Посадка.

Как всегда, в кают-компании рассказывали о необычном, кто-то вспомнил знаменитую посадку воздушного гиганта ТУ-114 без переднего колеса, о которой в свое время много писали. Пилот совершил чудо. Переместив грузы и пассажиров в хвост корабля, он посадил самолет на "задние лапы" с "задранным носом". Но переволновались все крепко. Все, кроме пассажиров, не подозревавших за время перелета с Дальнего Востока, что переднего колеса нет. Один из них так и проспал опасное время. Бортпроводница, как все признали, была на высоте!

- Да, - многозначительно сказал подполковник милиции, сухопарый человек со впалыми щеками и пристальными серыми глазами. - Недаром летчикам желают не столько счастливого пути, сколько "счастливых посадок". Вот один нарушитель...

- Ну вот! При чем же тут нарушитель? - запротестовал было один из слушателей, сидевший рядом; на него зашикали и попросили подполковника рассказать.

Он согласился.

- В милицию я попал уже после демобилизации, - начал он, и все мы невольно посмотрели на его многоярусную колодку орденов. - Работал в Заполярье. И только недавно назначили меня начальником отделения ГАИ и БД (автоинспекции и безопасности движения) под Москву. Однажды требовалось мне попасть к определенному часу на Шереметьевский аэродром. Подмосковное шоссе, которое я опекал, одно из самых трудных: узкое, еще не полностью реконструированное, в часы "пик" забито машинами. Поэтому, чтобы поскорее выбраться к Ленинградскому шоссе, я сел с инспектором на мотоцикл и выехал пораньше. Пристроились мы в поток грузовых машин. Вдруг мимо нас со свистом пролетел бензовоз и пошел в обгон после запрещающего знака. Мой инспектор добавил газу, чтобы догнать нарушителя. Но не очень-то простой эта задача оказалась. И зачем только конструкторы допускают такие скорости у грузовых машин!

Помог нам закрытый шлагбаум переезда. Оставил я инспектора с мотоциклом на обочине, подхожу и скрепя сердце приветствую нарушителя по всей форме, как генерала какого.

Водитель высунулся из кабины, права протягивает. Но я на него так был зол, что даже в лицо ему не посмотрел. Гляжу в небо с белыми шарфами от самолетов, потом на фотокарточку удостоверения. Сразу вскочил в кабину и говорю: "Гони!".

- Так вот кто был нарушителем! Начальник ГАИ! - почему-то обрадовался его сосед, тот же слушатель, который в первый раз прервал рассказчика.

- Надо вам сказать, что жизнь моя неудачно сложилась, - невозмутимо продолжал подполковник. - В Заполярье я не только из-за романтики поехал. Пока был на фронте, жена моя вроде как бы "замуж вышла" за эстрадного артиста. Я в отпуск приезжал и заставил себя побывать на их представлении. Увидел жену в серебряной кофточке с обнаженными ногами, руками и шеей. Она улыбалась, реверансы публике делала и подавала своему партнеру шары, трости, тарелки и прочий жонглерский инвентарь. И так мне от всего этого тошно стало, что я тут же пошел за кулисы и дал согласие на развод. Ну и пожелал жене новых радостей. Дочурка у нас была. Лада. Меня зовут Зосимой. А я ее по-старорусскому Ладой назвал, вопреки желанию жены. Характер у меня в ту пору, надо думать, не из лучших был. После развода нашего осталась девочка у бабушки, у моей матери. Бывшую жену это устраивало. Ей с новым мужем приходилось все время ездить. А потом... Случилось так, что не пожелал им кто-то "счастливых посадок". Разбился их самолет где-то в Сибири, куда они на гастроли летели. Дочка с бабушкой так и осталась.

Вернулся я с войны. Дочь подросла. Ни отца, ни матери как следует не знает. И не решился я ее у бабушки отнять. Потому и согласился в Заполярье ехать. Вот какая романтика, - с горечью добавил он.

- И попал я в один город на Севере. Заполярный индустриальный центр. Дома многоэтажные. Асфальт. Светофоры даже. Машин, конечно, меньше, чем на Большой земле, но тоже немало. Возглавил я там автоинспекцию. Да так и застрял на много лет. Дорог в тундре достаточно появилось. Соответственно и нарушителей прибавилось. Дел хватало. А личной жизни настоящей не было. Одна радость, когда в отпуск с Ладой отправлялся. Тут уж у меня с бабушкой договоренность была. Проводили мы с дочкой отпуск вместе. Расставаться с каждым разом труднее становилось. Задумался я о возвращении на Большую землю. Только вдруг Лада моя далекая пишет мне, что сама ко мне на Север летит. Вот, думаю, это настоящая дочерняя любовь! За отцом хоть на Северный полюс!

