Плавучий остров.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

1. КОНЦЕРТНЫЙ КВАРТЕТ.

Если путешествие началось плохо, редко бывает, чтобы оно хорошо кончилось. Во всяком случае, такого мнения могли бы с полным основанием придерживаться четверо музыкантов, чьи инструменты валяются сейчас на земле. В самом деле, карета, в которую им пришлось пересесть на последней железнодорожной станции, внезапно опрокинулась на косогоре.

— Раненых нет?.. — спрашивает первый из них, быстро вскакивая на ноги.

— Я отделался царапиной, — отвечает второй, потирая щеку, порезанную осколком стекла.

— А я — ссадиной, — говорит третий, у которого на ноге проступило несколько капель крови.

В общем, все это пустяки.

— А моя виолончель?.. — восклицает четвертый. — Только бы с виолончелью ничего не случилось.

К счастью, футляры инструментов в полной сохранности. Ни виолончель, ни обе скрипки, ни альт не пострадали, разве что придется их заново настроить. Ведь эти инструменты сработаны лучшими мастерами!

— Проклятая железная дорога! Так подвела нас на полпути!.. — говорит один.

— Проклятая карета! Вывалила нас в таком пустынном месте!.. — отвечает другой.

— И как раз, когда надвигается ночь, — добавляет третий.

— Хорошо, что наш концерт назначен только на послезавтра! — замечает четвертый.

И потешаясь над собственной неудачей, наши музыканты изощряются в самых забавных шутках. Один из них, по обыкновению использующий в своих остротах музыкальные выражения, изрекает:

— Не дурно было бы транспонировать наш квартет в другую… карету!

— Пэншина, перестань! — прерывает его один из товарищей.

— Начинаем в миноре, — не унимается Пэншина.

— Да замолчишь ли ты наконец?..

Но Пэншина осмеливается добавить:

— …И насколько я понимаю, в скрипучем ключе!

Путешествие и в самом деле шло со скрипом и осложнениями, в чем читатель скоро сам сможет убедиться.

Все это сказано было по-французски, но могло быть произнесено и на английском языке, ибо члены нашего квартета благодаря частым разъездам по англосаксонским странам владеют языком Вальтера Скотта и Купера, как своим родным. Вот почему к своему вознице они обращаются по-английски.

Бедняга пострадал больше всех, потому что, когда сломалась передняя ось, он сорвался с козел. Впрочем, он отделался ушибами не очень серьезными, но довольно болезненными. Однако из-за вывиха ноги он не в состоянии передвигаться. Значит, необходимо найти какой-нибудь способ доставить его в ближайшее селение.

И право же, просто чудо, как все остались живы. Дорога извивается в гористой местности, то над глубокими пропастями, то вдоль шумных потоков, которые порою с большим трудом приходится переезжать вброд. Если бы передняя ось сломалась при спуске, можно не сомневаться в том, что карета опрокинулась бы в пропасть, прямо на торчащие в ее глубине скалы, и тогда едва ли кому-нибудь из путешественников удалось бы остаться в живых.

Как бы там ни было, но карета пришла в негодность. Из двух лошадей одна, ударившаяся головой об острый камень, хрипит на земле. Другая получила довольно тяжелую рану в бедро. Итак, ни экипажа, ни лошадей.

В общем, не везет четырем артистам на дорогах Нижней Калифорнии. Два происшествия за одни сутки… тут поневоле станешь философом…

Столица штата, Сан-Франциско, уже тогда имела прямое железнодорожное сообщение с Сан-Диего, который расположен почти на рубеже старой калифорнийской провинции. В этот довольно большой город и направлялись четверо путешественников, чтобы через день дать там концерт, о котором было заранее объявлено. В городе с нетерпением ожидали знаменитых артистов. Их поезд, накануне отправившийся из Сан-Франциско, был уже в каких-нибудь пятидесяти милях от Сан-Диего, когда случилась первая задержка, или, как выразился самый веселый член квартета, «когда они впервые сбились с такта» (можно простить такое выражение тому, кто в свое время получал награды за успехи в сольфеджио[1]).

Вынужденная задержка на станции Паскаль произошла потому, что железнодорожное полотно на протяжении трех-четырех миль было размыто внезапно вышедшей из берегов рекой. Продолжать путешествие по железной дороге оказалось невозможным, так как разлив произошел всего несколько часов назад и переправа в этом месте еще не была налажена.

Приходилось выбрать одно из двух: либо ждать, пока восстановят железнодорожный путь, либо нанять в ближайшем же селении какой-нибудь экипаж до Сан-Диего.

На этом последнем решении квартет и остановился. В соседней деревушке они обнаружили нечто вроде старого ландо, неудобного, с изъеденной молью обивкой и порядком-таки разбитого. Наняли его у владельца за сходную цену, прельстили кучера обещанием хорошо дать на чай и пустились в путь, захватив инструменты, но без багажа. Было около двух часов дня, и до семи вечера ехали не испытывая особых трудностей и усталости. И тут-то музыканты сбились с такта во второй раз: карета опрокинулась, да так неудачно, что ехать в ней дальше оказалось невозможно.

А квартету остается еще миль двадцать до Сан-Диего!

Но спрашивается: почему четверо музыкантов, французы по национальности и вдобавок парижане, очутились в немыслимых калифорнийских дебрях?

Почему?.. Сейчас мы кратко поведаем об этом, а заодно и обрисуем беглыми чертами наших четырех виртуозов, которых случай, как взбалмошный режиссер, вводит в число действующих лиц этой необычайной истории.

