Глава 30.

Первый судья, которому поручили подготовить официальное обвинение в государственной измене командующего Жэня Дайяня, вскоре покинул свой пост и отказался от великой чести выполнить это задание, покорно выразив огромное сожаление. Он сослался на то, что его обязанности перед семьей требуют покинуть двор и отправиться в длительную поездку на юго-запад.

Второй судебный чиновник, выбранный Хан Сенем, также продержался всего несколько недель. В этом случае оказалось, что у него возникли большие проблемы со здоровьем, из-за которых он был вынужден взять отпуск для отдыха и приема некоторых знахарских снадобий.

Третий судья, назначенный после того, как удостоверились в его крепком здоровье и в том, что его семья живет в столице, еще не успел закончить следствие.

Он все же признался во время встречи с глазу на глаз с первым министром, что могут возникнуть некоторые сложности в предъявлении убедительного обвинения в государственной измене. Он также очень осторожно упомянул о всеобщем восхищении заключенным в народе. Ему докладывали о песнях и стихах, разговорах в чайных и кварталах развлечений («Пустых, досужих разговорах», – поспешно прибавил он) о героизме и преданности командующего, о широко известных победах, одержанных им. Ходят даже стихи – говорят, что их написал сам Жэнь Дайянь («Что, конечно, чепуха», – снова поспешил прибавить судья) – о мести за бедствие Ханьцзиня.

По-видимому, всем было известно, что войска командующего Жэня готовились отобрать столицу империи («Бывшую столицу», – поправился он), прибегнув к уловке, как раз в тот момент, когда им приказали отступить.

Нет, судья понятия не имеет, как распространилась эта информация. Возможно, это известно уважаемому первому министру? Ответа не последовало. Он его и не ожидал.

«Не существует ли возможности, – небрежно спросил судья, будто просто размышляя вслух за чаем, – просто лишить Жэня Дайяня звания и с почетом снять с должности командующего, возможно, как человека, который сделал для Катая больше, чем справедливо требовать от любого воина? Позволить ему где-нибудь затеряться в неизвестности? Разве он родом не с запада? Нельзя ли…?».

В глубине души первый министр Катая считал, что это было бы идеальным решением. Ему не раз приходила в голову та же самая мысль, часто поздно ночью. Однако он был всего лишь слугой императора, который придерживался другой точки зрения, а также в этом деле играли роль и другие факторы, очень важные.

Вслух он только сказал, что в этом вопросе есть такие особенности, которые он не может обсуждать, как понимает судья.

Судья все понял, очень хорошо понял.

Его хладнокровно и откровенно вынуждали продолжать стряпать дело о государственной измене. Ему пришлось напомнить себе, что его император доверяет ему и что будущее человека может быть или светлым, или темным. Ему также мягко намекнули, что заболеть или вдруг обнаружить какие-то дела, которые могут отвлечь его от этой задачи, было бы неприемлемо.

Собственно говоря, первый министр уже прочел те стихи, о которых шла речь. Один из его шпионов в городе принес ему копию стихотворения, сняв его, очевидно, со стены на одной из торговых улиц. «Бывает время, – подумал первый министр Хан Сень, – когда новые печатные устройства могут создать больше неприятностей, чем принести пользы».

Он слышал, как говорит Жэнь Дайянь, уже не раз. Он ни на мгновение не усомнился, что эти строчки могут принадлежать ему. Он их уже сохранил в памяти.

Когда я стою на широкой равнине, Дождь прекращается, небо светлеет. И издаю я воина клич. На тысячи ли вокруг распростерлись Поля моих битв. От сожалений Мы постареем, если сдадимся, Ханьцзиня позор кровью не смоем. Долго ль народ императора будет Безропотно муки такие терпеть? Коней оседлаем, луки натянем, Чтобы вернуть наши реки и горы, Чтобы вернуть славу Катаю, Чтобы пролить варваров кровь! А победив, дань уважения Мы императору воздадим.

В начале той осени, еще до того, как первый назначенный судья решил, что он необходим в другом месте, первый министр получил письмо с реки Вай.

Его следовало послать прямо императору, по новым правилам, установленным Чжицзэном, но отправителя можно было простить за то, что он не знал об изменении придворного этикета.

Командующий Цзао Цзыцзи, которому было временно поручено командование очень большой армией Катая, в данный момент стоящей на южном берегу реки Вай, посылал свое скромное и почтительное приветствие первому министру Катая и с сожалением сообщал, что некий военный контингент, очевидно, отправленный на север из Шаньтуна, столкнулся с одной из многочисленных банд разбойников между Великой рекой и рекой Вай.

Командующему Цзао выпала печальная обязанность доложить, что эти достойные солдаты – числом пятьдесят человек или около того, – по-видимому, все погибли. Но командующий Цзао не может этого знать точно, так как некоторые могли спастись, но сам он не получал от двора императора никакого сообщения насчет того, кто были эти солдаты и какой была их численность.

В одном из них, в мундире командира (в том, что от него осталось после того, как бандиты раздели труп), он узнал, так как участвовал в походе на запад против варваров, особенно некомпетентного и трусливого человека по имени Шэньвей Хуан. Возможно, его отправило на границу начальство в наказание за прошлые неудачи? Командующий Цзао просил указаний.

Он прибавил, что немедленно послал кавалерию на поиски убийц-бандитов. Но эта местность в запустении как, несомненно, известно первому министру, и сильно разорена ордой алтаев, которые прошли здесь зимой и во время отступления весной. У него есть сомнения, что когда-нибудь удастся найти тех, кто совершил это ужасное злодеяние.

Он заканчивал послание выражением горячего желания, чтобы первый министр поскорее счел нужным вернуть командующего Жэнь Дайяня в армию, чтобы его гораздо большее мастерство и мудрость можно было использовать для выхода из трудной ситуации на новой границе. Последнее, что им нужно, как гласило письмо, – это неприятности здесь, включая возможность того, что бандиты переправятся через реку Вай и начнут совершать набеги на сторону алтаев, в нарушение договора!

Первый министр Катая обычно не страдал головными болями, но, читая это, он почувствовал, как у него начинается боль позади глаз.