Не успел я ей место присмотреть, как получаю телеграмму. Летит ко мне моя Лада... бортпроводницей самолета.

Вот это сюрприз! Приехал я на аэродром. Начальником там был мой фронтовой товарищ боевой майор Куценко, здоровенный мужчинище, под стать Поддубному, и усы такие же, как у знаменитого борца, и борьбой так же увлекался. Я как-то на фронте попробовал с ним схватиться. Чуть не задавил меня, медведь этакий, еле вывернулся. А еще Олесем заставлял себя называть. Олесь - это что-то нежное. Я уж его Александром Федоровичем величал.

"Куда летишь?" - он меня спрашивает.

"А я никуда не лечу. Я дочь встречаю с рейсовым самолетом Красноярск Игарка".

"Добре, добре, - пробасил он. - Зайдет к нам на посадку ИЛ-14. Двигай на поле. А потом отметим прибытие как положено". - И хитро на меня поглядывает.

Пришлось ему объяснить, что я теперь всегда за рулем - это раз. Во-вторых: дочь "пролетом", так сказать, мимо меня, а не ко мне.

"Значит, теперь частенько встречаться будем", - решил Александр Федорович и повел меня на летное поле.

Аэродром у него уже по всей форме сделан, с бетонированными дорожками, не то что во фронтовых условиях.

Вижу, снижается ИЛ-14. Аккуратно так. Коснулся колесами посадочной полосы, приземлился на три точки. Классно!

Сначала пассажиры выходили с чемоданами, с рюкзаками. А потом появилась в дверном проеме и моя Лада. Ладная такая, стройная, в облегающей форме, ну прямо регулировщица на улицах Берлина! Когда-то мы с Олесем, то бишь с Александром Федоровичем, на таких заглядывались. Пилотка на дочке чуть набекрень, волосы светлые пучком, глаза синие и улыбка. Ничто так не красит женщину, как улыбка! Улыбка Ладу мою красавицей делала.

Сойти ей на землю я не дал, сам с последних ступенек снял и сжал в объятиях.

Куценко по плечу меня колотит:

"Эй, Зосима Петрович! Придушишь бортпроводницу нашу! Рейс сорвешь, медведище!".

Я их и познакомил. Медведище-то не я, а он, конечно, был.

Но вскоре улетела моя Лада. Не успел я с ней наговориться. Тоскливо мне стало. Еду назад по шоссе и размышляю, не пора ли на Большую землю, ведь и бабка совсем плоха!.. Одна радость - самолет из Игарки завтра утром возвращается.

Поутру я на служебном мотоцикле к аэродрому выехал. Заодно рассчитывал шоссе проинспектировать. Выезжаю прямо на летное поле. Вижу - Куценко уже на месте около бензовоза.

Стоим мы с ним на густой траве, и оба дивимся, до чего же здесь, в Заполярье, травы густые и сочные. И везде словно голубые брызги рассыпаны. Это цветы. Лето короткое, и все растущее торопится набраться сил, щедрой жизнью расцвести.

"Ну, друже Зосима Петрович, сегодня твоей бортпроводнице проверка настоящая выходит".

"А что такое?" - спрашиваю.

"Качка там, болтанка, будьте ласковы! - и Куценко указал на низкие облака. - Ям в воздухе поболе будет, чем в тундре".

Но "воздушное бездорожье" Ладин самолет благополучно преодолел и из облаков вынырнул. На посадку идет.

Почему-то я вспомнил, что не пожелал Ладе "счастливых посадок". И сразу вижу, глазам не верю: у самолета только одно шасси под крыльями выдвинулось.

Дух у меня захватило. Пугливым меня на фронте никто не считал, но тут... Пот у меня на лбу выступил. Посмотрел я на друга своего Куценко. И у того лицо мокрое, хоть полотенцем вытирай.

Вижу, самолет над аэродромом круг делает, на посадку идти не решается. Да и как тут сесть, когда даже не на "задние лапы" садиться надо, а как бы на одну лапу, если не считать переднего колеса.

Подбегает к нам водитель бензовоза. Я его сразу узнал: на шоссе встречались. Лихой водитель. Несколько раз мне казалось нарушает он правила. А поближе присмотришься - нет, все в норме.

"Разрешите обратиться, товарищ майор милиции", - говорит он мне.

Куценко к диспетчерской побежал по радио с пилотом договариваться. Я Ваню выслушал, так паренька звали, и потащил его вслед за начальником аэродрома.