В течение данного года — затрудняемся с точностью указать, какого именно из ближайших тридцати лет, — Соединенные Штаты Америки удвоили количество звезд на своем государственном флаге.[2] Сейчас они достигли вершины хозяйственного развития, распространив свою власть на Канадский доминион до крайних пределов Ледовитого океана, на мексиканские, гватемальские, гондурасские, никарагуаские и костарикские земли до самого Панамского канала. В то же время захватчики-янки стали обнаруживать пристрастие к искусству, и если их продукция в области изящного остается количественно весьма скромной, если их национальный гений все еще не способен проявить себя в живописи, скульптуре и музыке, то по крайней мере вкус к произведениям искусства — явление у них широко распространенное. На вес золота скупаются картины старинных и современных мастеров для пополнения частных или государственных собраний, и приглашаются за огромные деньги знаменитые певцы, драматические артисты и самые талантливые музыканты.

Что касается музыки, то меломаны Нового Света сперва увлекались Мейербером, Галеви, Гуно, Берлиозом, Вагнером, Верди, Массе, Сен-Сансом, Рейером, Массне, Делибом — знаменитыми композиторами второй половины XIX века. Затем понемногу до них стало доходить также более серьезное творчество Моцарта, Гайдна, Бетховена, и они стали углубляться в истоки того возвышенного искусства, которое мощным потоком захватило весь XVIII век. После опер — музыкальные драмы, после музыкальных драм — симфонии, сонаты, оркестровые сюиты. И как раз в то время, о котором у нас идет речь, различные штаты Конфедерации до безумия увлеклись сонатой. За полную ноту в сонате платили по двадцать долларов, за вторые доли — по десяти и по пяти долларов за четвертые.

И вот, узнав об этом повальном увлечении, четыре виртуоза решили отправиться в Соединенные Штаты Америки за богатством и славой. Четверо друзей, питомцы консерватории, были хорошо известны в Париже и весьма ценимы любителями так называемой «камерной музыки», до последнего времени мало распространенной в Северной Америке. С каким редким совершенством, с какой изумительной сыгранностью, с каким глубоким чувством исполняли они произведения Моцарта, Бетховена, Мендельсона, Гайдна, Шопена, написанные для струнного квартета — то есть для первой скрипки, второй скрипки, альта и виолончели! Без лишнего шума, без всякого привкуса ремесленничества, и притом какое безукоризненное исполнение, какое неподражаемое мастерство! Успех, выпавший на долю нашего квартета, объясняется тем легче, что к этому времени публика начала уже уставать от мощных симфонических оркестров. Пусть музыка всего лишь художественно упорядоченные колебания звуковых волн, — лучше все-таки, чтобы эти колебания не превращались в оглушительную бурю.

Словом, наши четыре концертанта решили приобщить американцев, к неизъяснимо сладостной прелести камерной музыки. Итак, они отправились в Новый Свет, и в течение двух лет янки-меломаны не жалели для них ни рукоплесканий, ни долларов. Их музыкальные утренники и вечера усердно посещались публикой. Концертный квартет — под таким названием они выступали — еле успевал отзываться на приглашения из богатых частных домов. Без него не обходилось ни одно празднество, ни одно собрание, ни один раут, ни одно чаепитие, даже ни один прием на открытом воздухе, сколько-нибудь достойные общественного внимания. Благодаря такому повальному увлечению члены означенного квартета положили себе в карманы изрядные денежные суммы, которые, покойся они в сейфах нью-йоркского банка, составили бы уже порядочный капитал. Но почему бы не сознаться откровенно? Наши американизированные парижане тратят деньги без оглядки! Они и не думают о том, чтобы копить, эти принцы смычка, короли четырех струн! Им нравится жизнь, полная приключений, они уверены в том, что везде и всегда найдут хороший прием и хороший заработок — от Нью-Йорка до Сан-Франциско, от Квебека до Нового Орлеана, от Новой Шотландии до Техаса, наконец — они ведь сами не так уж далеки от богемы, которая является самой старинной, самой очаровательной, самой любимой, достойной зависти «провинцией» нашей старой Франции!

Пожалуй, пора назвать каждого из них по имени и представить тем из наших читателей, которые не имели и никогда не будут иметь удовольствия их услышать.

Ивернес — первая скрипка; ему тридцать два года, рост выше среднего, у него не по возрасту стройная фигура, белокурые, вьющиеся на концах волосы, гладко выбритое лицо, большие черные глаза, длинные пальцы, словно созданные для того, чтобы ловко охватывать гриф Гварнери. Всегда изящно одетый, Ивернес любит драпироваться в темный плащ и щеголять в шелковом цилиндре; он, может быть, не прочь порисоваться и уж во всяком случае легкомысленней всех в этой компании; он вовсе не озабочен соображениями выгоды и по натуре настоящий артист, восторженный поклонник всего прекрасного, талантливый виртуоз с большим будущим.

Фрасколен — вторая скрипка — тридцати лет. Средний рост и наклонность к полноте причиняют ему немало огорчений; у него темные волосы и борода, большая голова, черные глаза, длинный нос с раздувающимися ноздрями и красными отметинами от пенсне в золотой оправе с толстыми стеклами — он очень близорук и не может обойтись без пенсне. Фрасколен — добрый малый, любезный и услужливый, готовый взять на себя любую обязанность, чтобы избавить от нее товарищей, бухгалтер и счетовод квартета, тщетно проповедующий бережливость, нисколько не завидующий успехам своего товарища Ивернеса и даже не помышляющий о том, чтобы самому возвыситься до пюпитра сольного исполнителя, но при всем том — прекрасный музыкант; в данный момент он одет в широкий пыльник поверх дорожного костюма.