У него не было ни малейшего сомнения в том, что произошло. Но у него было много сомнений насчет того, что предпринять. Он понимал, что ему нужно узнать больше об этом Цзао Цзыцзи. Честолюбив ли этот человек? Он так не думал, так как помнил его в поместье «Маленький Золотой Холм», но люди меняются, а командующий этой армией сидит здесь в тюрьме, и это может вызвать большие перемены.

Если командующий Цзао и шестидесятитысячное войско на реке Вай решат, что они недовольны нынешним судебным процессом, что они могут сделать?

С другой стороны, у него есть император, желания которого ясны (хоть он никогда не высказывал их вслух), и у них действительно сейчас действует договор со множеством пунктов и условий (не все они записаны на бумаге), а армия варваров действительно ушла домой из Ханьцзиня невредимой. Наверняка они сейчас заняты набором новых всадников.

Тем временем уже началась торговля в указанных местах вдоль реки Вай. Правительство торгует, собирает налоги. Начинается нормальная жизнь – только начинается. Начинают поступать деньги, наконец-то. Алтаям нужен рис, им нужны лекарства, они хотят получать чай и соль. Несомненно, варвары все это понимают. Несомненно, договор для них тоже важен. В таком случае его план, план императора, имеет шансы на успех. Но есть столько всего, что ему необходимо сделать правильно, чтобы это произошло.

Сны об отце ему не помогли.

Весьма занятой первый министр долго в ту осень избегал встречи с одним человеком, потом решил, что ведет себя трусливо. Он принял почтенного Лу Чао – человека, которого уважал даже больше, чем его старшего брата, поэта.

Братья Лу были противниками его отца. Обоих отправили в ссылку во время войны придворных фракций предыдущего поколения, и отец Сеня, в свою очередь, был изгнан на короткое (к счастью) время, когда они были у власти. Но именно Хан Дэцзинь вернул Лу Чэня домой с острова Линчжоу и был инициатором падения Кай Чжэня.

Человек, который сейчас сидел в камере рядом с этим дворцом, принимал в этом участие. Именно об этом человеке, как он догадывался, Лу Чао хотел поговорить. Нетрудно было догадаться об этом: он уже писал ему из поместья «Восточный склон».

Иногда Сень думал, что спокойная жизнь в каком-нибудь поместье, – например, таком, как «Маленький Золотой Холм», только здесь, на юге – для него была бы лучше, чем его теперешняя жизнь.

Обычно ему удавалось отбросить такие эгоистичные мысли. Было бы нарушением сыновнего долга и изменой Катаю уйти в отставку.

Он принял Лу Чао в комнате, которую использовал для таких целей. Слуга налил хризантемовый чай в фарфоровые чашки яркого красного цвета, потом отошел и встал у двери.

Сень предупредил императора об этой встрече и получил распоряжение доложить после ее окончания. Император оставался в ту осень таким, каким был с самого начала пребывания здесь: внимательным, прямым, полным страха.

Лу Чао похвалил элегантность чайных чашек и простоту помещения. Он поздравил Сеня со вступлением в должность и высказал свое мнение, что императору повезло с главным советником.

Сень выразил благодарность за эти слова, соболезнования по поводу гибели племянника Чао и спросил о здоровье Лу Чэня.

Чао поблагодарил с поклоном и ответил, что брат здоров, но в последние время стал молчаливым. Он, в свою очередь, заговорил о том, как печально ему было узнать о смерти Хан Дэцзиня, о несправедливости такого конца после столь выдающейся жизни.

– В наше время происходит много грустных событий, – согласился Сень. Он жестом указал на два кресла, и они сели вдвоем у маленького столика.

Лу Чао произнес:

– Война несет горе. И капитуляция тоже.

– Разве мир – это капитуляция?

– Не всегда, – ответил высокий человек. – Иногда она – дар. Можно ли повторить мнение мудрецов, что это зависит от условий, которые мы приняли и поставили?

– Думаю, да, – ответил Сень. Его отец, возможно, задал бы Лу Чао хитрый вопрос, попросил бы дать определения, открывающие его собственные взгляды. Может быть, Чао это заметил бы и ответил вопросом на вопрос.

Он сказал, к своему собственному удивлению:

– Это договор императора, уважаемый господин. Я извлекаю из него все, что в моих силах.

Лу Чао посмотрел на него серьезно, задумчиво. Старший брат, поэт, – импульсивный, безрассудный, блестящий человек. Или был таким до того, как погиб его сын.

Чао сказал:

– Понимаю. Вероятно, в этом договоре были не прописанные условия, которые… имеют особое значение для императора?

Он вел себя тонко, честно, сдержанно.

Сень внезапно сказал:

– Я был бы признателен, если бы вы находились здесь, в Шаньтуне, и стали советником императора вместе со мной.

Чао улыбнулся.

– Благодарю вас. Я польщен вашими словами. Ваш отец не согласился бы.

– Мой отец умер, к моему горю и всего Катая. Многое изменилось.

Еще один задумчивый взгляд.

– Действительно. Два императора в плену, заложники, на самом дальнем севере.

– Император Чжицзэнь, – осторожно произнес Сень, – каждый день горюет об этом.

– Разумеется, – ответил Лу Чао. И повторил: – Разумеется, горюет.

Они понимали друг друга. В беседе с умным человеком можно не произносить опасных слов вслух. «Иногда это делать необходимо», – подумал Хан Сень. Он сказал:

– Это не пустые слова, господин мой. Прошу вас, обдумайте возможность вернуться ко двору, чтобы создавать новый Катай.

Лу Чао, не вставая с кресла, склонил свою длинную шею в поклоне. С удовольствием сделал глоток чая. И ответил:

– Я не смогу это сделать, пока командующий Жэнь Дайянь, которому мы все столь многим обязаны, сидит в тюрьме, и пока его наказывают за преданность долгу.

Наверное, как подумал сейчас Сень, он это заслужил. Он чувствовал себя так, словно его ударили. От спокойного, молчаливого взаимопонимания вот к этому. Его рука не дрожала, когда он подносил к губам свою чашку. Он прошел хорошую тренировку. Но несколько мгновений ему было трудно говорить.

Нарушив молчание, Чао заговорил снова:

– Нет необходимости мне отвечать, но я считаю – и брат согласен со мной, – что этот вопрос, возможно, стал одним из условий мира, которое невозможно записать на бумаге или произнести вслух.

