как выглядят длинные неглубокие шрамы от ионов или обширные участки на теле, когда после случайных столкновений с солнцем часть массы просто выкипала. Эти же отметины выглядели так, как будто раб побывал под градом из твердых частиц!

Нелепое предположение, конечно. Самый глупый раб в состоянии увернуться от столкновения со случайными обломками камня или металла в безвоздушном пространстве. У них такие же сенсоры, как у хозяев. Неподготовленный человек может даже сказать, что между рабами и хозяевами нет разницы.

Что бы ни было причиной таких повреждений, помочь было невозможно. Под влиянием, скорее, любопытства, чем жалости, суперинтендант сделал все, что возможно, предоставив углеводород и другие органические элементы, которые снял с окольцованной планеты.

Однако этого было мало. Кусочки инородного металла глубоко вонзились в тело раба и изменили четкий рисунок заряженных металлических узлов, которые обеспечивали жизнь этим существам. Металлическая защита была пробита и уничтожена, узлы выбиты, покорежены, раздроблены. Объем тела раба уменьшился вдвое. Обычный запас питательных элементов, который составлял значительную часть его тела, был истрачен или испарился. Сомнений не было – раб умирал. Пища не спасла бы его, но, возможно, придала бы сил, чтобы тот смог передать нужную информацию.

– Нет смысла тратить еду на раба, который вот-вот умрет, – спокойно объяснил суперинтендант.

– Конечно, нет, Хозяин, – покорно согласился раб.

– Что с тобой случилось? – повторил суперинтендант. Рабу было трудно говорить, но приказ заставил его собрать все силы агонизирующего тела, и он ответил:

– Мне приказали собрать урожай с внутренних участков. – Слова давались ему с трудом, однако смысл был вполне ясен.

Значит, студент доверил рабам запасы пищи! Вот откуда две безжизненные планеты.

– Ты собирал урожай, когда этот молодой глупец приказывал?

– Он хозяин, и он отдавал приказы. Все рабы слушались его многие годы. Редко кто возвращался. Мы боялись, но он приказывал. Что мы могли поделать?

– Вы могли бы спросить у предыдущего проверяющего, какому приказу подчиняться: Верховному или молодого хозяина.

– Вы здесь первый проверяющий. Молодой хозяин потребовал ничего не говорить. Я рассказываю только потому, что вы приказали. Кроме того… мне нечего терять… – Последняя реплика осталась незамеченной.

– Ты сказал, что многие получали этот приказ, но немногие возвращались после выполнения. Что с ними случилось? Что произошло с тобой?

– Они погибли. Не знаю как. Наверное, как я.

Они замолчали. Суперинтендант позволил себе иронию:

– Неужели рабы перенимают у хозяев такие личностные характеристики, как глупость? Полагаю, что ты и они попали под удары метеоритов. Ты не смог уклониться?

– Не ото всех. В районе вокруг источника энергии метеоритов больше, чем в любом другом месте. Железные, каменные обломки. От них не спастись. Они глубоко впиваются в тело и вырывают целые куски. Это ужасно. Я не сразу опомнился и не сделал ничего, чтобы восстановить утраченную массу. Потом стало уже слишком поздно. Надежды на спасение не осталось. Некоторые из нас справлялись с метеоритами лучше. Они выжили. Большинству же приходилось еще хуже. Они теряли массу и погибали.

– Несмотря на это, он продолжал посылать рабов за урожаем? I.

– Да. На больших участках мы справлялись хорошо. Затем хозяин заинтересовался внутренними сферами. Они гораздо горячее. Он рискнул долететь до орбиты планеты, которая была разрушена, – вы знаете об этом? – но быстро вернулся и с тех пор посылает туда нас.

Мы тщательно очистили четвертый участок, хотя потери рабов были велики. Затем хозяин приказал обработать третий. Я должен был начать работать на нем одним из первых.

После всего, что я слышал, я не надеялся выжить. Но приказ есть приказ. Я направился к солнцу. Орбита движения проходила мимо самой большой планеты. Хозяин сам снимал с нее урожай. Я надеялся взять с нее немного пищи, когда буду пролетать мимо, чтобы подкрепиться.

Это признание показывало, насколько раб был уверен в смерти, и полный упадок духа рабов, до которого им позволил дойти студент.

– Но когда пришло время, я не осмелился взять еду, – слабым голосом продолжил раб. – В районе разрушенного участка количество метеоритов начало увеличиваться. Вначале были отдельные частицы железа или камня, от которых я легко уворачивался. Потом они стали появляться по два и по три. Я начал маневрировать. Наконец они полетели дюжинами. Я не смог больше избегать столкновения и попал под град ударов.

Я не представлял, что когда-нибудь со мной случится такое. Я почти повернул назад. Но приказ заставил меня двигаться вперед. На меня сыпались удары, снова и снова, и с каждым ударом моя решимость, слабела. Я добрался до орбиты четвертой планеты, пересек ее. Поток смертоносных частиц не прекращался. На какое-то время я потерял ориентацию и очнулся только у орбиты гигантской планеты. Там я снова вспомнил о приказе.

Раньше я всегда слушался хозяина. Я не знал, что думать, что делать. Я направился к солнцу, вспомнил, что произошло, и вернулся. Потом вспомнил хозяина и снова двинулся вперед. Я боялся оторваться от орбиты пятой планеты и попасть в ураган из камня и металла. Я боялся возвратиться к хозяину ни с чем. Нужно было принять решение. Я не мог вращаться около гигантской планеты вечно. Рано или поздно хозяин нашел бы меня. Это было бы даже хуже, чем вернуться самому. Мне надо было подумать.

Слово «подумать» заставило суперинтенданта вздрогнуть. Сама мысль, что раб может думать, самостоятельно принимать решения, была отвратительна представителю высшей расы. Они предпочитали думать, что рабы – беспомощные существа, во всем полагающиеся на хозяев. Удобный вымысел, существующий на протяжении стольких оборотов Галактики, что создатели сами поверили в этот миф. Суперинтендант подозревал, что этот раб – необычный экземпляр. Теперь он был в этом уверен.

Пока он молча размышлял, истощенный раб собрал остатки энергии и продолжил рассказ:

– Мне показалось, что я нашел ответ… Поток метеоритов был на месте разрушенного участка, значит, вращался на той же орбите и имел границы. Вместо падения практически по параболе, через поток, следовало выбрать движение по эллипсу вдоль метеоритного кольца на той же скорости, что и частицы. Тогда у меня был шанс избежать самых опасных ударов.

По телу раба пробежала дрожь. Он вновь замолчал, собираясь с силами.

– Я почти решился попробовать, когда заметил другого раба. Двое лучше, чем один. Если один умрет, то второй, по крайней мере, узнает от чего. Я легко поймал его: он был в свободном падении, – и объяснил идею. Он был готов следовать за мной, так как сам ничего не мог придумать.

Некоторое время все шло, как я предполагал. Нас задело всего несколько раз. Мне было тяжелее, так как я был ранен во время первого путешествия. Мы добрались до четвертой планеты. Обломки были крупные, уклоняться от ударов было легко. Чем дальше мы продвигались, тем меньше встречали крупных осколков: большинство уже взорвались при столкновениях с планетами. Зато по мере продвижения вперед количество мелких увеличивалось.

Мы снова попали под удары. Моя идея была неплоха, но что-то в ней не работало. Второй раб потерял над собой контроль, как и я в первый раз. Когда мы долетели до третьей планеты, то почти ослепли от боли. Мой спутник, спотыкаясь, направился к безжизненному объекту, который сопровождает третью планету. Участок очень маленький, его диаметр больше диаметра моего тела всего в несколько сотен раз. При такой температуре и величине на нем невозможно выращивать никакие культуры. Несчастный раб столкнулся с этой планетой на большой скорости, и масса его тела просто испарилась. На поверхности сферы образовался еще один кратер.

Я приблизился к третьей планете и наконец-то был готов собрать урожай. Но метеоритная бомбардировка продолжалась. Я не мог сконцентрироваться. Нет слов, чтобы описать мое отчаяние. Я находился меньше чем в двадцати диаметрах от самой богатой и изобильной планеты, которую когда-либо видел в жизни, и у меня не хватало сил, чтобы прикоснуться к этому богатству.

Планету, по-видимому, давно не обрабатывали. Кроме обычных углеводов, легких оксидов и углекислых солей там были невероятно сложные белковые соединения. От одного их вида я почти обезумел. При высокой температуре процессы образования и распада шли невероятно быстро. Эволюция была фантастической! Я не мог ничего этого попробовать, но не мог и оторваться от зрелища такого изобилия.

Несмотря на удары метеоров, я оставался на орбите планеты примерно двести ее оборотов вокруг солнца. Этого времени хватило, чтобы окончательно разрушить мое тело. Только когда мои чувства стали отказывать, я смог покинуть планету. Я перебрался на спокойную орбиту, которая держала меня вдали от смертоносного пояса астероидов. Время от времени я собирался с силами, чтобы позвать на помощь. Все было напрасно. Даже если бы вы появились раньше, у меня не было шансов на спасение.

Я должен предупредить вас. Не входите в орбиту разрушенной планеты и не пытайтесь взглянуть на третью. Богатства третьей планеты приведут вас к неминуемой смерти.

Раб замолчал. Суперинтендант размышлял над услышанным. Нужно было обдумать наказание для студента, чья небрежность привела к такой опасной ситуации. Его возмутила не жестокость приказа, с которым посылали рабов на верную смерть, а неразумное использование рабочей силы. Множество безжизненных тел, вращающихся вокруг солнца, теряющих массу после каждого прохода через перигелий, пока не останутся одни иссушенные оболочки, – печальная картина экономического упадка. Нельзя было упустить тот факт, что лучший участок системы стал недоступен из-за ошибки студента, и рабы поставлены в условия, когда им пришлось думать.

Конечно, прежде чем предъявлять такие обвинения, нужно было провести расследование.

Проверяющий оставил раба и направился к солнцу. Умирающее существо, видя, что он улетает, снова позвало на помощь. Ионный луч заставил его замолчать навсегда. Суперинтендант тут же пожалел о своем решении. Не из жалости к рабу, до которого ему дела не было, а из-за импульсивности поступка. Но, поразмыслив, решил, что раб рассказал все, что знал, и стал бесполезен.

Он не торопился. Притяжение центрального источника энергии медленно вынесло его к орбите гигантской планеты. Его сенсоры прощупывали космическое пространство на многие миллионы миль вперед, отыскивая, где могла притаиться смерть.

Отсюда все казалось безопасным. Он тщательно осмотрел внутренние планеты, которые вертелись, как волчки, на орбитах. Раб говорил правду: рядом с третьей планетой находилось тело его спутника. Космос был пуст.

Однако суперинтендант сохранял осторожность. Что оказалось смертельным для раба, может быть неприятным или опасным для хозяина.

Он остановился у орбиты гигантской планеты и приступил к более тщательному осмотру подозрительного участка. Да, там были тысячи метеоритов, а ведь суперинтендант фиксировал только крупные, не меньше одной двенадцатой от массы собственного тела. Они вращались на орбите разрушенной сферы, в основном между нынешними пятой и четвертой планетами.

Пересечь это поле без повреждений можно было, полагаясь только на удачу или счастливый случай. Не было смысла так рисковать без серьезной причины. Его сенсоры превосходно воспринимали объекты на расстоянии полмиллиарда миль, которые отделяли его от третьей планеты. Таким образом, не двигаясь с места, он внимательно изучал таинственную третью планету.

Сфера находилась недалеко от солнца и вращалась, как юла. Трудно было разобрать что-либо в этом мельтешении и угадать, что кроется за этой каруселью.

Через некоторое время, занявшее несколько оборотов вокруг гигантской планеты, суперинтендант приспособился к ситуации. Чем яснее становились детали, тем мрачнее он сам. Раб не преувеличил: участок был просто сказочный!

Вещества, названий которых он не знал, поразили его аналитический сенсор – эквивалент обоняния и вкусового восприятия. Без сомнения, это была пища, богатая энергией и удивительно вкусная. Культуры такой сложности еще не вырастали ни на одной галактической плантации.

Может, стоило оставить и другие участки в покое на несколько лет? Его первый заместитель по стандартам его расы – настоящий обжора. Но эта планета привлечет даже самых неприхотливых из представителей его вида.

Он почти сожалел, что снял несколько тонн питательных элементов с окольцованной планеты. Правда, часть он потратил на раба, а другая понадобится, если он вдруг решится проникнуть в зоны высокой температуры рядом с солнцем.

При огромной массе температура его тела была такой низкой, что все жизненные процессы шли замедленно. Химическая реакция, идущая на протяжении нескольких тысячелетий, была для него, как динамитный взрыв. Несколько фунтов органических веществ могли питать его многомильное тело на протяжении многих человеческих жизней.

Раб был абсолютно прав.

Почти бессознательно, стараясь не думать о том, что предлагала планета, суперинтендант вошел в пояс астероидов. Он быстро насчитал параболическую орбиту с перигелием, проходящим по касательной к орбите третьей планеты. На большом удалении от солнца скорость движения по параболе или по окружности были практически равны. Он мог увидеть мельчайшие частицы и избежать столкновения.

Притяжение третьей планеты было сильнее, чем он ожидал. Как загипнотизированный, наблюдал он за вертящимся шаром. К реальности его вернуло столкновение с метеоритом. Что ж, принадлежность к главенствующей расе не могла спасти его от неприятностей.

Пространство вокруг него было заполнено космической пылью и метеоритами.

Они могли серьезно повредить тело. По отдельности они были не опасны, вместе – несли смерть.

Суперинтендант решил не рисковать и изменить курс, спрятаться в холодном межзвездном пространстве. Но от чар планеты, этого рая для гурмана, нелегко было избавиться. Он долго колебался и не двигался с места, борясь с голодом, жадностью и страхом. Возможно, он поддался бы искушению…

– Сэр! – голос был слабый, но отчетливый. – Не делайте этого! Не надо! Я не позволил бы вам подвергаться опасности… просто я разозлился! Я поступил глупо! Нужно было все вам рассказать.

– Я сам все выяснил. И пришел сюда по собственной воле. – Суперинтендант говорил с трудом. – Я считаю, что этот участок надо исследовать.

– Нет, это не ваш выбор. Никакой воли не остается, когда знаешь, каковы богатства этой планеты. Я знаю! Я не могу допустить, чтобы вы погибли. Идите сюда! Я помогу вам!

Студент находился на похожей орбите, только немного дальше. Суперинтендант вздрогнул и отвлекся от манящего объекта внизу. Студент сразу же воспользовался этим:

– Не смотрите на нее. Смотрите на меня и следуйте за мной… или смотрите в ту сторону. – Он указал направление, и суперинтендант послушно перевел взгляд туда, куда указывал студент.

Объект был легкоузнаваем. Он состоял из мелких частиц, которые сенсоры проверяющего автоматически проанализировали: метан, углеводород, свободный кислород, другие легкие элементы, вкрапления тяжелых элементов, как изюм в сливовом пудинге. Вокруг на тысячи миль простирался светящийся газ – испаряющиеся элементы. Никем не управляемый объект двигался от солнца по эллиптической орбите. Это был мертвый раб. На его месте легко мог оказаться мертвый хозяин.

Мертвый раб был ничто. Но то, что убило раба, могло убить хозяина.

Первый раз за всю жизнь суперинтендант столкнулся со смертью так близко. Только страх мог спасти его жизнь.

Вместе со студентом он пролетел мимо тускло мерцающего тела. Достигнув дальней точки полета, оно снова возвращалось к смертоносному кольцу, которое защищало безобидную третью планету. Суперинтендант с облегчением погрузился в дружелюбную темноту.

Когда-нибудь третья планета от солнца будет подчинена. Но не раньше, чем исчезнет пояс астероидов.

«Кольцо не очень четкое», – подумал Райт. Так было всегда. Когда стояла удобная для наблюдений погода, не было никого, кто бы мог оценить явление. Он с сожалением взглянул на купол обсерватории, где с очередной серией снимков у шестидесятидюймового телескопа возился сотрудник. «Неужели, чтобы оплатить расходы докторской программы, необходимо давать консультации?.. Ночь все-таки отличная. Широта…».

– Мистер Райт! Это облако или аврора?

– Если не принимать во внимание солнце, находящееся сейчас за линией горизонта, – он начал ответ издалека, – то обнаружите, что пятно света, которое вы наблюдаете, как раз напротив этой точки. Оно находится на траектории движения тени Земли, но, конечно, гораздо выше. Это явление называется Gegenschein. Как и зодиакальный свет, оно редко встречается на этих широтах. Собственно, Gegenschein – это продолжение свечения кольца, которое мы называем зодиакальным светом. Его иногда можно наблюдать по всему небу.

– Почему это происходит?

– Самое разумное объяснение, что свет отражается от твердых частиц – метеоритов. По-видимому, рядом с орбитой Земли находится целое облако таких частиц, точно неизвестно. Чем дальше от Солнца, тем меньше их концентрация, кроме одного участка, который называется Gegenschein. I.

– Почему?

– Думаю, один из вас найдет ответ.

– Полная Луна в два раза ярче, чем месяц, так как тень исчезает, когда источник света находится за наблюдателем. Может, и здесь та же причина?

– Вполне возможно. Метеориты существуют и составляют значительную часть Солнечной системы. Было подсчитано, что если бы в космическом пространстве внутри земной орбиты были бы частицы диаметром в один миллиметр на каждые пять миль, то они отражали бы достаточно света, чтобы мы могли наблюдать то, что видим сейчас.

– Вы меня напугали, – вмешался в разговор еще один человек, – многие годы твердили, что вероятность столкновения с метеоритом крайне мала. И все-таки это случается. А если существуют метеоритные облака… Они изрешетили бы любой предмет в космосе. Но одна булавочная головка на пять миль, совсем не плохо.

– Вероятность столкновения не так уж мала, – возразил Райт. Неизвестно, какие разрушения могут принести частицы такого размера. Вероятнее всего, при столкновении они просто сгорят. Что может случиться с корпусом корабля, мы узнаем на практике… Что ж, метеоритное содержание Солнечной системы является весьма досадной помехой человечеству, находимся ли мы на Земле или в космосе.

Полоса света прочертила темное небо.

«Интересно, хорошо ли получится снимок?», – подумал Райт.

ПРЕИМУЩЕСТВО.

I.

Мак Горовиц пришел в сознание, когда экран уже погас. Он рассеянно щелкнул выключателем и обнулил сканер записей. Ему так толком и не удалось досмотреть последний акт. По крайней мере, ему так казалось. Он знал пьесу настолько хорошо, что не мог с уверенностью сказать, то ли финальный монолог Просперо действительно все еще звучит у него в ушах, то ли это просто память от предыдущих просмотров.

Две вещи отвлекали его внимание от «Бури». Первое – боль там, где еще недавно у него был левый указательный палец, а второе – полусерьезные поиски в ответ на вопрос: использовал ли Шекспир когда-либо персонаж, вполне соответствующий мистеру Смиту? Оба отвлекающих фактора были тесно связаны, несмотря на то, что сам Смит руки к нему не прикладывал. Он просто приказал сделать это Джонсу.

Горовиц очень сомневался, что Шекспир был бы удовлетворен Смитом. Парень был слишком прост. Он ясно себе представлял, чего он хочет и зачем сюда пришел, даже не зная и не интересуясь мнением других участников сцены. Он просто был большим двухлетним ребенком. Даже в свое время, еще при Генрихе Шестом, Шекспир сделал бы этот персонаж сложнее и правдоподобнее.

Сама по себе задача была неплохой, хотя, возможно, с некоторым школярским привкусом. Но в действительности она никак не могла решить вставшие перед ним в данный момент трудности. Он, скорее, столкнулся с постэдвардовской мелодрамой, чем с тщательно продуманным шекспировским замыслом. Герой захвачен вооруженными злодеями в ситуации, из которой нет явного выхода, и вынужден помогать им в совершении грандиозного ограбления.

Конечно, в пьесе эры законности он должен быть стойким и наотрез отказаться помогать грабителям, но его вовсе не прельщала роль героя для желторотых сосунков. Ему был восемьдесят один год, а его стофунтовая масса была равномерно распределена вдоль семидесяти дюймов в высоту. Вполне возможно, что при земном притяжении он бы просто не смог передвигаться. Несмотря на боль от отрезанного пальца, он улыбнулся, вспомнив выражение лиц Смита и трех соратников, когда те впервые его увидели.

Им пришлось преодолеть массу трудностей, чтобы подобраться незамеченными. Они прибыли, когда станция находилась в апогее своей шестидневной орбиты, вместо того чтобы осуществить рандеву сразу после прохода станцией перигея, как это из экономии делали грузовые корабли. Осуществленный ими маневр служил двоякой цели: во-первых, уверенность, что сейчас около станции нет других кораблей, а во-вторых, в это время их труднее всего заметить с Земли. На расстоянии около ста семидесяти миль астероид диаметром в одну милю был виден невооруженным глазом, а корабль средних размеров можно разглядеть в хороший телескоп, но для этого надо было целенаправленно смотреть в сторону станции.

Это, конечно, скорее рандеву, а не посадка. Последнее слово теряет всякий смысл на небесном теле, где человек в скафандре весит не более четверти унции. Они довольно умело осуществили стыковку и сделали это так, что Горовиц даже не почувствовал возникшего контакта… или не заметил его из-за звуковых эффектов, сопровождающих кутеж отчима Гамлета. Со входом на станцию никаких трудностей не возникло, так как воздушным шлюзом по желанию можно было управлять как изнутри, так и снаружи. Наружная панель управления была на виду и не вызывала никаких затруднений. Возможность того, что кто-то украдет лошадь из этого стойла, создателям станции даже не приходила в голову, а если и приходила, то была оттеснена более вероятной космической аварией, при которой требовалось быстрое и простое управление шлюзом.

Таким образом, Смит и его люди вошли и плавно проплыли по тоннелю в глубь астероида не только не обнаруженными при подлете, но и незамеченными изнутри, а Мак Горовиц сообразил, что у него возникли неприятности только тогда, когда начался перезвон колоколов, возвещающий об объявлении приказа Фортинбраса.

Только тогда он включил свет и обнаружил, что у Гамлета есть еще четыре вооруженных до зубов зрителя. И это его очень поразило.

Не было никаких сомнений, что и другая сторона была поражена не меньше его, но уже оттого, что наконец-то получила возможность хорошо его рассмотреть. Трудно сказать, кого они собирались встретить здесь на самом деле, но это явно должен был быть кто-то, способный на большее сопротивление, чем станционный оператор. Главарь отложил свое ружье, можно сказать, со смущенным видом, остальные последовали его примеру.

– Извините за неожиданное вторжение, мистер Горовиц, – заговорил незваный гость. – Это просто великолепная запись. И мне очень жаль, что я пропустил большую ее часть. Возможно, в течение последующих дней вы как-нибудь поставите ее для меня снова.

Мак растерялся, у него никак не совмещалась вежливость с оружием.

– Если вы хотите ознакомиться с моей библиотекой, то оружие не совсем уместно, – наконец выдавил он из себя, – все, что я вам могу предложить, – это крышу над головой и связь. У вас неполадки с кораблем? Я пропустил сигнал бедствия? Возможно, я слишком много внимания уделяю своим записям…

– Вовсе нет. Вы бы нас очень расстроили, если бы заблаговременно заметили наше приближение, так как мы изо всех сил старались подойти как можно незаметнее. Вы так же ошибаетесь, предполагая, что вы нам можете предоставить. Не будем терять времени, там, снаружи, стоит наш корабль, который весит четыре тысячи тонн, мы бы хотели до нашего отлета довести его вес до десяти тысяч тонн и сделать это при помощи ваших изотопов Класса IV.

– Шесть тысяч тонн ядерного горючего? Да вы, наверное, не представляете, о чем говорите! Для этого потребуется как минимум шестьдесят часов, а то и больше, и то при условии, что я немедленно перепрограммирую все находящиеся здесь конверторы, на данный момент только один из них делает Класс IV, остальные работают на другие заказы. Да и конверсионной массы на станции вряд ли хватит на изготовление такого количества, разве что вы сами начнете дробить камень вокруг станции. Если учесть время исполнения уже взятых заказов и допустить, что у вашего будет соответствующий приоритет, то исполнение займет около года.

– Это не заказ. И ты сам уже должен бы это прекрасно понимать. Если надо, то перепрограммируй все, что требуется, невзирая на то, что и для чего сейчас работает. Не хватит массы – мы сами пойдем долбить скалу. В твоем возрасте уже прекрасно понимают разницу между незаконным и просто невозможным. И что это им взбрело в голову посадить здесь такого увальня, как ты?

Горовиц покраснел. Он привык к подобному взгляду со стороны молодых и здоровых людей, но обычно такие речи преподносилось под маской вежливой шутки.

– Это, пожалуй, единственное место, где я могу жить, – коротко ответил он. – Мои сердце, мышцы и кости не смогут вынести нормального притяжения. Большинство людей не любят невесомость, а, скорее, им не нравятся последствия медицинских процедур, необходимых, чтобы переносить невесомость неограниченное время. А для меня же нет никакой разницы. Меня не волнуют мышцы, а семью я потерял полвека назад. Эта работа вполне подходит для меня, а я вполне подхожу для нее. И именно по этой причине я не собираюсь ее терять. Так что никакого перепрограммирования я делать не буду и стану держать пари, что сами вы это не сделаете.

Вновь на сцене появилось ружье Смита, его владелец задумчиво посмотрел на оператора. Старик кивнул в сторону оружия и продолжил:

– Должен признать, что это весьма веский аргумент. Я, конечно, не хочу умирать, но если вы меня убьете, то ни на йоту не приблизитесь к своей цели.

В этот момент Мак обнаружил, что на самом деле он храбр только на словах; когда он взглянул на оружие, в его животе появилось какое-то странное, неприятное ощущение. Однако его слова, похоже, произвели свое действие, потому что предводитель после недолгого раздумья вновь отложил ружье.

– В этом ты совершенно прав, – сказал он. – Я вовсе не собираюсь убивать тебя, потому что мне нужна твоя помощь. Мы воспользуемся другим методом. Мистер Джонс, давайте, осуществим первый этап нашего плана убеждения.

II.

Через пятнадцать минут Горовиц уже сидел и перепрограммировал конверторы, стараясь делать это как можно быстрее, пользуясь только правой рукой.

Смит, который вежливо представился во время процедуры, перед тем как позволить Джонсу осуществить задуманное, потрудился удостовериться, что Горовиц не левша. При этом он заявил, что было бы очень прискорбно слишком замедлить работу оператора станции. Правая рука может и подождать.

– А как насчет моих пальцев на ногах? – саркастически поинтересовался Горовиц, еще не веря в серьезность угрозы.

– Они, конечно, от нас и так никуда не денутся. Но мистер Джонс начнет с левой руки.

Мак почти мгновенно сообразил, что дело принимает серьезный оборот, но Джонс, как истинно работящий человек, хотел довести начатую работу до конца. Смит полностью поддержал его.

– Будет очень жаль, если у него появится мысль, что мы способны бросить на полпути задуманное, – заметил он.

Паря перед панелью управления и перестраивая потенциометры и датчики потоков, Горовиц отчаянно размышлял над сложившейся ситуацией. Его не очень-то беспокоило, что незваные гости могут сбежать со сворованным топливом, то, что он делал уже сейчас, отображалось на дублирующих панелях в Элкхарте, Папеэте и Бомбее. Станции, в конце концов, были частью компании, рассчитанной на эффективный бизнес, и то, что топливопроизводящие станции на Земле запрещены, совершенно не означало, что компания не ведет за ними постоянного и пристального наблюдения. Через несколько минут они выйдут на радиосвязь со станцией, чтобы задать оператору интересующие их вопросы, и, не получив вразумительного ответа, сразу отправят на станцию корабль. Конечно, компания, возможно, подождет два-три дня, чтобы дождаться, когда станция подойдет к своему перигею, но если показания приборов слишком насторожат дирекцию, то они могут попросить патрульный полицейский корабль подлететь и выяснить, что происходит, а на это уйдет гораздо меньше времени. В целом, маловероятно, что это произойдет раньше, чем станция подойдет к перигею, но что-то должно произойти, чтобы не дать преступникам уйти с награбленным.