Пэншина — альт, и хотя он играет не на самом высоком по звучанию инструменте, друзья обычно именуют его «Ваше высочество»; ему двадцать семь лет, он самый юный в труппе и самый веселый, один из тех неисправимых балагуров, которые на всю жизнь остаются мальчишками. У него тонкие черты лица, живые умные глаза, рыжеватые волосы, тонкие усики, привычка прищелкивать языком, неискоренимое пристрастие к острым словечкам, неизменная готовность и на меткий выпад и на возражение; он в постоянном возбуждении, что приписывает необходимости вечно разбираться в ключевых знаках, как того требует его инструмент («настоящая связка домашних ключей», по его выражению); у него неиссякаемый запас благодушия и способность выкинуть любую шалость, не задумываясь о неприятностях, которые она может навлечь на товарищей, за что ему постоянно делает замечания, читает нотации и «мылит голову» глава Концертного квартета.

Поговорим теперь о главе квартета. Это — виолончелист Себастьен Цорн. Он старший среди них и по своему таланту и по возрасту: ему пятьдесят пять лет, он маленький, круглый блондин, у него густые волосы без признаков седины, зачесанные на виски, взъерошенные усы сливаются с чащей бакенбард, кирпичный цвет лица, глаза, поблескивающие сквозь стекла очков, поверх которых он надевает еще и пенсне, когда разбирает ноты, пухлые руки, причем правая, привыкшая плавно двигать смычком, украшена толстыми перстнями на безымянном пальце и на мизинце.

Полагаем, что этого легкого наброска довольно, чтобы обрисовать человека и артиста. Если в течение сорока лет не выпускать из рук коробку, полную звуков, это не проходит безнаказанно. Это накладывает отпечаток на всю жизнь и влияет на характер. Виолончелисты бывают большей частью словоохотливы и вспыльчивы, говорят громко и словно захлебываясь, впрочем не без остроумия. Именно таков Себастьен Цорн, которому Ивернес, Фрасколен и Пэншина охотно доверили руководство музыкальным турне. Они предоставляют ему полную свободу и говорить и действовать, поскольку он это делает весьма успешно. Привыкшие к его повелительным замашкам, они потешаются над ним, когда он теряет чувство меры и такта, что для музыканта непохвально, как замечает непочтительный Пэншина! Составление программы, разработка маршрутов переписка с импресарио, — именно на Себастьена Цорна возложены эти разнообразные дела, которые дают возможность его воинственному темпераменту проявлять себя в самых различных обстоятельствах. Единственное, во что он не вмешивается, это в вопросы, касающиеся денежных поступлений в общую кассу и совместных трат. Это поручено заботам второй скрипки и главного счетовода, точного и аккуратного Фрасколена.

Теперь члены квартета представлены читателю, как если бы они стояли перед ним на эстраде. Типы, к которым они относятся, общеизвестны и хотя, быть может, не слишком оригинальны, зато резко отличаются друг от друга. Да позволит читатель развернуться до конца событиям этой необычайной истории: он увидит, как поведут себя четыре парижанина, которые, привыкнув срывать аплодисменты во всех штатах Конфедерации, окажутся перенесенными на… Однако не будем забегать вперед, «не будем ускорять темпа», как выразился бы «Его высочество», и вооружимся терпением.

Итак, около восьми часов вечера четверо парижан стоят на пустынной дороге в Нижней Калифорнии перед обломками опрокинувшейся кареты. «Не угодно ли, — опера Буальдье»,[3] — пошутил Пэншина. Если Фрасколен, Ивернес и Пэншина отнеслись к происшествию философически, если оно даже вдохновило их на шутки профессионального характера, легко понять, что у главы квартета оно вызвало приступ ярости. Что поделаешь! Виолончелист — человек горячий и, что называется, вспыхивает, как порох. Потому Ивернес и уверяет, будто он прямой потомок Аякса и Ахилла, двух самых гневливых героев древности.

Не забудем, однако, добавить, что если Себастьен Цорн желчен, Ивернес мечтателен, Фрасколен благодушен, а Пэншина полон бьющей через край веселости, — они все отличные товарищи и любят друг друга как родные братья. Они ощущают между собой связь, перед которой бессильны разногласия на почве личных интересов или самолюбия, — общность вкусов, почерпнутых из одного источника. Их сердца, как хорошо сработанные инструменты, всегда бьются в унисон.

Пока Себастьен Цорн ругается, ощупывая футляр своей виолончели, чтобы убедиться в ее целости и сохранности, Фрасколен направляется к вознице.

— Ну как, приятель, — спрашивает он, — что же нам делать, скажите?

— А что будешь делать, когда нет ни лошадей, ни экипажа?.. Ждать…

— Ждать, пока они появятся! — восклицает Пэншина. — А если они так и не появятся…

— Надо их раздобыть, — замечает Фрасколен, которому никогда не изменяет практическое направление его ума.

— Где?.. — рычит Себастьен Цорн, бегая взад и вперед по дороге.

— Там, где их найдете! — отвечает кучер.

— Э, послушайте-ка, любезный возница, — и голос виолончелиста мало-помалу поднимается до верхних регистров, — это что за ответ? Хорошее дело… по своей неловкости вы нас вываливаете, ломаете карету, калечите лошадей, а потом говорите: «Выкручивайтесь, как знаете!».

Увлеченный потоком собственных слов, Себастьен Цорн начинает изливаться в бесконечных и по меньшей мере бесполезных упреках, но его прерывает Фрасколен:

— Дай-ка я с ним поговорю, старина Цорн.

Затем он снова обращается к кучеру:

— Где мы находимся, приятель?

— В пяти милях от Фрескаля.

— Это железнодорожная станция?

— Нет… прибрежный поселок.

— А там найдется экипаж?

— Экипаж… вряд ли… тележка, пожалуй, найдется…

— Запряженная волами, как во времена меровингских королей! — восклицает Пэншина.

— Это неважно! — говорит Фрасколен.