Сень вспоминал другую встречу в этом дворце, в большей по размеру и богаче обставленной комнате: посол алтаев, он сам, император Катая.

Он посмотрел на сидящего рядом человека. Редеющие волосы, борода с проседью, простая шляпа, неброская одежда. Он чувствовал себя слишком молодым, слишком неопытным сейчас, хотя не был таким в действительности. Измененный мир, возможно, требует более молодых людей, и не будет несправедливостью сказать, что старое поколение уничтожило династию.

Ничего не отвечая, но заставив себя смотреть в глаза собеседника, он кивнул головой. Он чувствовал, что обязан хотя бы так ответить этому человеку.

Лу Чао произнес:

– Это печально.

И Сень через мгновение повторил:

– Это печально.

* * *

Янь’по, который долго был каганом алтаев, а потом, отчасти вопреки своим наклонностям, императором, повелителем степей, умер в своей Центральной столице в конце лета.

Его завернули в красную ткань, отнесли в сумерках за городские стены и оставили на траве для волков, как требовал обычай его народа. Он был немолод, Янь’по, и его смерть не была неожиданной. Он так никогда и не справился с превращением из кагана племени в императора многих племен. В каком-то смысле он просто плыл по течению в стремительном потоке, который создавали его военачальники.

Весть о его кончине не сразу дошла до императорского двора Катая и даже до Южной столицы алтаев. Нашлись люди, которые хотели задержать это известие в собственных целях, может быть, в надежде стать преемниками Янь’по.

Если и так, им помешали осуществить это желание. Они умерли неприятной смертью.

В момент смерти Янь’по военачальник Вань’йэнь находился в ловушке вместе с тридцатитысячной армией, лучшими воинами степей, в только что завоеванном катайском городе Ханьцзинь. Его соплеменники на севере тоже этого не знали. Новости в те времена доходили с большим трудом.

В конце концов, как позже объясняли в степях, наводящая ужас репутация Ван’йэня и его всадников заставила окружившую их катайскую армию развернуться и бежать на юг, подобно трусливым псам, какими они и были. Ван’йэнь мог бы снова пуститься за ними в погоню, но он вернулся с триумфом в степи и там получил известие о том, что Янь’по ушел к Повелителю Неба.

Ван’йэнь принял клятву верности от тех, кто принес ему это известие. Выпил кумыса с вождями своего племени. Узнав о том, что нашлись глупые претенденты на престол в Центральной столице, он немедленно отправился на северо-запад – с половиной армии. Остальные его солдаты остались в Южной столице на тот маловероятный случай, если катайцы решат двинуться на север. В этом случае их надо будет наказать, как трусливых собак, какими они и являются.

Новый император степей был коронован в начале зимы. Для этого случая пленные ювелиры изготовили новую корону, вставив в нее драгоценные камни, захваченные во время разграбления Ханьцзиня.

Император Ван’йэнь поклялся во время обрядов, проведенных шаманами с барабанами и колокольчиками, принять на себя ответственность за все степные племена и выполнять свой долг перед ними и Повелителем Неба.

Он прожил недостаточно долго, чтобы сколько-нибудь преуспеть в этом. Он умер на следующее лето, все еще молодым и полным сил.

Он погиб не в бою, что было бы почетной смертью, и не умер от старости, как старейшина своего народа. Смертоносный укус паука вынудил лекарей отпилить ему правую ногу, а после этого началась гангрена, как часто бывает. В минуты последней агонии слышали, как Ван’йэнь громко зовет брата. Повторяет его имя снова и снова и что-то дико кричит, что-то насчет танца и костра.

Его правление продолжалось пять месяцев. После началась жестокая борьба между преемниками.

Мир между новой степной империей и Катаем, тем не менее, продлился более двухсот лет. Текли реки и годы, граница проходила по реке Вай, торговля почти не прерывалась, шел обмен дипломатами и даже подарками к дням рождений между постоянно меняющимися императорами.

* * *

Страх и ярость не отпускают ее даже в тишине «Восточного склона», а осенние и зимние ночи она проводит без сна. По утрам в холодные дни она чувствует себя усталой, готовой расплакаться.

Дело не только в том, что она всего лишь женщина. Никто из мужчин не смог ничего добиться. Она думает о Цзыцзи, о Ван Фуине, о братьях Лу. Чао даже побывал в Шаньтуне, говорил с первым министром.

Дайянь сидит в тюрьме, предназначенной для него одного. «Такая честь», – с горечью думает она. Она беспомощна, она в ярости.

Когда ее отцу приказали отправиться на остров Линчжоу, она заставила себя предпринять шаги, которые считались неподобающими для женщины. Она написала ко двору императора. Она помнит, сколько раз переписывала это письмо, чтобы иероглифы были идеальными.

И она спасла жизнь отцу. Она также помнит, как ждала в темноте убийцу, о котором ее предупредили. Она может вспомнить, пережить заново тот гнев, который руководил ею, когда она сама наносила удары тому человеку. Она была его мишенью. Ее тело, ее жизнь. Никакой судебный чиновник не должен был нанести эти первые удары вместо нее.

Если это неподобающее поведение для женщины, она это переживет, хотя ей неприятно вспоминать, с какой радостью она слушала, как убийца кричит от боли. Шань думает о таких уголках ее души, куда, быть может, лучше не заглядывать.

Но теперь каждый день начинается с мысли, что он все еще в тюрьме. Как жить, когда человек, являющийся стержнем твоего существования, находится там, где сейчас Дайянь?

Все к ней добры, но ей не нужна доброта! Она хочет иметь возможность изменить происходящее, изменить мир, эту его часть. Возможно – все-таки – она больше похожа на давно умершего поэта, чем ей казалось. Возможно, как и Чань Ду, она тоже хочет склеить вдребезги разбитый мир?

Но она хочет изменить только одну мелочь: то, что один человек лежит ночью за решеткой в Шаньтуне. Она хочет разбить эту решетку. Она хочет, чтобы он был здесь.