Самым неприятным было то, что в любом случае Маку от этого лучше не станет. До сих пор преступники, способные на настоящее насилие, были для него только книжными персонажами: он очень много читал. В его мозгу сложилась живая картина, описывающая ситуацию, в которую он попал. Уверенность, что они убьют его, прежде чем покинут станцию, была рождена, скорее, не столько предвидением, сколько на уровне рефлексов.

Для этого им вовсе необязательно ждать окончания работы. Новая программа конверторов начнет работать, и в нем уже не будет особой необходимости, если только не случится какого-нибудь серьезного сбоя в работе. Такого никогда не случалось, но Горовиц надеялся, что воры относятся к тем людям, которые стараются обезопасить себя от нежелательных неожиданностей.

Он почувствовал, как его живот моментально отреагировал, когда после перепрограммирования конверторов увидел, что Смит направляется к нему. На этот раз ружья видно не было, но Мак знал, что оно где-то рядом. В данном случае в нем не было особой необходимости: любой из преступников без труда мог переломить ему шею одной рукой. Однако, похоже, сейчас насилие не входило в планы Смита. На самом деле его речь оказалась даже несколько успокаивающей. Вряд ли бы он потрудился заводить разговор о поведении оператора, если бы не собирался еще какое-то время продержать его на станции.

– Вы должны понять несколько вещей, мистер Горовиц, – начал свои объяснения предводитель шайки. – Вы, наверное, думаете, что изменение программ конвертеров должно привлечь внимание на Земле или уже сделало это. Вы ошибаетесь. Таинственная неисправность поразила мониторы на центральном заводе. Сигналы с космических станций приходят нормально, но их невозможно проанализировать. Инженеры сбились с ног, отыскивая причину. Они надеются восстановить систему через несколько дней, а пока это не произойдет, никому нет никакого дела до того, что творится на космических станциях, пока, конечно, с какой-нибудь из них не поступит сигнал тревоги.

Я думаю, что вы не настолько глупы, – продолжал он, – чтобы попытаться послать такой сигнал, ведь у вас осталось еще девять пальцев, которые могут привлечь внимание мистера Джонса, но, чтобы не было и соблазна, мистер Робинсон вывел из строя радиопередатчик вашей станции. А для полной уверенности он сейчас занят и радиопередатчиками в скафандрах. Мы понимаем, что эти радиопередатчики можно услышать на Земле только в случае, если тебе чертовски повезет, но с другой стороны, насколько я помню, в перигее расстояние до нее сжимается примерно до тысячи миль.

Если у вас появится желание выйти для прогулки наружу, то не надо с ним бороться. Я сам с удовольствием составлю вам компанию. Наш корабль – это бывший полицейский корабль снабжения. Он покрыт тяжелой броней и снабжен хорошими замками. У одного из нас, но только у одного, есть ключ, и у меня не возникает даже и мысли сказать вам, кто это такой. Но если вы и попадете на борт, что вполне возможно, передатчики на этом корабле настроены на нестандартную частоту. Любая передача оттуда будет принята моими друзьями, а не вашими. Вы не сможете угнать корабль, даже если и обладаете достаточными навыками пилота, так как корабль стоит рядом с вашими отводящими радиаторами и его выхлоп может их разрушить…

– Вы поставили корабль рядом с радиаторами?

Впервые за все время Мак по-настоящему встревожился.

– О, нет. Мы прекрасно представляем, что это значит. Мы высадились около вашего воздушного шлюза и вручную отбуксировали корабль к радиаторам. Здесь он весит всего лишь пятьдесят фунтов. Но боюсь, что отбуксировать его обратно вам в одиночку не под силу, корабль стоит на достаточно неровной почве, так что попытаться откатить его тоже не имеет смысла.

Итак, мистер Горовиц, вы вполне можете предаться отдыху. Мы предоставим вам возможность заняться вашим обычным делом сразу же, как только будет выполнен наш приказ, но если хотите отправиться на прогулку наружу – мы не возражаем. Я даже полагаю, что вы можете выпрыгнуть в открытый космос, чтобы избежать насилия здесь, тогда нам останется только выразить сожаление о том, что мы потеряли вас таким образом, однако выбор полностью за вами. Вы свободны делать все, что угодно, пока это не противоречит нашему приказу. Лично я на вашем месте отправился бы к себе в каюту и наслаждался вашей действительно великолепной библиотекой.

Горовиц ушел, но он так и не смог по-настоящему сосредоточиться на «Буре». Некоторые ремарки Калибана обратили на себя его внимание, потому что очень хорошо выражали его собственные чувства, и пару раз он поймал себя на мысли, что хорошо было бы иметь под рукой такого ловкого Ариэля. Однако он был слишком стар, чтобы тратить свои умственные силы на мечты, единственными его союзниками на станции могли быть только производственные механизмы очень узкого применения. Даже хуже, он, скорее всего, свободно воспользоваться ими не мог, если только Смит и его компания не были полными профанами.

Конечно, если случится что-то непредвиденное, то устранить неисправность они доверят ему, вот тогда, возможно, что-то еще и можно будет сделать.

Но что предпринять? Что он имеет? Завод потребляет огромное количество энергии, но это вовсе не волшебная палочка. Существует сложный узел на водородном топливе, и средний тоннаж отходов дейтерия. Эти запасы, вполне вероятно, и могли бы превратить весь астероид в плазменное облако, правда, для этого потребуется хитроумно обойти множество устройств защиты. Однако в таком плане есть свои недостатки, кроме того, что какой-нибудь бедняга на Земле, взглянув в ключевой момент на станцию, может ослепнуть. Главное заключается в том, что он не получит никакого удовлетворения, разделавшись таким образом со Смитом и его друзьями. Это их просто уничтожит, а если учесть, что чувствует Мак в том месте, где еще недавно был его палец, для них смерть будет слишком шикарной. Что у него есть еще?

Еще несколько конвертеров. Они сконструированы, чтобы из первоначального материала, используя энергию топлива, получать изотопы, которые на Земле можно легально и, более или менее безопасно, использовать как источники энергии. В данный момент все они по требованию Смита вырабатывают смесь Класса IV, жидкая субстанция, применяемая как топливо в космических кораблях, для промышленных взрывов и для создания оружия. Для чего Смиту и его приятелям потребовалось это вещество: для ограбления банка, политического шантажа или просто для продажи на черном рынке, Горовиц не знал, да его это и не интересовало. Количество вещества, произведенного всего лишь за одну минуту, если суметь его достать, позволило бы ему без труда попасть на корабль грабителей, какой бы броней он ни обладал. Но вот стоит ли после этого проникать на этот корабль – это большой вопрос. Оператор производства – одно дело, а специалист по ядерным взрывам – совсем другое. Горовиц относился к первым. Попытаться стащить взрывчатку на глазах у Смита, Джонса и их подручных казалось не только опасным, но и просто бесполезным.

Были еще радиаторы – наиболее примечательная часть завода, расположенная снаружи. Это четыре гигантские конструкции, примерно пятьсот футов в ширину и столько же в высоту. Внешние стены были цилиндрическими и содержали мощные рефрижераторные схемы, внутренняя часть образована полями свободных электронов, что делало их прекрасными отражателями. Внутри цилиндров, не соприкасаясь со стенами, располагались сами радиаторы – огромные сердечники из сплава с высокой электропроводностью, работающие при температуре, при которой они бы испарились за несколько минут, если бы их не скрепляли поля, подобные тем, что ограничивают топливные системы. Вся эта конструкция, конечно, была предназначена для отвода лишней энергии.

Любое существенное поглощение излучения, отраженного этим устройством, в другом космическом аппарате могло вызвать неприятности, по сравнению с которыми разогрев топливных отходов мог напоминать только начальную стадию процесса. Во-вторых, они были установлены так, чтобы отражение было направлено от Земли; их расположение на астероиде и разворот рассчитывались с учетом этого требования. С одной стороны, такое решение не было блестящим, так как чрезвычайно эксцентричная орбита, на которой находился астероид для облегчения грузоперевозки готового продукта, требовала свободы вращения в горизонтальной плоскости свыше, чем по сто градусов в каждую сторону, но Земля пошла на это. Периодические вспышки света, исходящие от космических станций, были довольно живописны, но большинству астрономов пришлось переехать на Луну или на орбитальные обсерватории.

Но эти радиаторы отбрасывали огромнейшее количество энергии. И с ними можно было что-то сделать в его ситуации, что-то действительно полезное и нужное. Но что?

III.

Было очень досадно, что в его библиотеке не было ни Фу Манчу, ни Балдога Драммонда. Горовицу требовались идеи. Но складывалась ситуация, в которой он должен был подыскать собственные; он выбрал подходящий материал для фона и поставил его на сканер, и пока на экране Флавий ругал толпу праздношатающихся римлян, продрейфовал к сетке гамака, подвешенного в середине каюты. Это вполне подходит, подумал сквозь дремоту оператор; определенно приближались Мартовские Иды. Ему бы хотелось, чтобы палец перестал болеть. Слова сценария и музыка, исходящие из проигрывателя, через его сознание уже проследовали сотни раз раньше…

Пылкое декламация поэта Цинны разбудило его. Он парил в воздухе и удерживался в гамаке потоком циркулирующего воздуха. Слабая гравитация, которая придала прибывшему кораблю вес в сто фунтов на поверхности, конечно же, отсутствовала в жилом помещении в самом центре астероида. Почти автоматически он подлетел к пульту и выключил проигрыватель в конце третьего акта. Это явно не помогло ему думать. Пожалуй, сейчас будет лучше проверить мониторы конвертеров, чтобы окончательно проснуться, а затем сделать какую-нибудь гимнастику.

Робинсон был в тоннеле напротив каюты и не говоря ни слова, проследовал за Маком вдоль прохода. Парень явно чувствовал себя не в своей тарелке в условиях нулевой гравитации: координация его движений, когда он перебирался от одного ручного поручня к другому, была хуже, чем просто неуклюжая. Если это распространяется и на остальных, то может оказаться полезным.

Все будет зависеть от того, как станут развиваться события.

Смит и Джонс находились в контрольном помещении, спокойно паря в стороне от стен. Еще одно хорошее предзнаменование. Или эта пара не привыкла к невесомости, или они совершенно выбросили из головы угрозу со стороны Горовица. Ни тот, ни другой будут не в состоянии ничего сделать в течение нескольких секунд, так как у них в досягаемости нет ни одного предмета, от которого можно было бы оттолкнуться, они вне досягаемости даже друг от друга.

Они ничего не сказали, когда в помещении появился оператор и его сопровождающий, но проследили, как Горовиц прицелился, оттолкнулся от стены около двери и поплыл вдоль панели управления, просматривая по пути показания приборов. В какой-то степени к разочарованию, но отнюдь не удивлению, так как звуков тревожной сигнализации не было слышно, Мак обнаружил, что все идет по заданной программе. Он достиг дальнего конца помещения и поплыл в обратную сторону, направляясь к двери. Теперь его путь пролегал в пределах досягаемости Робинсона, и когда он проплывал мимо, тот, по кивку головы Смита, схватил старика за руку.

Это была небольшая ошибка. В результате система из двух тел начала вращаться с периодом примерно пять секунд, продолжая лететь к двери со скоростью в четыре раза меньшей первоначальной скорости Горовица. Оператор воспользовался замешательством грабителя и сумел разорвать систему. Он остановился и прекратил вращаться в четырех-пяти ярдах от места встречи с Робинсоном. Сам Робинсон при разрыве системы получил угловой момент вращения, и его голова вошла в болезненный контакт с дверным косяком. Мак не смог притвориться, что его это опечалило; Джонс не совсем успешно попытался скрыть улыбку, а Смит не проявил ни того, ни другого. Его приказ остановить Горовица для разговора был выполнен, а детали его не интересовали.

– Сколько времени потребуется для получения нашего топлива? – спросил он.

– Еще от сорока до сорока пяти часов, если не произойдет никаких неожиданностей, – ответил оператор. – Я с самого начала высказал свои соображения, и пока нет никаких причин менять их. Я доверяю этим приборам, если, конечно, вы или кто-нибудь из ваших друзей не поиграли со схемами. Мне известно, что ваши люди разделались с радио, но если они знают, что делают, то не полезут к этой панели.

– Это все, что меня интересовало. Пока не придет время снова проверять твои приборы, можешь делать что хочешь.

– На моих часах сейчас ночь. С дневными делами я закончил, а сейчас пойду посплю. Вы знаете, где моя каюта… что вы там искали – радио или оружие? Вы сами принесли сюда оружие, кстати, первое, которое когда-либо здесь побывало, а радио, с помощью которого можно было бы связаться с Землей, несколько великовато для того, чтобы его прятать в фотоальбоме.

– Радио из скафандров достаточно маленькое.

– Но оно и находится в скафандре.

– Хорошо. Мы просто хотели удостовериться… Разве ты не почувствуешь себя немного счастливей, когда будешь знать, что мы о тебе не думаем?

Горовиц удалился, ничего не ответив. Смит несколько секунд смотрел ему вслед, затем подозвал Брауна.

– Не вмешивайся в его распорядок, но последи за стариком. В конце концов, я не слишком уверен, что мы его уговорили. Предпочитаю держать его в нужный момент под рукой, чтобы он делал дело, эта работа слишком важна для нас.

Браун кивнул и последовал за оператором к его каюте. Затем он занял позицию около входной двери, взглянул на часы, принял таблетки, поддерживающие метаболический баланс в организме человека в условиях невесомости, и расслабился. Медленно потянулась ночь.

Горовиц был совершенно честен, говоря о своем намерении поспать. За годы пребывания на станции у него развилась привычка большую часть времени проводить в этом состоянии. Частично в этом был виноват его возраст, но и сама жизнь на станции не располагала к бодрствованию. Немногие могли выдержать одинокую и скучную жизнь на внеземных заводах, их было настолько мало, что многие заводы управлялись компьютерами и системами дистанционного управления. Горовиц относился к такому типу людей, которые могли вполне счастливо проводить все время за абстрактными занятиями: книгами, пьесами, музыкой и поэзией. Он мог перечитывать книги или снова и снова просматривать одну и ту же пьесу, получая от этого полное удовольствие, как некоторые люди получают удовольствие, постоянно прослушивая одну и ту же мелодию. Немного нашлось бы работ на Земле, которые позволили бы так много времени уделять развлечению; ситуация устраивала как его, так и работодателей. А еще он много спал.

Таким образом, он проснулся посвежевшим, если не сказать – полным энергии, через девять часов после того, как Браун заступил на пост. Он проснулся не только посвежевшим, но и полным энтузиазма. У него был план. План был не очень сложным, но вполне мог сохранить ему жизнь.

Его план включал в себя две части. Первая часть состояла в том, чтобы убедить Смита: они не смогут погрузить добычу без помощи Мака. Это довольно легко, тем более что это чистая правда. Переместить двенадцать миллионов фунтов сыпучей массы при помощи мускульной силы в разумный отрезок времени даже в условиях невесомости невозможно. Альтернативой было станционное погрузочное оборудование, и маловероятно, что кто-нибудь, кроме Горовица, сможет с ним управиться. Если убедить в этом грабителей, то они оставят его в живых, по крайней мере, до последней минуты.

Вторая часть плана заключалась в том, чтобы найти себе убежище или потайное место, которое было бы достаточно хорошо, и грабителям пришлось бы отказаться от идеи терять время на поиски. Предполагалось, что они захотят как можно быстрее убраться отсюда вместе с ворованным топливом, что казалось вполне разумным. Детали этой части, однако, требовали дальнейшего обдумывания. Возможно, лучше бы довериться потайному убежищу, но с другой стороны, свои достоинства имело и место, расположение которого было бы известно врагу, но требовало бы много времени и больших усилий, чтобы проникнуть туда. В общем, последнее дало бы ему возможность чувствовать себя в большей безопасности, но вот так, навскидку, он не мог придумать по-настоящему труднодоступного места. На станции было не так уж и много дверей и еще меньше тех, которые запирались. Двери воздушных шлюзов были прочными, но не настолько, чтобы выдержать атаку, проведенную с умом. Если учитывать, что он имеет дело с ворами профессионального калибра, то остальные замки на станции были не лучше.

Конечно, большинство оборудования на космическом заводе было сконструировано, чтобы выдерживать ядерные реакции и не поддаваться воздействию любых инструментов, которые только можно придумать. Но, однако, ни одну емкость нельзя было рассматривать с практической точки зрения как убежище; в любую из них можно легко проникнуть, будь это взрывная топка или сернокислотная камера.

Постепенно он пришел к выводу, что просто спрятаться будет практичней, но тогда следовало учесть и внешнюю поверхность астероида.

Тоннели на станции были достаточно запутанными, чтобы образовать хороший лабиринт, но в его основе лежала вполне определенная система. Горовиц настолько хорошо представлял ее, что, вполне естественно, ему и в голову не приходила мысль, будто его непрошеным гостям придется потрудиться, разыскивая его, как только он исчезнет из виду. Он подумал о том, чтобы выключить свет и тем самым усложнить задачу, но грабителям не составит особого труда снова включить освещение. По крайней мере, Робинсон мало-мальски в электричестве разбирается. Кроме того, комбинация темноты и невесомости довольно неприятное сочетание даже для тех, кто, как Горовиц, вполне освоился с последней. Нет, лучше прятаться снаружи.

Форма астероида была далека от сферической, обладала достаточной поверхностью, изломанный ландшафт предполагал великое множество мест, где можно было бы спрятаться. Тем более если учесть контрастное освещение в безвоздушном пространстве. Мак, не задумываясь, мог бы назвать дюжину таких мест: за годы проживания здесь не все же время он провел, внутри станции. Во время безопасных периодов он несколько раз совершал прогулки наружу (безопасные периоды, кроме всего прочего, подразумевали присутствие работников компании; одиночная прогулка в скафандре так же опасна, как одиночное плавание в Индийском океане).

Более близкое знакомство с астероидом пошло бы на пользу, но, каким бы поверхностным это знакомство ни было, оно все равно намного больше, чем у остальных. Если он бросит случайное замечание, что знает внешнюю поверхность так же хорошо, как пьесы Шекспира из его библиотеки, они, возможно, даже не удосужатся его искать, после того как оператор исчезнет из поля зрения. Если еще получится, что он дождется момента, когда до отлета останется очень мало времени, а он совершенно исчезнет из поля зрения. Слишком много «если»? Возможно.

Было очень важно, чтобы Смит не переменил своего мнения, что Горовицу можно совершать прогулки наружу. О тщательной охране во время такой экскурсии можно не беспокоиться, для этого достаточно пятисекундной работы над скафандром Мака. Раздражало то, что очень многое в его плане зависело от взглядов Смита, а не от действий Горовица, особенно учитывая, что Смит старался исключить любые случайности. Предосторожности Смита трудно сосчитать. Оператор, по его мнению, выглядит совершенно безвредным, но лучше последовать гамлетовскому совету и перестраховаться.

Это и должно стать основой поведения Горовица. А в вопросах полезности того или иного действия следует не забывать другой фактор. При нынешней установке оборудования изотопы, которые нужны ворам, будут готовы за десять-двенадцать часов до перигея, момента, который Мак считал крайней точкой, когда грабители рискнут оставаться на астероиде. Надо сделать что-то, что задержало бы производство и погрузку, оставить как можно меньше свободного времени для поисков пропавшего заводского оператора. Сможет ли он, не вызывая подозрений, замедлить производительность конвертеров? Он хорошо знает оборудование, остальные, скорее всего, почти не разбираются, но надуть их с помощью какой-нибудь выдумки будет очень рискованно. От одной мысли о расплате его левая рука непроизвольно дернулась.

Конечно, вполне можно устроить какие-нибудь серьезные неполадки на станции. Такого не бывало за все годы его пребывания, но в принципе авария вполне возможна. Нет смысла сидеть и ждать такого момента, сложа руки. Даже если это и случится, то грабители все равно обвинят в этом его, но… можно ли сделать так, чтобы случившееся выглядело, как явная вина Джонса? Или даже самого Смита? Сама идея была очень привлекательна, но разработка деталей ее осуществления таила в себе большие трудности.

Определенно, настало время действовать, и если он надеется завоевать такую штуку, как жизнь, то чем ближе к концу процесса, тем меньше толку от его медлительности. На самом деле – настало время оставить пустые мечты и начать действовать. Горовиц сам себе удовлетворенно кивнул головой, когда в ней начала формироваться идея.

IV.

Он отправился на камбуз и приготовил себе завтрак, без удивления заметив, что остальные тоже пользуются его запасами. К их счастью, у него не оказалось ничего, чтобы подмешать туда. Он отмерил и принял дневную дозу лекарств, предписанных для приема в условиях отсутствия гравитации, и положил посуду в посудомоечную машину – один из вполне обычных аспектов его работы, с которым он не мог смириться. Как ни трудно управиться с яичницей с беконом в условиях невесомости, но он настоял на нормальной пище вместо тюбиков с пастой. Горовиц разработал собственную технику, позволяющую удерживать пищу на тарелке. Когда-нибудь, повторял он сам себе вот уже около двадцати лет, он напишет книгу о кулинарии в условиях полного отсутствия гравитации.

Покончив с камбузной рутиной, он направился по коридору в сторону кабины управления. В кабине с явно скучающим видом находились Робинсон и Браун. Оператор заметил, что первый парил в пределах досягаемости стены, возможно, опыт предыдущего дня его кое-чему научил. Но Горовиц все же лелеял надежду, что нет. Браун парил в центре кабины, и случись что, был бы бесполезен для своих товарищей в течение нескольких секунд.

Все приборы работали до отвращения нормально. Все двадцать конвертеров работали согласно программе. Конечно, не все делали одно и то же; загружены различным сырьем и были остановлены, на разных фазах процессов, когда Горовица заставили их перепрограммировать. Один конвертер давно перешел к производству непосредственно Класса IV и уже приближался к кульминационному моменту. Похоже, разумней было предупредить об этом грабителей заранее, чтобы они не заподозрили чего-нибудь, когда он выключит этот конвертер, а сделать это надо будет через несколько часов. Он так и поступил.

– Да, ребята, все сразу вам не получить, – заметил он.

– Что ты этим хочешь сказать? – спросил Браун.

– Когда вы сюда прибыли, я вам говорил, что одна из машин уже работает с Четверкой. Можете сказать своему боссу, что она будет готова под погрузку часов через восемь. Я покажу вам, откуда управляются погрузочные конвейеры. Или вы хотите забросать груз вручную? Вы вроде по приезде хвастались, что перетащили корабль весом в пять тысяч фунтов.

– Не смеши, старик, – обрезал его Робинсон. – Лучше подготовь к работе погрузочное устройство. Можешь также подготовиться к тому, чтобы показать одному-двум, как с ним управляться. Если Смит решит, что ты, по его мнению, не подходишь, то останемся только мы.

– Мне-то что, – ответил оператор. Он чувствовал себя в относительной безопасности, пока Смита не было рядом. Маловероятно, что кто-нибудь осмелится тронуть его без приказа, и замечание Робинсона только подтвердило предположение. – Пульт управления под куполом на поверхности астероида. Управлять ими так же просто, как играть в шахматы.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что сказал. Любому шестидесятилетнему старику можно за час объяснить, как играть в шахматы, но от этого он не станет хорошим игроком. Уверен, что вам не придется напоминать об этом мистеру Смиту, когда вы предположите, что сможете управиться с этой штукой.

Мужчины переглянулись, и Робинсон пожал плечами.

– Но все равно, ты уж лучше покажи мне, где находится эта панель управления, – сказал он. – А ты пока оставайся здесь, – добавил он Брауну. – Я буду с Горовицем, но Смит приказал эту панель без присмотра не оставлять. У нас может не оказаться времени для объяснений, когда он обнаружит, что никого из нас здесь нет.

Его напарник молча кивнул головой, Горовиц, стараясь сохранять непроницаемое лицо, отправился показывать путь на станцию управления, о которой он только что упомянул.

Станция управления погрузочным устройством находилась дальше всех от общего пульта управления заводом, так как лежала на поверхности. Она располагалась недалеко от главного входа на станцию, примерно в четверти расстояния до радиаторов, если идти по экватору. Сами конвертеры находились на равных расстояниях друг от друга и располагались под землей. Основная идея заключалась в том, что если с одним что-нибудь случится, то он встретит только символическое сопротивление внешней поверхности, в то время как у основного завода останется шанс выжить. Грузовые и подводные тоннели, соединяющие конвертеры с грузовыми камерами и жилыми помещениями, были извилистыми. Все эти ухищрения будут, конечно, бесполезны при сильном взрыве, но даже на ядерных предприятиях возможны небольшие аварии.

Купол, содержащий панель управления грузовым устройством, был одним из немногих мест с видом на наружную поверхность астероида. Он иногда использовался как наблюдательный пункт, если требовалось следить за объектом, выныривающим из-за Марса; да и сейчас купол иногда применялся для подобных целей. Его осевые колодцы были в рабочем состоянии, так как длинная узкая орбита станции претерпевала возмущения, вызванные Луной, и время от времени требовала корректировки в районе апогея. Коррекция орбиты производилась не Горовицем, так как он мог с тем же успехом взяться за строительство космического корабля. Осевой контроль отключался до тех пор, пока не появлялся баллистик.

Купол был небольшим, немногим более дюжины футов в поперечнике, и по всему его диаметру были установлены приборы управления конвейерами, Горовиц без всякой задней мысли преувеличил их простоту. Это могло бы стать причиной неприятностей для него, но только не со стороны Робинсона. Совершенно не беспокоясь о сложившейся ситуации, так как он и сам ее толком не осознал, Горовиц просто сразу же перешел к объяснениям.

– Во-первых, ты должен быть очень осторожен с этими двумя защищенными переключателями на каждой панели, – заметил он. – Они предназначены для того, чтобы отключить системы безопасности, следящие, чтобы на конвейер не была загружена слишком горячая масса, которая может вызвать аварию конвертеров. Пока продукция еще слишком горяча, ты можешь воспользоваться только этими выключателями. В основном вся система достаточно проста. Каждая из панелей соединена с одной из двадцати конвейерных систем, и все панели одинаковы, так что…

– Почему тогда не сделали одну панель и селектор, который подключал бы к ней выбранный реактор? – поинтересовался Робинсон.

Отвечая на этот вопрос, Горовиц мысленно пересмотрел свое мнение об умственных способностях парня.

– Очень часто загружается сразу несколько кораблей или разгружаются несколько реакторов одновременно. Выяснилось, что проще и безопаснее иметь независимые цепи. К тому же система работает в две стороны: клиенты получают кредит за то, что привозят сюда массу для конвертирования. Мы должны как брать от них материал, так и отдавать им готовую продукцию, и более рационально иметь возможность осуществлять несколько операций одновременно. Первоначальной идеей, как ты, возможно, знаешь, было использовать для конвертирования массу самого астероида; но с принятием законов, контролирующих вращение так, чтобы радиаторы были направлены в противоположную от Земли сторону, и в связи с затратами на первоначальную установку с изменением орбиты, углового момента и тому подобного, в конце концов, пришли к заключению, что проще будет поддерживать сравнительно постоянной массу всей системы. А первоначально они использовали довольно значительную местную массу. С тех дней осталось множество бесполезных тоннелей внутри и несколько колодцев снаружи.

Горовиц старался следить за выражением лица своего слушателя во время рассказа, чтобы попробовать понять, хорошо ли информация доходит до собеседника, но лицо ученика оставалось непроницаемым. Он отвернулся и продолжил урок.

Примерно через четверть часа к ним присоединился Смит, но главарь грабителей говорил мало, он просто приказал продолжать инструктирование. Оператор завода решил не проверять усвоения материала лекции путем контрольных вопросов; у него сложилось впечатление, что со Смитом будет потруднее, чем с его сподвижниками. В его положение решение не обострять отношений было самым разумным.

Чтобы закончить урок, Маку потребовалось еще около десяти минут.

– Тебе нужно немного практики, – сказал он в заключение, – но сейчас это сделать совершенно невозможно. Я никогда не был школьным учителем, но считаю, что лучший способ убедиться, насколько хорошо ты все понял, это попробовать обучить этому же кого-нибудь еще. Уверен, что мистер Смит одобрит эту идею.