— Ладно! — вмешивается опять Себастьен Цорн. — Спроси-ка у него лучше, есть ли в этой дыре постоялый двор… Надоело мне шататься по ночам…

— Друг мой, — спрашивает Фрасколен, — имеется ли в Фрескале какой-нибудь постоялый двор?

— Да… Там мы должны были менять лошадей.

— И чтобы добраться до этого поселка, надо идти по дороге?

— Прямо по дороге.

— Пошли! — кричит виолончелист.

— Но как быть с этим беднягой? Жестоко оставлять его одного… в таком положении, — замечает Пэншина. — Послушайте, приятель, а с нашей помощью вы не могли бы?..

— Невозможно, — отвечает кучер. — Да я сам лучше останусь здесь… у кареты… Утром я уж соображу, как отсюда выбраться.

— Нам бы только добраться до Фрескаля, — продолжает Фрасколен, — а там мы могли бы послать кого-нибудь к вам на помощь…

— Да… хозяин постоялого двора меня хорошо знает — и не оставит в беде…

— Ну что ж, идем?.. — восклицает виолончелист, берясь за футляр своего инструмента.

— Сию минуту, — отвечает Пэншина, — но сперва помогите-ка мне устроить нашего кучера на откосе.

Действительно, его необходимо унести с дороги, и поскольку он не в состоянии пользоваться своими порядком-таки поврежденными ногами, Пэншина и Фрасколен поднимают его, переносят и усаживают под большим деревом, нижние ветви которого спускаются зеленым пологом.

— Двинемся ли мы когда-нибудь?.. — вопит Себастьен Цорн в третий раз. Тем временем при помощи ремней он уже пристроил футляр у себя за спиной.

— Готово, — говорит Фрасколен.

Затем он обращается к кучеру:

— Итак, решено… Хозяин фрескальского постоялого двора пришлет за вами… А сейчас вам ничего не нужно, приятель?..

— Да вот, — отвечает кучер, — хотелось бы глотнуть джину, если у вас во фляжках осталось.

Фляжка Пэншина еще полна, и «Его высочество» охотно жертвует ее.

— Ну, милейший, — говорит он, — чтобы не продрогнуть, ночью вы будете подогревать себя… изнутри!

Очередное негодующее восклицание виолончелиста побуждает, наконец, его товарищей двинуться в путь. Хорошо еще, что их вещи остались в багажном вагоне поезда и не были перенесены в карету. Если даже вещи и прибудут в Сан-Диего с запозданием, музыкантам по крайней мере не придется тащить их на себе до Фрескаля. С них достаточно и скрипок, и даже больше чем достаточно футляра с виолончелью. Правда, ни один музыкант, достойный этого имени, никогда не расстается с инструментом, так же как солдат со своим ружьем или улитка со своей ракушкой.

2. МОГУЧЕЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ КАКОФОНИЧЕСКОЙ СОНАТЫ.

Идти ночью по незнакомой дороге в пустынной местности, где злоумышленники обычно встречаются чаще, чем мирные путешественники, — дело, внушающее некоторое беспокойство. Именно в таком положении и оказался квартет. Французы, разумеется, народ храбрый, а уж у наших героев храбрости было хоть отбавляй. Но между храбростью и безрассудством существует граница, преступать которую неблагоразумно. В конце концов, если бы железнодорожный путь не оборвался на равнине, затопленной наводнением, если бы карета не перевернулась в пяти милях от Фрескаля, нашим артистам не пришлось бы пускаться в ночное путешествие по этой подозрительной дороге. Впрочем, будем надеяться, что с ними ничего худого не случится.

Было около восьми часов, когда Себастьен Цорн и его товарищи двинулись к побережью, в направлении, указанном кучером. Скрипачам грешно было бы жаловаться на свои кожаные футляры с инструментами, легкие и не громоздкие. Они и не жаловались — ни мудрый Фрасколен, ни веселый Пэншина, ни мечтатель Ивернес. Но каково было виолончелисту с его ящиком — целый шкаф на спине! Разумеется, при своем характере он находил достаточно поводов для гнева. Отсюда и ворчанье и жалобы, изливавшиеся потоком междометий: ах! ох! уф!

Уже совсем стемнело. Густые облака мчатся по небу, и порою в узкие просветы между ними насмешливо выглядывает лунный серп. Неизвестно отчего, вернее всего, просто потому, что он сейчас сердит и сварлив, Себастьену Цорну не нравится светлокудрая Феба. Он грозит ей кулаком и кричит:

— Ну, а ты чего выставила свой дурацкий профиль! Что может быть нелепее этого ломтя недозрелой дыни, который разгуливает по небу!

— Было бы лучше, если бы луна повернулась к нам анфас, — говорит Фрасколен.

— Это почему же?.. — спрашивает Пэншина.

— Да потому что нам тогда было бы светлей.

— О непорочная Диана, — декламирует Ивернес, — о мирная вестница ночей, спутница земли, о ты, обожаемый кумир прелестного Эндимиона!..

— Прекратишь ли ты свою балладу? — кричит виолончелист. — Беда, если первые скрипки начинают нажимать на квинту!

— Прибавим-ка шагу, — говорит Фрасколен, — а то мы рискуем заночевать под открытым небом…

— Если оно не будет затянуто тучами… А кроме того, мы рискуем опоздать на концерт в Сан-Диего, — замечает Пэншина.

— Что за глупая затея! Черт побери! — восклицает Себастьен Цорн. От его резкого движения футляр с виолончелью издает жалобный звук.

— Но ведь затея эта, старик, была твоя… — говорит Пэншина.

— Моя?..

— Ну ясно! А почему нам было не остаться в Сан-Франциско? Ублажали бы слух милейших калифорнийцев…

— Еще раз спрашиваю, — говорит виолончелист, — зачем мы поехали?

— Потому что ты так захотел.