Лу Чао, вернувшийся несколько недель назад, не мог сказать ей ничего утешительного. «Судьи, которым поручили это дело, не рады такому поручению», – сказал он. Двое отказались. Если хоть немного ценить справедливость, невозможно найти никакой измены ни в одном поступке Дайяня. Он разбил врагов и преследовал убегающую армию, чтобы уничтожить ее.

Как можно считать это изменой? Какие приказы он нарушил, двигаясь на север? Никто не отдавал никаких приказов! А когда приказ пришел, когда был получен этот ужасный приказ отступить, Жэнь Дайянь отступил и явился к императору.

Шань предпринимает единственное, что приходит ей в голову, хотя это означает предать доверие. Иногда это нужно сделать.

Дайянь показал ей стихи в их последнюю ночь в поместье «Восточный склон». Он сказал, как говорил раньше:

– Я не поэт. Это только для тебя, Шань.

Она прочла их, дважды. И сказала:

– Ты все время так говоришь, но эти стихи делают тебя лжецом. Я бы хотела показать их Лу Чэню и…

– Нет! – воскликнул он, явно придя в ужас от одной мысли об этом. – Только не ему. И никому! Я бы чувствовал себя униженным. Кто я такой, чтобы написать слова, которые ему придется прочесть?

Она помнит, что дернула его за распущенные волосы, сильно.

– Так делала моя мать, – сказал он. Он ей уже об этом говорил.

– Наверное, ты это заслужил, – ответила она.

– Нет, – прошептал он. – Думаю, она всегда делала это с любовью.

Она поцеловала его в губы, и вскоре после этого он уснул, усталый.

Теперь она его предает. Показывает стихотворение обоим братьям Лу. Это имеет продолжение. Они переправляют его Фуиню в Цзинсянь. Он знает человека, у которого есть печатный станок, один из новейших. Там печатали его собственные книги об обязанностях судей.

Стихи Дайяня тайно распечатали. Часть копий расклеили на стенах Цзинсяня ночью. Часть разослали в другие города. Они начали появляться в Шаньтуне.

Вскоре их стало гораздо больше, чем напечатали они сами, и, кажется, весь мир узнал, что эти слова, героические, благородные слова, написаны главнокомандующим Жэнем Дайянем, которого посадили в тюрьму новый император и его первый министр.

…Чтобы вернуть наши реки и горы, Чтобы вернуть славу Катаю… А победив, дань уважения Мы императору воздадим.

«Ну, он явно предатель», – насмехались люди – за вином, за чаем, гуляя по улицам.

«Насмешка может стать оружием в такое время, как это», – говорит поэт в поместье «Восточный склон». Его брат, который побывал в Шаньтуне, предостерегает их обоих.

– Они договорились о мире. И если судьба Дайяня включена в договор…

«Если это так, – понимает Шань, – то поэзия не оружие». А больше ничего под рукой нет – ни луков, ни стрел в беседке в зимнем саду.

Утром накануне праздника нового года она идет на прогулку вместе с поэтом, к реке и через мост, к храму Пути. При их приближении звонит колокол. Она часто слышала его звон в доме, когда ветер дует с востока, приносит этот звон. Лу Чэнь никогда раньше не приводил ее сюда. Женщин обычно не допускают в храмы. Он что-то сказал здешним священникам, его друзьям, когда привел ее сюда.

Они смущены и любезны. Она выпивает с ними бокал вина, и все они приветствуют приходящий год и возносят молитвы за умерших и за будущее Катая.

«Сегодня ровно год, – думает Шань, – с того дня, когда я была в Ханьцзине, узнала, что приближается катастрофа, и готовилась бежать вместе с Дайянем». Она вспоминает, как пошла за мужем и нашла его у хранилища, где они держали коллекцию.

Он отказался идти с ними. Она настаивала. Она действительно хотела, чтобы он пошел с ними. Они поклонились друг другу, потом она ушла в сумерках в снегопад. Она доливает в свою чашку еще чуть-чуть вина и пьет в память о Вае, о его имени.

Когда они возвращаются в поместье «Восточный склон», поэт не разрешает ей взять его под руку и поддержать, хотя она пытается сделать вид, что это нужно ей самой. Они несколько минут стоят на мосту, глядя вниз, пытаясь увидеть, есть ли в реке рыба. Иногда обитатели «Восточного склона» или священники удят рыбу с этого моста, как говорит он. Иногда им везет.

Сегодня ничего не видно. Стоит холодный сухой день, светит бледное зимнее солнце. Прозрачная вода в реке. Она представляет себе, какой холодной она должна быть на ощупь, на вкус. В этом почти просматривается идея для песни. Она чувствует себя предательницей только потому, что у нее в мыслях возникают образы. Она знает, что Лу Чэнь упрекнул бы ее за такое самобичевание. И понимает, что он был бы прав.

Подойдя к ферме, они входят в ворота, и там, идя по дорожке и глядя на главный дом между голыми деревьями, фоном которому служат сосны, Шань видит двух призраков на крыше в предвечернем свете.

Мужчина и женщина стоят очень близко друг к другу, но не соприкасаются. Они состоят из дыма и тени, и кажется, готовы уплыть, если ветер дунет посильнее. Ей кажется, что они смотрят вниз на них, на нее.

Шань непроизвольно тихо вскрикивает. Поэт поворачивается к ней, следит за ее взглядом. И улыбается.

– На этот раз я их не вижу. Их там двое?

Она лишь кивает, глядя во все глаза на крышу.

– Это Ма, – говорит его отец. – И девушка с Линчжоу.

– Я никогда не видела привидений, – шепчет она. – Я боюсь.

– Они не желают причинить нам вреда, – мягко говорит поэт. – Как они могут желать этого?

– Я понимаю, – отвечает она. У нее дрожат руки. – Но я боюсь.

На этот раз он все же берет ее под руку, и они идут в дом.

В домах действительно живут привидения, и они меняются – дома меняются со временем, люди, живущие в них, и привидения тоже меняются. Поместье «Восточный склон» в этом отношении ничем не отличалось от остальных, хотя дом братьев Лу долгое время служил приютом для многих разных людей, подобный маяку, мягко сияющему в ночи сквозь деревья.

Когда пришло время, командующий Цзао Цзыцзи покинул свой пост в армии императора, удалившись от всякой общественной жизни и службы. Он приехал в «Восточный склон», его там радостно приняли, и он жил там до конца своих дней.