Но прежде чем вам дальше все поведать, должен я рассказать, что на самолете происходило.

Летели там среди пассажиров: моряков, горняков, геологов, строителей несколько своеобразных людей. Прежде всего Сходов Василий Васильевич, знаменитый полярник, начальник крупнейшей зимовки, все вы его знаете. Худой, сдержанный и непреклонный. Потом Пузырев Эдуард Ромуальдович, заготовитель пушнины, здоровяк, балагур, любитель поесть и попить, и не только фруктовую воду. И еще Зинаида Григорьевна, взбалмошная дамочка, каждый год свой отпуск проводившая в туристских путешествиях, привозившая в Заполярье последние моды прямо из загранпоездок. С ней рядом сидела Татьяна Петровна, скромная учительница из интерната, недавно открытого в тундре. И с ней вместе трехлетняя дочка, тоже Таня, Танечка. Ну и еще там был, так сказать, "главный герой" - Игорь Ольгович Логов, так он свое имя-отчество произносил. Окончил он недавно в Москве авиационный институт и в Арктику летал для собственного удовольствия, как "индивидуальный турист". Носил он зеленую туристскую робу на "молниях" и на ней два значка: альпинистский (первый разряд имел) и парашютистский с двузначной цифрой - по числу сделанных прыжков. С виду богатырь, лицо голливудское, бородка модная, запущенная в знак того, что "пребывает в походе". И всегда белозубая улыбка.

Начальник аэропорта прав был на счет испытания нашей бортпроводницы. Едва поднялся самолет из Игарки, начало его болтать. Проваливался он в ямы, как сорвавшаяся в шахту бадья. У людей дух захватывало, внутренности, как говорится, к горлу подступали. Многие из пассажиров не новички, привычные были, морской болезни неподверженные. Не то что моя Лада. Ей нужно было ходить, прямо держаться, обслуживать пассажиров, которым плохо становится, нарзан и таблетки всякие подносить, улыбаться. А она сама еле жива.

Тут Зинаида Григорьевна, дамочка-путешественница, и говорит:

"Простите меня, стюардесса. Что-то на вас лица нет. Так же было и на лайнере "Сабена" перед вынужденной посадкой". Лада моя от стыда, а может быть от возмущения, румянцем вспыхнула. Тогда Зинаида Григорьевна удовлетворенно заметила:

"Ну вот, теперь я спокойна, душечка. Мерси".

А Логов, альпинист и парашютист, с восхищением на Ладу смотрит. Встал со своего кресла и идет за Ладой в хвост самолета. Гитару взял и ну петь забавные туристские песенки, правда, все на один манер. Потом говорит ей вполголоса:

"Не обращайте на эту мымру внимания. Я вас научу, как качку переносить. Система дыхания!".

И стал показывать, как надо дышать. А Лада моя опять зеленая стала. Тошно ей, света в глазах не видит.

А он стоит, гитарой проход загораживает:

"А еще верней будет, когда прилетим в Красноярск, садануть нам с вами на Столбы. Чуете? Пара восхождений с веревками, и никаких головокружений! Гарантия с треугольной печатью. Костер, палатка!" - и он прищелкнул языком.

Лада моя решительно отодвинула пассажира и прошла в кабину пилотов. Вернулась оттуда и объявила:

"Сейчас будет произведена посадка для заправки горючим. Желающие могут прогуляться по летному полю или отдохнуть в аэровокзале. А пока попрошу закрепиться ремнями к креслам".

И пошла вдоль рядов, предлагая конфетки-сосучки.

Логов, поигрывая концом незастегнутого ремня и ласково глядя на нее, от конфетки отказался. А его сосед Эдуард Ромуальдович Пузырев расплылся в улыбке.

"Всякие коллекционеры на свете бывают. Представьте, я самолетные конфетки собираю "на память".

Лада ему улыбнулась.

Девочка Танечка конфетку взяла удивленно, но с удовольствием.

Когда Лада возвращалась по проходу, увидела, что из двери кабины летчиков командир ей знаки делает. Она заметила, но прошла между пассажирами, не ускоряя шага.

"Слушай, Лада, - сказал хрипловатым голосом летчик Сушков. Его квадратное лицо с ямкой на подбородке было озабочено. - Дрянь дело. Прибор показал: заклинило правое шасси. Не то сядем, не то ляжем. Пассажирам ни-ни...".

Лада похолодела вся. А тут в дверь заглядывает Логов:

"Прошу простить, товарищ командир. Нечаянно уразумел: правое шасси у вас заклинило? Бывает".