— Ну, надо сознаться, это была пагубная мысль, и если…

— Ах!.. друзья, поглядите! — перебивает Ивернес, указывая на небо, где тонкий луч луны высветлил края одного облака.

— В чем дело, Ивернес?

— Смотрите, разве это облако не похоже на дракона с распростертыми крыльями и павлиньим хвостом, на котором сверкают все сто глаз Аргуса!

По всей вероятности, Себастьен Цорн не обладал столь мощным, стократ усиленным зрением, каким отличался страж дочери Инаха, ибо не заметил глубокой рытвины у себя под ногами и весьма неудачно оступился. И вот он уже лежит на животе со своим футляром за плечами, словно огромный жук, ползущий по земле.

Виолончелист в ярости — на этот раз у него есть все основания гневаться — и разражается целым градом упреков по адресу первого скрипача, восхищенного своим небесным чудищем.

— Это все Ивернес! — утверждает Себастьен Цорн. — Если бы я не стал разглядывать его проклятого дракона…

— Это уже не дракон, друзья мои, — теперь это амфора! Даже при самом слабом воображении можно представить ее себе в руках Гебы, наливающей нектар.

— Боюсь, что в этом нектаре очень много воды, — восклицает Пэншина, — твоя пленительная богиня юности окатит нас холодным душем!

Это было бы неприятно, но и в самом деле собирается дождь. Предусмотрительность требует ускорить шаг и поискать убежища во Фрескале.

Раздраженного виолончелиста поднимают и ставят на ноги, но он все еще продолжает ворчать. Фрасколен любезно предлагает понести его виолончель. Сперва Себастьен Цорн не соглашается… Расстаться с инструментом?.. Виолончель работы Гана и Бернарделя — это же половина его самого… Но ему приходится сдаться, и драгоценная ноша переходит на спину услужливого Фрасколена, который препоручает Цорну свой легкий футляр.

Все снова пускаются в путь. Бодрым шагом проходят две мили без всяких происшествий. Темнота сгущается, явно угрожает дождь. Падает несколько капель, очень крупных, из чего следует, что обронили их высокие грозовые тучи. Тем не менее амфора прекрасной Гебы Ивернеса дальше не изливается, и наши четверо полуночников обретают надежду добраться до Фрескаля совершенно сухими.

Приходится все же соблюдать крайнюю осторожность, чтобы не упасть, пробираясь по темной дороге с глубокими рытвинами, с опасными крутыми поворотами, извивающейся над ущельями, откуда доносится трубный рокот потоков. И если Ивернес, верный своему складу ума, считает дорогу поэтичной, то у Фрасколена она вызывает беспокойство.

Можно опасаться также некоторых неприятных встреч, которые делают довольно сомнительной безопасность путешественников на дорогах Нижней Калифорнии. Единственное оружие квартета — смычки трех скрипок и одной виолончели, что может оказаться недостаточным в стране, где изобретены револьверы Кольта, к этому времени уже изрядно усовершенствованные. Если бы Себастьен Цорн и его товарищи были американцами, каждый из них обзавелся бы небольшим кольтом, который обычно носят в специальном кармане брюк. Подлинный янки не сядет в вагон поезда, идущего из Сан-Франциско в Сан-Диего, без такого шестизарядного дорожного приспособления. Но французы об этом даже не подумали, считая такую предосторожность излишней. Как бы не пришлось им в этом раскаяться. Шествие возглавляет Пэншина; он идет окидывая взглядом откосы дороги. Если они круто поднимаются с обеих сторон, можно почти не опасаться неожиданного нападения. «Его высочество» — весельчак по натуре и не в силах одолеть соблазна подшутить над своими товарищами, глупейшего желания попугать их. Внезапно остановившись, он бормочет дрожащим от ужаса голосом:

— Смотрите-ка… что там такое… Приготовимся стрелять…

Но когда дорога углубляется в густой лес, извиваясь среди гигантских представителей растительного мира Калифорнии — мамонтовых деревьев, или секвой, высотою в полтораста футов, — желание шутить у Пэншина проходит. За каждым из этих громадных стволов может укрыться человек десять… Все время опасаешься яркой вспышки, сухого треска выстрела… свиста пули… В таких местах, словно нарочно приспособленных для ночного нападения, совершенно естественно ожидать западни… К счастью, не приходится бояться встречи с бандитами, но лишь потому, что этот достойный почтения тип совершенно перевелся на американском Западе: бандиты занимаются теперь финансовыми операциями на рынках Старого и Нового Света!.. Какой конец для правнуков Карла Моора и Жана Сбогара! Кому придут в голову подобные мысли, как не Ивернесу? «Право, — думает он, — декорация для такой пьесы слишком роскошна!».

Внезапно Пэншина замирает на месте.

Идущий позади Фрасколен тоже.

К ним тотчас же подходят Себастьен Цорн и Ивернес.

— Что там такое? — спрашивает вторая скрипка.

— Мне показалось… — отвечает альт.

Он вовсе не думает шутить. Среди деревьев действительно кто-то шевелится.

— Человек или зверь? — спрашивает Фрасколен.

— Не знаю.

Никто не решается сказать, какая из этих двух возможностей предпочтительнее. Тесно прижавшись друг к другу, неподвижные и безмолвные, все стараются что-нибудь разглядеть.

Но вот, проникнув сквозь разорвавшиеся облака, лунный свет озаряет вершины деревьев и пробивается между ветвями до самой земли. Теперь все хорошо видно шагов на сто кругом.

Пэншина отнюдь не стал жертвой расстроенного воображения. Неясная тень, слишком большая для человека, может быть только крупным четвероногим. Каким?.. Хищником?.. Вернее всего, что хищником… Но каким именно?..

— Стопоходящее! — говорит Ивернес.