Одобрю, – сказал Смит, хотя его лицо не показало ни одобрения, ни какой-то другой эмоции, однако его слова побуждали к действию.

– Дай-ка мне прямо сейчас урок, Роб. В частности, я хотел бы знать, что делает вот этот переключатель… или мистер Горовиц забыл о нем упомянуть?

И он ткнул пальцем в выключатель аварийной разгрузки.

– О, нет, он о нем говорил в первую очередь. Нам лучше держаться от него подальше, потому что он позволяет разгрузить соответствующий конвертер на конвейер и отправляет продукцию на погрузку, даже если она еще слишком горячая.

На какое-то мгновение на лице Смита промелькнула тень удивления.

– И он тебе об этом сказал? У меня было подозрение, что он опустит подобные мелочи, чтобы мы могли совершить какую-нибудь серьезную ошибку, которую он потом на нас и свалит.

Горовиц решил, что если он ответит на замечание, а не оставит его без внимания, то вызовет меньше подозрений.

– А разве возможна какая-нибудь неисправность, в которой вы меня не обвините? – поинтересовался он.

– Возможно, в данной ситуации и нет. Я рад, что вы это понимаете, мистер Горовиц. Пожалуй, мне придется ослабить контроль за тобой и оставить здесь человека точно так же, как и около главного пульта, – он взглянул через двойные стены купола на толстый полумесяц Земли, который маячил на горизонте на одном конце меридиана, точно так же, как на другом конце маячила Луна. – Существует ли какая-то возможность закрыть это место до тех пор, пока оно нам не понадобится? Подумай, насколько мы оба будем чувствовать себя лучше, если такое возможно.

Горовиц пожал плечами.

– Нет никаких штатных дверей. Внизу в коридоре есть аварийные герметичные заслонки, ты без всяких трудов можешь закрыть одну из них, так как там есть ручные выключатели, ровно как и датчики разницы температур и давления, но с открыванием могут возникнуть проблемы. Если одна из этих штук закрыта, то это означает, что в одной из частей произошла утечка воздуха или происходит опасная реакция. Потребуется много возни, чтобы убедить механизм, что все в норме.

– Хм-м, – Смит задумался. – Хорошо, мы это рассмотрим. Роб, оставайся здесь, пока я не скажу. А ты, старик, иди со мной.

Учитывая проницательность Смита, ему повезло, что он не вздумал разгрузить конвертеры и закрыться в помещении купола, но ни его предусмотрительность, ни его сообразительность здесь были ни при чем. Печально было то, что да и не задумывался о таком трюке, пока не стал объяснять ситуацию Робинсону. Теперь думать об этом было уже поздно. Конечно, возможно, этот вариант и вовсе бы не сработал, потому что кто-нибудь вроде Робинсона мог без особого труда вскрыть эти задвижки, но теперь, когда Мак подумал, он нашел и здесь и свои положительные стороны. Последние несколько минут могли убедить Смита, что заводской оператор полностью покорился ситуации. Естественно, с таким человеком, как Смит, ни в чем нельзя быть уверенным, но надежда есть. Время покажет… хотя, может быть, и в траурных красках.

Пока они плыли в невесомости обратно к жилой секции, Горовиц с сожалением заметил, что Смит стал лучше передвигаться в условиях отсутствия гравитации. Главарь грабителей говорил коротко.

– Может быть, ты и усвоил полученный урок. Из того, что только что произошло, мы оба можем на это надеяться. И все равно я не хочу видеть, как ты болтаешься рядом с местом, где я оставил Робинсона, кроме тех случаев, когда я пошлю тебя туда сам из каких-нибудь своих соображений. Ясно?

– Вполне.

– Хорошо. Я не люблю заставлять людей что-то делать жесткими методами, но, как ты мог сам убедиться, мистер Джонс – любит. Однако если ты действительно понял, что у меня перед тобой огромное преимущество, то мы лишим его этого развлечения.

– Вы мне все очень доходчиво объяснили. Вы хотите, чтобы реактор, который, когда вы сюда прибыли, работал с Классом IV, был разгружен, как только закончится процесс?

– Хм-м. Еще не знаю. Ваши погрузочные машины доставляют груз в любую точку поверхности или только до купола?

– Боюсь, только до купола. Было бы слишком непрактично тянуть конвейеры по всей поверхности, а еще менее практично возить груз по астероиду на грузовиках.

– Хорошо. Если для перемещения нашего корабля потребуется время, то мы подождем, пока будет готово все топливо. У нас только прибавится забот, если потребуется охранять еще и его.

– Так значит, вы все-таки не совсем уверены, что я хорошо усвоил данный мне урок.

– Не надо задавать слишком много вопросов, мистер Горовиц. Почему бы вам просто не принять как должное то, что я не люблю случайностей.

– Мне бы этого не хотелось.

– Почему?

– Потому что самым очевидным вашим действием, чтобы избежать случайностей, будет забота не оставлять свидетелей. Если в это верить, то можно уже сейчас прекратить всякое сотрудничество и позволить вам убить меня… не то чтобы я наслаждался такой перспективой, но в таком случае я, по крайней мере, умру с удовлетворением оттого, что не помог вам.

– Что ж, это – логично, – задумчиво согласился Смит. – На это у меня есть два ответа. Один вы уже, наверное, знаете – мы не станем просто убивать вас. Другой, надеюсь, поможет вам чувствовать себя лучше: нас не очень-то волнуют свидетели. Вы слишком много читаете. Мы проживем здесь несколько дней, прежде чем работа будет закончена, но вы, наверное, уже заметили, что мы не носим перчаток, чтобы избежать отпечатков пальцев, не носим скафандров, чтобы избежать анализатора запахов, ничего подобного. Я не сомневаюсь, что после того, как мы отсюда удалимся, правоохранительные органы прекрасно разберутся, кто здесь был, но это нас не волнует. Они хотели бы заполучить нас в свои руки за множество других прегрешений, поэтому нас больше волнует проблема, как избежать встречи, а не то, что они определят, кто мы такие.

– Тогда зачем эти имена? Вы что, надеетесь, будто я поверю, что они настоящие?

И впервые за все время Смит выказал хоть какие-то эмоции. Он ухмыльнулся.

– Идите обратно к своим драматическим записям, мистер Горовиц и не изменяйте Шекспиру. Вас сбивает с толку лорд Вимси. Только запомните просьбу о пультах конвейеров: держитесь от них подальше.

V.

Вернувшись в свою каюту и устроившись при помощи воздушного потока в гамаке, Горовиц был бы вполне счастлив, если бы так не болел палец. Он поставил в проигрыватель «Юлия Цезаря», даже не позаботившись обнулить его, поэтому тот начал прямо с «Паджамских игрищ», а оператор продолжал бодрствовать в течение всего шоу. Пьеса вполне соответствовала случаю.

Следующие два дня они все находились почти в дружеских отношениях, хотя палец Горовица и не давал ему окончательно забыть смысл происходящего, напоминая о Джонсе. Некоторые из людей Смита смотрели вместе с ним пьесы, и в это время даже случались непроизвольные разговоры, совершенно не связанные с конвертерами или производством топлива. Психология Смита прекрасно работала.

Не было никаких стычек, пока до перигея оставалось больше двадцати часов.

В этот момент Мак делал свой обычный периодический контроль оборудования и доложил, что работа будет закончена часов через десять-двенадцать. Он останется у пульта контроля, так как конвертеры закончат работу в разное время, и было бы безопаснее проследить за автоматическим охлаждением каждого конвертера в отдельности, после того как он завершит работу.

– Это еще зачем? – поинтересовался Смит. – Я думал, что совершенно не играет роли, сколько продукта осталось в конвертере на момент начала новой работы. Чем это может повредить, если к началу следующей работы в конвертере окажутся остатки от предыдущей? Разве они не будут переработаны вместе со всем прочим сырьем?

– Все не так просто, – ответил оператор. – В принципе вы правы; мы имеем дело не с таким уж чистым продуктом, и исходный продукт получаем, химически обработанный нашими клиентами. И все же начинать процесс лучше, когда конвертеры чистые. Если слишком много по-настоящему горящего продукта наберется в конвертере между запусками, то это может привести к аварии. Если Классы I и П, например, служащие топливом для химической промышленности, будут загрязнены Классом IV, то на Земле могут возникнуть трудности… особенно, если завод, о котором идет речь, занят сепарацией ядерного топлива.

– Но ведь сейчас в них во всех находится Класс IV, – заметил Смит. – Если ты, конечно, не решил проделать с нами какой-нибудь сногсшибательный трюк, но я уверен, что ты до этого не дошел.

Его лицо посуровело, и Горовиц опять мысленно обругал себя. Он даже не подумал о таком трюке, а он вполне бы мог остаться безнаказанным. Проверить, какие изотопы выходят из конвертера, было очень трудно, для этого нужны были специальные инструменты и соответствующие навыки. Он был больше чем уверен, что у Смита нет ни того ни другого. Но сейчас уже было слишком поздно.

– Они все одного класса, как вы и сказали, – ответил оператор с задержкой, которую, надеялся, собеседники сочли произвольной, – все так и есть. Но когда Класс IV во всех конвертерах и на всех конвейерах, еще важнее проследить за охлаждением. Вы же знаете, я живу здесь. Я не инженер и не знаю, что случится, если такое вещество попадет в водородный реактор, но у меня нет никакого желания выяснять это.

– Но у тебя должно быть достаточно инженерных знаний, чтобы управлять топливным заводом.

– Для этого вовсе не требуется инженер. Я просто нажимаю кнопки. Я вполне могу управлять этим заводом, но никто не будет сажать инженера на обычную квалифицированную работу, каковой данная должность и является. Неприятности на таких заводах случаются слишком редко, ради этого нет смысла держать здесь на всякий случай человека, который все время будет бить баклуши.

– Но как же безопасность? Если этот завод разнесет на части, то, думаю, потребуется вековая зарплата не одного инженера, чтобы восстановить его.

– Это без сомнения. Я подозреваю, что именно это и является причиной, почему они хотят изменить или вообще избавиться от закона о водородных реакторах на Земле. Идея состоит в том, что раз настолько доверяют этим устройствам, что вкладывают в них капитал и позволяют при этом работать без постоянного инженера, то другим-то какое до этого дело?

– Но ведь весь астероид действительно может разлететься на кусочки, если дело пойдет соответствующим, а вернее, не соответствующим образом.

– Полагаю, что так оно и есть, но не знаю, о чем они думали, может, просто не продумали до конца. Но за сорок лет, которые я здесь провел, ничего подобного не случалось. Мне ни разу не приходилось пользоваться кнопкой аварийной разгрузки, которую я вам показывал, или воспользоваться аварийным остановом всей системы. Дважды в год сюда прибывают инженеры, которые проверяют все от А до Я, а я только нажимаю на кнопки… вот так, – он начал манипулировать переключателями. – Номер тринадцатый уже замигал, примерно через час продукт из бутылок с полем перегрузится в обычные физические емкости.

– А почему не сейчас? Что значит бутылки с полем?

Горовиц был искренне удивлен, ему и в голову не приходило, что кто-то может не знать такого, он и подумать не мог, что Смит не имеет представления… Вот и еще один упущенный шанс.

– Ни один материал не выдержит триста тонн вещества при температурах, близких к конверсионным, даже если ограничить его объемом в несколько кубических миль, я уж не говорю о нескольких кубических футах. Оно сдерживается полями, так как ничто больше не в состоянии этого сделать, к тому же продукт окружен слоем свободных электронов, который отражает почти все излучение обратно в плазму. А ту незначительную часть, которая не отражается, те же свободные электроны отводят в радиаторы.

– Сдается мне, что ты что-то задумал, – сказал Смит, и вид его стал суровым, в животе у оператора появились спазмы. – Ты сказал, что загруженный, продукт в экстренных случаях может быть выброшен в открытое пространство при помощи конвейеров. И пару дней назад ты описал мне конвейеры, как обычное механическое устройство с лентой и ковшами. Вещество в таком состоянии, которое ты только что мне описал, моментально превратит эти конвейеры в пар. И в каком же случае ты врешь?

– Ни в том, ни в этом, – с отчаянием выпалил Горовиц. – Я вовсе не говорил, что аварийная разгрузка происходит немедленно… вовсе нет. Этот процесс включает в себя быстрое замораживание с использованием тех же полей, что и для конвертации, и даже в этом случае мы ожидаем, что после такого использования системы конвейеры придется заменить.

– Допустим, это так, но ты только что сказал, мол, не знаешь, что надо сделать, чтобы разнести этот астероид на кусочки? – поинтересовался Смит. – Если какое-то из этих полей откажет…

– Но этого не может быть. Существует множество всякого рода автоматических систем безопасности. Если поля начинают ослабевать, то энергия конвертации из плазмы начинает быстрее передаваться полям, которые отводят ее в радиаторы, таким образом, плазма начинает остывать, и давление падает… я не могу описать вам все детали, так как и сам их толком не знаю, но система полностью защищена от аварий.

На лице Смита все еще можно было прочитать недоверие, но он, как всякий цивилизованный человек, привык доверять механизмам. На данный момент его беспокоили вовсе не механизмы.

– Ты продолжаешь давить на кнопки, а мне это не нравится, – огрызнулся он. – В один момент ты говоришь, что ничего не может случиться, а уже в следующее мгновение начинаешь описывать мне все эти аварийные системы. Или те, кто это строил, не знали, что делали, или ты что-то темнишь.

Спазмы в животе у Горовица усилились, но он продолжал бороться.

– Я говорил вовсе не то! Я сказал вам, что этого не может произойти благодаря системам безопасности! Они прекрасно знали, что делают, когда строили это сооружение… конечно, половина правительств больших стран на Земле старается обойти законы, регламентирующие такие производства…

– Обойти законы? Почему?

– И не сомневайтесь. Девяносто пять процентов потенциальных клиентов относятся к этим нациям, и ничто не может сравниться с экономическим давлением. Но, может, вы прекратите нести всякий вздор и дадите мне, наконец, работать или уж приходите к решению, что вы мне не доверяете, и делайте все сами. Вон и другие реакторы уже почти готовы.

Со стороны старика говорить в таком тоне было ошибкой, но и Смит совершил ошибку, когда в ответ взорвался. Вот здесь-то психология его подвела.

– Я тебе не доверяю, – объявил он. – Ни на йоту. Ты умудрился увильнуть от всех прямых вопросов, которые я тебе задал. Я даже не уверен в том, что в этих котлах действительно готовиться Класс IV.

– Правильно. Не уверен, – Горовиц тоже начал терять терпение и предвидение. – Я был уверен, что ты возьмешь какие-нибудь пробы еще до того, как я все перепрограммировал. Или ты считал, что тот, кого ты здесь найдешь, будет настолько напуган, что с перепугу сделает все, что ты не прикажешь? Невозможно поверить, чтобы ты и твои, как ты говоришь, друзья не могли бы достать человека, способного сделать пробы. Любая нормально спланированная операция должна начаться именно с этого шага. Я так думаю… или опять скажете, что я много читаю?

Всякие выражения, которые пытались появиться на лице Смита, исчезли, с полминуты он пристально и сурово глядел на старика, потом сказал:

– Мистер Джонс, думаю, нам пора перейти ко второй части нашего плана убеждения. Вы уже подготовились? Мы планировали эту, как вы назвали, операцию, мистер Горовиц, очень тщательно, предвидя те ограничения, с которыми мы можем столкнуться во время ее осуществления. Что это за ограничения, это не ваше дело, но прошу учесть, что мы сумели все организовать так, что на Земле никому и в голову не приходит побеспокоиться об отсутствии с вами связи, и еще какое-то время не придет. Мы знаем, что ни один грузовой корабль не должен подойти сюда в течение еще двух оборотов, мы в курсе возможной заброски сюда очередной массы, играющей роль кредита, поэтому мы собираемся окончить нашу работу и отчалить отсюда до того, как астероид достигнет очередного перигея. Наш план включает в себя и некоторые детали, предназначенные для получения полного сотрудничества человека, который будет находиться здесь на посту. Тот факт, что он оказался в три раза старше, чем мы того ожидали, сути дела не меняет. Ты уже испытал первую его часть. Я надеялся, что этого будет достаточно, но, похоже, ты забыл, что у нас перед тобой преимущество. Таким образом, ты сейчас испытаешь на собственной шкуре вторую часть плана, если не найдешь убедительного способа доказать мне, что ты говоришь правду… и доказать в очень короткое время. Я не буду называть тебе крайней точки, но для себя я ее уже определил. Начинай думать, мистер Горовиц. Уверен, что мистер Джонс готов к выполнению своего долга.

Но Горовиц не мог думать. Он, возможно, не смог бы думать, даже если бы столкнулся с такой ситуацией сорока или пятьюдесятью годами раньше; он никогда не относил себя к героям. Он заговорил, но вопреки требованию Смита, речь его была не очень убедительной.

– Класс IV, который был заправлен в конвертер, когда вы сюда прибыли, уже остыл, можете взять образец и попробовать его в энергетической установке своего корабля!

– Не годится. Я и не сомневался, что ты говоришь правду о той загрузке. Придумай что-то другое. Продукт, который уже готов, или твои заверения, что процесс может принять нежелательный оборот и тогда превратит весь астероид в пар, если не сработает система защиты…

– Но я могу доказать это, только получив то, что вы просите. Как еще я могу это доказать? – выпалил старик.

– Ну, это уж твои трудности. Думай быстрее. Еще немного, и мистер Джонс присоединиться к нам. На самом деле, я думаю, он уже в пути, не торопится, ты меня понимаешь, потому что он еще не наловчился передвигаться в невесомости, но думаю, если хорошенько оглядеться, то можно увидеть, как он плывет сюда, отталкиваясь от стен. Было бы несправедливо с моей стороны испортить ему развлечение, доберись он сюда до того, как ты что-нибудь придумаешь.

Смит, конечно, рассчитывал ввести оператора в состояние паники, когда тот или не сможет врать, или, по крайней мере, не сможет врать убедительно. Но так, как плохо он спланировал операцию, не обзаведясь своим собственным ядерным инженером, так же плохо рассчитал и возможные варианты результата паники. Он, конечно, мог предположить, что Горовиц попытается сделать какую-нибудь отчаянную попытку, но не сумел предвидеть, как трудно будет остановить такую попытку в непривычных для него условиях невесомости. Не составляло большого труда предположить, что такого физически слабого человека без труда можно остановить. Это было совершенно верно… но только для того, кто находился в пределах досягаемости.

Однако на данный момент таких не было. Более того, с точки зрения Смита, никто, кроме Робинсона, не мог оказаться около панели. В результате Мак совершил такое, на что никогда бы не решился после серьезных раздумий, будь у него время. Вследствие привычки к длительному нахождению в невесомости он, конечно, парил в таком месте, где в пределах его досягаемости была точка, от которой можно было оттолкнуться. Горовиц постарался использовать все, что смогли предоставить его старые слабые мышцы, чтобы прорваться к центру кабины, и сделал это.

Только Робинсон усвоил урок по перемещениям в невесомости, но на этот раз он не сумел рассчитать силу толчка и не смог перехватить оператора. Горовиц оказался около ключа с предостерегающей табличкой и повернул его. После того как он это сделал, паника прошла также внезапно, как и возникла, хотя я страх в животе продолжал копошиться.

– По крайней мере, теперь вы поверите мне настолько, что не станете рисковать, пуская пули в кабине управления, – почти глумливо усмехнулся он. – Вот ваше доказательство, мистер Смит! Я только что остановил все конвертеры. Их энергия сейчас уходит в главные радиаторы, и через час они будут настолько холодны, что можно будет работать с содержимым. Если вы вернете ключ на место, то узнаете, что все, что я говорил о системе защиты, правда. Давайте. Переключите его. Это безопасно. Все, чего вы достигнете, это красные сигналы по всей панели, которые сообщат вам, что цепи защиты работают. Вам теперь надо начать весь процесс с самого начала. Конечно, я могу сделать все начальные установки. И сделаю, если вы прикажете, но любое другое действие, кроме аварийной выгрузки, конечно, будет блокировано цепями защиты.

– Почему?

Смит все еще, хотя и с видимым усилием, был в состоянии держать себя в руках.

– Ты что думаешь, я астрофизик, что ли? Я не знаю почему, если тебе нужен полный ответ, как ты только что потребовал. Эти ответы лежат в уравнениях высшего порядка. Короче говоря, все, что я понимаю, это то, что основное время в запуске занимает подготовка. Сама конвертация напоминает процесс, происходящий при взрыве суперновы, что, думаю, знают все. Конвертеры должны установить миллионы параметров, таких, как температура, плотность сырья, всякого рода напряжения; даже расстояние до Земли и то, насколько я знаю, принимается во внимание. Полный перечень того, что учитывается в расчете, прежде чем начинается окончательный процесс получения требуемого класса изотопов, я назвать не смогу. Я просто сбросил процесс подготовки во всех восемнадцати конвертерах. Если ты действительно хочешь разогнать их до прежней температуры, я переключу ключ, возможно, ты этим взорвешь завод. Вот для таких случаев, мой друг, и существует система защиты. Разработать реакцию, которая не только производит нужные изотопы, но одновременно поддерживает баланс эндо – и экзотермических процессов, держа под контролем всю производственную систему, – хорошая тема для докторской диссертации. Ты думаешь, мы сможем удержать супернову… Или хотя бы несколько тонн от нее? Так вот, ты хочешь, чтобы я начал весь процесс с самого начала, или же возьмешь Класс IV, который получен в двух конвертерах вместо двадцати, отрежешь мне оставшиеся пальцы и улетишь, грызя в ярости ногти?

Во время этой обличительной речи Смит полностью успокоился что вряд ли ожидал Горовиц. Когда оператор замолчал, грабитель медленно кивнул головой.

– Я не смог назвать тебе такой ситуации, в которой я бы не обвинил тебя, – сказал он. – Но в данном случае, должен признать, вина полностью лежит на мне. Пожалуйста, начни процесс сначала. Я узнал больше того, что мне надо было знать. Думаю, я теперь смогу вполне управиться, даже если в результате получившейся задержки, которую ты нам устроил, здесь появятся визитеры. – Просто перезапусти прерванный процесс, а когда сделаешь это, пойдем вместе в купол. Я хочу, чтобы ты погрузил то, что уже готово в двух конвертерах. После этого ты можешь вернуться к своей беззаботной жизни и развлечениям. Давай, мистер Горовиц.

И оператор дал. Он был слишком удивлен реакцией Смита, чтобы сделать что-то другое. Ему надо будет перебрать в памяти Шекспира, возможно, там все же есть какой-нибудь типаж, подобный этому грабителю. Мак быстро запустил программу.

У Джонс был разочарованный вид, пока Робинсон вдруг не заявил:

– Но раньше установки были совсем другие!

Смит вопросительно поднял бровь, но оператор, у которого на данный момент и в мыслях не было надувать кого-то, сказал:

– Вспомните, мы же начинаем, имея в конвертерах совершенно другое сырье. Много разного произошло при подготовке основной конвертации.

Смит постоял, раздумывая какое-то мгновение, внимательно посмотрел на старика и кивнул. Джонс пожал плечами и снова принял скучающую позу.

К этому времени в голове оператора отдельные факты начали складываться, в единую картину.

VI.

К окончанию похода в купол и перегрузки готовых изотопов на конвейер кратковременная эйфория, охватившая было Горовица, улетучилась, а сам он пережил себя, как двигающееся тело. Он уже сообразил, какие детали недосмотрел и куда эти недочеты могут его привести. Он медленно плыл к своей каюте, его моральное состояние упало, и впервые за все время надежда покинула его.

Точная до мелочей память Робинсона была, очевидно, главным фактором в плане, который упомянул Смит. Если Горовиц мог управлять заводом без точного понимания, что там происходит, точно так же это мог делать и Робинсон. Устроив нечто вроде урока по управлению заводом, оператор своими руками сделает себя ненужным с точки зрения грабителей.

К тому же, а это было намного хуже, он совершенно упустил из виду прореху в логике Смита, когда тот доказывал, что его не беспокоят свидетели. То, что грабители не заботились об отпечатках пальцев, было сущей правдой. А что им беспокоиться о таких деталях? Никто не сможет проанализировать индивидуальные следы человека в облаке ионизированного газа, нагретого до миллиона градусов, а они уже на данный момент знали достаточно, чтобы ничего больше после себя и не оставить.

Даже если рассуждения о схемах безопасности были слишком сложны для Робинсона, а в нынешнем настроении Горовиц начал в это сомневаться, то грабители вполне могут пожертвовать тонной или чем-то около этого из своей добычи. Топливо Класса IV может и не подходить под стандарты водородных реакторов, но для взрыва оно вполне подойдет. В таком случае совершенно бессмысленно прятаться, что внутри астероида, что снаружи.

От первоначального плана, остался только маленький клочок, который еще сохранял какой-то смысл: это надуть остальных в отношении собственных взглядов. До тех пор пока грабители верят, что он надеется выпутаться живым, они не ожидают отчаянных попыток, и чтобы не делать лишней работы, сохранят ему жизнь до самого конца. Но чуть они заподозрят, что он сомневается, останется ли жив, тут же с ним и разделаются; нелюбовь Смита к неожиданностям сыграет решающий фактор.

Но разыграть легковерие не так-то просто. Делать вид, будто они позабыл, что произошло, определенно будет выглядеть слишком неубедительно. Постараться изобразить, что он просто простил! их, – немногим лучше. Но с другой стороны, выказать даже тень! нежелания с ними сотрудничать тоже опасно. Может быть, ему стоит снова поставить «Гамлета» и вернуться к урокам принца, которые тот дает игрокам. Нет, не стоит. Он и так знает этот отрывок слово в слово, и чем больше он думает об этой проблеме, как об игре, тем менее вероятно, что вывернется из этой ситуации.

Может быть, ему стоит попробовать как-то ненавязчиво побольше находиться в компании Джонса. Его естественные чувства к этому члену команды вряд ли вызовут у кого-то подозрение.

Во всяком случае, какое-то время ему не надо будет ничего изображать. Последняя пара часов была достаточно изнурительной, так что даже Смит ничего не заподозрил, когда Мак отправился в свою каюту. Один из людей Смита, конечно, последовал за ним и занял пост у дверей каюты, но это стало уже правилом.

У оператора не было никакого настроения слушать музыку. Он достал с полки запись «Юлия Цезаря» и запретил сканер с того момента, на котором остановился двумя днями ранее.

В результате оказалось, что потребовалось всего несколько минут, чтобы Брут разрешил его проблему.

Это было великолепно. Не потребовалось медленно нащупывать решения, не надо было отказываться от каких-то деталей, а что-то заменять на похожее. Там просто было все сразу. Это были Вертаймер и Колер, с восторгом проводившие время в школе фигурного танца. Единственная посторонняя мыль, которая посетила голову Горовица, когда там окончательно созревала идея, было удивление, что Шекспир мог так весело писать более чем за сорок лет до рождения Исаака Ньютона. Он не стал дожидаться конца пьесы. До начала осуществления его плана осталось совсем немного времени, поэтому он улегся спать. В конце концов, человеку необходимы его десять или двенадцать часов отдыха, особенно если в недалеком будущем ему предстоит аккуратная, точная и изнуряющая работа.

Хорошая пища в таких случаях бывает тоже не лишней, поэтому Горовиц, как только проснулся, приготовил себе один из своих знатных завтраков. После окончания всех этих приготовлений до перигея осталось семь часов.

Он отправился проверить приборы на панели управления, демонстративно не обращая внимания ни на охранника около дверей каюты, ни на того, который был в рубке управления. Все, что касалось конвертеров, шло, как обычно, без каких-либо отклонений, но на этот раз порадовало. Его беспокоило только одно, чтобы весь загруженный материал окончательно превратился во взрывчатку.

Заказ на нее не был соответствующим образом оформлен, но покупателей можно будет найти и потом.

Он вовремя остановил свое желание пойти в купол и посмотреть наружу. Приказ Смита был предельно ясен, так что ему оставалось только довериться часам, не глядя на Землю. Но это не играло никакой роли. Он вполне доверял своим часам.