"Заходите. Закройте дверь", - скомандовал летчик.

Логов плотно прикрыл за собой дверь, смотря в сторону!

"Я авиационный конструктор. Знаком с самолетами. Спортсмен. Не знаю страха высоты. Позвольте мне выбраться под крыло и устранить повреждение".

Лада изумленно посмотрела на пассажира. Командир нахмурился.

"Вы понимаете, что значит работать во время полета? Это не "кукурузник". Представляете, какой ветер срывать будет? Без страховки".

"Почему же так? Неужели у вас на борту нет ни одного парашюта?".

"Есть, - пробурчал командир. - Но я не могу дать его вам для использования".

"Так я и не буду пользоваться! - живо отозвался Логов. - Я просто возьму парашют для перестраховки, чтобы увереннее работать".

"Придется высоту набирать".

"Я рад, что вы согласились".

"А как же пассажиры?" - спросила Лада, восхищенно глядя на смельчака.

Тот подмигнул, как заговорщик.

"Пассажирам объявите, что нашелся среди них доброволец, взявшийся в воздухе устранить повреждение. После чего будет произведена нормальная посадка", - сухо сказал командир.

Когда Лада сообщила пассажирам слова командира, все как-то притихли, сникли. Эдуард Ромуальдович задумчиво развернул "памятную" конфетку и засунул ее в рот, потом с обиженным видом уселся поглубже в кресле.

Василий Васильевич Сходов властно приказал:

"Всем сидеть на местах! От вашего спокойствия зависит успех операции. За действиями смельчака наблюдают только те, у кого места рядом с окнами".

Учительница Таня испуганно прижала к себе дочурку. Ну, а остальные моряки, горняки, геологи и строители - были люди бывалые. Василия Васильевича поняли с полуслова.

А вот Зинаида Григорьевна словно языка лишилась. Позеленела вся, хуже, чем моя Лада от болтанки. Сидит, не шевелится в своем кресле и глотательные движения делает, словно невидимую воду пьет.

Словом, паники не было.

Логов получил парашют, приладил его у всех на глазах, набил карманы инструментами и пошел выбираться на крыло.

Лада прильнула к иллюминатору, смотрит. Видела, как человек на крыле распластался, лежит, за веревку держится. Она знала, что он должен через кожух мотора перелезть и под крыло нырнуть, чтобы под шасси на веревке повиснуть. Створки снизу крыла раздвинулись, и он мог бы попасть через них к шасси. Она очень удивилась, что он даже не попытался все это сделать. Неужели растерялся? Или из-за ветра от пропеллера не может продвинуться?

Потом она заметила, как руки Логова разжались, он выпустил веревку и стал сползать с крыла, расставив руки и ноги. Его действительно неодолимо сдувало ветром.

Так и не сделав попытки выбраться под крыло, почему-то не закрепив себя на веревке по-альпинистски, он сполз с крыла и сорвался вниз.

Самолет предварительно набрал достаточную высоту, и парашютист уже был в полной безопасности. Лада видела внизу белое пятно. Отстав от самолета, оно приближалось к посадочным знакам аэродрома.

Зинаида Григорьевна оглянулась на Ладу, чтобы по цвету ее лица прочесть, чем закончилась операция. Сама она не видела.

От стыда и гнева Лада моя была пунцовой. О всякой болтанке забыла. Сходив к командиру, она объявила от его имени:

"Сейчас самолет освободится от остатков горючего. В момент посадки всем оставаться на местах. Командир надеется, что все вы будете спокойны и окажетесь на высоте".

Мы с Куценко к тому времени снова выскочили на поле, следя за парашютом в небе и кружащим самолетом. И сразу же ринулись к бензовозу.

"Никак дождить стало", - бросил на бегу Куценко, вытирая рукавом лицо.

"Дождь-то "горючий", Александр Федорович", - отозвался Ваня Доронин, наш шофер.

"Горючее слить! Зараз! - спохватился начальник аэродрома. - Как бы взрыва не было".

"Да что вы, Александр Федорович! Я и так сумею", - запротестовал Доронин, перепрыгивая через ухаб.

"А ну! Без пререканий! Связь возлагаю на Зосиму Петровича! командовал Куценко. - Во всем подчиняться его указаниям". - Он тяжело дышал от непривычного бега, былой борец.

Я тащил на себе походную рацию и немного отстал.

Куценко сел рядом с шофером в бензовоз. Ваня открыл сливной кран. Я примостился между цистерной и кабиной водителя. Мы помчались по ухабам травянистого поля, оставляя едко пахнущий след.