— Черт бы тебя побрал, скотина, — шепчет Себастьен Цорн тихо, но с раздражением, — а под скотиной я подразумеваю тебя, Ивернес… Ты что, не можешь выражаться по-человечески? Что это значит, «стопоходящее»?

— Животное, которое при ходьбе ступает всей подошвой ноги! — объясняет Пэншина.

— Медведь! — отвечает Фрасколен.

Действительно, это был медведь и притом крупный. В лесах Нижней Калифорнии не водятся ни львы, ни тигры, ни пантеры. Постоянные их обитатели — медведи, общение с которыми дело не слишком приятное.

Нет ничего удивительного, что наши парижане единодушно решили уступить дорогу этому «стопоходящему». Тем более что он ведь здесь был хозяин… Все четверо, еще теснее прижавшись друг к другу, начали отступать, пятясь задом, ибо не решились повернуться спиной к зверю, отходили медленно, не торопясь и старались, чтобы их движения нельзя было принять за бегство.

Зверь потихоньку шел за ними, размахивая передними лапами, как сигнальщик, и раскачиваясь на ходу, как фланирующая гризетка. Понемногу он приближался и уже проявлял враждебные чувства. Он рычал и весьма выразительно лязгал зубами.

— А что, если нам пуститься наутек в разные стороны? — предлагает «Его высочество».

— Ни в коем случае! — отвечает Фрасколен. — Одного из нас он поймает, и тому придется расплачиваться за всех.

Это было бы в самом деле неосторожно, такое бегство совершенно очевидно могло иметь самые пагубные последствия.

Так, сбившись в кучу, музыканты вместе добрались до относительно светлой прогалины. Медведь подошел ближе — вот он всего шагах в десяти. Не кажется ли ему это местечко подходящим для нападения? Рычание его усиливается, и он ускоряет шаг.

Все четверо отступают еще поспешнее, и еще настоятельнее звучат советы второй скрипки:

— Спокойнее… спокойнее, друзья мои!

Прогалина пройдена, они опять под защитой деревьев. Но и здесь опасность ничуть не меньше. Перебираясь от ствола к стволу, зверь может броситься, когда невозможно будет предупредить его нападения: именно это он и намеревался сделать, но вдруг его рычание прекратилось, шаги замедлились.

Глубокий мрак наполнился проникновенными звуками музыки, выразительным largo, в котором словно раскрывается вся душа художника.

Это Ивернес вынул из футляра скрипку, и она зазвучала под повелительной лаской смычка. Мысль поистине гениальная! Почему бы действительно музыкантам не обрести спасения в музыке? Разве в свое время камни, подвинутые аккордами Амфионовой лиры, не расположились сами собой вокруг Фив? Разве дикие звери, прирученные вдохновенными звуками, не подползали к ногам Орфея? Так вот приходится допустить, что этот калифорнийский медведь под воздействием наследственного предрасположения оказался одаренным теми же художественными склонностями, что и его мифологические сородичи, ибо его свирепость стихла, покоренная музыкальным инстинктом, а по мере того как квартет продолжал в полном порядке свое отступление, он следовал за ним, издавая звуки, очень похожие на приглушенные восклицания восхищенного меломана. Еще немного — и он, пожалуй, закричал бы «браво!»…

Через четверть часа Себастьен Цорн и его товарищи оказались на опушке леса. Вот они уже совсем выбрались из него, а Ивернес все продолжал играть.

Зверь остановился. По-видимому, он не имел намерения идти дальше. Он бил лапой о лапу.

Тогда Пэншина в свою очередь схватился за свой инструмент:

— Кошачий вальс, да повеселее!

И пока первая скрипка изо всех сил пиликала этот общеизвестный мотив в мажорном тоне, альт подыгрывал ей резкими и фальшивыми звуками нижнего регистра на минорной медианте.

Зверь вдруг пустился в пляс, поднимал то правую, то левую лапу, выкручивался, раскачивался, а тем временем четыре музыканта уходили все дальше и дальше по дороге.

— Увы! — заметил Пэншина. — Это был всего-навсего цирковой медведь!

— Неважно! — ответил Фрасколен. — Ивернесу пришла в голову чертовски удачная мысль!

— А ну, двинемся allegretto, — вмешался виолончелист, — и не оглядываться!

Все же к десяти часам вечера четверо служителей Аполлона здравыми и невредимыми добрались до Фрескаля.

Десятка четыре небольших деревянных домов, вернее — домишек, обступивших площадь, обсаженную буками, — вот и весь Фрескаль, уединенная деревушка в двух милях от морского берега. Миновав несколько домиков, осененных высокими деревьями, наши артисты очутились на площади. Они увидели в глубине ее скромную колоколенку скромной церкви. Расположившись полукругом, словно для исполнения какого-нибудь подходящего к случаю произведения, они стали держать совет.

— И это называется поселком… — сказал Пэншина.

— А ты рассчитывал на город вроде Филадельфии или Нью-Йорка? — спросил Фрасколен.

— Да она спит, эта ваша деревня! — заметил Себастьен Цорн, пожимая плечами.

— Не будем пробуждать уснувшего селенья! — с нежностью в голосе произнес Ивернес.

— Напротив, обязательно разбудим его! — воскликнул Пэншина.

И правда, приходилось прибегнуть к этому средству, — не ночевать же на улице.

А кругом ни души, полнейшая тишина. Ни одной приоткрытой ставни, ни одного освещенного окошка; здесь, среди полного покоя и безмолвия, отлично мог бы возвышаться дворец Спящей красавицы.

— Ну, а как же постоялый двор? — спросил Фрасколен.

Да… постоялый двор, о котором говорил кучер, где попавшие в беду путники должны были встретить хороший прием и получить приют?.. А хозяин, который должен безотлагательно выслать подмогу злополучному кучеру? Или все это приснилось бедняге?.. Может быть, надо предположить другое: а вдруг Себастьен Цорн и его труппа заблудились?.. Может быть, это вовсе и не Фрескаль?..