Шесть часов до перигея. Четыре с половиной часа до начала действия плана. Ему очень не нравилось, что приходится все откладывать на последний момент, так как он не уверен был в реакции Смита на ключевой вопрос, а время может потребоваться на то, чтобы его убедить в нужном решении. Однако начать слишком рано было еще более опасно.

За просмотром пьесы он убил три с половиной часа, однако потом так и не смог вспомнить, какую же пьесу он выбрал в тот раз.

Он еще раз поел, и это пошло на пользу. В конце концов, если все пойдет, как задумано, то может пройти довольно много времени, прежде чем он сможет поесть что-нибудь, кроме пасты из тюбиков. Если же что-то не удастся, то он имеет полное право прилично поесть в последний раз. Таким образом, он дотянул до последнего момента. У него мелькнула мысль не затруднять себя с мытьем посуды, но все же решил, что время менять привычки еще не настало. Смит и так от природы слишком подозрителен, чтобы ему давать еще и повод.

Итак, последняя проверка приборов, которая вовсе не должна выглядеть последней. Она должна выглядеть нормально, как обычно. Робинсон и Браун были в каюте управления, последний сопровождал оператора от его каюты. Закончив с проверкой, старик повернулся к ним.

– Где ваш босс?

Робинсон пожал плечами.

– Спит, наверное. Зачем он тебе?

– Когда вы только еще прибыли сюда, он сказал, что я вполне могу выйти на прогулку наружу, так как радио в моем скафандре сломано. Мне бы хотелось посмотреть, как Земля проходит перигей, но полагаю, стоит проверить, не станет ли он возражать.

– А почему ты не хочешь посмотреть на это из купола?

– Частично потому, что мне сказали держаться от него подальше, а частично потому, что в течение полутора часов в районе перигея Земля пройдет через все небо от одного конца горизонта к другому. Из купола можно увидеть только первую половину. Мне бы хотелось пойти на Северный полюс и проследить, как она пересечет горизонт, при этом достигается настоящее ощущение движения. Тому, кого Смит пошлет со мной, если он, конечно, вообще разрешит мне прогулку, очень это понравится. А может, он и сам пойдет со мной.

Робинсона одолевали сомнения.

– Думаю, он никого не застрелит из-за одного вопроса. Как я понимаю, то, о чем ты говоришь, произойдет очень скоро.

Горовиц был очень доволен, что у него появился шанс взглянуть на часы, не вызывая при этом подозрения.

– Очень скоро. Нам осталось времени только на то, чтобы проверить скафандры. Не забывайте, там, снаружи, нет такого понятия, как быстрый шаг.

– А то я не знаю. Хорошо, я спрошу у него. А ты оставайся с мистером Брауном.

– А ты уверен, что ничего, кроме радио, в моем скафандре не повредил?

– Никаких сомнений. Сделай стандартную проверку. За результат я отвечаю.

– До тех пор пока он меня не подведет.

Робинсон на это только пожал плечами и вышел.

– Мистер Браун, – обратился оператор ко второму грабителю, – учитывая, что только что сказал ваш друг, может быть, вы пойдете со мной в шлюз, чтобы я мог раньше начать проверку скафандра.

Браун отрицательно покачал головой и кивнул в сторону панели управления.

– Смит приказал охранять ее.

Горовиц решил, что спорить бесполезно, и принялся ждать решения главаря. Ждать пришлось не так долго, как это казалось.

Смит, как и предполагал оператор, появился в сопровождении Робинсона, вместе с ними был и Джонс, который, по расчетам Горовица, должен был сейчас охранять купол. Он не стал вдаваться в арифметику, чтобы рассчитать, как можно разделить три поста на четверых участников,

Смит не стал терять времени.

– Хорошо, мистер Горовиц, можете прогуляться. Вы уже проверили свой скафандр?

– У меня не было такой возможности.

– Хорошо, пойдем туда. По дороге расскажи мне, что ты там собираешься увидеть. Так как радио в твоем скафандре не работает, настоящей экскурсии у нас не получится.

Оператор подчинился и пересказал то, что только что несколько минут назад рассказал Робинсону и Брауну. Рассказ продолжался, пока они не пришли в комнату для оборудования внутри воздушного шлюза, где старик замолчал и начал скрупулезно проверять свой скафандр, что было вполне нормально для людей, которые имели большой опыт работы в скафандрах в открытом космосе. Особенно тщательно он проверил систему регенерации воздуха на ядерном питании и резервные баллоны, которые несколько улучшали малоэффективность системы регенерации. Мак рассчитывал, что какое-то время ему придется полностью зависеть от этих систем.

Удовлетворившись, он кивнул головой и заговорил снова.

– Я упомянул только поход на Северный полюс, – сказал он, – так как считал, что вы не одобрите что-либо другое из того, что я обычно делаю. В том месте, где Земля проходит над астероидом, как раз напротив радиаторов, у меня есть оптическая плоскость с отверстием в центре. Вы, наверное, знаете трюк с аварийными зеркалами. У меня в нескольких местах на Земле есть друзья, и иногда, во время перигея, я иду туда и шлю им солнечные зайчики. Луч от зеркала получается двенадцати-пятнадцати миль шириной на расстоянии в тысячу миль, и если я точно его направлю, то он выглядит ярче, чем Венера, мои друзья могут заметить его без труда даже при дневном свете. Естественно, что для этого само зеркало должно находиться на солнечном свету, но, насколько я помню, в этот раз Солнца не будет, однако я решил все равно рассказать вам об этом на тот случай, если мы вдруг набредем на него и вы решите, что я опять что-нибудь задумал.

– Это очень разумно с вашей стороны, мистер Горовиц. На самом деле, я очень сомневаюсь в бесцельных прогулках. Мистер Джонс все это время будет рядом с вами, и если вы сами не подойдете к зеркалу, то и он туда не подойдет. Не сомневаюсь, что у вас получится приятная прогулка, и уверен, что вам не надо напоминать, что человека, дрейфующего в космосе, найти невозможно.

– Один шанс из десяти тысяч – это не так уж невозможно, но я лучше не буду на это надеяться, – согласился оператор. – А вы не пойдете?

– Нет. Как-нибудь в другой раз. Желаю приятно провести время.

На короткое время Мак задумался, не совершил ли он какой-нибудь ошибки. С того момента, как он заговорил о прогулке, он всего лишь два раза сказал ложь, но был абсолютно уверен, что если бы Смит раскрыл хотя бы одну из них, то это бы уже выяснилось.

Но он рассчитывал на эту прогулку только в том случае, если ей заинтересуется сам Смит. Но если сам Смит не хочет идти, то почему же он вообще ее разрешил? Из доброты?

Нет. Явно нет.

На какой-то момент Горовиц пожалел, что съел свой последний завтрак. Завтрак начал порываться выйти наружу, как только оператор понял причину, по которой Смит дал свое согласие. В конце концов, можно сказать, из-за бравады он сделал последнее замечание:

– Джонс, мне совершенно наплевать, что с вами случится там, снаружи, но я хочу, чтобы вы запомнили одну вещь.

– Это какую?

Грабитель застыл, держа поднятым свой шлем.

– Если вы решите, что я сделал что-то такое, за что вам следует застрелить меня, то убедитесь в том, что вы или крепко держитесь за что-то прочное, или в том, что стреляете вверх.

– Почему?

– Ну; как не так давно заметил мистер Смит, вторая космическая скорость на этом астероиде равна одному футу в секунду. Я не очень-то разбираюсь в ружьях, но мне помнится, что пистолетный выстрел при отдаче придает человеку в скафандре скорость, равную примерно трети вышеназванной. В открытый космос вас при этом не выбросит, но какое-то время вы проведете лежа, и подумайте о том замешательстве, которое вы испытаете, если промахнетесь. И не надо потом говорить, что я вас об этом не предупреждал.

Он натянул на голову шлем, не дожидаясь ответа ни от Джонса, ни от Смита. Потом подумал о том, что надо бы было еще и рассказать об опасности, которую представляет для человека в скафандре рикошет, но решил, что это был бы уже перебор.

Ему бы очень хотелось слышать те замечания, которыми обменивались грабители, однако он уже выяснил, что Робинсон не стал затрудняться, чтобы вывести из строя передатчик, оставив в целости приемник. Он просто вывел из строя весь аппарат, поэтому Мак не мог ни передавать, ни принимать сообщения.

Он, образно говоря, подошел к двери внешнего шлюза, нажал на кнопку открытия и вошел в шлюз. Когда повернулся, чтобы посмотреть, следует ли за ним Джонс, то с удивлением обнаружил, что тот еще даже не надел свой шлем, а занят оживленной дискуссией со Смитом.

Горовиц иногда непроизвольно высказывался, но прошло уже более пятидесяти лет с того момента, когда он действовал так эмоционально, но теперь его механизм, отвечающий за сообразительность, изрядно заржавел. Он вполне мог бы закрыть входную дверь щлюза и включить откачивающий насос раньше, чем грабители успеют добраться до внешнего выключателя. Если он сможет это сделать, то получит преимущество в две минуты, а этого вполне Достаточно, чтобы успеть спрятаться на неровной, плохо освещенной поверхности астероида. С другой стороны, если они успеют Добраться до выключателя раньше, чем закроются двери, то он окажется блокированным, его застрелят на месте.

В скафандре были обычные устройства для ликвидации небольших утечек, но пуленепробиваемым он не был. Теперь он пожалел, что не сделал замечание насчет рикошета, оно вполне подходило для помещения с металлическими стенами, в котором они находились. К сожалению, грабители могли об этом вовремя и не подумать.

Горовиц, возможно, дай ему на размышления минуту-другую, и смог бы обдумать такой вариант, но прежде чем он пришел к какому-то решению, разговор закончился. Джонс натянул свой шлем, застегнул замки и взглянул в сторону шлюза. В этот момент все трое сообразили, что оба, и Смит, и Джонс, находятся вне досягаемости закрепленного предмета, от которого можно было бы оттолкнуться. Они, конечно, «стояли» на полу, так как находились в комнате уже приличное время, и все же весили несколько граммов, но этот вес не мог дать им достаточной силы трения для того, чтобы быстро добраться до выключателя. Опытный космонавт сделал бы сильный прыжок в любом направлении и, столкнувшись со стеной, задал бы себе направление движения, но как ясно показали последние два дня, никто из грабителей не был опытным космонавтом. Горовиц принял импульсивное решение, почти со слышимым скрипом ржавого железа, и щелкнул воздушным выключателем.

VII.

Джонс схватился за ружье. Возможно, он и выстрелил, но от резкого движения в невесомости его потянуло в сторону, и он не смог прицелиться. Горовицу показалось, что он все же выстрелил, но звук выстрела не прошел через скафандр, а пуля, если таковая была, заметалась по помещению перед шлюзом. Внутренняя дверь шлюза закрылась, и, прежде чем он заметил другие интересные детали, он увидел красную лампочку, сигнализирующую о работе насоса.

Для того чтобы откачать воздух из шлюза, насосу потребовалось пятьдесят секунд, и еще десять секунд моторам, чтобы открыть внешнюю дверь. Почти в то же мгновение Горовиц оказался наружи, но тут начали действовать рефлексы, которые выработались у него в условиях слабой гравитации.

Невозможно быстро двигаться в таком месте, где усилия, которые на Земле только приподнимут человека на полмиллиметра, здесь придадут ему вторую космическую скорость. Зто действует даже тогда, когда кто-то ожидает, что в него могут в следующую минуту выстрелить; человек, медленно дрейфующий по пространству, где нет точки опоры для толчка, очень легкая цель. Главной целью было скорее исчезнуть из поля зрения, чем убежать подальше.

Поверхность астероида нельзя было назвать пористой, еще никому не удавалось найти пористое тело, образованное из лавы, но она была чрезвычайно неровной в результате периодических столкновений с метеоритами, летящими из-за Марса в течение нескольких миллионов лет. От этих столкновений образовалось множество трещин и воронок, были здесь и отверстия, проделанные человеком еще в те времена, когда массу для переработки брали прямо на астероиде.

Вокруг было множество вполне подходящих, для того чтобы спрятаться, трещин и ям. Горовиц направился к яме в пяти ярдах от шлюза и исчез.

Он даже не потрудился оглянуться назад. Он не знал, да его это и не волновало, преследуют ли его. Учитывая все нюансы, они могли даже отказаться от преследования. Однако, скорее всего, они вышлют по крайней мере двух человек: одного искать мифическое зеркало, а другого – охранять космический корабль, хотя, как надеялся старик, они не догадываются, что он собирается сделать с последним.

Оба положения, под землей и над землей, а именно там Горовиц и хотел бы их видеть, были особенно опасны для непредупрежденного космонавта.

Однако корабль представлял собой убежище, и Горовиц хотел попасть туда раньше возможного караула. Поэтому он развил максимальную скорость, карабкаясь по изрытой поверхности астероида.

Это было как работа трубочиста на каменных домах на Земле, правда, здесь она упрощалась тем, что почти не чувствовалось веса. Оператор был не очень-то искусен в карабканье, но, скорее всего, все-таки был лучше остальных.

Над головой, несколько к западу, виднелась Земля, она была в своей крайней западной точке и висела почти над шлюзом. А это означало, что времени осталось мало. Когда планета начнет свой путь на восток, она будет примерно в ста градусах от перигея, а эту дугу, находящуюся в конце основательно эксцентричной орбиты, она покроет в четверть часа.

Путешествие становилось все труднее и более опасным, в то время как планета опускалась за его спиной. Предел Роше для тела такой плотности находился примерно в двенадцати тысячах миль от центра Земли, и приливное возмущение, невидимая, неощутимая, чисто математическая игра потенциального поля Земли, не просто меняло свое направление, но становилось сильрее. Пока Земля, покрыв на небе примерно тридцать градусов, находилась у него за спиной, он был в безопасности, но он шел навстречу приливу, а прилив навстречу к нему. Он должен добраться до корабля до того, как это поле начнет на него действовать слишком сильно. Последняя тысяча футов была самой трудной, так как его вес определенно становился отрицательным; физически это приносило облегчение, но сама причина этого феномена шокировала Горовица. Совершенно случайно споткнувшись, он обнаружил, что грабители протянули трос от корабля до шлюза.

С его помощью они могли передвигаться гораздо быстрее, чем он. Возможно, около корабля уже выставлена охрана. Мак, чуть не потерявший голову от ужаса, начал поспешно и безостановочно подтягивать себя вдоль троса, пока не достиг точки, где увидел в ста футах впереди основание корабля.

Скафандров поблизости не было видно, но днище корабля находилось в глубокой тени. Убедиться в том, что там никого нет, можно было, только выждав в укрытии. Но это, очевидно, даст уверенность только в одном пункте. Старик отчаянными рывками начал подтягиваться вдоль кабеля к кораблю, ожидая, что каждое следующее мгновение будет для него последним, и в то же время убеждая себя, что там еще никого нет.

Ему повезло. Там действительно никого не было. Корабль уже «отделился от поверхности» примерно на фут; прилив на этой стороне астероида усиливался, и вес корабля стал отрицательным. Горовиц протиснулся в пространство между корпусом корабля и поверхностью и изо всех сил попробовал толкнуть корабль.

Его толчок на глазок можно было оценить примерно в пятьдесят фунтов. Чуть более минуты потребовалось на то, чтобы поднять корабль так высоко, что толкать его было уже невозможно. К этому моменту он приобрел скорость примерно два дюйма в секунду по отношению к астероиду, но она, хотя и медленно, постоянно увеличивалась под воздействием приливных сил.

Весь корпус, конечно, был покрыт скобами для того, чтобы космонавты в открытом космосе могли за них держаться и перемещаться вдоль корпуса корабля. Горовиц схватился за две такие скобы и начал подниматься вместе с кораблем. Было абсолютной правдой то, что дрейфующий в космосе человек с точки зрения спасательной партии безнадежен, но космический корабль – совсем другое дело. Если он сумеет уплыть на нем достаточно далеко, пока подоспеют грабители, он будет в безопасности.

Высота увеличивалась с чудовищной медлительностью. Постепенно из-за изломанного горизонта планетоида выкатывался силуэт Земли. Сначала маленькое тело виднелось как раз посередине большого, но потом, когда корабль по своей маленькой медленной орбите начал падать назад, астероид, казалось, поплыл к одной из сторон бело-голубого пятнистого диска. Горовиц наблюдал это с интересом и восторгом, зрелище было великолепное, но в то же время он не забывал и о той точке, в которой был закреплен трос.

Он уже поднялся примерно на пятьсот футов, когда заметил фигуру в скафандре, подтягивающую себя вдоль кабеля с видимой поспешностью. Она еще не дошла до того места, где бывшая посадочная площадка корабля поднялась бы над «горизонтом». Мак заинтересованно ждал, горя желанием посмотреть, какова будет реакция после того, как она обнаружат пропажу.

Зрелище оказалось впечатляющим – даже несмотря на то что у него было не очень-то удачное место для наблюдения. Грабитель был настолько удивлен, что даже выпустил трос.

Он, очевидно, передвигался со скоростью, превышавшей вторую космическую, или то, что должно было бы быть второй космической скоростью, даже если бы не было прилива. Любая скорость, так сказать, была бы слишком большой. На какое-то мгновение Горовиц подумал, что парень обречен.

Возможно, это был Робинсон, так как его реакция на происшедшее была быстрой и разумной. Он вскинул ружье и начал стрелять в сторону от астероида. Каждый выстрел производил незначительное изменение скорости дрейфующего тела, но этих нескольких дюймов в секунду было вполне достаточно. Он врезался в какую-то структуру у основания радиатора, оттолкнулся от нее при столкновении прочь и вниз и судорожно схватился за какой-то выступ, который Горовицу уже не было видно. Затем он начал озираться и очень быстро обнаружил корабль.

Оператор был вполне уверен, что парень не посмеет прыгнуть. Он снова пожалел, что у него не работает приемник, грабитель мог бы очень интересно высказаться, хотя, скорее всего, он сейчас находился вне зоны приема своих приятелей. Было бы очень здорово узнать, видит ли он фигуру Горовица, прицепившегося к кораблю. Это было вполне вероятно, так как нижняя часть корпуса корабля была освещена отраженным Землей светом, но уверенности в этом не было, так как грабителю приходилось смотреть почти в направлении солнца. Он не стрелял. И была большая вероятность, что его ружье было уже пустым.

Было досадно, что нельзя услышать его чертыханья, но Горовиц был в состоянии и сам придумать все, что думает этот парень, и вполне возможно, что фантазии оператора были намного забавней, чем настоящие мысли грабителя. Постепенно фигура добралась до троса и начала двигаться в сторону шлюза. Старик наблюдал за ней, пока она не исчезла из виду. Затем, чувствуя себя почти в полной безопасности, пристегнув себя карабинами к корпусу корабля, он решил предаться своему любимому состоянию релаксации.

Больше ничего делать не оставалось. Дрейфующий корабль если уже не обнаружили, то обнаружат в течение ближайшего часа, и кто-нибудь обязательно подойдет к нему, чтобы выяснить, в чем дело. В каком-то смысле это будет концом с разочарованием.

Какое-то время он раздумывал над тем, что бы в данном случае сделал Шекспир, чтобы избежать спада напряжения сюжета, возможно, он бы и догадался, если бы оставался бодрствовать, но заснул на самом интересном месте.

Как только Смит услышал, что корабль дрейфует в сторону от астероида, то как можно скорее добрался до стоянки около базы радиатора. Зная, что больше никакой надежды не осталось, он прыгнул, но, не будучи быстродействующим калькулятором, он, естественно, не смог учесть всех отклонений местного потенциального поля и, конечно, промахнулся.

Он использовал всего одну пулю для корректировки своего полета, и его скорость сравнялась со скоростью корабля, но вот траектория его полета прошла в пятидесяти ярдах в стороне. Он прекрасно видел Горовица.

К этому времени у него уже не было намерения ни смертельно изувечить старого оператора, ни взорвать станцию, но осознание того, что оператор частично является причиной потери его корабля, несколько изменило его взгляды. Когда прибыл полицейский корабль, он все еще пытался решить: то ли выстрелить последней пулей в Горовица, то ли в противоположном направлении. А сам Горовиц, конечно же, спокойно спал.

СОЛНЕЧНОЕ ПЯТНО.

Рон Сакко потянулся к переключателю, но остановился. Почувствовал на себе пристальный взгляд командира, обернулся и украдкой взглянул на часы. Уэлланд быстро отвернулся – чтобы скрыть усмешку? – Сакко чуть ли не со злостью дернул рычаг.

Лишь один из дежурных операторов умел четко сохранять последовательность действий при работе с приборами. Большинство отслеживало замыкание электрического контура по ничего не значащей вспышке на экране осциллографа. А для Брюзги Райса, приложившего столько усилий к созданию и отладке прибора, секунда, пролетавшая между смыканием цепи и ответной реакцией инструмента, была наполнена интереснейшими событиями. Внутренним взором он отслеживал сцепление реле, пульсацию электроэнергии в преобразователе, нервный бег звуковых волн сквозь толщу льда снаружи. Он представлял, как они обегают ледяное пространство, ограниченное вакуумом, и, отраженные, одна за другой входят в электронный механизм. Райс не хуже Сакко умел расшифровывать показания осциллографа и, бегло взглянув на экран, тотчас оценил ситуацию. Остальные не спускали глаз с физика. Сакко хранил молчание. Начертив от руки тень судьбы, вырисовавшуюся на экране, он взял логарифмическую линейку и, кивнув в подтверждение своим мыслям, спрятал ее обратно в чехол.

– Ну? – несколько голосов прозвучало хором.

– Айсберг тает неравномерно. Наибольшие потери, как и ожидалось, на южном полюсе. Со времени последнего измерения объем уменьшился на шестьдесят сантиметров. В пятнадцати градусах к северу лед почти полностью сошел: прибор перестал фиксировать какие-либо изменения. Чтобы снять точные данные, придется попросить у Ворчуна кол и выйти на поверхность.

Ему никто не ответил: двенадцать ученых парили в кабине управления и с жаром обсуждали проблему, пикируясь аргументами наподобие: «А я предупреждал…» Командир внимательно: слушал: именно такого рода дискуссии заставили его несколько дней назад отдать приказ о сокращении количества эхолокационных замеров до одного в сутки. Он еле удержался от искушения раз и навсегда прервать споры, вовремя осознав, что это не только невежливо, но и бесполезно. Людям, увлекаемым снежной лавиной в пекло, вряд ли помогло бы знание о том, с какой скоростью снег тает, но, будучи людьми, они обязаны были это знать.

Сакко оторвался от приборной доски и обратился ко всем сразу:

– Какие у нас перспективы?

– Такие же, как и раньше, – резко ответил Райс. – Да и что, собственно, могло измениться? Мы похоронили себя заживо: сначала, к радости астрономов, изменили орбиту этого гигантского ледяного пирога, а теперь занимаемся уборкой снега, так что в конце концов выхлопные трубы забьются, и мы уже не сможем взять новый курс, даже если пожелаем. С той секунды, как заглох двигатель, у нас не осталось никаких шансов.

– Прошу прощения, но я настаиваю, чтобы мне разъяснили, каково наше положение в настоящий момент.

Райс сделал кислую мину и кивнул в сторону командира:

– Хочешь информации – спроси главнокомандующего первой населенной людьми кометы, когда он отдаст новый приказ.

Уэлланд сумел сохранить невозмутимое выражение лица в ответ на откровенную дерзость Райса. Оператор был вечно всем недоволен и не стеснялся выражать свое отношение на словах; Уэлланд, знакомый с основами психологии, сразу понял, что скрывается за его язвительным замечанием, но все же был рад, что Райс рядом: выражая свое негативное отношение, он выводил внутренние конфликты на поверхность, не позволяя перерастать в скрытую вражду. Однако командир все же недолюбливал подчиненного, да и далеко не все прочие умели с ним ладить. Брюзга Райс заслуженно носил свое прозвище. Принимая во внимание характер оператора, Уэлланд не стал дожидаться, пока Сакко повторит вопрос, и ответил Райсу, как если бы тот прямо и вежливо обратился к нему.

– Мы справимся, – спокойно отозвался он. – В этом нет сомнений, а новые замеры не в силах изменить ситуацию. Диаметр кометы две мили, вес – тридцать биллионов тонн: даже если мы превысим необходимое для реакционной массы количество расходуемого льда, нам не исчерпать его запаса. Может, я и никудышный физик, но считать умею, и вычислил, сколько радиационного излучения поглотит айсберг за следующую неделю. И хотя радиации недостаточно, чтобы растопить тридцать биллионов льда, ее роль может стать решающей. Вам ли этого не знать, после того как столько времени потратили, чтобы вычислить, какую массу сохранит комета, достигнув перигелия. Однако никто из вас не учел, что мы теряем по триста – четыреста кубометров благодаря внешнему воздействию. И если не в этом наше спасение, тогда я не знаю – в чем.

– Вы не знаете, а я и тем паче, – съязвил Райс. – Предположительно мы углубились в фотосферу на несколько сотен тысяч миль, а вы не хуже меня знаете, что подобный путь проделала лишь одна комета, причем, хотя она и не сгорела в перигелии, обратно летели уже не один, а два айсберга.

– Вам это было известно, когда вы ставили свою подпись. Никто вас не шантажировал – по крайней мере, никто из присутствующих, – сказав это, командир пожалел, что замечание сорвалось с губ, но оборвать его не смог. Уэлланд со страхом ждал, что Райс ввернет что-нибудь такое, что невозможно будет просто проигнорировать, и испытал облегчение, когда тот потянулся к поручню и, оттолкнувшись, выплыл из кабины. Внезапный возглас одного из ученых-физиков, работавших у доски приборов, заставил командира позабыть минувший инцидент.

– Всем до одного встать на ноги. Радиационный фон поднимается – есть опасность электрического разряда. Кому не все равно, отключите питание приборов!

На минуту кабину охватило смятение. Те, кого внезапное происшествие застигло в недосягаемости от поручней, пытались выгрести к стенам; другие, для кого маневрирование в невесомости успело стать привычкой, толчками пробирались к приборам, нередко предпочитая спасти исследовательское оборудование, нежели машины управления. Когда все заняли свои места и пристегнули ремни безопасности, Райс как ни в чем не бывало вернулся в кабину, будто не помнил сказанного несколько мгновений назад. Взгляд его блуждал от машины к машине, можно было подумать, что он каждую минуту ожидает взрыва.

Но, к его удивлению, ничего не произошло. Заряд пробежал по защелкавшим приборам – операторы не проронили ни слова. Райс был разочарован, во всяком случае, так показалось Поулаку, инженеру-энергетику, единственному человеку на корабле, который любил сварливого оператора.

– Ну что, Ворчун, – проговорил Поулак, когда все улеглось, – давай выйдем на поверхность и заберем магазин из камеры наблюдения. Вдруг с ней что-нибудь случилось? Ты всегда говорил, что не доверяешь системам дистанционного управления.

Райс оживился:

– Все равно эти астрономы скоро застонут, будто им нужна отснятая пленка, чтобы доказать друг другу, что они предвидели вспышку. Надевай скафандр.

Никто, кроме командира, не заметил, как они вышли из кабины.

Пространство за внешним люком было очень ограниченным. Тоннель, пробуренный ракетой при вхождении в тело кометы, достигал почти центра айсберга и в диаметре не намного превосходил диаметр самого корабля. Пять более мелких тоннелей отводили продукты сгорания от ракетных двигателей, которые должны были, как предполагалось, в свое время изменить курс кометы. Еще один тоннель с множеством колен предназначался для выхода на поверхность. После того как комета направила свой, бег к солнцу, многие тоннели завалило «снегом» – мелкой ледяной крошкой, образовавшейся при вхождении корабля в недра айсберга. Вокруг ракеты экипаж расчистил пространство, но не слишком просторное, так как космонавты опасались подтачивать своды тоннеля – они помнили, что одна комета уже раскололась надвое после приближения к Солнцу.