В самом начале своей жизни в поместье он женился. Ее звали Шао Бянь, из города под названием Чуньюй, расположенного западнее, на противоположном берегу Великой реки от тех болот, где он так долго обитал.

У нее были необычные рыжие волосы, у Шао Бянь: говорили, что ее предки родом из пустыни за границами империи. Цзыцзи также привез в поместье ее престарелого отца, бывшего учителя, утратившего здоровье на тяжелой работе сторожа на руднике после того, как один из его сыновей подался в разбойники. Этот сын погиб, насколько удалось выяснить.

Младшему брату жены, которого звали Пань, Цзыцзи дал образование, а потом отправил учиться на офицера кавалерии Катая.

Говорили, что его жена очень умна и красота ее необычна. Поэтесса Линь Шань в то время, когда она еще жила в «Восточном склоне», обучила ее каллиграфии и другим навыкам образованного человека.

В свою очередь, жена Цзао Цзыцзи, с его одобрения, обучила всему этому их дочь. Их дочь вышла замуж за человека, сдавшего экзамен на степень цзиньши, что делало честь их семье. Их сыновья стали солдатами, оба, а потом, через много лет, ушли с военной службы, дослужившись до высоких рангов.

Цзао Цзыцзи был похоронен, когда пришло его время, на кладбище, на высоком холме над фермой, откуда открывается вид на речку и на большую реку в ясные дни. Он лежит под кипарисом рядом с братьями Лу Чэнем и Лу Чао, которых похоронили так близко друг к другу, как только допускали правила, так как они были вместе всю жизнь, когда позволяли обстоятельства.

Рядом с ними всеми покоится сын поэта, Лу Ма, имя которого уже стало синонимом преданности и сыновней любви.

На могильном камне поэта написаны его собственные слова:

Высоко на зеленом холме меня схороните. Под ночным дождем оплакать меня приходите. Братьями в новую жизнь мы будем снова являться И узам наших судеб не дадим разорваться.

В тот год, когда умер Цзао Цзыцзи, второй император Южной двенадцатой династии сделал подарок его жене и сыновьям, и они его приняли. Им предложили довольно большое поместье невдалеке, в обмен на «Восточный склон».

Начиная с того времени поместье «Восточный склон» стало местом поклонения и паломничества. Люди приезжали издалека, приносили цветы и оплакивали мертвых. Поместье содержалось за счет Катая, одним императорским двором за другим, в память о братьях Лу, похороненных там, и о любимом сыне поэта, и оно сохранялось долгие годы, пока текли реки.

После смерти обоих братьев, тех двух призраков, молодого мужчины и молодой женщины, больше никто не видел. Ни на крыше главного дома в сумерках, ни на лугу и во фруктовых садах, ни выше фермы среди кипарисов и у грушевого дерева на кладбище. Говорят, что они ушли туда, куда уходят люди, куда мы уходим, когда переходим в мир иной и обретаем покой.

* * *

Дайянь до сих пор иногда становился на скамью и смотрел сквозь решетку высокого, маленького окошка. Он не знал, глупо ли это, и для него это не имело значения. Он наделал достаточно глупостей. Но он ощущал необходимость видеть то, что за окном и внизу, озеро, город. Отсюда он не мог видеть море, но иногда ночью он его слышал.

Только не сегодня. Был канун нового года, Шаньтун у подножья дворцового холма шумно веселился. «Так и надо», – думал он. Жизнь продолжается, год закончился, год начался, мужчины и женщины должны удостовериться, что они пережили этот переход.

Он вспоминал другие новогодние праздники, не только тот, что был год назад в Ханьцзине. Невозможно задержаться лишь в одном времени, в одном воспоминании. Он вспоминал фейерверки дома, и как супрефекты много лет проводили смотр стражников, выстроив их на площади перед управой. Он помнил, что был еще слишком мал и испугался сверкающих разноцветных вспышек в ночном небе. Он стоял, прижавшись к матери, и успокоился только тогда, когда увидел, что отец улыбается, глядя на зеленые, красные, серебряные огоньки в безлунном небе.

Он на удивление хорошо помнил улыбку отца. «Некоторые вещи, – думал Дайянь, – сохраняются, пока мы живы. Реки бесконечно текут на восток, их течение уносит всех, но каким-то образом мы по-прежнему находимся на далеком западе, а некоторые из нас – дома».

Здесь роскошные фейерверки, их узоры заставляют любующегося ими человека снова ощутить себя ребенком. Он увидел на небе красный цветок пиона и рассмеялся, радуясь такому мастерству. Он удивлялся, как человек, стоящий в таком месте, как он, вообще может смеяться. Что это значит, о чем говорит – что его могут сделать счастливым, пусть на короткое время, искусные мастера, играющие со светом по другую сторону от этой решетки?

Треск фейерверков теперь раздавался постоянно и доносился из многих мест. Некоторые ракеты запускали отсюда, с дворцовой территории, другие взлетали у Западного озера, с берега и с лодок на воде. Ночь была шумная и яркая. Люди знали, что сейчас мирное время. Возможно, в следующем году их ждет жизнь, а не смерть? Но какой человек может знать это наверняка?

Если бы у него было еще две ночи осенью, такие же безлунные, как эта, он бы вернул Ханьцзинь. Шум снаружи был громким, но он так долго был разбойником, а потом солдатом, к тому же обладателем очень хорошего слуха, что он услышал шаги в коридоре за спиной. Он уже спрыгнул со скамьи и ждал, когда открылся замок и дверь распахнулась.

Первый министр Катая вошел один.

Ничего не говоря, Хан Сень поставил поднос с жаровней на маленький столик посередине комнаты. Он сам его принес. Фляга с вином стояла на подносе, подогревалась. И еще две темно-красных чашки.

Первый министр поклонился Дайяню, тот ответил ему тем же. Дверь, как заметил Дайянь, осталась приоткрытой. Он подумал об этом.

Снаружи доносились звуки. Треск и щелчок, потом взрыв света.

– Прошу прощения, мой господин, – произнес он. – Боюсь, у меня нет очага.

– Думаю, они считают, что это небезопасно, – сказал первый министр.