Эти разнообразные вопросы требовали определенного ответа. Следовательно, необходимо было расспросить кого-нибудь из местных жителей, а для этого постучать в дверь одного из домишек, лучше всего — в дверь постоялого двора, если бы, на счастье, удалось его обнаружить.

И вот четверо музыкантов производят разведку на объятой тьмой площади, ощупывают фасады домов, стараются отыскать вывеску… Однако ничего похожего на постоялый двор нет.

Но нельзя же допустить, чтобы за неимением гостиницы здесь не нашлось хоть какого-нибудь пристанища, и раз они не в Шотландии, значит надо действовать по-американски. Кто из жителей Фрескаля откажется от одного, а то и двух долларов с человека за ужин и постель?

— Давайте постучимся, — говорит Фрасколен.

— И в такт, — добавляет Пэншина. — Счет — три четверти.

Но они могли бы с одинаковым успехом колотить в двери и без всякого ритма. Ни одна дверь, ни одно окошко не открылись, а между тем Концертный квартет поднял такой грохот, что ответить ему достойно должны были бы по крайней мере двенадцать домов.

— Мы ошиблись, — заявляет Ивернес… — Это не деревня, это кладбище, и если тут спят, так уж наверно вечным сном… Vox clamantis in deserto.[4].

— Аминь! — отвечает «Его высочество» громогласно, как соборный певчий.

Что же делать, если жители упорствуют в своем молчании? Продолжать путь в Сан-Диего?.. Но они в полном смысле слова подыхают с голоду и усталости… Да и куда они пойдут без проводника, в ночной темноте?.. Попытаться добраться до другой деревни?.. Но какой?.. Если верить кучеру, в этой части побережья никаких поселений больше нет… Они только окончательно заблудятся… Самое лучшее — дождаться утра. Однако провести еще несколько часов без крова, под открытым небом, которое затянуто низкими тяжелыми тучами, грозящими проливным дождем, — это даже артистам не улыбается.

Тут у Пэншина возникает идея. Идеи у него не всегда блестящие, но зато их много. Впрочем, на сей раз она получает одобрение мудрого Фрасколена.

— Друзья мои, — говорит Пэншина, — прибегнем к способу, который принес нам победу над медведями. Вдруг да он поможет нам и в калифорнийской деревне. Разбудим-ка этих грубиянов мощным концертом и не поскупимся на хорошие фиоритуры.

— Что же, попытаемся, — отвечает Фрасколен.

Себастьен Цорн даже не дал Пэншина договорить. Он вынул из футляра виолончель, установил ее в вертикальном положении на ее стальном острие и, стоя со смычком в руке, поскольку сесть было негде, приготовился уже исторгнуть из своей певучей коробки все таящиеся в ней звуки.

Его товарищи тоже приготовились следовать за ним до самых дальних пределов искусства.

— Квартет си-бемоль Онслоу, — говорит он. — Начнем…

Этот квартет Онслоу они знают наизусть, и хорошим исполнителям, разумеется, не нужно освещения, чтобы перебирать своими ловкими пальцами по грифам виолончели, скрипки или альта.

И вот они уже во власти вдохновения. Быть может, в свое исполнение на театральных эстрадах и подмостках Американской конфедерации они никогда не вкладывали столько мастерства и души. Возвышенная гармония звуков наполняет воздух, и какие человеческие существа, если они не совсем глухи, могут устоять перед нею? Находись они даже на кладбище, как уверял Ивернес, и то от очарования этой музыки разверзлись бы могилы, восстали мертвецы и зааплодировали бы скелеты…

И, однако, дома по-прежнему заперты, спящие не пробуждаются. Пьеса заканчивается взрывом мощного финала, а Фраскаль не подает никаких признаков жизни.

— Ах, вот как! — восклицает Себастьен Цорн в полном бешенстве. — Их дикарским ушам, так же как медведям, нужен кошачий концерт?.. Ладно, начнем сначала, но ты, Ивернес, играй в «ре», ты, Фрасколен, — в «ми», ты, Пэншина, — в «соль». А я по-прежнему — в «си-бемоль», и валяйте изо всех сил!

Что за какофония! Барабанные перепонки лопнут! Вот что поистине напоминает импровизированный оркестр, который играл под управлением герцога де Жуанвнля в деревушке, затерянной в бразильских лесах! Можно подумать, что на простых пиликалках исполняется какая-то ужасающая симфония — Вагнер навыворот!..

В общем, идея Пэншина себя оправдала. Чего не удалось добиться отлично сыгранной пьесой, то сделал кошачий концерт. Фрескаль начинает пробуждаться. Там и сям мелькнули огни. В окнах загорелся свет. Обитатели деревушки не умерли, они подают признаки жизни. Нет, они не оглохли, они слышат и внимают…

— Нас закидают яблоками! — говорит Пэншина в паузе, ибо, пренебрегая тональностью пьесы, музыканты в точности соблюдают ритм.

— Что ж, тем лучше… яблоки мы съедим! — отвечает практичный Фрасколен.

И по команде Себастьена Цорна концерт возобновляется. Наконец, когда он завершается мощным аккордом в четырех разных тонах, артисты останавливаются.

Нет! Не яблоки летят в них из двадцати или тридцати широко распахнутых окон, оттуда доносятся рукоплесканья и крики: «Ура! Гип! Гип! Гип!» Никогда еще слух обитателей Фрескаля не ласкала столь сладостная музыка! И теперь уже, без сомненья, во всех домах окажут гостеприимство таким несравненным виртуозам.