Камера наблюдения располагалась далековато от выхода на поверхность. Следуя необходимости в строгой ориентации относительно сторон света и направления вращения кометы, тоннель был выведен на северное полушарие, чтобы облегчить видеосъемки на перигелии. Таким образом, пока комета не достигла наивысшей точки орбиты, солнце вообще не всходило над входом в тоннель, а поскольку съемки все равно приходилось вести, камеру установили на южном полушарии в миле от устья тоннеля.

Работа на поверхности требовала сосредоточенности. Человек в скафандре общей массой двести пятьдесят фунтов на комете весил не более четверти унции, по неосторожности он мог легко превысить безопасную скорость. Оброненный инструмент при малейшем толчке выходил на орбиту вокруг кометы либо терялся в космическом пространстве. Космонавты приняли меры безопасности. Райс и Поулак связали свои скафандры отрезом кабеля с зажимом на конце, затем подобрали конец прочной цепи, терявшейся за юго-западным горизонтом. Что было не далее как за ближайшим углом. Где находилась комета: под ними, над ними, а может, сбоку? Почти полное отсутствие веса лишало человека привычного ощущения неподвижности «верха» и «низа». Оба космонавта продели руки в петлю на конце цепи. Райс трижды махнул рукой в качестве сигнала, и на третьем взмахе они прыгнули.

Их маневр был хорошо продуман. Удерживаемые от полета прикрепленной к поверхности цепью, они медленно плыли по дуге на юго-запад.

Преодолев половину расстояния, вышли из тени кометы, их металлические скафандры сияли над айсбергом, как миниатюрные солнца. Огромный газовый хвост комет, столь поразительное зрелище на фоне земного ночного неба, не защитил бы от солнечной радиации даже на околоземной орбите, хотя на расстоянии двадцати миллионов миль от Солнца излучение было бы гораздо слабее, чем теперь. Скафандры прекрасно отражали свет и обладали низкой теплопроводностью, то есть нагревались гораздо медленнее, чем пресловутое черное тело, но, к сожалению, до значительно более высоких температур. Через полчаса в них уже невозможно было выжить, поэтому космонавты и выбрали свободный полет как средство передвижения.

Километровая прогулка по поверхности айсберга заняла бы намного более получаса, если не превышать скорости вращения кометы вокруг своей оси. Раскачиваясь из стороны в сторону, как шишечки перевернутого маятника, и контролируя скорость усилием ног, космонавты предполагали достигнуть цели за десять-двенадцать минут. Ракеты скафандров существенно сократили бы расход времени, но ни тому, ни другому не пришла в голову мысль ими воспользоваться. Они пригодятся в случае непредвиденных затруднений: если, например, порвется цепь, соединяющая с кораблем, тогда они воспользуются ракетными двигателями. Но не раньше.

Космонавты достигли пика дуги, прикованной двумя концами к комете. Их цель уже показалась, и они размышляли, как близко к камере смогут приземлиться. Вращение кометы не позволяло просто спрыгнуть вниз. Им удалось спуститься лишь в двухстах ярдах от камеры – незначительная погрешность в таких условиях.

Приземление потребовало сложного маневра. За полминуты до касания Райс подтянул ноги к Поулаку и оттолкнулся от него. Инженер, схватившись за цепь, остался на «орбите», в то время как его напарник отлетел на длину связывавшего их кабеля. Сила упругости троса притянула назад и столкнула их друг с другом. Хотя и с меньшей скоростью, нежели та, с которой они разлетелись по обе стороны кабеля. Прежде чем они коснулись поверхности, Райс успел заметить, с какой стороны камеры приземляется конец троса с зажимом. Он с усилием взмахнул и перекинул зажим по другую сторону. Когда космонавты опустились, кабель погасил инерцию хода, зацепившись за корпус камеры. Но, несмотря на такие меры предосторожности, космонавты рухнули на поверхность – точно рассчитать мышечное напряжение оказалось чрезвычайно сложно. К счастью, удалось избежать травм. Райс скрутил из кабеля несколько петель, накинул их на подставку камеры и притянул себя и напарника поближе к прибору, на что потребовалось немало мастерства в условиях низкой гравитации. Разнонаправленные силы толкали их из стороны в сторону, из-за чего, продвигаясь к камере, они подпрыгивали, как раскидайчики в руках ребенка. Весьма досадно, хотя и не назовешь катастрофой – оба прекрасно знали закон угловой результирующей.

Райс мгновенно открыл камеру, вынул картридж с отснятой пленкой, вставил новый и, потратив несколько секунд на проверку установки, завершил работу. Путь назад космонавты проделали точно так же, только вот место посадки находилось в тени, отчего контролировать приземление оказалось гораздо сложнее. Повозившись минут пять, они, наконец, пришвартовались у входа и нырнули в тоннель. Внутри можно было не опасаться превысить скорость.

Предсказание Райса о поведении астрономов не замедлило осуществиться: не успели они миновать шлюз и снять скафандры, как кто-то сразу же попросил оператора достать отснятую пленку. Поулак заметил, как у напарника стала закипать кровь, и решил вмешаться: не следовало давать Ворчуну слишком много поводов для склок.

– Иди разбирайся с пленкой, – сказал он, – а я приведу в чувства этого идиота.

Вначале могло показаться, что Райс предпочел бы не покидать поля битвы, но вскоре, овладев собой, удалился в лабораторию. За три минуты, пока Поулак увещевал обиженного астрофизика, Райс проявил пленку, и теперь ученый чувствовал угрызения совести, которых хватило не более чем на десять секунд после того, как оператор передал фильм исследовательской группе.

Шесть или семь астрономов уже в нетерпении собрались у проектора и, получив пленку, тут же вставили ее в аппарат. Пленка пошла – первые несколько секунд в кабине царила тишина, а вслед за тем поднялся ропот негодования. Всех волновал лишь один вопрос:

– Где этот оператор?

Райс не успел далеко отойти. Войдя в кабину, он выглядел невозмутимым. Не ожидая, пока к нему обратятся с вопросами, оператор воспользовался молчанием, которым был встречен его приход:

– Ну что, увидели вашу вспышку? Не похоже. Объектив камеры в полтора раза меньше, чем необходимо, чтобы заснять все Солнце…

– Знаем, – в один голос проговорили Сакко и другие. – Но камера должна автоматически отслеживать движение Солнца, как бы она ни была установлена.

– Должна была. Но не отслеживала. И я понял это, когда проявлял пленку.

– Каким образом? Пленка была неправильно заряжена? В любом случае, скажите, что случилось?

– Я понял – что-то произошло, когда увидел, что отснятой пленки меньше, чем должно быть. Что касается причины неполадки – не старайтесь выглядеть глупее, чем есть. Мне потребуется время, чтобы выявить ее в лаборатории, и не могу сказать, сколько это займет.

Возмущенный ропот перерос в рев. Командир, единственный из экипажа, кто сохранил спокойствие, жестом заставил всех замолчать.

– Я понимаю, как сложно что-либо обещать, но, прошу вас, помните, что мы в двадцати миллионах миль от Солнца и через шестьдесят семь часов достигнем перигелия. Если камера не будет исправлена к тому времени, нам не с чем будет соотнести уже имеющиеся данные, не говоря о том, что без камеры наше пребывание здесь вообще бесполезно.

– Знаю, – проворчал Райс – Отлично. Я всегда говорил, что надо было проложить трос между кораблем и камерой, но все только и делали, что кричали о нехватке швартовочных штифтов и прочего хлама.

– По-моему, последнее к делу не относится, – перебил командир. – У нас есть задачи поважнее, чем искать виноватых. Скажите, какая помощь вам потребуется, чтобы доставить камеру на борт?

Спустя час камеру доставили на корабль. Дополнительный вес потребовал изменить технику передвижения. Если бы при раскачивании цепь оборвалась, мощности ракетных двигателей скафандров, по всей вероятности, не хватило бы, чтобы вернуть человека с камерой на комету. Космонавты двигались вдоль цепи, на этот раз не раскачиваясь, а как можно плотнее прижимаясь к ней, пока не достигли вершины дуги, затем скатились вниз, используя силу трения для снижения скорости. Человек с тросом дожидался у входа, чтобы облегчить приземление космонавтов с камерой.

Еще через четыре часа Райс разобрал и вновь собрал камеру, после чего доложил, что неисправностей в аппарате не обнаружено. Результаты проверки не порадовали ни его, ни ученых. Последние весьма резко отозвались о проделанной работе. Что, разумеется, не могло не отразиться на настроении оператора.

– Ладно, тогда вы мне скажите, в чем дело! – парировал Райс. – Со своей стороны, могу только сообщить, что ничего не сломано, контакты в порядке, и на борту камера вообще превосходно работает. Если какой-нибудь гений среди вас собирается заявить мне, что «на борту» не то, что «снаружи», может не утруждаться. Я это и сам знаю точно так же, как и то, что нам остается лишь отнести камеру назад и посмотреть, будет ли она работать на месте. Чем я и собираюсь заняться, если меня не заставят слушать ваши бессмысленные комментарии.

Райс покинул кабину, залез в скафандр и, захватив с собой инструмент, один, без Поулака, вышел на поверхность. В его намерения не входило возвращать камеру на прежнее место: в этом не было необходимости. Техник полагал, что вход в тоннель находится в достаточной степени «снаружи» для проведения эксперимента.

Прошло еще несколько часов, прежде чем Райс убедился в правоте своего предположения. Сначала неисправность не давала о себе знать. Объектив камеры скользил по небу независимо от границ съемки, которые Райс варьировал с помощью пульта управления. Через полчаса площадь охвата начала уменьшаться, пока не свелась к нулю, что бы космонавт ни делал с пультом. Тогда техник полез в механизм, насколько ему позволял скафандр, но и осмотр на месте так и не пролил свет на причину поломки. Затем камера, продлевая предсмертную агонию, снова заработала. Райс испытывал танталовы муки, вновь и вновь подступаясь к неразрешимой задаче.

Наконец он чернее тучи вернулся на борт, громя всех, кто хоть как-то касался разработки и подбора камеры. Несомненно, его радовало, что поломка была не на его совести, но не слишком. Что он не преминул довести до сведения присутствующих.

– Не знаю, какой гений вложил свои йены в миниатюризацию схем, – гремел Райс, – но он зашел слишком далеко. Не сомневаюсь, что использование параллельного контура сопротивления в пульте имеет свои основания; он будет функционировать и в нормальной среде, и даже на комете. Проблема в том, что он не работает, если температура всех сегментов неодинакова, в противном случае резисторы не выдерживают. Когда я вынес камеру на поверхность, то первое время она работала, пока сохраняла температуру корабля; в тоннеле аппарат стал барахлить, так как к тому времени начал охлаждаться; на поверхности, когда температура камеры выровнялась с температурой окружающей среды, она снова заработала. Оригинальная конструкция!

– Но ведь несколько дней до этого все шло нормально, – начал было кто-то, но запнулся, поняв, что стало причиной перебоя в работе аппарата.

Райс обрушился на торопыгу с новой силой:

– Вот именно – но только когда камера находилась на солнце. Сначала аппарат поглощает солнечное тепло, стремясь выровнять собственную температуру с температурой окружающей среды, то есть нагреваясь до двухсот градусов; а потом она отдает тепло льду, так что разница температур составляет уже четыре-ста-пятьсот градусов. Черт возьми, какая разница?!

– Нельзя ли заменить пульт управления? – мягко спросил командир. – В конце концов, это в вашей компетенции. Уверен, вам не составит труда соорудить что-нибудь…

– О, разумеется! Одну минутку! Мы просто завалены запчастями и оборудованием, как, впрочем, это всегда бывает на ракетах! Раз уж я здесь, я попытаюсь собрать механизм не больше наручных часов, чтобы его можно было подогнать по размеру. Единственное, чего нам не хватает в лаборатории, так это приборостроительного завода. Я сделаю все, что в моих силах, но не обещаю, что вы останетесь довольны, – не переставая брюзжать, Райс скрылся в лаборатории.

– Я бы многое отдал, лишь бы он оказался не прав, – проговорил кто-то, и остальные согласились.

Когда расстояние до Солнца сократилось до пятнадцати миллионов миль, слой льда на освещенной стороне кометы уменьшился еще на метр, Райс появился в кабине со своим изобретением. Он давно не спал, и настроение его от этого не улучшилось.

Залезая в скафандр, он спросил:

– Надеюсь, тоннель еще в тени?

Прикинув в уме, один из астрономов ответил:

– Да. Вам не придется удаляться от входа для эксперимента. Нужна помощь?

– Еще чего… – пробурчал Райс со своей обычной учтивостью и снова исчез.

Астроном пожал плечами. Когда прерванная беседа вернулась в свое русло, техник с камерой был уже у люка.

Опасность подстерегала космонавта в последнем отсеке тоннеля – неся такой груз, несложно превысить безопасную скорость и навсегда покинуть комету. Райс не горел желанием сделать этот путь последним для себя и для камеры. Поэтому он с особой тщательностью закрепил на себе страховочный трос, прикованный к стене тоннеля. Вытолкнув аппарат на поверхность, он сориентировал объектив строго на север и приготовился ждать восхода солнца. Вскоре он стал свидетелем характерного для безвоздушной среды явления. Свет не отражался от поверхности кометы, обладавшей недостаточной плотностью, что превращало восход в захватывающее зрелище. Над горизонтом вспыхнул зодиакальный свет и через мгновение разлился в жемчужную корону, вслед за тем над поверхностью айсберга воздвиглась темно-красная, как вулканическая лава, арка – фотограф-любитель не отказался бы потратить на нее кадра два, – и, наконец, над горизонтом всплыла сияющая фотосфера, которая и представляла интерес для съемки. Однако неожиданно космонавт столкнулся с новыми трудностями.

Сияние фотосферы, заставляющее зажмуриться, даже когда смотришь на солнце сквозь слой земной атмосферы, на комете было ничуть не слабее и слепило Райса, мешая ему направлять объектив камеры. Поскольку камера разрабатывалась для автоматического управления, в ней отсутствовал выносной видоискатель. Поразмыслив, Райс нашел способ, как овладеть ситуацией, но потребовалось бы слишком много времени, чтобы осуществить план. Солнце бы уже поднялось над горизонтом, поэтому он принял решение на этот раз ограничиться сканированием фотосферы. Ориентируясь по собственной тени, он сделал серию снимков, закрепил аппарат у входа в тоннель и вернулся на корабль.

На борту он нашел все необходимое для решения проблемы, а именно трехдюймовый интерференционный фильтр. Рассчитанный на шестьдесят пять тысяч ангстремов фильтр, хотя и не регулируемый, так что разрешающая способность целиком зависела от угла падения света, соответствовал задачам Райса.

Однако прежде чем воспользоваться фильтром, технику предстояло решить еще одну проблему. Выравнивание камеры, настройка пульта управления и совмещение фокусов объектива и видоискателя должно было занять еще некоторое время. А на расстоянии пятнадцати миллионов миль от Солнца скафандр не защищал от жесткого излучения, поэтому, когда экспедиция только планировалась, было решено предусмотреть и такую ситуацию, когда необходимо долго пробыть на поверхности кометы. Однако, как это часто случается, благие намерения так и не осуществились, перейдя в область мифологии. Таким образом, Райсу оставалось либо ограничиться двумя часами непрерывных съемок, либо работать по десять минут с двадцатиминутными перерывами на охлаждение внутри тоннеля. Это увеличило бы время работы на многие и многие часы, поскольку с каждым часом скафандр нагревался все быстрее. Райс понимал, что параболическая орбита, по которой они неслись вокруг Солнца, сообщала комете огромное ускорение, а в таких условиях каждая минута была на счету, и намеревался отыскать способ увеличить время работы на поверхности.

Райс был скорее ремесленником, нежели ученым, но своим ремеслом он владел превосходно. Как художник знает все о пигментах и холстах, а скульптор – о металле и камне, так Райс знал элементарную физику.

Несмотря на ограниченность запасов сырья, на борту нашлось несколько рулонов алюминиевой фольги и катушки с проволокой. Райс приспособил их к делу и через два часа соорудил шестифутовый щит из двух слоев фольги, пространство между которыми он заполнил пульверизированным снегом. В центре щита был вмонтирован фильтр и проделано отверстие, куда камера помещалась таким образом, чтобы фильтр приходился напротив видоискателя.

Следуя своей привычке, Райс никому не показал изобретения, тем более что большей частью собирая его вне корабля. Потребовалось немало труда, чтобы оттащить готовый щит по тоннелю на поверхность, но через двадцать минут кабель уже связал камеру с пультом управления на борту, а сам аппарат был закреплен на новом пункте наблюдения у входа в тоннель. С обычной немногословностью Райс доложил о завершении работ и продемонстрировал дистанционное управление в действии. Реакция ученых, пришедших в изумление от его рассказа, как ему удалось справиться с заданием, почти вызвала улыбку на лице техника.

Почти – потому как очерствевшего сердцем Брюзгу нелегко, а то и вовсе невозможно исправить.

Десять миллионов миль до солнышка и двадцать один час – минуты пока еще считать не начинали. С каждым разом солнце поднимается все выше и выше над горизонтом и чуть дольше задерживается на небосклоне. Снято несколько хороших кадров, но любой из них с таким же успехом можно было бы сделать с одной из орбитальных станций Земли.

Пять миллионов миль. Десять часов пятьдесят минут. Райс остался на корабле и пытается заснуть. У остальных на сон нет времени. Выходить на поверхность даже к входу в тоннель просто немыслимо, хотя техник и изготовил еще несколько щитов. Практически они вошли в корону Солнца, точнее, в ее внешнюю разреженную зону. Некоторые школы полагают, что корона простирается вплоть до орбиты Земли, но физики не тратят время на споры о терминологии, ограничиваясь фиксированием показаний приборов, чей диапазон чувствительности хоть как-то применим в данной области. И не прекращают исследований, несмотря на то, что большинство из них оказываются абсолютно бесполезными.

Райс проснулся, когда комета достигла отметки девяноста градусов – в четверти пути вокруг Солнца до перигелия. То угловое расстояние, которое Земля проходит за три месяца. Чуть более миллиона миль до ядра и шестьсот тысяч миль до фотосферы. Какое бы определение ни давали короне, корабль уже вошел в непосредственный контакт с пылающим диском. Час восемнадцать минут отделяли космонавтов от максимального приближения к звезде или погружения в раскаленную плазму – кому как больше нравится.

Они неслись со скоростью триста десять миль с секунду туда, где спектроскоп регистрировал температуры свыше двух миллионов градусов, где освобожденные электроны атомов железа, кальция и никеля формировали разреженную газовую оболочку.

Именно на низкую плотность окружающей среды и рассчитывал экипаж. Одиночной ион температурой два миллиона градусов, сам по себе не представлял угрозы. Нет такого человека, который бы за свою жизнь не подвергся воздействию ионов, обладающих гораздо большим ускорением. Поэтому экипаж не опасался высоких температур, пока корабль находился в короне.

Фотосфера же представляла собой явление другого порядка – непрозрачная структура, которую с трудом можно было назвать газовой и с которой они должны были соприкоснуться через сто пятьдесят тысяч миль, расстояние, меньшее диаметра самой фотосферы. Излучение, которое здесь достигало температуры около шести тысяч градусов, было настолько интенсивным, что все, попадавшее в фотосферу, мгновенно выравнивалось с температурой окружающей среды. Комета, конечно, была исключением, так как не только поглощала, но и отражала тепло. Испарение уносило с айсберга переданную Солнцем энергию. Температура каждого нового слоя, открывавшегося вслед за испарением предыдущего, была лишь на несколько градусов выше абсолютного нуля, пока под потоком радиоактивного излучения вновь не достигала точки парообразования.

Конечно, излучение было жестким, и воображение человека, не привыкшего к количественному мышлению, могло бы сравнить таяние кометы, бомбардируемой заряженными частицами, с исчезновением снежного кома в доменной печи. Можно было подсчитать количество отражаемой и поглощаемой айсбергом энергии, точно так же было известно, сколько теплоты уходит на испарение льда, аммония и метана, составляющих тело кометы.

А испаряться было чему. Коэффициент осевого ускорения давно позволил ученым вычислить массу приютившего их космического тела: даже на расстоянии ста пятидесяти тысяч миль от Солнца и при известной плотности излучения требовалось время, чтобы растопить тридцать пять биллионов тонн льда.

Если ученые не ошибались в расчетах относительно порядка чисел, комета могла продержаться двадцать один час на расстоянии пяти миллионов миль от Солнца.

Сакко убрал двенадцатичасовую отметку с экрана эхолокатора. Показания прибора и без того отчетливо читались и перестали вызывать тревогу у экипажа, свыкшегося со своим положением.

Комета все глубже вдавалась в Солнце. Конечно, никто не мог видеть, что происходило снаружи. Но каждый с благоговейным ужасом бессознательно рисовал в своем воображении, как солнечное пятно, подобно огромной западне, смыкается вокруг корабля. Даже если бы космонавты смогли взглянуть на Солнце, они не сумели бы различить солнечное пятно на фотосфере: сила свечения превышала верхний предел чувствительности человеческого глаза. Люди отдавали себе отчет, что каждую секунду они могут войти в соприкосновение е солнечным диском. Но, не опираясь на показания приборов, они не могли сказать, когда именно это произойдет. Причем не каждый прибор наглядно отображал происходившее снаружи. Фотометры и радиометры продолжали информировать тех, кто умел их читать; магнетометры и измерители ионизации превосходно работали, а спектрографы, интерферометры и камеры жужжали, щелкали, тарахтели, но не выдавали ни одной подсказки об увиденном снаружи. Операторы не отрывали глаз от измерителей ускорения: если бы приборы зафиксировали хоть малейшее замедление, это означало бы неминуемую гибель, но ничего подобного не высвечивалось на экранах приборов.

Они находились в девятнадцати минутах от перигелия, когда корабль содрогнулся от неожиданного удара, стряхнувшего остатки самообладания с членов экипажа. Тревога не была объявлена, да и вряд ли при скорости триста двадцать пять миль в секунду можно предупредить опасность. На мгновение все замерло, космонавты бросились к приборам, исполняя возложенные на каждого обязанности, затем в течение трех секунд корабль трясло с неимоверной силой, металлические предметы сыпали искрами, приборы, находившиеся снаружи, все до единого вышли из строя.

Тряска прекратилась так же неожиданно, как и началась. На минуту на корабле воцарилась тишина. Потом раздался крик изумления, ужаса и боли. Многих опалила искра, один член экипажа пострадал от электрического шока. К счастью, автоматически включилось аварийное освещение, и порядок был восстановлен. Один из инженеров делал пострадавшему искусственное дыхание рот в рот: эстетично не эстетично, а в условиях невесомости выбирать не приходилось. Остальные занялись ликвидацией последствий происшествия.

Ни один из внешних приборов не уцелел, но большинство из тех, что находились на борту, продолжали функционировать и помогли быстро найти объяснение.

– Магнитное поле, – коротко объявил Мэллион. – Установить силу так же невозможно, как и объяснить, что его породило. Плюс ко всему мы прошли сквозь поле на скорости триста двадцать миль в секунду. Если бы корабль был металлическим, нас бы разорвало на части, в чем, кстати сказать, не было бы ничего удивительного: мы уцелели только потому, что на корабле не оказалось достаточно длинных проводников, за исключением панели управления. Интенсивность магнитного поля, предположительно, составила от десяти до ста гауссов. И, боюсь, что в прошлый раз мы сняли последние показания с внешних приборов.

– Но мы не можем прекратить работу, – в отчаянии простонал Донеган. – Нам нужны фотоснимки – сотни фотоснимков. Иначе как мы соотнесем показания внутреннего оборудования? Легко сказать, мол, то или иное событие произошло из-за солнечного пятна или электрического разряда, или что еще там у вас? Но так ли было на самом деле и каков был разряд, без камеры мы сказать не в состоянии.

– Я понимаю, сочувствую и соглашаюсь, но что конкретно вы предлагаете? Я бы побился об заклад, что кабель, протянутый через тоннель, сгорел, хотя, несомненно, что-то остановило волну, иначе сгорели бы и все приборы в кабине.

– Доктор Донеган, надевай свой скафандр, – реплика, безусловно, принадлежала Райсу.

Физик посмотрел на него и, словно прочитав его мысли, прыжком добрался до своей раздевалки.

– Что ты намереваешься делать, сумасшедший? – заорал Мэллион. – Прежде чем вы доберетесь до камеры, вас зажарит, как двух мотыльков на свечке, и это еще мягко сказано.

– Шевели мозгами, а не гипоталамусом, док, – бросил через плечо Райс.

Уэлланд промолчал.

Через две минуты пара сумасшедших стояла у люка, а еще через минуту неслась изо всех сил по тоннелю. Лампы перегорели, но, несмотря на многочисленные изгибы тоннеля, с поверхности проникало более чем достаточно света, так что космонавтам пришлось надвинуть на видовые стекла шлемов защитные фильтры еще прежде, чем они вышли на поверхность. Казалось, снег вокруг них сиял, что не так уж невероятно: солнечные лучи, преломляясь, проходили сквозь скопления кристаллоидов так же легко, как преодолевали колена тоннеля.

У первого изгиба Райс выбрался из алюминиевого щита. Со времени последнего выхода техника на поверхность в тоннеле оставалось немного ледяной крошки, и космонавты наполнили ей пространство между двумя слоями фольги. Прихватив несколько ледяных пластов с собой, они осторожно приблизились к выходу.

Самую крупную из снежных плит – около четырех квадратных футов – напарники несли перед собой, но она растаяла в нескольких ярдах до выхода. Проблема заключалась не в том, что щиты не защищали от жара, а в том, что они были слишком маленькими. Несмотря на то, что космонавты все ближе подходили к выходу, они не могли разглядеть неба: перед ними бушевал бескрайний огненный океан. Напарникам пришлось отступить, чтобы Райс мог переделать доспехи из фольги: согнув листы и перевязав их проволокой, он соорудил нечто вроде улья, израсходовав при сборке весь запас льда.

Закупоренный таким образом, техник вернулся к выходу и выбрался на поверхность. Связав из кабеля петлю, он зацепился за нее носком ноги и дотянулся до камеры. Во время аварии аппарат не пострадал. Корпус передал тепло серебряной подставке, которая, расплавившись, удерживала камеру в контакте с поверхностью. Под аппаратом подтаял лед, и вся конструкция погрузилась в яму глубиной около двух футов и шириной около восьми. В целом же следы испарения на рельефе были менее заметны.

Ножки камеры глубоко ушли в лед, но при отсутствии гравитации вытащить их оттуда не составило труда. Правда, тянули ее, не забывая о риске придать аппарату слишком большое ускорение. Райс, стараясь избегать резких толчков, высвободил камеру и подставку и поспешил вернуться в тоннель. Ему не пришлось отсоединять провод дистанционного управления: как Мэллион и предсказывал, оба кабеля сгорели, оставив глубокие шрамы в местах соприкосновения со стеной тоннеля. Райс с досадой отметил их исчезновение; они бы облегчили ему спуск в тоннель с такой ношей.

Не теряя времени, он спрятал камеру под щит; без контакта с землей теплоотводящая подставка не могла предотвратить нагревание. Комета неумолимо приближалась к перигелию, и отсутствие видеоконтроля становилось все более опасным.

Вернувшись в тоннель, Райс сымпровизировал еще один набор щитов для камеры и оператора, проверил запас льда в своей щите. Хотя и не весь лед растаял, однако остатков было прискорбно мало. Прижавшись шлемом к шлему Донегана – радиосвязь в условиях атмосферных помех, создаваемых близостью солнц, отказала, – он сказал:

– Ты не сможешь работать на поверхности, пока мы не наколем льда для щитов, и, кроме того, придется возвращаться в тоннель через каждые две минуты, чтобы восполнять его запас. Мне не сложно провести съемки, но ты, пожалуй, лучше знаешь, что нужно снимать. Надеюсь, шестисотпятидесятый фильтр, который я приладил к видоискателю, не помешает вам разобрать изображение. Я скоро вернусь.

Он стал спускаться к кораблю и на втором повороте тоннеля встретил человека в скафандре с огромным мешком колотого льда. Лицо космонавта скрывал фильтр, но по номеру на скафандре Райс узнал Поулака. Взяв у него мешок, он жестом поблагодарил приятеля. Поулак тем же манером объяснил, что пойдет и принесет еще, и принялся за работу.