– Вероятно, – согласился Дайянь.

– Еда здесь приемлемая?

– Да, спасибо. Лучше, чем часто едят солдаты. И мне присылают чистую одежду и брадобрея, чтобы побрить меня, как видите. И он еще не перерезал мне горло.

– Я вижу.

– Присаживайтесь, прошу вас, господин.

– Благодарю вас, командующий.

Хан Сень сел на табурет. Дайянь придвинул скамью, и они оказались за столом друг напротив друга.

– Я принес вино, – сказал первый министр.

– Спасибо. Оно отравлено?

– Я выпью вместе с вами, – невозмутимо ответил Хан Сень.

Дайянь пожал плечами.

– Почему вы здесь? Почему я здесь?

Комната была плохо освещена. Всего одной лампой. Трудно было разглядеть выражение лица собеседника. Сын Хана Дэцзиня должен владеть искусством скрывать свои мысли. Он должен был научиться этому.

Первый министр наполнил две чашки перед тем, как ответить. Он оставил их на столе. И произнес, очень спокойно:

– Вы здесь потому, что алтаи потребовали вашей смерти в качестве части платы за мир.

Итак, эти слова наконец сказаны вслух.

Что ж, он подозревал это с самого начала. Однако есть разница – держать что-то в мыслях, а потом услышать подтверждение, тогда мысль становится реальной, как высаженное в почву дерево.

– И император согласился?

Сень не был трусом. Он встретился глазами с Дайянем. И ответил:

– Согласился. В обмен он потребовал от варваров, чтобы его отца и брата держали на севере вечно, какие бы официальные требования освободить их он ни предъявлял.

Дайянь закрыл глаза. Позади него раздался громкий треск, снаружи, в мире.

– Зачем вы рассказываете мне эти вещи?

– Потому что вы были благородным слугой Катая, – сказал Хан Сень. – И потому что я это знаю.

Дайянь рассмеялся, слегка задыхаясь.

– Я сознаю, – прибавил Сень, – это, возможно, звучит странно, учитывая то, где мы находимся.

– Действительно, – согласился Дайянь. – Вы не боитесь оставаться со мной наедине?

– Что вы мне причините вред? Попытаетесь убежать? – первый министр покачал головой. – Если бы вы хотели, вы могли бы уже собрать здесь свою армию, которая угрожала бы нам восстанием, если вас не освободят.

«Свою армию».

– Как бы я послал им сообщение?

– Это нетрудно. Я совершенно уверен, что вы приказали им оставаться на месте. Они, возможно, не хотели этого, но ваши солдаты выполняют ваши приказы.

Дайянь посмотрел на него при свете единственной лампы.

– Императору, – произнес он, – повезло с первым министром.

Сень пожал плечами.

– Надеюсь, что повезло Катаю.

Дайянь все еще смотрел на него через стол.

– Трудно было быть сыном вашего отца?

Неожиданный вопрос для собеседника, увидел он.

– Учиться так думать?

Дайянь кивнул.

– Возможно. Это просто входит в природу риска. Как солдату необходимо быть готовым ринуться в бой, полагаю.

Дайянь опять кивнул. И тихо произнес:

– То, что вы сейчас сказали, наводит на мысль, что, по вашему мнению, я никому не смогу рассказать о том, что услышал.

Молчание. Первый министр сделал глоток из своей чашки. И сказал непринужденно, будто говорил о погоде или зимних ценах на рис:

– Мой отец постепенно выработал в нас обоих иммунитет к наиболее распространенным ядам, в дозах, которые убили бы другого человека.

Дайянь смотрел на него. Кивнул головой.

– Я это знал.

Очередь Сеня удивленно уставиться на него.

– Знали? Откуда…?

– Ван Фуинь. Он даже умнее, чем вы думаете. Было бы мудро использовать его как можно больше. Вам следует вызвать его сюда, – он не потянулся за своим вином. – Вы хотите, чтобы я облегчил вам задачу?

Более продолжительное молчание. Затем Хан Сень произнес:

– Командующий, они вломились в комнату моего отца и его жизнь закончилась. Они изуродовали его тело и бросили его диким зверям. Они не знали, что придут люди и похоронят его. Не так он должен был окончить свои дни. Поэтому, поймите, пожалуйста, ничто из этого не будет для меня легким.

Через несколько мгновений он прибавил, глядя мимо Дайяня на оконную решетку:

– Со мной нет солдат, стражников снаружи я отпустил на праздник, а обе двери открыты – эта и та, что ведет наружу.

И теперь Дайянь был поражен. Люди способны поражать (и женщины тоже), каким бы подготовленным ты себя ни считал, как бы ни был уверен, что знаешь этот мир.

– Почему? – спросил он.

Хан Сень смотрел на него через стол. «Он еще молодой человек, – подумал Дайянь. – Его отец умер слепым и одиноким». Сень сказал:

– Мне в голову пришла одна мысль, когда вы стояли здесь перед императором.

Дайянь ждал.

– Я думаю, в тот день вы решили, что вам необходимо будет умереть.

– Зачем мне это надо? – он чувствовал себя смущенным, разоблаченным.

– Потому что вы пришли к выводу, Жэнь Дайянь, что Катаю необходимо иметь пример военачальника, верность которого заставила его скорее умереть, чем пойти против государства.

И эти слова он тоже никогда не ожидал услышать произнесенными вслух ни одним человеком. Он даже не сформулировал эту мысль в уме (или в сердце) с такой четкостью. Очень трудно слышать ее сейчас, в этом мире, выраженную словами.

– Я был бы очень самонадеянным человеком.

Сень покачал головой.

– Возможно. Или просто вы поняли, почему страна пала, почему мы оказались столь неподготовленными, почему так легко потерпели поражение. Скажите мне, – спросил он, – трудно было выполнить этот приказ вернуться?

Странно, сейчас ему стало трудно дышать. Он чувствовал, что его мысли слишком открыты для этого человека.

– Я говорил императору, – ответил он. – У нас был способ проникнуть в город. Мы бы открыли ворота изнутри и ворвались в него. Ханьцзинь – не место для всадников. Они были обречены на гибель в городе.

– Но вы все равно вернулись. Зная это?