Доехали до ангаров. Там нас ждали рабочие с чехлами и брезентами. Мы набросали их на цистерну, соорудив нечто вроде подушки, Куценко остался у ангара. Я связался по радио с самолетом и приказал Ване: "Гони!".

И мы помчались по ухабам. Нужно было выехать к самому началу посадочной полосы, чтобы оказаться там одновременно с самолетом.

Мы опоздали. ИЛ-14 с ревом пронесся над нами, когда бензовоз не набрал еще достаточной скорости и безнадежно отстал от него. Мы видели, как самолет снова стал набирать высоту и делать круг для нового захода.

Тут уж и мы приобрели некоторый опыт. Помчались обратно по бетону и остановились на некотором расстоянии от края поля. Я смотрел в небо, задрав голову, и переговаривался с пилотом. Хрипловатый голос Сушкова был совершенно спокоен, хотя он и вел самолет на диковинную посадку.

Доронин высунулся из кабины и посмотрел на меня:

"В самый раз, Зосима Петрович".

И бензовоз рванул на траву, делая круг, чтобы снова оказаться на бетонной полосе уже при полном разгоне, Доронин был лихач, это несомненно. Сейчас он проявлял эти качества в полной мере. Он гнал машину перпендикулярно посадочной полосе с бешеной скоростью. Казалось, повернуть и выйти на бетон невозможно. Завизжали по бетону покрышки. Бензовоз накренился! Какое-то время мы мчались только на левых колесах - уподобились мотоциклу. Зато в самом начале полосы скорость бензовоза была достаточной.

Нам удалось точно рассчитать заход, и самолет снижался как раз над нами. Я отчетливо видел приоткрытые створки внизу крыла и заклинившееся там шасси. Оно приближалось ко мне.

Мы должны были заменить его своим бензовозом.

Доронин вел машину по краю дорожки. Я командами подправлял его, прикидывая, когда крыло самолета коснется мягких чехлов, укутавших цистерну.

Все обошлось. Крыло нежно легло на самодельную подушку. Теперь началось совместное торможение. Тут уж я не руководил. Ваня сам чувствовал Сушкова, скрытого для него в кабине пилотов. Они удивительным "спевшимся дуэтом" тормозили две машины, словно были, пилот и шофер, одним существом. Остановились оба еще далеко от края бетонной полосы.

Ваня выскочил из кабины прямо ко мне в объятия.

"Ну, - говорю, - молодец! Слово тебе даю: на шоссе попадешься как нарушитель, один раз прощу. Конечно, если без аварии".

Он смеется и тоже меня обнимает.

Тут и Куценко подоспел. А за ним и самоходный трап как ни в чем не бывало, солидно так едет, словно посадка самая обыкновенная произошла.

"Горючее зря только вылили", - сокрушался Доронин.

По трапу спускались пассажиры: геологи, горняки, моряки, строители. Все они на высоте оказались. В числе прочих и Сходов, как всегда спокойный, сдержанный. За ним Эдуард Ромуальдович, уже балагурить готов, но сам бледный, как шкурка песца. Учительница Таня счастьем так и светится, а ее Танечка ручонками к аэродромной траве тянется. За ней - обмякшая, позеленевшая Зинаида Григорьевна. А потом показалась и моя Лада. Едва дождалась, пока пассажиры выйдут, бросилась ко мне на шею и ревет. Я слезы ей вытер и к Ване Доронину подвел. Познакомил.

Потом мы втроем по летному полю шли, а следом за нами тащился появившийся здесь Логов и все бубнил:

"Я сорвался... Представьте себе, клянусь, сорвался. В Красноярске вам все объясню".

Но Лада даже не обернулась.

А я обернулся, чтобы получше "парашютиста" рассмотреть.

Подполковник закончил свой рассказ.

- Так кого же вы поймали у переезда? - спросил его сосед.

- Как кого? Конечно, Ваню Доронина. Он гнал на Шереметьевский аэродром. Хотел успеть и горючее слить и Ладу, свою невесту, встретить, как и я. Она на международных рейсах теперь работает. Потому я с ним и поехал. По пути напомнил ему, что свой "лимит" нарушений он уже исчерпал. В следующий раз может и без прав остаться, даром что будущий родственник.

- Эх, товарищ начальник ГАИ, как же так? Выходит, не наказали вы нарушителя? - шутливо укорил сосед.

- Почему не наказал? У самого Шереметьева "Москвич" нам попался. Мигалка у него была зажжена без надобности. Водитель тоже на аэродром спешил. Вот его-то, товарища Логова Игоря Олеговича, как в правах значилось, я и наказал.

И подполковник милиции хитро улыбнулся.