Физик был немало удивлен столь скорым возвращением напарника, но не стал тратить время на расспросы. Космонавты набили щиты снегом, и Донеган вернулся к выходу, чтобы сделать необходимые снимки.

Сквозь фильтр пылающая звезда казалась огненно-рыжей. Движения плазмы отчетливо различались, хотя не всегда можно было с уверенностью сказать, что происходит на солнечном диске. Далеко в стороне угрожающе сжалось солнечное пятно.

Повернув голову, насколько позволял щит, Донеган мог охватить взглядом гораздо большее пространство, чем сквозь объектив камеры, но глаза его застилало голубое свечение, порождаемое преломлением лучей на отражающем слое фильтра. Ученый быстро приспособился регулировать длину волны в соответствии с углом съемки. Сначала он снял солнечное пятно и прилегающую область, по мере необходимости меняя длину волны на фильтре камеры. Затем, заметив что-то, напоминавшее кальциевые облака, отснял серию кадров. Все новые и новые объекты овладевали его вниманием, и он продолжал снимать, стараясь использовать полноволновой режим камеры с шагом пятьдесят ангстрем. Особенно его заинтересовали слои водорода и ионизированного гелия, но он не пренебрег и кальциевыми и натриевыми облаками.

Донеган прервал съемку, почувствовав, как что-то ударило его в ногу: Райс под защитой одного лишь щита поднялся на поверхность и предупреждал его, что пришло время сменить изолятор. Физик неохотно последовал за напарником, досадуя на потерянное время. Райс набивал снег под основание камеры, в то время как Донеган заполнял ледяной крошкой пространство между листами фольги, работая так быстро, насколько позволяли перчатки скафандра. Закончив работу, Донеган поспешил назад к выходу, который за это время значительно приблизился, и возобновил съемки.

Комета там временем почти достигла перигелия. Донегана это не интересовало. Его больше занимала камера: если делать один кадр в секунду, пленки хватило бы на полтора часа, и физик собирался заснять ее целиком. Он отсканировал поверхность солнца, полагаясь на собственный глазомер и разрешающую способность фильтра, по возможности снимая все привлекавшее его внимание. Донеган знал, что, хотя часть приборов на борту, вышла из строя, многие тем не менее продолжали работать. Он надеялся, что некоторые из аппаратов, установленных на поверхности, функционировали, несмотря на потерю связи с панелью управления. Это укрепляло его в намерении отснять на пленку все, что входило в поля чувствительности оборудования станции.

В это время под землей – в сущности, уже не так далеко от поверхности – Райс продолжал работать. В том уголке Вселенной, куда занесло экипаж, инженер приборного парка, похоже, среди прочего отвечал и за уборку снега, и, надо сказать, Райс не пренебрегал своими обязанностями. Работа не убывала. Поулак подносил все новые и новые мешки с ледяной крошкой. Из второго похода он вернулся с мотком проволоки, и при первой же возможности Райс обмотал один конец вокруг лодыжки Донегана. Приспособление служило двум целям: во-первых, теперь не надо было подниматься на поверхность, чтобы предупредить оператора, что подошло время подновить изолятор, а во-вторых, проволока позволяла ускорить съемки, так как космонавту больше не требовалось придерживаться за стены и умерять движения, чтобы при выходе на поверхность не вылететь в открытый космос.

Райс не прекращал работу. Поскольку радиосвязь прервалась, никто не знал, сохранял ли техник при этом молчание, однако никто не сомневался, что он продолжал ворчать даже сам с собой, а может, даже перебивая самого себя. Но и более сдержанный человек вряд ли удержался бы от сквернословия, окажись он подвешенным в снежном тоннеле, залитом ослепительным светом. Когда одной рукой нужно удерживать оператора с камерой, сделавшейся бесценной, а другой сгребать в мешки пульверизированное соединение льда, аммония и метана. Кучи его росли вокруг с каждой минутой.

Конечно, Донегану не удалось запечатлеть на пленку всю поверхность солнечного диска. Узкая панорама длиннофокусного объектива камеры не позволяла охватить все Солнце, не говоря о том, что горизонт кометы скрывал часть диска. Скорость, с которой они неслись по параболической орбите вокруг Солнца, составляла уже триста тридцать миль с секунду, и, несмотря на то, что ядро находилось в пятистах восьмидесяти тысячах миль от кометы, перемещение ощущалось невооруженным глазом. Объекты солнечного рельефа исчезали за горизонтом порой прежде, чем Донеган успевал направить на них объектив камеры. Когда физик пожаловался Раису, что не успевает отснять интересующий его материал, даже тот не знал, как помочь делу.

Положение Солнца по широте менялось быстрее, чем по долготе: скорость движения кометы по орбите превышала скорость ее вращения вокруг своей оси. В результате предсказать перемещение Солнца по небу было довольно сложно, тем не менее Донеган прикинул, что через час сорок после перигелия ядро долж но было пройти по широте, на которой находился вход в тоннель. Попытки выяснить, под каким углом можно будет наблюдать светило, что зависело от локальной продолжительности дня, окончились неудачей. Донеган наблюдал и снимал на пленку все происходящее, время от времени вынуждаемый Райсом спуститься и пополнить щит новой порцией ледяной крошки.

Постепенно гигантский диск начал уменьшаться. Рельеф кометы позволял оценить размер Солнца. Кроме того, Райс заметил, что с каждым разом, когда Донеган возвращался для перезагрузки изолятора, в его щите оставалось больше не растаявшего льда. Все свидетельствовало, что худшее осталось позади.

Сближение с Солнцем не прошло бесследно. Тоннель заметно сократился, и выход на поверхность приблизился к кораблю. От Донегана не ускользнуло, что его напарнику с каждым разом требуется все меньше времени на то, чтобы принести новые мешки со снегом.

Из всего экипажа только Райс, Донеган и Поулак реально представляли, каких масштабов достигло испарение, и почти радовались этому. Непоколебимая вера в математические расчеты поддерживала дух находившихся на корабле. Но того, чем довольствовались ученые, было бы недостаточно, чтобы успокоить Райса, если бы он остался на борту. Но, в любом случае, у него не было времени раздумывать над судьбой кометы после прохождения перигелия. Техник быстро приноровился к работе и теперь выполнял ее автоматически и снова мог ворчать – по крайней мере, сам с собой.

Донегана охватила бессильная злоба, когда он осознал, что Солнце скроется за горизонтом, будучи еще достаточно близко, чтобы можно было сделать интересные кадры. Но, как и Раису, ему не на кого было излить свое раздражение, поэтому он предпочел поберечь силы. Донегану пришлось свернуть съемки еще раньше, чем он предполагал. Таяние льда опустило его на уровень третьего колена, где тоннель шел почти горизонтально. Поулак как раз входил в горизонтальный отрезок с очередной порцией льда, которая, как он надеялся, должна была стать последней, когда свод над коридором просел и какой-то предмет мягко опустился перед ним. Космонавт бросил свой мешок и одним прыжком очутился перед тем, что опустилось с поверхности и на проверку оказалось одним из приборов, установленных на комете. Поулак осмотрел аппарат. Посеребренный корпус местами пострадал от коррозии, подставка же была полностью съедена ржавчиной. Изменения в ландшафте, очевидно, сказались на отражательной способности корпуса, в результате чего он поглотил больше тепла, чем окружающая поверхность, и протопил тонкий свод над тоннелем.

Лучи заходящего солнца проникали сквозь отверстие в своде. Поулак перелез через аппарат и поднялся к Раису, чтобы сообщить о случившемся. Техник заглянул в тоннель и дернул за проволоку, привязанную к ноге Донегана.

Физик был в ярости, что выяснилось не раньше, чем все трое прижались шлемами друг к другу.

– Какого черта вы меня сдернули? – неистовствовал он. – Вам не заставить меня поверить, что мой щит опять перегрелся – я и пяти минут не пробыл на поверхности, а лед, между прочим, стал таять гораздо медленнее. Мы упустим Солнце, идиоты! Я не могу мчаться сюда каждый раз, когда кого-нибудь посетит навязчивое желание узнать, который час.

Поулак прервал тираду, сообщив, что случилось. Однако на Донегана это не произвело впечатления.

– Ну и что? – продолжал он. – Мы этого ожидали. Все приборы вокруг тоннеля затонули. Таким образом, мы оказались в большой воронке. Тем хуже для нас – Солнце скроется из вида скорее. А теперь отпустите меня назад!

– Иди и работай, если тебе не помешает отсутствие камеры, – отозвался Райс, – потому что мы немедленно забираем ее за корабль. Мы не учли, что пары аммония в такой концентрации и при такой температуре губительны для серебра. Может, причиной всему и не аммоний, а какое-то другое вещество из короны, но посмотри на свою камеру! Покрытие сошло. И она нагревается в два раза быстрее, чем раньше. А остывает ничуть не медленнее. Если картридж с отснятой пленкой перегреется, вся твоя работа пойдет насмарку. А теперь пойдем или отдай нам камеру.

Не говоря больше ни слова, Райс двинулся по тоннелю. Вернувшись на корабль, Донеган исчез с бесценным картриджем, не поблагодарив Райса.

– Эгоист, – пробормотал Поулак. – Смылся, не сказав ни слова. Наверное, торопится проявить фильм, прежде чем кто-нибудь вскроет картридж.

– Не обвиняй его, – мягко сказал Райс. – Он провернул большую работу.

– Кто? Он? А как насчет нас? Насчет тебя в первую очередь? Ведь это была твоя идея от начала до конца…

– Не кипятись, Джо. А то мое прозвище перейдет к тебе. Пойдем заглянем к доктору Зонну – у меня страшно болят ноги.

Райс вышел на главную палубу, и Поулак, ворча, поплелся за ним. Когда инженер вернулся с пленкой, вся команда уже поздравляла Райса, а Поулак, улыбаясь, стоял рядом. Похоже было, что прозвищу Брюзга придется поискать нового владельца.

Но старые привычки не так скоро забываются. Войдя в кабину, доктор не стал осматривать ноги пациента, а тут же извлек сумки огромный тюбик какой-то мази.

– Мазь от ожогов, – пояснил он. – Думаю, должно хватить. Полагаю, доза излучения оказалась слишком большой. Я должен заложить повязку. Сними обувь.

– Ничего вы все не понимаете, – проговорил Райс. – Здесь же врач не может делать все в свое время. Физики подключают не те приборы и не куда надо, а потом сами не могут работать и не позволяют человеку трудиться единственно возможным способом. Потом не дают ему выспаться, а теперь… – старый Брюзга взялся за свое, – теперь заявляют человеку, который плавал среди замороженного метана с температурой таяния минус сто восемьдесят пять градусов по Цельсию, то есть минус двести девяносто по Фаренгейту, что ему нужна мазь от ожогов… Доктор, пожалуйста, принесите мне, наконец, средство от обморожения! У меня болят ноги!

ЧЕМ ВЫТЕРЕТЬ ПЫЛЬ?

– Проверка.

– Сигнал получен, Ридж, до встречи.

Риджинг посмотрел через плечо на пик Сигнальный, где находилась ретрансляционная станция. Свинцовый купол, защищавший ее от метеоритов, был виден даже с большого расстояния и ослепительно сверкал на солнце. Большинство малых пиков Гарпалуса уже скрылись за горизонтом, и вместе с ними исчезла из вида земля, которую Риджинг и Шандара могли назвать знакомой. Лишь гудение турболунохода да они сами были единственными свидетелями присутствия человека в этих краях. Солнце мешало разглядеть на небе тонкий серп родной планеты, и, кроме того, из космоса Земля выглядит не слищком-то обитаемой.

Пейзаж, расстилавшийся перед ними, не поражал своей необычностью. В последний месяц Шандара нередко замечал, что Луна повсюду одинаково однообразна, и остальные с ним соглашались. И даже Риджинг, который всегда ожидал необыкновенного, начинал скучать. Здесь даже не было опасно; конечно, он знал, как смертелен вакуум, но проверка скафандров и кислородных клапанов уже давно стала для него лишь привычкой.

Космическое излучение проходило сквозь пластиковые скафандры и тело, но, не поглощаемое ими, не приносило вреда. Метеориты, пробивавшие микроскопические отверстия в тонком металле, как показывали текущие эксперименты, даже следа не оставляли ни на скафандрах, ни на корпусе лунохода. Скрытые пылью расщелины, куда по неосторожности могли угодить человек или машина и которых опасались исследователи, попросту не существовали: пыль была слишком сухой, чтобы скрыть какую бы то ни было щель прежде, чем полностью заполнив ее. Такого рода страхи возникли после того, как кто-то из команды Альбирео не разглядел ступеньку на веревочной лестнице и едва не сорвался с высоты ста пятидесяти футов.

Шандара все же был осторожен: он внимательно осматривал трассу, слегка касаясь рукой в перчатке рукоятки тормоза и придерживая рычаги управления.

Последний взгляд, брошенный назад, удостоверил Риджинга, что Гарпалус и ретрансляционная станция скрылись из вида. Впервые он оставлял исследовательскую группу и сейчас сомневался в правильности принятого решения. Шандара получил четкие указания: предписанный радиус исследования ни в коем случае не должен был быть превышен. Риджинг полностью одобрял подобную установку, но план исследования был расширен именно благодаря нарушению.

Вопрос о магнитном поле Луны оставался нерешенным вплоть до высадки экипажа. Как только команда оказалась на поверхности планеты, его наличие подтвердилось со всей очевидностью, а сравнительные исследования выявили, что южный магнитный полюс – точнее, один из возможных полюсов – находится в нескольких сотнях миль от корабля. Было решено установить программу обследования местности; если, и оставался шанс зарегистрировать присутствие вокруг Луны газовой оболочки, то, несомненно, поиск должен был вестись в восточном направлении.

Риджинг до сих пор недоумевал, что толкнуло его вызваться в экспедицию и как вообще подобная мысль родилась в его голове. Он не считал себя трусом, и за то, что сейчас он находился вне станции, ему некого было винить, кроме себя. Никто его не принуждал браться за эту работу – любой техник мог с тем же успехом взяться за руль и управляться с оборудованием.

– Отвлекись, Ридж. У тебя прямо на лице написано, что ты нервничаешь, – беззаботное восклицание Шандары прервало мысли Риджинга. – Как насчет того, чтобы поуправлять этой махиной? А то я проделал уже добрую сотню километров.

– Хорошо, – Риджинг перелез на водительское сиденье, не останавливая лунохода. Ему не требовалось следить за их местонахождением по фотокарте, прикрепленной над панелью управления; с самого начала пути он бессознательно фиксировал приметы ландшафта по мере их появления на горизонте. Курс следования был нанесен на карту, и навигация не представляла ни малейшей сложности даже при отсутствии компаса.

Маршрут нередко петлял, хотя рельеф здесь и считался гладким. Уже по Синус Рорис луноходу пришлось прокладывать свой путь по местности, таившей множество опасностей, на заливе Фригорис стало ничуть не легче, и, следуя курсу, космонавтам вскоре предстояло повернуть на юг к горам, где трасса обещала быть еще более сложной. Согласно снимкам поверхности, сделанным во время прилунения, маршрут должен был проходить по самому узкому участку хребта в районе залива Имбриум и вблизи пика Платона, так что прохождение его обещало быть легким.

И действительно, в окрестностях Платона луноход не встретил препятствий, однако Риджинг был немало удивлен причудливостью пейзажа, тогда как Шандара, казалось, проявлял к нему полное равнодушие. Поев и выспавшись, он снова сменил напарника за рулем, сделав лишь незначительное замечание по поводу трассы. Это заставило Риджинга лишний раз убедиться, что Шандара ничуть не преувеличивал, выражая свою пресыщенность лунарными пейзажами. Но такая мысль лишь мелькнула у Риджинга в голове, уступив место заботам, касавшимся их общего дела.

Сооруженный из поврежденного топливного бака трейлер тащил за ними шестьсот фунтов различного оборудования. Сам луноход не справился бы с таким грузом. Его внешний кузов почти полностью занимал еще один плод технической смекалки – запасной топливный бак, без которого настоящее путешествие было бы невозможно. Приборы следовало смонтировать на месте и установить в различных точках для тридцатичасовой записи характеристик окружающей среды. Задача не представляла бы ни малейших затруднений, если бы не необходимость разместить некоторые из приборов на наиболее высоких пиках. Оба космонавта за прошедший месяц уже не раз взбирались на лунные горы, и сейчас их тревожило лишь то, какая из вершин наиболее отвечает их требованиям.

Машина остановилась на вершине относительно невысокого пика к юго-юго-западу – не в строго астрономическом смысле, а относительно заката – от Платона. Вокруг вздымалось еще несколько пиков. Ни один из них, казалось, не превышал тысячи метров в высоту, однако космонавтам было известно, что Платон и Тенерифские горы более чем в два раза превосходили тысячную отметку. Оставалось только выбрать точку наблюдения.

– Дальше ехать нельзя, – заметил Шандара, – иначе мы останемся без топлива. Придется тащить оборудование на себе, а до Тенерифа еще километров пятьдесят – шестьдесят, не считая подъема. Платон гораздо ближе.

– Восточный склон действительно гораздо ближе, – согласился Риджинг, – но пики должны находиться по западному и восточному склону, их тень не перекрывает кратер, как это видно на фотоснимке. Следовательно, до подходящей высоты нам придется добираться столько же, как если бы мы сразу двинулись на Тенерифы.

– Думаю, ты не прав. Посмотри на карту: ближайший край кратера как раз достаточно высок и прям, чтобы отбрасывать тень, фиксируемую с Земли. Так что двухтысячеметровые пики, указанные в атласе, вполне могут находиться на нем.

– Согласен, но мы не можем быть уверены: на карте ничего подобного нет.

– Но в отношении Тенерифа о пиках тоже ничего не сказано.

– Действительно, но гораздо больше шансов, что мы найдем подходящий пик на относительно небольшой площади в Тенерифах, тогда как периметр Платона составляет более трехсот километров.

– Все равно до Платона ближе, тем более что, раз на нем зафиксированы двухтысячники, не понимаю, почему бы пикам по всей окружности кратера не быть одинаковой высоты.

– В принципе, логично, – ответил Риджинг, – но мне не раз приходилось видеть кратеры с краями разной высоты. И тебе, кстати, тоже.

Шандаре нечего было возразить, но он не собирался обрекать себя на лишние километры пути, хотя бы не попытавшись отговорить напарника. Пусть оборудование было достаточно легким – по крайней мере на Луне, – но все равно пришлось бы провести немало времени в скафандрах, от которых со временем начинало болеть все тело.

Свою нынешнюю должность Шандара получил за разработку магнитометра. Он очень гордился своим изобретением, хотя и неохотно в этом сознавался. Космонавты не обращали внимания на показания прибора до тех пор, пока после долгих споров не решили снова двинуться в путь. Проверяя приборы перед тем, как покинуть луноход, Риджинг обратился к Шандаре:

– Слушай, Шэн, а ты случаем не замечал, не появлялись ли в последнее время солнечные пятна?

– На солнце я не смотрел, да и не собираюсь.

– Это ясно, но, может, ты хоть слышал астрономические сводки?

– Никогда их не слушаю. До возвращения мы вряд ли узнаем, были ли пятна. А что?

– Я бы сказал, что прошла магнитная буря или что-то вроде того. Уж больно сильно изменились за последний час показатели напряженности и направления магнитного поля.

– Мне казалось, что направление поля совпадает с вертикалью.

– Так и есть, но оно постепенно меняется. Знаешь, Шэн, пожалуй, нам лучше двинуть к Платону.

– Так я об этом тебе и твержу! Интересно, а с чего это ты вдруг передумал?

– Из-за магнитной бури. Под действием земной гравитации на Солнце происходят выбросы плазмы, сопровождающиеся формированием мощнейших электромагнитных полей. Если то же происходит и здесь, то нам лучше держаться как можно ближе к линиям индукции. И, похоже, Платон более всего подходит нам по расположению.

– Полностью согласен. О чем я и говорил.

– Но это еще не все.

– Да неужели?

– Да, нам придется взять с собой магнитометр. Как ты насчет дополнительного груза?

Шандара считал немаловажным, что придется тащить на себе лишние килограммы, но, поскольку речь шла скорее о времени, нежели о нагрузке, он с готовностью согласился взять на себя переноску магнитометра.

– Согласен. Подожди пару минут, пока я спущу и перераспределю всю эту груду, и мы тронемся в путь.

Риджинг принялся за работу и легко уложился в указанное время благодаря тому, что аппарат был приспособлен к работе в скафандре. Громоздкие клети вместо обычных вещмешков перевешивали наверху, но космонавты привыкли сохранять устойчивость под таким грузом. Они повернули так, что почти неподвижное солнце, до того светившее им спину, оказалось по правую руку, и двинулись по направлению к поднимавшимся перед ними холмам.

Пики Платона еще не показались из-за горизонта. Возвышенность, по которой шли космонавты, представляла собой остатки былого плато, разрушенного необыкновенной силы извержением, тем же, что образовало в коре Луны огромный кратер Платона. Космонавтам предстояло пройти небольшой участок пути по плоскогорью, покрытому слоем пыли толщиной в два дюйма, что для Луны не редкость. Хотя пыль и не скрывала глубоких разломов, однако немало досаждала, маскируя мелкие ямки и неровности. До этого экспедициям приходилось сталкиваться с относительно небольшими пыльными заносами, поскольку вся работа велась преимущественно на склонах и пиках, но и здесь не обходилось без печальных уроков, исходя из них, Риджинг и Шандара предпочитали выбирать наименее запыленные участки.

Для опытных исследователей, какими были напарники, подъем представлялся довольно легким, и им удавалось сохранять приличную скорость – десять-двенадцать миль в час, как они полагали. Вскоре луноход исчез из вида, и, несмотря на то, что на показания компаса полагаться не приходилось, они с легкостью следовали намеченному маршруту благодаря привычке находить ориентиры в лунарном ландшафте. Напарники почти не разговаривали, лишь изредка указывали друг другу на примечательные черты пейзажа.

Спустя полтора часа пути местность заметно повысилась, тем не менее и теперь космонавтам нередко приходилось идти под гору. Приблизившись к пикам, предположительно располагавшимся по краю кратера, и несколько поколебавшись при выборе подходящей вершины, они приступили к подъему. Склон постепенно становился круче, и дорога ухудшалась, все чаще приходилось преодолевать расселины, характерные для лунарного рельефа, где почти не встречается одиноко стоящих гор.

Лишь через три с половиной часа космонавты достигли выбранного ими пика и окинули взглядом раскрывшийся перед ними кратер Платона. Кратер был около ста километров в диаметре и настолько велик, что даже с высоты двух тысяч метров дно в противоположной части оставалось невидимым, одни только пики смутно вырисовывались над линией горизонта. Со своей вершины космонавты не могли определить высоту остальных, да этого и не требовалось, поскольку выбранная высота вполне отвечала их целям.

Им потребовалось полчаса, чтобы установить приборы. Риджинг взял на себя большую часть работы, и Шандара посчитал, что лучше не соревноваться с ним в усердии. Пока Шандара был занят, Риджинг воспользовался паузой, чтобы осмотреть дно. Он давно предполагал, что его друг не без основания настаивал на этом маршруте.

– Готово, – сказал он, повернув последний включатель. – Когда начнем спускаться и сколько пробудем внизу?

– Куда спускаться? – простодушно переспросил Шандара.

– На дно кратера, конечно. Готов поспорить, что ты не удовлетворишься обзором сверху и, хотя в нем нет ничего необычного – диаметр в три раза больше, чем у Гарпалуса, но стенки, пожалуй, вполовину ниже, – не преминешь обнюхать каждый квадратный метр.

– Меня интересует только кое-что на дне, – даже сквозь наушники голос Шандары звучал загадочно. – Рад, что ты признаешь необходимость исследовать дно, но знаешь ли ты, зачем это нужно?

– Ты что же, действительно хочешь спуститься? – Риджинг, несмотря на то, что уважал чужие интересы, изумился решению напарника. – Я вообще-то это так сказал…

– Знаю, ведь ты не заглянул в сам кратер.

Риджинг исправил оплошность и метр за метром осмотрел сероватое дно у основания склона. Он знал, что кратер Платона относится к наименее изученным объектам Луны, но не придавал этому значения.

– Не понимаю, – наконец проговорил он. – Я ничего особенного не заметил. Дно ровнее, чем на Гарпалусе, хотя, не осмотрев ближе, не могу быть уверен. Один лишь склон километра два, и неизвестно, сколько еще придется пройти по самому дну.

– У тебя ведь есть карта?

– Конечно, – ответил Риджинг на довольно бессмысленный вопрос напарника.

– Взгляни. Она не так уж плоха.

Все еще недоумевая, Риджинг повиновался. Карта, как Шандара и сказал, была хорошей. Масштаб позволял достаточно подробно отразить рельеф вулкана на пятнадцати сантиметрах. Она представляла собой результат увеличения и доработки как фотографий, сделанных с телескопа, так и снятых во время прилунения экспедиции. Шандара приложил немало усилий к ее созданию.

Взглянув на карту, Риджинг понял, что интересовало его напарника. Карта указывала на существование на дне еще пяти крупных воронок и около сотни более мелких.

Со своего места Риджинг не мог различить подробности донного рельефа. Окинув взглядом склон, он обернулся к Шандаре:

– Кажется, я начинаю понимать. Ты рассчитывал пролить свет на природу донных воронок и поэтому настаивал на том, чтобы подняться на Платона. Почему ты мне сразу не сказал?

– Не то чтобы рассчитывал, скорее, питал смутную надежду. Уже давно ученые ломают головы над этим феноменом. В начале века доктор Пикеринг утверждал, что воронки на дне кратера вулканического происхождения, и сохраняют активность и по сей день; другие исследователи считали их оптическим обманом, создаваемым облаками, третьи не соглашались ни с теми, ни с другими, хотя подлинно опровергнуть их теории не могли. Я, конечно, не полагал, что мне удастся подобрать ключ к этой тайне, но и ты, надеюсь, не собираешься удерживать меня наверху?

– Вряд ли на это приходиться рассчитывать, – с притворной покорностью произнес Риджинг. Его не так уж интересовало явление, поглотившее все внимание Шандары, но он справедливо полагал, что, будь на месте лунарного вулкана какой-нибудь уникальный участок земной коры, он и сам не удержался бы от соблазна. – Что из приборов ты хочешь захватить с собой, тебе ведь нужно будет произвести некоторые замеры?

– Боюсь, у нас нет подходящих инструментов. Думаю, камера и фильтры будут небесполезны, а вот магнетометр вряд ли понадобится. Жаль, что мы не сможем замерить давление и взять пробы газа; если бы мы взяли пустой водный бак от лунохода, то смогли бы наполнить его если не водой, то паром – кроме пара мы едва ли что-то обнаружим. Короче говоря, нам остается только спуститься и смотреть во все глаза и, по возможности, записывать все на пленку. Ты готов?

– Всегда готов, – Риджинг был далек от того, чтобы считать свой ответ остроумным или оригинальным, но ничего лучшего он не придумал.

Внутренний склон кратера был значительно круче внешнего, но спуск не представлял затруднения. Гораздо сложнее было пробираться по сумеречным расселинам, куда не проникал солнечный свет. Отраженных отдаленными пиками лучей было недостаточно, чтобы осветить склон, и космонавтам приходилось быть вдвойне осмотрительными – достаточно оступиться, и неминуемо рухнешь с высоты тысячи метров, что само по себе не шутка, пускай даже и на Луне.

Зубчатый край заставлял путников лавировать среди скал. Пики лесом вставали перед ними, и при спуске им не удалось рассмотреть дно. Света звезд было бы достаточно, несмотря на то, что часть его поглощалась горами, однако то, что их интересовало, оставалось скрытым уступами. Снова и снова Шандара останавливался, чтобы окинуть взглядом огромную равнину, расстилавшуюся внутри вулкана, – она казалась бесконечной, дальняя стена кратера тонула за горизонтом – но ничто не вознаграждало его любопытства.