Еще один звук выстрела снаружи. Он сидел спиной к окну, но увидел, как его собеседник взглянул туда, и комната у него за спиной на короткое мгновение озарилась светом.

– Я дал клятву верности Катаю и Трону Дракона. Какая это была бы верность, если бы я…

– Если бы вы стали еще одним предостережением на следующие четыреста лет о том, что военачальникам никогда нельзя доверять, что они всегда стремятся к власти? И захватывают ее при помощи своих солдат.

После короткой паузы Дайянь кивнул головой.

– Да, отчасти поэтому. Но также… долг? Просто долг.

Первый министр посмотрел на него.

Дайянь отвернулся.

– Я не император. Конечно, нет. Я не хотел им быть. Если бы я отказался выполнить приказ, это был бы мятеж, – он посмотрел на собеседника, положил ладони своих покрытых шрамами рук на стол.

– И поэтому вы вернулись, понимая, что ваша собственная жизнь…

– Нет. Не в этом дело. Я не такой герой. Я не знал того, что вы мне только что рассказали. Никто не знал этих условий мирного договора.

– Думаю, вы знали, – мрачно возразил Хан Сень. – Думаю, что вы каким-то образом знали и вернулись, несмотря на это. Чтобы создать блестящий пример солдатской верности.

Дайянь покачал головой.

– Поверьте мне, у меня нет желания умереть.

– Я вам верю. Но я также верю, что вы чувствуете… тяжесть долга. Ваше собственное слово. Я уже сказал: вы благородный слуга Катая.

– Поэтому вы принесли мне яд? – ему следовало рассмеяться или, по крайней мере, улыбнуться, но он не смог.

– И я оставил за собой две открытые двери.

– Окажите мне любезность, объясните.

Сень все-таки улыбнулся.

– Вы еще более официальны, чем я.

– Меня учил отец.

– И меня тоже.

Они посмотрели друг на друга. Сень сказал:

– Если бы вышли отсюда сегодня и уехали куда-нибудь, сменили имя, жили в безвестности, скрывшись от людей и от внимания летописцев, мне было бы приятно сознавать, что я не виновен в вашей смерти, Жэнь Дайянь.

Он заморгал от изумления. Сердце его забилось быстрее.

– В безвестности? Каким образом?

Лицо Хан Сеня было напряженным. Это было видно даже при свете одной мигающей лампы.

– Измените цвет волос, отрастите бороду. Станьте священником Пути, носите их одежду. Выращивайте чай в Сэчэне. Я даже знать не хочу.

– Я буду мертв для всех, кого знаю?

– Для всех. Все должно быть так, будто вы покинули наш мир. Наше время. Если вы дадите мне слово.

– А если меня каким-то образом обнаружат? Если какой-нибудь солдат узнает мой голос? Или разбойник, которого я когда-то знал? Если кто-нибудь случайно увидит мою спину? Если распространится слух, и люди начнут стекаться ко мне? Если кто-то объявит, что Жэнь Дайянь жив, на юге, когда вы намного повысите налоги, объявите новую монополию государства, сделаете что-то такое, что вызовет сильное недовольство народа?

Сень, в свою очередь, на короткое мгновение прикрыл глаза. И ответил:

– Мы всегда делаем что-то такое, что вызывает недовольство народа. Полагаю, я готов пойти на такой риск.

– Почему? Это глупо! Ваш отец…

– Мой отец? Он бы уже заставил вас признаться под пытками. За то, что я здесь сказал, он бы донес на меня императору и смотрел, как меня казнят.

– Император. Вы скажете императору… что?

– Что вас убили здесь сегодня ночью, а труп сожгли, чтобы его нельзя было предать земле и оказывать ему почести.

– Сожгли за измену Катаю?

Сень покачал головой.

– Я перебрал всех судей. Ни один человек не хочет вынести такой приговор, Жэнь Дайянь.

– Всегда найдется кто-нибудь, кого можно подкупить.

– Всегда. Но вы имеете слишком большое значение. Мне нужен судья, пользующийся репутацией честного человека. Это самое начало династии. Такие вещи важны.

– Но если я исчезну, в глазах всего мира вы убьете благородного главнокомандующего армий Катая?

– Героического командующего. Да. Представляю себе, как император будет публично горевать, сердиться и возложит вину…

– На своего первого министра?

– Более вероятно, на предательство здешних охранников.

– Потому что вы ему нужны?

– Да. Нужен.

– Вам придется найти охранников-предателей и казнить их.

– Это несложно, командующий. Вероятно, это произойдет также и в другом случае.

– Если я умру в этой комнате?

Первый министр кивнул головой.

– Кто-то всегда должен быть виновным, – помолчав еще мгновение, он встал, и Дайянь тоже. Сень посмотрел на стол, на чашки с вином. Сказал:

– Мне сказали, что это безболезненно. И будет быстрее, если выпить две чашки.

Он повернулся, не ожидая ответа. У двери он снял свою верхнюю одежду, подбитую мехом, с капюшоном, и бросил ее на лежанку.

Он поколебался, потом обернулся в последний раз.

– Вот что еще я считаю. Если бы мы с ними сражались, была бы кровь и война, голод и пожары. На протяжении многих поколений. Этот мир, эта необходимость отдать так много, тяжелы, как смерть, но дети и старики не погибают. Наша жизнь принадлежит не только нам.

Он вышел из камеры.

Кажется, он остался один. Он не знал, сколько прошло времени. Он сидел на скамье, спиной к окну, поставив локти на стол. Ладонями прикрывал глаза. Он словно ослеп, у него кружилась голова – такие чувства испытывает человек, получивший удар по голове. Ему досталось много таких ударов – дома от брата, в годы жизни на болотах, в сражениях. Он убрал с глаз волосы и огляделся. Дверь слегка приоткрыта, на столе две чашки с вином, на погасшей жаровне фляга. На постели подбитая мехом верхняя одежда.

Кажется, фейерверки закончились. «Должно быть, уже очень поздно», – подумал он. Он потер глаза. Подошел к окну со скамейкой, встал на нее и посмотрел вниз. Из города внизу еще доносились звуки, но Западное озеро лежало темное под звездами.