Лишь последние несколько сотен метров спуска представляли собой интерес для исследования. Шандара продирался сквозь чрезвычайно неприятный участок пути, когда Риджинг, выбравшись из опасного разлома, вдруг воскликнул:

– Шэн, взгляни-ка на звезды над северным горизонтом! Тебе не кажется, что они словно бы в легкой дымке? И небо вокруг как будто светлее.

Шандара остановился и поднял взгляд:

– Действительно. Что бы это могло быть? Даже если бы здесь; было достаточно воздуха, это не объясняло бы странной картины – газы не ведут себя подобным образом. И потом, хотя и был случай, когда, вопреки ожиданиям, на звезде Ван Манена обнаружили двадцатиметровую газовую оболочку, на Луне ее существование просто исключено.

– Между нами и космосом определенно что-то есть.

– Согласен, но едва ли это газ. Может, пыль?

– Что бы тогда удерживало ее над поверхностью? Пыль также немыслима, как и воздух.

– Кто знает? Впрочем, дно в нескольких ярдах, так что не будем гадать.

Космонавты продолжили спуск. Дно кратера было ровным и по структуре резко отличалось от стен кратера. Неизвестной природы материя заполняла жерло, оставшееся после извержения, но у космонавтов не возникло желания затевать дискуссию о лунарном вулканизме, и, ползком преодолев последние несколько ярдов, они в молчании ступили на дно.

Что-то висело в воздухе и препятствовало обзору; горизонт исчезал во мгле, и лишь слабое мерцание указывало на положение звезд. Увидев подобную картину, любой, не колеблясь, ответил бы, что виной всему пыль. То, что предстало взору космонавтов, было похоже на обыкновенную пыль, и со всей неизбежностью было пылью. Но любой здравомыслящий человек назвал бы такую идею абсурдной. Случается, что благодаря мелкодисперсной структуре пыль месяцами висит в земной атмосфере, например, когда Кракатау выбрасывает в воздух кубомили взвешенных частиц. Но на Луне недостаточно молекул газа, способных изменить траекторию движения пыли и удержать ее от падения, не говоря уже о том, что в последнее время на Луне не фиксировалось никакой подпочвенной активности, напоминающей вулканическую. Таким образом, ничто на Луне не могло извергнуть наружу столько пыли и тем более удержать ее над поверхностью.

– Столкновение с метеоритом? – неуверенно предложил Шандара, хотя твердо знал: метеорит может поднять пыль, но не может препятствовать ее оседанию.

Риджинг не затруднил себя ответом. А его напарник не повторил своего предположения.

Прямо над головами космонавтов небо казалось таким же чистым, как и по всей Луне. Абсорбирующее вещество, какого бы происхождения оно ни было, образовывало покров в несколько футов. Однако, подумал Риджинг, оно не могло помешать разглядеть рельеф дна с края кратера, если только его плотность не нарастала к центру гигантской воронки. Необходимо было продолжать поиск – где-нибудь да удалось бы собрать несколько образцов.

Риджинг поделился своими мыслями с Шандарой, и исследователи двинулись в глубь стокилометровой равнины.

Гладкая поверхность дна была испещрена мелкими трещинами, и застывший по разломам базальт создавал под ногами путников причудливый рисунок. Трещины по своим размерам не представляли опасности, и космонавты решили не задерживаться у них, тем не менее, Риджинг мысленно отметил, что неплохо было бы взять образцы породы, если можно будет их достать.

Туман сгущался по мере продвижения исследователей в глубь равнины, и, пройдя около шести километров, космонавты уже не могли отыскать оставленный позади склон кратера. Прикрывая глаза от отраженного скалами солнечного света, они посмотрели на небо – самые яркие звезды едва мерцали сквозь плотную мглу.

– Должно быть, из донных разломов сочится газ, который и поднимает всю эту пыль над поверхностью. – Воображение заменяло Шандаре познания в области геологии, кроме того, он прочитывал все более или менее серьезные работы о Луне, появлявшиеся в печати.

– Можем проверить. Если так оно и есть, то мы увидим исходящие потоки и сгущение пыли около трещин. Только бы найти что-нибудь легкое, клочок бумаги, например.

– Попробуем… Смотри, по-моему, карта вполне сгодится: пластик достаточно тонок.

Риджинг согласился и, изрядно помучившись – перчатки скафандра были отнюдь не приспособлены к такого рода занятиям – оторвал уголок от карты. Опустившись на колени, он поднес его к щели. Листок остался неподвижен и, когда Риджинг отпустил его, мгновенно упал и прилип к расщелине, так что подцепить его в негнущихся перчатках не было никакой возможности.

– Здесь ничего нет, – вставая, проговорил Риджинг.

– Может, пластик оказался слишком тяжел – пыль, очевидно, очень мелкая, – или газ выходит лишь из некоторых трещин.

– Возможно, но не будем же мы проверять их все. Лучше ж попробуем взять образец пыли, и пусть в лаборатории разбираются, что удерживает ее над поверхностью.

– Я тоже подумал об этом: если разложить карту на земле, то часть вещества непременно осядет на нее.

– Стоит попробовать. Но если часть пыли осядет, то как объяснить, что остальная пыль продолжает висеть в воздухе? За тот час, пока мы спускались, туман оставался одинаково плотным, и. готов поспорить, твои друзья астрономы фиксируют его в течение гораздо большего времени.

– Ты прав, но все равно стоит попробовать. Расстели карту, и подождем несколько минут.

Риджинг послушался и, чтобы уравнять счет, предложил:

– Почему бы тебе тем временем не установить камеру на земле и не сделать несколько длительных экспозиций звездного неба? А когда мы выберемся из тумана, ты мог бы повторить их. Таким образом, у нас были бы некоторые данные по плотности пыльного слоя.

– Хорошая мысль, – Шандара вытащил камеру из чехла, закрепил солнцезащитный фильтр, посмотрел на небо и, заслонившись ладонью от сияния ближайших холмов, стал выбирать наиболее удачный угол съемки, но, сколько он ни вертел камеру, ни один ракурс не удовлетворял его. – Похоже, туман уплотняется: свет рассеян и звезды еле видны. Я бы сказал, что еще пару минут назад видимость была лучше.

Риджинг взял камеру и, убедившись, что сумрак сгущается, заметил:

– Это тоже стоит заснять. Постоим здесь и сделаем серию съемок через равные промежутки времени. – Он опустил голову. – Действительно, видимость ухудшается с каждой минутой – я уже едва тебя вижу.

Человеческие инстинкты не меняются даже в космосе, благодаря им загадочному явлению нашлось простое объяснение. Когда человек по какой-либо причине перестает отчетливо видеть, он обычно трет глаза – если может достать до них. Если человек носит очки или шлем, он, конечно, может подавить в себе инстинктивный импульс, но, как правило, он все же последует ему и протрет линзы или видовое стекло. У Риджинга, само собой, не оказалось под рукой носового платка, и, хотя перчатка скафандра не подходила для этой цели, он неосознанно провел ею по лицевой панели шлема.

Если бы его действие не произвело результата, он ни капли бы не удивился, так как и не ожидал, чтобы что-то изменилось. Напротив, он подавил бы в себе попытку потереть глаза, втайне надеясь, что его товарищ не заметил его бессмысленного жеста. Но результат был налицо. В тех местах, где перчатка коснулась видового стекла, остались темные полосы.

Удивленный Риджинг повторил движение, подсознательно стараясь смахнуть сгустки какого-то непрозрачного вещества, мешавшего смотреть, и только еще больше замазал стекло.

Несмотря на то, что перчатка Риджинга оставила полосы лишь на небольшом участке прозрачной панели, через несколько мгновений полосы расплылись и полностью обволокли стекло. Сказать, что Риджинг оказался в кромешной тьме, было бы преувеличением, так как солнце проникало сквозь плотный занавес, покрывший собой шлем, но и различить что-либо сквозь него было невозможно.

– Шэн, – в панике закричал Риджинг, – я ничего не вижу! Что-то облепило мне шлем.

Второй космонавт оставил камеру и поспешил к другу.

– Что произошло? Внешне как будто все в порядке. Подожди, я плохо вижу…

Инстинкт сработал, и через пять секунд Шандара был также слеп, как и его напарник. Он не мог даже нащупать камеру, чтобы закрыть объектив.

– Знаешь что, – задумчиво проговорил Риджинг через три минуты гнетущей тишины, – мы должны были это предвидеть еще до того, как спустились сюда.

– Как это?

– Проще простого.

– Не понимаю, почему я должен был предвидеть такую нелепицу!

– Похоже, картограф порядком пошутил, когда наносил на карту эту Геенну. Смотри, Шэн, если сейчас на Солнце действительно происходят электромагнитные выбросы, то во все стороны от него разбегаются потоки заряженных частиц. Мы приблизительно находимся на южном магнитном полюсе Луны. Вся Луна покрыта слоем пыли, а, когда мы спускались в кратер, склон был абсолютно гол. Тебе это что-нибудь говорит?

– Нисколько.

– Ладно, тогда позволь напомнить тебе, магнитное притяжение и отталкивание представляют собой взаимообратный процесс, как и гравитация, но только с гораздо большим индексом пропорциональности.

– Я знаю школьную программу назубок, но все равно не понимаю, что с нами произошло.

– Отлично. Предположим, протоны отделились от Солнца. Почти все они достигают поверхности Луны, так как, обладая магнитным полем, она не имеет атмосферы, способной задержать заряженные частицы. Лунарная пыль – самый лучший проводник, какой только можно себе представить, – принимает заряд. А что, мой примерный школяр, происходит с одинаково заряженными частицами?

– Они отталкиваются.

– Блестящий ответ! А если заряд распространился по стокилометровому кратеру со склоном высотой около километра, что станет с пылью на дне кратера?

Шандара промолчал: ответ был слишком очевиден. Потом, немного поразмыслив, спросил:

– Причем же здесь наши шлемы?

Риджинг пожал плечами – бесполезный жест, но, как показал горький опыт, бороться с дурными привычками надо было раньше.

– Нам просто не повезло. Если тебе приходилось видеть опыт – с кошкой и янтарной палочкой, то ты должен знать, что при трении высвобождаются электроны. И если только два предмета не обладают одинаковым полем, другими словами, если они не состоят из одинакового вещества, то один из них примет положительный заряд, а другой – отрицательный. Судьба распорядилась так, что заряд наших видовых стекол оказался противоположным заряду на остальной поверхности скафандров, и, как только мы коснулись шлемов, прозрачные панели индуцировали на поверхности отрицательный заряд, так как пыль, скорее всего, положительно заряжена, а стекло легко принимает лишние электроны.

– То есть наши скафандры должны быть сейчас абсолютно чистыми?

– Должны. И я ни о чем другом не мечтаю, лишь бы убедиться в этом.

– Ну, насколько я помню, кошачья шерсть недолго сохраняла заряд. Как ты думаешь, он скоро нейтрализуется?

– А почему он вообще должен нейтрализоваться?

– Почему? Надо полагать… хм-м… – Шандара задумался. – А что, немного воды бы не помешало?

– Точно. И воздуха, кстати, тоже.

– Что ж, Ридж, надо что-то делать. Хотя кислорода у нас предостаточно, но не останешься же ты в скафандре навечно.

– Я и сам думаю, что надо действовать. Между, прочим, с чего ты взял, что у нас предостаточно кислорода? Клапаны регенераторов, если не ошибаюсь, сделаны из того же пластика, что и видовые стекла, так что я не могу поклясться, что мы уже не сидим на аварийном запасе.

– Я не проверял счетчик.

– Знаю, что не проверял. И не проверишь, ведь он снаружи.

– Так, если приходится рассчитывать только на аварийный запас, то мы едва успеем добраться до лунохода, даже если двинемся в путь сию секунду. Надо идти.

– Куда?

– К склону.

– Поточнее, сынок. В какую сторону? И, пожалуйста, не показывай пальцем: во-первых, это неприлично, а во-вторых, я все равно не увижу.

– Не бери в голову. Но, Ридж, что мы можем сделать?

– Пока у нас на шлемах, а может, и на воздушных клапанах эта гадость, нам ничто не поможет. Мы не смогли бы подняться, даже если бы знали, в какой стороне скалы. Остается только найти способ избавиться от нее, что, как говорят мои друзья математики, является непременным и достаточным условием нашего спасения.

– Итак, стирать пыль нашими скафандрами не только бесполезно, но и опасно, а кроме механического удаления и диссоциации, других путей избавления я не вижу. Что у нас есть из того, чем, при наличии богатого воображения, можно было бы вытереть стекла?

– Из чего сделан футляр твоей камеры? – спросил Риджинг.

– Если не ошибаюсь, из того же материала, что и скафандры. Это обычный пристегивающийся мешок, какие бывают в комплекте со скафандрами – помнишь отчет Тейзелла о дивидендах Эйр-Тайт за поставку экипировки для Проекта? Очень напоминает те времена, когда при покупке машины ты обязан был купить кучу ненужных аксессуаров.

– Ладно, ты выразился достаточно ясно: футляр из того же пластика. В любом случае он нам не подошел бы; он больше похож на коробку, чем на мешок. Что-нибудь еще?

Последовала продолжительная тишина. Самый прискорбный факт заключался в том, что на скафандрах не предусмотрены внешние карманы для носовых платков. Посетовав на это, Риджинг вдруг вспомнил, что у него с собой были мешочки для образцов геопород, но, когда он наконец извлек их и попробовал стереть пыль одним из них, то оказалось, что их заряд лишь усиливал индукцию на шлеме. Риджинг уловил, как, скользя по стеклу, мешок оставлял за собой небольшую чистую полоску, которая тут же зарастала еще более плотным слоем пыли, так что он не успевал сориентироваться в пространстве. Уныло отметив про себя, что теперь нейтрализовать заряд будет еще сложнее, он подумал о карте, но тут же отбросил эту мысль, вспомнив, что карта осталась лежать на земле и отыскать ее на ощупь будет просто невозможно.

– Никогда не думал, – после еще одной продолжительной паузы заговорил Шандара, – что когда-нибудь буду так нуждаться в мокрой тряпке. Соберись, Ридж, найдется что-нибудь еще.

– Вряд ли. Мы оба безрезультатно ломаем головы. И не уверяй меня, что ты из тех парней, которые считают, что из любой ситуации должен быть выход.

– А ты сомневаешься? Давай, Ридж, ты физик, ты должен найти решение. Я всего лишь высокооплачиваемый копировальщик рельефа, и все мои мысли так или иначе крутятся вокруг карт, что в данной ситуации нам едва ли поможет.

– Хм-м… Чем больше я думаю, тем отчетливей понимаю, что на всей Луне не хватит топлива, чтобы пригнать сюда луноход, даже если бы кто-нибудь, узнав, что мы попали в беду, и поспел бы вовремя. Хотя… подожди-ка… Что ты только что сказал?

– Я сказал, что все мои мысли крутятся вокруг карт, но…

– Нет, до того.

– Не помню, если не считать сентенции о мокрой тряпке, которой у нас нет.

– Именно, Шэн! У нас нет мокрой тряпки, но у нас есть вода!

– Да – в скафандрах. И кто разгерметизирует свой скафандр, чтобы спасти другого?

– Никто не будет этого делать. Не говори глупостей. Ты, равно как и я, прекрасно знаешь, что количество воды в закрытой системе, содержащей живое существо, постоянно увеличивается; мы ее производим, окисляя гидроксиды, поступающие к нам с пищей. В каждом скафандре в системе воздушного циркулирования есть поглотители влаги, без них мы не прожили бы и двух часов.

– Правильно. Но как ты собираешься достать воду? Не станешь же ты открывать систему снабжения кислородом?

– Но ее можно на время отключить, а предохранительный клапан задержит воздух в скафандре – так всегда делают, когда приходится сменить аварийный баллон. Непростая будет работенка, ведь мы будем действовать вслепую, полагаясь на тактильные ощущения и при этом работая в перчатках. Другого выхода я не вижу.

– Придется тебе залазить в мой скафандр, поскольку я не знаю, что делать. Как долго я смогу продержаться после того, как ты отключишь кислород? И что вообще ты собираешься делать? Ведь не думаешь же ты обнаружить там резервуар с жидкостью?

– Нет, в поглотителе применяется хлорид кальция, и к настоящему моменту он уже впитал довольно влаги ведь ты провел в скафандре несколько часов. Поглотитель имеется в нескольких отделениях, и, если я извлеку часть его из одного отделения, ты от этого не пострадаешь. Воздуха в скафандре хватит на четыре-пять минут, и провалиться мне, если я не справлюсь за это время. Но, в конце концов, это твой скафандр и твоя жизнь – тебе решать.

– Что я теряю? И потом ты всегда был отличным механиком, а если и не был, то мне лучше этого не знать. Приступай к работе.

– Хорошо.

Как это часто случается, работа не началась, как было запланировано, поскольку перед космонавтами неожиданно возникла проблема, как найти друг друга. Перед тем как пыль лишила их возможности видеть, они находились на расстоянии пяти ярдов, но ни один не мог поклясться, что за истекшее время не сдвинулся с места или хотя бы не повернулся в другую сторону. После недолгого обсуждения было решено, что Шандара останется на месте, пока Риджинг пройдет пять ярдов в направлении, которое посчитает верным. Он будет каждый раз поворачиваться на четверть оборота, пока его усилия не увенчаются успехом. Но на практике оказалось, что и повернуться не так-то просто, поскольку солнце уже не проникало сквозь толстый слой пыли на видовых стеклах.

Прошло добрых десять минут, прежде чем Риджинг натолкнулся на напарника, но и тогда он посчитал свое везение незаслуженным.

Шандара лег на землю, что сократить расход кислорода, пока шла работа. Риджинг прощупал кислородную трубку несколько раз, прежде чем убедился, что верно определил место стыка со скафандром, – хотя экипировка и была приспособлена к работе в перчатках, но никак не рассчитана на ослепленного оператора. Предупредив напарника, космонавт закрыл замыкатели на шлеме и на аварийных баллонах, чтобы изолировать систему жизнеобеспечения, и открыл ее. Механизм был прост, как электронный переключатель скоростей; каждый клапан автоматически захлопывался, когда нарушалась герметичность системы. Друзьям необыкновенно повезло, что альгокультура, от которой зависела жизнь Шандары, выдержала операцию. Риджинг с легкостью извлек две из шести ячеек хлорида кальция, проверил притертость кислородной трубки и открыл клапаны. Он не знал, достаточно ли влаги впитал поглотитель, чтобы превратиться в раствор, но делать было нечего, оставалось только положиться на случай. Аккуратно повернув один из контейнеров крышкой наверх, геолог отодвинул перфорированную пластину и достал один из мешков для образцов, погрузив его в содержимое контейнера. Пластик не впитывал жидкость, заставив Риджинга впервые пожалеть, что исследователи отказались от мешочков из ткани, но размягченные раствором кристаллы все же прилипли к пакету.

Увидев свет, Риджинг понял, что его надежды оправдались, и повторил проделанную операцию над шлемом Шандары. Не тратя время на то, чтобы поднять камеру и карту, космонавты спешно направились к склону кратера.

Хотя на Луне передвигаться довольно легко, они успели пройти всего четыреста метров, когда видовые стекла их шлемов снова покрылись пылью. Риджинг с досадой остановился и повторил операцию с раствором. Но на этот раз она не помогла.

– Ты, наверное, пролил раствор, когда перепрыгивал с камня на камень, – раздраженно заметил Шандара. – Возьми другую капсулу.

– Я не проливал, но попробую.

Содержимое другого контейнера не принесло ожидаемого результата.

Картограф не мог сдержать упрека:

– Что на этот раз? И не говори, что понимаешь, в чем дело!

– Здесь действительно все ясно – раствор испарился.

– Я думал, хлорид удерживает влагу.

– Да, но при определенных условиях. К сожалению, при данной температуре давление пара оказалось выше внешнего. Конечно, не все молекулы улетучились, но оставшегося количества недостаточно для электрической проводимости. Наши шлемы получили, вероятно, еще больший заряд, кроме того, на них осел хлорид кальция, и невозможно предсказать, какой эффект он произведет.

– В скафандрах есть еще капсулы с хлоридом.

– У тебя осталось всего четыре, с которыми мы пройдем не больше двух километров. На мои рассчитывать не приходится, поскольку тебе не достать их, и, даже используя все твои, мы не доберемся до обода кратера. Опять же, поглотитель влаги необходим тебе самому. Поддержание комфортных условий не единственная его функция: в наших скафандрах нет терморегулирующего устройства, и внутренняя температура целиком зависит от уровня радиации и герметичности экипировки. Если твой пот перестанет поглощаться, о герметичности уже можно будет не говорить. А самое главное, что, даже использовав все капсулы, мы не поднимемся на поверхность.

– Другими словами, у нас снова большие неприятности.

– Да, и никаких идей.

– Мне остается только снова удариться в бессмысленные рассуждения. Раз они дали пищу твоему мозгу в первый раз, может, сработают и сейчас.

– Давай – мне все равно. В ближайший час я собираюсь призывать проклятия на голову того парня, который сделал видовые стекла и скафандры из разных видов пластика.

– Понятно, – не выдержал командир Тейзуэлл. – Вот что я хотел еще спросить: ты сказал, что твой платок прекрасно справился с ролью тряпки для пыли; не понимаю, каким образом?

– Я сказал, не платок, а мешок для образцов.

– Подожди. Я подумал, что мешки не сработали и только усилили индукцию на ваших шлемах.

– Верно. Но, когда я возмущался по поводу разного пластика, используемого в скафандрах, у меня родился новый план. Я решил, что раз пыль приняла положительный заряд…

– Еще бы – солнечные протоны!

– Именно. Следовательно, пыль притягивалась к отрицательно заряженной панели. Когда мы в первый раз использовали мешки для образцов, их поле, как и поле всего скафандра, стало положительным, из-за чего они и увеличили отрицательную индукцию на шлеме. И вот меня как молнией ударило: если потереть мешок о скафандр, заряд на нем изменится на противоположный, а поскольку мешок прозрачен, я смог бы…

– Понял! Ты смог бы привязать его к видовой панели, как пылесборник.

– Так я и сделал, за исключением того, что, за неимением веревки, мне пришлось держать мешок у лица руками.

– Браво! Таким образом, пустая реплика подсказала тебе блестящую мысль.

– Причем дважды. Идея с хлоридом, как ты помнишь, родилась из болтовни Шэна.

– И обе сработали!

Риджинг усмехнулся:

– Не сказал бы. Мешок не поменял заряда, сколько мы его ни терли.

Тейзуэлл изумленно уставился на космонавта, лицо его побагровело.

– Хватит! Выкладывай раз и навсегда, как все было!

– О, очень просто. Я разорвал мешок, чтобы увеличить его площадь, и плотно прижал к шлему, чтобы под него не забилась пыль.

– Что это тебе дало? Ты собрал еще больше пыли?

– Точно. А затем я потерся видовым стеклом о шлем Шандары. Вариант был беспроигрышным. Один из нас непременно бы получил положительный заряд. Мне повезло, и, пока мы не выбрались за пределы магнитного поля вулкана, я тащил Шэна за собой. Рад, что никто не снимал нас на пленку! Не хотел бы увидеть себя целующим уродливую физиономию Шандары, пускай даже сквозь шлем!

БЕСПРИЗОРНЫЕ ЗВЕЗДЫ.

– Отлично. Теперь ты – самое неподвижное тело во Вселенной.

В зависимости от точки отсчета можно судить, насколько употребленное Хоем образное выражение оправдывало себя. Спустя четыре часа невероятных усилий Рокко Луицци и его «Имиргар» действительно казались неподвижными по сравнению с Хоем и «Анфордусом». На самом деле, они мчались, грубо говоря, со скоростью четыре километра в секунду по направлению к галактическому северу, к порту на Райдиде, находившемуся в семидесяти пяти парсеках от них. Относительно далекой Солнечной системы их скорость была огромна, тогда как относительно друг друга она сводилась к каким-нибудь пяти сантиметрам в год.

Никто не знал, сколько времени им предстоит провести в таком положении. Единственный буксир сейчас тащил корабль Хоя, поддерживая интерференционную картину на пересечении двух ультрафиолетовых лазерных лучей, один из которых исходил с его собственного корабля, а другой из точнейших интерферометров с корабля Луицци. Поскольку аппараты находились на расстоянии светового часа друг от друга, запоздалые попытки компьютерной программы скорректировать направление их перемещения оставались безуспешными.

– Таким образом, – повторил Хой, – на ближайшие часа четыре мы прикованы к креслам, причем не имея возможности даже шевельнуться. Если хоть один прибор на панелях управления сдвинется хотя бы на полмикрона ко всем чертям полетит куча времени и денег.

– Знаю. Мне это постоянно вдалбливали в голову, как и тебе. – Луицци не замедлил с ответом; хотя по передающему устройству его голос звучал невозмутимо.

– Не сомневаюсь, – сказал Хой. – Однако мало кто верит, что так оно и есть.

– Ну, смотря что ты понимаешь под словом «верить». Я с легкостью вычислю, куда сместится центр тяжести корабля, если я встану. Я…

– Не сомневаюсь, что тебе это по силам. Однако нельзя допустить, чтобы даже малейшее перемещение вызвало резонанс. Учти, что при расчетах ученые принимали во внимание даже влияние приливов на Угле. – Космонавт довольно вялым жестом указал на сияющую на расстоянии одной второй парсека звезду, попросту называемую «номер 06». – Более того, они не поленились отыскать для проведения эксперимента самые безветренные участки.

– Как раз там, где у меня регулярно обрывается связь. Что поделать – космос есть космос. Приближаясь к Солнцу, принимаешь меры предосторожности против ветра, а задание срывается из-за жесткого радиационного излучения.

– Как правило, основные проблемы в экспедициях вызывают звездные ветра. Обычно плотность их составляет не более десяти атомов на кубический сантиметр, здесь же она достигает нескольких тысяч. Но даже такие плотные массы не в состоянии значительно изменить скорость корабля, если только относительная векторная скорость не достигает действительно больших величин, что, впрочем, было предусмотрено конструкторами. Надеюсь, ты меня понял, так что сиди смирно. Хватит уже болтать. Чем быстрее ребята из «Центра» примутся за работу, тем скорее мы спокойно вздохнем. Сейчас я свяжусь с ними.

Хой нажал кнопку и переместил микроскопический кристалл на панели коммуникатора, двойник которого находился на борту «Центра», носившего официальное название «Голиад».

– Мы на месте, – без вступления сообщил он, зная, что кто-нибудь обязательно дежурит на связи. – Приступайте к работе, пока буксир справляется.

– Хорошо, – кратко, но четко прозвучал ответ.

Связист, грузный человек средних лет с фанатичным блеском в напряженном взгляде голубых глаз, склонился над приборной доской и принялся нажимать кнопки в сложной последовательности. Каждые две секунды он останавливался, чтобы проанализировать рисунок, загоравшийся перед ним на экране. Не прошло и минуты, как он, убедившись, что показания более не меняются, удовлетворенно откинулся на спинку кресла.

– Программа «А» запущена.

Молодой человек, сидевший у такого же пульта в нескольких ярдах от связиста, кивнул. В течение нескольких секунд он, очевидно, обдумывал ответ и, наконец, решился произнести свое мнение вслух. Элвин Тоунер – его начальник – мог поймать на слове кого угодно.

– Вы полагаете, у нас будет достаточно времени? – дерзнул высказаться он. – Не сомневаюсь, что пилоты справятся со своей задачей, но я все же предпочел бы, чтобы корабли управлялись автопилотом: человек не может навечно застыть без движения.

– Полностью с вами согласен, – голос Тоунера звучал без тени раздражения, и молодой человек облегченно вздохнул. – Также мне хотелось бы, – продолжал начальник, – чтобы для избавления от эффекта светового запаздывания расстояние можно было автоматически контролировать непосредственно через коммуникатор. Но пока какой-нибудь гений вашего поколения не найдет способ измерить частоту, длину волны и скорость распространения средневолновых колебаний или, по крайней мере, не докажет, что феномен радиоволн применим в нашей области, при работе с электромагнитным излучением нам придется постоянно прибегать к помощи людей. Может, вам это и не нравится, но, пожив с мое, вы научитесь мириться с необходимостью посылать людей на подобные задания.

– Надеюсь, что нет, – не удержался Ледерманн.

– Что? Почему это? – Тоунер чуть было не отвел взгляда от экрана.

– Я хотел сказать, что если мне когда-либо и придется мириться с неудобствами, то не иначе как тогда, когда я уже никак не смогу исправить ситуацию. А кого же обрадует такая перспектива?

Тоунер усмехнулся.

– Думаю, никого. Однако честные люди нередко сталкиваются с ситуациями, когда приходится учиться терпению. Внимание! Первая минута прошла. У вас все показания в норме?

– Не совсем. Однако не могу понять, в чем дело. Наши приборы показывают лишь то, что происходит в генераторах, и, не изменив программы, мы не можем повлиять на то, что происходит снаружи…

– Именно, – старший из космонавтов сделал нетерпеливый жест. – Тем не менее приятно осознавать, что все в порядке. Не знаю, как сложится у тебя, Дик, но в моей жизни программа «А» занимает не последнее место.

– Понимаю, – ответил Ледерманн.

Впервые Тоунер откровенно выразил свое отношение – впрочем, догадаться о его мнении никогда не составляло труда, – и, несомненно, впервые ассистент почувствовал к начальнику симпатию. И, поскольку молодой человек не слишком быстро соображал, замечание Тоунера снова заставило его призадуматься над ответом.

Собственно, отвечать было нечего. Тоунер, как и многие люди его возраста, выработал суровую жизненную философию, сводившуюся к неизменному ряду фундаментальных убеждений. И проводимый в настоящее время эксперимент касался непосредственно одного из принципов космонавта, абсолютно не разделяемого Ледерманном. Но, выглянув в главный смотровой иллюминатор «Голиада», молодой человек вынужден был признать, что космос, вообще, не место для чего-либо фундаментального.

Космическое пространство не казалось темным, хотя даже в отсутствие планетарной атмосферы, обычно мешающей наблюдателю, изобилующие в этой части созвездия Ориона туманности замутняли сияние Млечного Пути. Приближение к столь обширному источнику света увеличивало обзор, но не улучшало видимости отдельных участков открывавшегося взору космонавтов пространства. «Голиад» погружался в туманность. Космонавты с беспокойством наблюдали, как в космическом пространстве за бортом проплывало нечто, напоминавшее облака. В одном направлении неподвижно сиявшие в черноте звезды просматривались так же хорошо, как с Луны, в другом – звездное небо скрывала протянувшаяся на много световых лет пыль. Некоторые из туманностей были яркими сами по себе, как, например, туманность Орионис 41, не без чувства юмора прозванная одним из исследователей Углем и находящаяся в одной второй парсека от корабля. Благодаря жесткому ультрафиолетовому излучению, исходящему от Угля, окружавшие туманность газы флюоресцировали, распространяя сияние на огромные пространства, заполненные космической пылью. Не считая эмиссионной оболочки, Уголь лишь в пять раз превосходил диаметр Солнца и с расстояния одной второй парсека выглядел крохотной точкой, но ее сияние освещало «Голиад» столь же ярко, как диск полной Луны – Землю. Несколько других звезд также озаряло черное небо; некоторые сияли ярко, подобно Венере, наблюдаемой с Земли, о существовании других можно было догадаться лишь по свечению окружавших их облаков пыли, третьи тонули в туманности. Пояс Ориона справедливо называли колыбелью галактики.

Но, к несчастью, эта колыбель баюкала подкидышей. Теперь природа зарождения звезд немного прояснилась; космические корабли, исследуя лабиринты туманностей, регистрировали всевозможные стадии формирования звезд: от облаков газа и пыли диаметром в одну шестую парсека с плотностью чуть выше плотности межпланетного пространства, и, через разновидность горячих туманностей, аналогичных Тау Тельца, обладающих видимым излучением, вплоть до множества солнц с пылающими водородными оболочками. Словно подкидыши, не знающие ничего о своем происхождении, мы можем лишь пытаться восстановить картину зарождения нашего мира. И точно так же, мы ничего в точности не знаем о строении многочисленных беспризорных звезд. Многие десятилетия в науке господствовала гипотеза о зарождении космических тел в результате случайных сочетаний элементов межзвездного пространства, теория вероятности довлела над мнением большинства ученых. Дик Ледерманн, будучи консервативным от природы, с легкостью воспринял эту теорию. Он нисколько не сомневался в вероятности того, что хаотические «вихри», образующиеся в космосе, способны создать плотную концентрацию газа и что сила притяжения в таком пазовом облаке может превысить воздействующие на него силы, порождаемые другими космическими процессами галактики, и образовать на облаке заряд, притягивающий мельчайшие частицы материи, рассеянные в космическом пространстве.

Элвин Тоунер, который был почти на двадцать лет старше своего напарника, глубоко верил во всемогущество статистики. Как и всякий имеющий представление о физике, он осознавал, что в основе законов Вселенной лежат статистические данные. Он допускал, что некоторые звезды вполне могли образоваться в результате благоприятного стечения обстоятельств, но ему казалось невероятным, чтобы случайное перемещение межпланетных газов создало все необходимые условия для формирования такого количества наблюдаемых звезд, даже принимая во внимание солидный возраст космических тел. Тоунер был убежден – причем убеждение его основывалось как на слепой интуиции, так и на свойственной ученому привычке искать всему рациональное объяснение, – что в основе формирования протозвезд лежит какая-то особенная вселенская направляющая сила.

Ему не составляло труда доказать, что без подобных процессов звезды никогда не обрели бы характерную для них плотность. Ледерманн так же легко мог отстоять обратное мнение. Доказательства космонавтов основывались на одних и тех же статистических данных и законах теории вероятности, различаясь лишь исходными условиями, принимаемыми каждым из оппонентов. Ни одно условие обоих доказательств невозможно было опровергнуть; и обе гипотезы – за неимением возможности по-настоящему удостовериться в справедливости какой-либо из них – продолжали параллельное сосуществование. Однако теперь исследователям предоставилась хорошая возможность проверить свои предположения, правда на ее реализацию ушло немало сил и средств в том или ином виде.

Для главного эксперимента потребовалось точно измерить положение, векторную скорость и ускорение более пяти астрономических объектов, причем, не считая разрешенных Гейзенбергом минимальных погрешностей, сделать это надо было практически одновременно. Поскольку приходилось работать с электромагнитной энергией, большая часть отведенных двух часов ушла на установление волновой сетки, на фоне которой должны были проводиться измерения. Да еще, кроме всего прочего, пришлось учитывать силовые поля самих приборов.

Программа эксперимента не отличалась оригинальностью. После анализа волновой сетки космонавтам предстояло провести предварительные измерения векторов движения объектов, находящихся в зоне исследования. Предполагалось, что сами измерения удастся провести практически мгновенно, тогда как фиксирование и запись показаний должны были занять не менее часа – именно такое время потребовалось бы для прохождения сигнала по волновой сети с «Имиргара» на «Анфордус». Затем данные при помощи кристаллического преобразователя планировалось переправить на главный корабль.

Именно в этом и состояла программа «А», в рамках которой и проходили все вышеописанные события. Электромагнитные волны пятисот различных частот, варьировавшихся от голубой части видимого спектра до высокочастотных колебаний, порождаемых огромным электромагнитом, подключенным к источнику переменного тока с частотой тридцать герц, прокладывали свой тернистый путь, сквозь биллион километров космического пространства, отделявших «Имиргар» от его младшего брата. Разнообразие использованных частот объяснялось тем, что некоторые из них были выбраны из-за их способности вступать в контакт с атомами, наполнявшими, по сведениям ученых, межзвездное пространство, другие же, напротив, применялись в эксперименте, потому что наличие взвешенных частиц на их пути никак не должно было отразиться на их свойствах. Некоторые длины волн предназначались для расшифровки на борту «Анфордуса», другие предстояло отправлять обратно на генератор с целью создания новой волновой сетки, необходимой для осуществления программы «Б». И, стоило кораблям изменить свое взаимное расположение хотя бы на 0, 1х10‑24 разделявшего их расстояния, весь эксперимент обратился бы в пустую трату электроэнергии.

Микросекунда за микросекундой индикаторы на панели управления «Голиада» фиксировали поведение каждого частотного генератора; но лишь с одного из них, отражавшего работу интерферометра на «Анфордусе», Тоунер не спускал глаз. До тех пор пока интерференционная картина на пересечении лазерных лучей оставалась неизменной, индикатор горел ровным желтым светом, в случае же малейшего смещения в одну сторону лампочка загорелась бы красным, сместись лучи в противоположное направление, фиолетовая вспышка тотчас оповестила бы находящихся у панели управления о случившемся. Таким образом, если бы свет, исходящий из приковывавшего внимание Тоунера индикатора на доске приборов, приобрел оттенок зеленого или оранжевого, по нормам английского языка сигнал считался бы желтым.

– Полагаю, вы можете расслабиться, – заметил Ледерманн. – Все возможные неполадки уже дали бы о себе знать. Целых полчаса ничто не препятствует осуществлению программы «А». И вряд ли что заставит корабли изменить курс настолько, что возникнут серьезные проблемы, если только у Хоя или Луицци не случится припадок.

– Это исключено: при приеме на работу они оба прошли медицинское обследование. – Но предаваться легкомысленной уверенности Тоунер не торопился.

– Тогда в чем дело? Неужели вы опасаетесь метеоритов?

Конечно, нет, поскольку все наблюдаемые кометы сейчас находятся на приличном расстоянии от солнц. Впрочем, я не опасаюсь каких-либо экстраординарных происшествий. Просто меня пугает то, что из-за совершеннейшей ерунды вся проделанная работа может пойти насмарку. Не считая некоторых недочетов, связанных с точностью показаний, программа «А» безупречно справляется с задачей. Но я не могу отделаться от мыслей о том, что произойдет, когда настанет время переходить к этапу «Б».

Ледерманн кивнул. Программа «Б» представляла собой ядро эксперимента, а именно проверку гипотезы Тоунера. Допуская существование неизвестных ранее сил, приводящих в движение межпланетную материю и заставляющих ее сгущаться в протозвезды, астроном, тем не менее, был далек от того, чтобы впадать в мистицизм. Он просчитал многие комбинации электрических и магнитных полей, способных запустить процесс образования звезд, которые реально или гипотетически существовали вокруг Млечного Пути. Эти комбинации легли в основу расчетов волновой сетки для программы «Б». Несомненно, если бы гипотеза Тоунера предполагала наличие сложных феноменов, наподобие, скажем, нервной системы человека, телевизионной схемы или приборного парка программы «А», вряд ли пришлось бы рассчитывать на удачное стечение обстоятельств, дающее возможность пролить свет на процесс формирования звезд. Но созданные ученым поля были достаточно просты и, по его мнению, более правдоподобны, чем хаотические вихри. В то же время наука не знала примеров существования подобных полей. Хотя, если бы в ходе программы «Б» осуществился ожидаемый Тоунером результат, ему не составило бы труда выбить финансирование под поиск подобных полей в космическом пространстве.

Ледерманн испытывал неловкость при одной мысли о том, что гипотеза Тоунера может не подтвердиться. Далеко не каждый может найти в себе силы сразу и полностью отбросить вынашиваемую им в течение долгого времени идею, не говоря уже о том, что необходимость поступиться собственными убеждениями тяжела для любого человека.

Конечно, никто не стал бы вынуждать Тоунера прервать поиски при первой же неудаче. Прежде чем признать поражение, он опробовал бы еще многие и многие варианты сочетаний полей. Ледерманна больше волновало, как организация воспримет затягивание проекта и как Тоунер отреагирует на неизбежные в этом случае возражения начальства.

В сущности, коллеге вряд ли стоило беспокоиться. Тоунер обладал философским складом ума и легко относился к превратностям судьбы. Но, поскольку молодой человек не имел случая в этом убедиться, показания приборной доски вызывали у него едва ли не большую тревогу, чем у его начальника, даже, несмотря на все сказанное ими по поводу прохождения эксперимента.

Волны расходились в космическом пространстве, и зеленые немигающие индикаторы свидетельствовали об отсутствии каких бы то ни было изменений. Отсутствие новостей подтверждало справедливость известной поговорки. И лишь течение времени да непрерывное нервное напряжение двух космонавтов говорили о том, что какие-то события все же происходят.

– Пришел сигнал от Хоя, – без лишних эмоций доложил Ледерманн.

Тоунер кивнул:

– Вовремя.

Никто из астрономов не поинтересовался, что за сведения пришли с «Анфордуса». Такие подробности не представляли для людей интереса, точно так же, как когда-то никто не обратил внимание на первые фотоснимки Марса, полученные с «Маринера». Самое главное, что сигнал доходил, из чего следовало, что его можно записать, расшифровать, и что своевременному запуску программы «Б» ничто не воспрепятствует.

Рисунок на экранах пришел в движение, заставив космонавтов выпрямиться в креслах и удвоить внимание.

В то же мгновение – никогда еще за всю историю человечества это выражение не было более оправданно – электромагнитные поля вокруг «Имиргара» и «Анфордуса» начали разрастаться.

По отдельности поля не могли повлиять на ход эксперимента, но их взаимопроникновение угрожало породить, по представлению Ледерманна, нечто вроде гигантской линзы. И несоответствие, с точки зрения геометрии, подобного сравнения с реальностью искупалось его функциональностью. Если Тоунер был прав в своем предположении, создаваемая электромагнитными полями линза, должна была изменить траекторию движения ионизированных атомов, которые составляли окружавшую корабли газовую пелену так, чтобы вызвать их концентрацию вдоль «оптической оси». Таким образом, теория Тоунера относительно механизма образования звезд представлялась достаточно простой. Однако, что касается интерференционной картины, необходимой для создания ожидаемого эффекта, любой инженер, когда-либо имевший дело с электронным микроскопом, нашел бы ее слишком сложной.

Программа «Б», состоявшая в поддержании эффекта линзы, должна была через равные промежутки времени чередоваться с волновой сеткой программы «А», чтобы дать возможность наблюдать в динамике воздействие полей на материю туманностей. В принципе все было очень просто…

– Интервалы следования соответствуют норме, – Ледерманн попытался оживить атмосферу единственной хорошей новостью, извлеченной с приборной панели. – Четыре секунды плюс-минус десять в минус десятой. Расстояние между линзами в рамках допустимого.

– Если только мы не ошиблись при расчете коэффициента преломления туманности…

– Который, насколько я понял, проводился автоматически во время программы «А». Босс, вам необходимо расслабиться.

– Да ладно. Вы и сами-то говорите несколько громче обычного. Я все еще надеюсь, что вам удастся найти способ использовать коммуникатор для непосредственного наблюдения; тогда мы смогли бы своими глазами убедиться, что все идет нормально, а не делать выводы о ходе эксперимента на основании поведения генератора…

– Вполне возможно… Однако я консервативен и предпочитаю не рассчитывать на то, в чем не могу быть уверен. Даже если мы придумаем, как заставить коммуникатор работать без кристалического преобразователя, готов поклясться, что внедрение нового прибора скажется на общей картине исследуемого явления.

– Если я правильно понимаю, это не относится к кристаллам – только к пространству вокруг них.

– Не уверен. Удалось ли кому-нибудь зафиксировать их воздействие хоть на один из пятнадцати интересующих нас средовых показателей?

– Насколько я знаю, нет. Я… Дик! Что произошло?

Ледерманн не мог ответить, а если бы и дал ответ, то не в том виде, в каком он требовался Тоунеру. Как и начальник, он увидел, что все индикаторы на панели управления, за исключением индикатора рассоединения кораблей, вспыхнули красным светом и по прошествии почти целой секунды снова загорелись зеленым. Если бы космонавты отвлеклись хоть на мгновение, они даже не узнали бы о произошедшем: лампочки как ни в чем не бывало горели ровным зеленым светом.

Первой в голову обоим астрономам пришла мысль, что произошедшее было следствием замыкания в цепи приборной доски; затем они решили, что во всем виновато нервное перенапряжение. Однако после трехсекундной проверки контактов первое предположение пришлось отмести, равно как и второе, выглядевшее неправдоподобным. Оно было маловероятно, так как оба они видели одно и то же.

Тоунер нахмурился и медленно проговорил:

– Приходится признать, что, единственной причиной неполадки может быть только тот факт, что на обоих кораблях одновременно отключились, а потом вновь заработали все приборы, ответственные за функционирование Программы. Если это так, то в волновой сети с обеих сторон образовались пустоты длиной около трехсот тысяч километров, которые через полчаса неминуемо придут в соприкосновение. Теперь нам предстоит выяснить, как это может отразиться на линзах.

– Только не говорите, что вы можете рассчитать это в уме, не располагая точными данными ни о чем, кроме времени, иначе зачем вообще было бы затевать этот эксперимент. Для расчета произведенного обрывом контактов эффекта нужно учесть все разнонаправленные силы Вселенной, – возразил Ледерманн, – а это все равно, что гадать, какая из миллиона монет окажется наверху, если хорошенько потрясти мешок с деньгами.

– Справедливо, – для человека, у которого все дело его жизни принимало неожиданный оборот, Тоунер выглядел несколько отстраненным. – Нам остается лишь отключить генераторы и когда запущенные волны рассеются в пространстве, начать все заново.

– Более того, за время эксперимента до замыкания, сгущения газа, без сомнения, претерпели некоторые изменения. Следовательно, вначале нам необходимо перевести оба корабля в новое место и уже там пытаться повторить эксперимент. Не лучше ли продолжить начатое и дождаться завершения программы? Кроме того, мы не знаем, действительно ли генераторы прекращали работу; несмотря на проведенную проверку контактов, я нахожу, что гораздо легче предположить сбой в работе индикаторов, чем допустить, что все генераторы одновременно вышли из строя, а затем снова заработали. Если мы позволим эксперименту идти своим чередом, самое худшее, что нас ожидает, это потеря двух часов. Это стоит того, чтобы не начинать все заново.

– Отчасти вы правы. Закрыв глаза на случившееся, мы избежим огромных временных затрат, которые потребуются на повторение эксперимента. Но, с другой стороны, нам все равно придется его переделывать, поскольку мы сможем доложить об успешном завершении проекта, если запись показаний сократится на два часа. Нам ничего не остается, кроме как дважды проделать одну и ту же работу.

Ледерманну пришлось кивнуть в знак согласия.

Невозможно описать реакцию Хоя, когда спустя два часа Тоунер как можно деликатнее сообщил космонавтам, празднующим в тот момент под аккомпанемент импровизированного марша избавление от мучительного абсолютного бездействия, о том, что эксперимент придется переделать.

Несмотря на то, что он довел эту информацию самым мягким тоном, на который был способен, сдобрив новость немалой долей лести и подсластив пилюлю обещанием премии, пилоты так и не смогли философски отнестись к создавшейся ситуации. И даже спустя шестьдесят часов, когда их корабли вновь стартовали с «Голиада», оба были заметно раздражены. Возможно, именно их настроение и сказалось на результате всего эксперимента.

Тем не менее, во время новой серии исследований внешних условий они несколько пришли в себя. Благодаря предыдущему опыту им потребовалось всего полтора часа на то, чтобы зафиксировать аппараты относительно друг друга.

– Готово, док, – ликующим голосом доложил Хой.

Голос Тоунера, убедившего себя к тому времени, что во время предыдущего запуска все действительно было в порядке, прозвучал почти так же оптимистично:

– Отлично. Вы быстро справились. Запускаю программу «А». Как далеко вы сейчас находитесь от зоны прошлого эксперимента?

– В нескольких часах полета. Мы не стремились точно фиксировать расстояние. Вам следовало предупредить, что о нем потребуются данные.

– В этом нет необходимости. Расслабьтесь. Да, именно расслабьтесь.

– Вас понял, босс. Мы уже начинаем привыкать к безделью. Пусть все идет своим чередом.

– Пока все в порядке.

Даже на фоне спокойной атмосферы, сопровождавшей второй полет, космонавты ощутили, как по мере прохождения программы «А» всеобщее напряжение нарастало. Несмотря на то, что в первый раз эта часть эксперимента прошла гладко, ни у кого не было уверенности в том, что непонятное явление, нарушившее ход исследования, отдавало предпочтение программе «Б».

Конечно, вариант сбоя на стыке программ не исключался, ведь программы в большой степени различались. Несомненно, ключевым в этой проблеме было слово «неизвестное».

Тоунер и Ледерманн могли с точностью до секунды указать, на каком этапе оборвалась программа «Б». Хой и Луицци на основании объяснений, данных физиками, также составили себе представление о происшедшем. Все четверо, не отрываясь, смотрели на часы. Кто знает, не само ли беспокойство, обвившее стрелки часов, вызвало неполадки? Никто так и не узнал об этом. Как бы то ни было, за шестьдесят секунд до критической точки, когда ученые, вцепившись в ручки кресел, застыли у экранов панели управления, Хой чихнул.

Именно чихнул, Тоунер явственно услышал характерный звук сквозь наушники коммуникатора. Однако знание причин уже не могло остановить последовавший эффект. Голова Хоя покоилась на специальной подушке сиденья, в котором космонавтам следовало оставаться на протяжении всего эксперимента. Мышечное напряжение, сопровождающее чихание, заставило пилота оторвать голову на каких-нибудь двадцать сантиметров от подушки, затем снова занять прежнее положение.

Масса «Анфордуса», превышала массу головы Хоя, грубо говоря, в миллион раз, и центр тяжести аппарата сместился всего лишь на одну миллионную долю, что составляло одну пятую микрона. Тоунер далеко не сразу осознал, что такое незначительное смещение предусматривалось планом эксперимента, во-первых, потому, что для уверенности в этом необходимо было провести некоторые расчеты, во-вторых, его реакция была скорее инстинктивной, нежели основанной на здравом рассуждении. Его поведение ничем не отличалось от поведения убежденных защитников животных, протестующих против проведения опытов по имплантации искусственного сердца на собаках. Иными словами, он взорвался. Осознав случившееся, Тоунер подпрыгнул гораздо выше, чем Хой, – к счастью, изменение положения «Голи-ада» никак не отражалось на ходе исследования – и разразился речью, содержание которой установить не удалось, поскольку впоследствии Ледерманн великодушно стер эту часть видеопленки. Молодому астроному потребовалось тридцать секунд на то, чтобы успокоить начальника до состояния, в котором тот мог воспринимать его доводы, и, пожалуй, еще пятьдесят секунд на то, чтобы объяснить ему, что колебание положения аппарата не превышало допустимых значений. Последующие пять секунд Тоунер потратил на то, чтобы взять себя в руки и принести Хою свои извинения.

Однако, как мы полагаем, Хой не слышал извинений начальника.

За пятьдесят секунд, прошедших с тех пор, как он чихнул, излучение, порождаемое его кораблем, преодолело пятьдесят миллионов километров, в чем не может быть никаких сомнений, поскольку такой простой факт несложно установить. Возможно, космонавтам не мешало бы заняться установлением расстояния, которое преодолели радиационные волны, но в тот момент никто не придал этому значения.

Главная загвоздка состояла в том, что невозможно было выяснить, насколько значительным было изменение в порождаемой кораблями интерференционной картине, поскольку никто не мог с уверенностью сказать, какого смещения оказалось бы достаточно для нарушения структуры поля.

Не успел Тоунер вновь обрести способность говорить нормальным тоном, как Ледерманн удивленно присвистнул. Начальник, внимание которого было полностью приковано к экрану коммуникатора, перевел взгляд на панель управления.

Повернувшись к панели управления, он увидел перед собой пустой экран, так как все огоньки на мониторе погасли. То же самое происходило и у Ледерманна.

По прошествии ста секунд, убедившись в тщетности всех попыток связаться с кораблями, капитан направил «Голиад» на поиски «Имиргара» и «Анфордуса». Не прошло и пяти секунд, как, преодолев одну сотую парсека, корабль неожиданно остановился. Предположительно, «Голиад» находился в нескольких десятках тысяч километров от аппарата Хоя, но приборы не отмечали ни следа присутствия корабля.

Попытки выйти на связь оставались без ответа. Астрономы вышли в космос с поисковыми и спасательными устройствами, но, никого не обнаружив, так и не воспользовались ими. Ни одной частицы материи не обнаружилось в радиусе нескольких световых минут от места, где в соответствии с планом должны были располагаться оба корабля. И лишь потом, когда на Райдиде был проведен анализ контейнеров для образцов, оказалось, что пробы газа, взятые в этой части туманности, содержали атомы алюминия.

Несомненно, наличия атомов алюминия было недостаточно для того, чтобы делать какие-либо выводы.

– И кто же это все-таки был? – Вопрос был задан тем угрожающим тоном, похожим на рычание, который является привилегией всех сержантов независимо от того, простирались ли подвластные им территории на два метра или на две сотни астрономических миль.

Ответа не последовало.

– Итак? Кто это был? Сигнал исходил с вашей позиции, номер VI741. Это были вы?

– Да, наверное, я.

– Ах, вы не уверены? Солдат издает крик, который разносится по всем станциям, и не знает, он ли это сделал?

– Это я, навер…

– Понятно. Можете не продолжать. Зачем вы это сделали? Вы отдаете себе отчет, зачем мы здесь находимся?

– Так точно, сержант.

– До сих пор вы оказывали посильное содействие осуществлению стоящих перед нами задач.

– Так точно, сержант.

– И вы знали, зачем мы сгребаем все это.

– Так точно, сержант, чтобы расчистить проход…

– Молчать. Что толку, если команда Фликера приедет раньше, чем вы закончите работу?

– Думаю, толку выйдет немного, сержант.

– Вы думаете! Что ж, полагаю, вы должны радоваться тому, что это случилось именно с вами. Вместо того чтобы визжать, как резаный поросенок, вы бы лучше подумали, как разведчики Фликера проберутся через это облако?

– Не знаю, сержант.

– Я тоже не знаю и был бы очень удивлен, если бы узнал, что мы прошли по спирали хотя бы половину пути. Даже если бы мы двигались быстрее радиационного потока, они бы натолкнулись на вас раньше, чем вы расчистили бы кубический парсек.

– Они еще могут показаться.

– Именно поэтому, солдат, вы не будете наказаны непосредственно сейчас. И если нас не обнаружат, что может произойти в случае, если облако, которое вы сейчас расчищаете, вдруг начнет светиться, я, может быть, и соглашусь признать вас невиновным. Но если ваш визг, разнесшийся на расстояние сотен парсеков, Выдал нас противнику, вам не выйти сухим из воды. Обычно я принимаю меры по отношению…

– Но, сержант, я не виноват. Меня что-то ужалило.

– Значит, говорите, вас кто-то укусил. Ну и что из этого? Если впредь…

– Но я действительно ничего не мог поделать. У меня начались судороги, и я подумал, что меня все равно заметили бы. Я постарался расслабиться и смазал укус обезболивающим. Я знаю, как важно не выдать себя движением. На мгновение боль утихла, но затем пронзила ногу еще сильнее, и, прежде чем я успел принять транквилизатор, меня всего заколотило, тогда-то я не удержался и тихонько вскрикнул…

– Тихонько? Звук был такой, что… – впрочем, не важно. Надеюсь, вам удастся представить на суде того, кто вас укусил. Кроме того, все, что может заставить даже такого нерадивого солдата, как вы, потерять самоконтроль, пригодится нам в качестве оружия. Если бы нам удалось развести этих животных… Хм, это неплохая идея. Попытайтесь поймать его – и без шума.

– Виноват тогда я не подумал об этом, сержант. Боюсь, его уже нет. Я прихлопнул его, даже не задумавшись. Я очень сожалею…

Кроме выдающегося голоса, сержанты нередко отличаются даром красноречия. И сержант DA6641 сорок четвертой роты, инженерного батальона номер 6261 армии республики Уилс не был' исключением.

Если бы он, делая свое замечание, осмотрительно не использовал только коротковолновое излучение, его слова разнеслись бы по Уилсу на протяжении всего спиралевидного участка Млечного Пути вплоть до самого Солнца. Но даже коротковолновые колебания не могли бы не отразиться на экранах приборов «Голиада». Только «Голиада» там уже не было.

К тому времени, как сержант выслушал жалкие оправдания несчастного солдата VA741, и Элвин Тоунер, и Дик Ледерманн уже умерли от старости.

Примечания.

1.

(фр.) – За неимением лучшего (Прим. перев.).