Он сошел со скамейки. Его била дрожь. Он осознал, что по-настоящему потрясен, выбит из колеи, так как ему казалось, что в камере есть свет, и он идет не от лампы. Он подумал о призраках, о мертвых.

Говорят, что лисы-духи способны светиться собственным светом, гореть, если хотят, что так они завлекают путников по ночам. И это же свойственно некоторым призракам, говорят, их свет серебристо-белый, похожий на лунный. Сегодня ночью нет луны. Он вспомнил о дайцзи в Ма-вае. Если бы он пошел с ней, возможно, он бы остался жив и вернулся в другое время, не в это, не к этим двум чашкам вина на столике.

Он внезапно вспомнил рассказы о том, что некоторые, когда перед ними распахиваются высокие двери, перед тем, как перейти туда, видят свет другого мира, того, куда они отправляются.

Двери. Дверь камеры открыта, как и дверь дальше по коридору, так сказал Хан Сень. Вот накидка с капюшоном, чтобы скрыть его. Он знает, как уйти из города. Каждый разбойник, если хоть чего-то стоит, знает, как это сделать.

Он посмотрел на две чашки с вином. «Две сразу – быстрее», – сказал Сень. «Наша жизнь принадлежит не только нам», – сказал он.

Неплохой человек. Хороший, приходится признать. Он знал хороших людей. Он вспомнил о своих друзьях, о ветре в лицо на скаку, об ожидании рассвета и сражения, о бьющемся в такие моменты сердце. Вкус хорошего вина. Даже плохого вина иногда. Бамбуковый лес, лучи солнца сквозь листья, бамбуковый меч. Руку матери в своих волосах.

Может ли жить человек, если откажется от самого себя? А если он попытается это сделать, и его в конце концов найдут? Что произойдет тогда? Погибнет ли все? Станет ли ложью? Но разве человек, ставший разбойником, не может спрятаться в такой большой стране, какой до сих пор остается Катай, даже потеряв так много? Он подумал о Катае. Перед его мысленным взором возник образ огромной империи, будто он летел над ней, подобно богу, среди звезд, и видел землю далеко внизу, потерянные реки и горы, которые, может быть, когда-нибудь снова обретут.

Потом он подумал о Шань, о найденной женщине, потрясающей незаслуженной, настоящей, и о любви. Даже здесь и сейчас он слышал ее голос. Иногда в мире есть нежность.

В конце он подумал об отце. Далеко-далеко на западе, дома. Там, где начинались все реки. Он так давно его не видел. Мечты могут увести мужчину из дома. Честь и долг, гордость и любовь, он думал о них. «Ты старался в жизни поступать правильно», – подумал он. Он взял ближайшую к нему чашку.

* * *

Тело Жэнь Дайяня так и не нашли. Это должно было сделать невозможным создание его усыпальницы, культа, чего-то такого, что могло бы помешать двору и его намерениям в этом вопросе.

Но отсутствие тела может также вызвать появление легенд, сказаний, так как у нас свои потребности и желания в отношении героев. И поэтому появились гробницы и алтари по всему Катаю, – со статуями командующего – на коне или стоящего с мечом. Часто у этих гробниц была также статуя стоящего на коленях человека в оковах, склонившего голову: Хан Сеня, злого первого министра, который убил героя (прислал яд, или убийцу с кинжалом) против воли и желания светлейшего императора Чжицзэна, основатели и спасителя Южной двенадцатой династии.

Из поколения в поколение люди, приходящие к этим усыпальницам, чтобы почтить память главнокомандующего Жэня или просить его дух помочь разрешить их собственные проблемы, плевали на коленопреклоненную фигуру Хан Сеня.

История не всегда добра и справедлива.

В центре легенд о Жэнь Дайяне лежала история о том, как командующий встретился с дайцзи и как он устоял против нее из чувства долга и преданности империи, а она заклеймила его словами его верности Катаю.

На основании этой истории некоторые потом поверили, что она похитила его из камеры, спасла от смерти, и он мог жить в другое время или даже в их время. Другие, настроенные скептически, указывали, что нет ни одной истории, где бы говорилось о вмешательстве женщины-лисы, чтобы помочь смертному. Это не в их обычаях. А на это им отвечали: был ли какой-нибудь смертный отмечен так, как Жэнь Дайянь?

Было также известно, что любимая всеми поэтесса Линь Шань покинула поместье «Восточный склон», где жила, вскоре после смерти Лу Чэня и его брата, и уехала в повозке всего с одним спутником. В самом этом факте не было ничего необычного – она была их гостьей, присутствие братьев поддерживало ее, а она, несомненно, скрашивала жизнь их обоих.

Но ходили также слухи, что она отправилась в тот день далеко на запад, в Сэчэнь, где у нее не было никого из родственников, и это считали загадочным. Если только не вспомнить, с торжеством доказывали сторонники этой теории, что она была очень тесно связана с Жэнь Дайянем, а он был родом с запада.

Подробности ее жизни остались неизвестными миру. Такое случается с теми, кто живет неприметно, но все-таки… это заставляет задуматься, не так ли? Ее стихи и песни остались жить, их собирали, часто печатали, часто исполняли, их любили, и они сохранились – это другая разновидность бессмертия.

Именно Линь Шань, разумеется, написала песню «Звездная река», которую пели матери, укачивая своих малышей; которую дети учили в школе, а мужчины пели, идя за водяными буйволами с плугом; которую куртизанки исполняли в сопровождении пипы в комнатах под красными фонарями; которую женщины напевали для себя на балконах над фонтанами; или любовники пели друг другу в темноте сада и клялись, что печальная судьба, описанная в этой песне, никогда не станет их судьбой.

Ходили также легенды о ее сыне. У нас свои страстные желания.

Деревня Шэнду на западе, за устьями рек и гиббонами, также стала священным местом, местом паломничества, так как именно там родился Жэнь Дайянь, преданный до конца. Там можно найти ухоженную могилу его отца и его матери.

Реки и горы можно потерять, отвоевать, снова потерять. По большей части они продолжают существовать.

Мы не боги. Мы совершаем ошибки. Мы живем не очень долго.

Иногда кто-нибудь растирает тушь, смешивает ее с водой, кладет бумагу, берет кисть и описывает наше время, наши дни, и нам дается еще одна жизнь в этих словах.