Но пока они предавались своему музыкальному исступлению, к ним незаметно приблизился новый слушатель. Этот человек приехал в коляске на электрическом ходу, остановившейся в глубине площади. Насколько можно разглядеть в ночном сумраке, он был высокого роста и довольно плотного сложения. И вот, пока наши парижане задаются вопросом, не откроются ли для них после окон также и двери, — что остается по меньшей мере неясным, — незнакомец подходит к ним и приветливо произносит на отличном французском языке:

— Я, господа, простой любитель, и мне посчастливилось аплодировать…

— Нашему последнему номеру?.. — иронически спрашивает Пэншина.

— Нет, господа… первому, — редко я слышал, чтобы этот квартет Онслоу исполнялся с таким мастерством!

Без сомненья, этот человек — знаток.

— Сударь, — отвечает Себастьен Цорн от имени своих товарищей, — мы очень тронуты вашей любезностью… Если второй наш номер терзал ваш слух, то дело в том…

— Сударь, — отвечает неизвестный, прерывая объяснение, которое угрожало затянуться, — я никогда не слышал, чтобы фальшивили с таким совершенством. Но я понял, почему вы так поступили. Вам нужно было разбудить добрых обитателей Фрескаля, которые, кстати сказать, уже опять заснули. И потому, господа, разрешите мне предложить вам то, чего вы добивались от них с помощью таких отчаянных средств…

— Гостеприимство?.. — спрашивает Фрасколен.

— Да, гостеприимство, и притом такое, какого даже в Шотландии не встретить. Если не ошибаюсь, передо мною Концертный квартет, чья слава гремит по всей нашей прекрасной Америке, щедрой на изъявления восторга.

— Сударь, — счел своим долгом сказать Фрасколен, — уверяю вас, мы польщены… А… это гостеприимство, — где мы можем найти его… с вашей помощью?..

— В двух милях отсюда.

— В другой деревне?

— Нет… в городе.

— Большом городе?

— Безусловно.

— Позвольте, — вмешивается Пэншина, — нам же сказали, что до Сан-Диего нет ни одного города…

— Это ошибка… мне непонятная.

— Ошибка? — повторяет Фрасколен.

— Да, господа, и если вы отправитесь вместе со мной, я обещаю вам прием, достойный таких артистов, как вы.

— Я думаю, мы примем это предложение… — говорит Ивернес.

— Разделяю твое мнение, — присоединяется Пэншина.

— Постойте, постойте! — восклицает Себастьен Цорн. — Дайте высказаться руководителю ансамбля!

— Что изволите сказать?.. — спрашивает американец.

— Нас ожидают в Сан-Диего, — отвечает Фрасколен.

— В Сан-Диего, — добавляет виолончелист, — куда мы приглашены на несколько музыкальных утренников. Первый из них должен состояться послезавтра в воскресенье…

— А! — отвечает неизвестный тоном, в котором сквозит изрядная досада. — Но это несущественно, господа, — продолжает он, — за один день вы сможете осмотреть город, который того стоит, и я обязуюсь доставить вас на ближайшую станцию так, чтобы в воскресенье вы были в Сан-Диего.

Что и говорить, предложение соблазнительное и сделано как раз кстати. Квартет теперь может рассчитывать на хорошую комнату в хорошем отеле, не говоря уже о внимании, которое гарантирует им любезный незнакомец.

— Вы согласны, господа?..

— Согласны, — отвечает Себастьен Цорн, ибо голод и усталость располагают отнестись к подобному приглашению благосклонно.

— Тогда решено, — говорит американец, — отправимся сейчас же, и за двадцать минут мы доедем. Я уверен, что в конце концов вы меня поблагодарите!

А между тем обитатели поселка, выказав приветственными криками свое одобрение кошачьему концерту, снова позакрывали окна. Свет повсюду погас, и поселок Фрескаль опять погрузился в глубокий сон.

Четверо артистов вслед за американцем подходят к его экипажу, укладывают свои инструменты и размещаются на заднем сидении, а на переднее рядом с механиком усаживается их любезный проводник. Механик нажимает на какой-то рычаг, электрические аккумуляторы начинают работать, экипаж трогается с места, и вот они уже мчатся в западном направлении.

Еще через четверть часа впереди появляется широкое светлое зарево, похожее на сияние ослепительно ярких лунных лучей. Это город, о существовании которого наши парижане даже не подозревали.

Экипаж останавливается, и Фрасколен говорит:

— Наконец-то мы на побережье.

— Нет… это не побережье, — отвечает американец, — тут нам придется переправиться через проток…

— А на чем?.. — спрашивает Пэншина.

— На пароме, где установят наш экипаж.

Действительно, тут же стоит один из механических паромов, которые так распространены в Соединенных Штатах, и на него принимают экипаж вместе с пассажирами. По-видимому, паром движется посредством электричества, ибо дыма не видно; минуты через две паром уже пересек неширокое водное пространство и причалил к пристани в глубине какого-то большого порта.

Экипаж продолжает свой бег по дорогам, обсаженным деревьями, и попадает в парк, над которым высоко подвешенные фонари изливают яркий свет.

В решетке парка открываются ворота, ведущие на широкую и длинную улицу, вымощенную гулкими плитами. Через пять минут артисты выходят у подъезда комфортабельного отеля, где по одному слову американца их встречают с многообещающей предупредительностью. Их ведут к роскошно сервированному столу, и, как и следовало ожидать, они ужинают с большим аппетитом. После ужина метрдотель приводит их в просторную комнату, освещенную электрическими лампами белого накала, которые благодаря специально приспособленным выключателям можно превратить в чуть светящие ночники. И, отложив на завтра заботу о разъяснении всех этих чудес, они, наконец, засыпают в четырех кроватях, поставленных в четырех углах комнаты, и вскоре начинают похрапывать с такой же удивительной сыгранностью, какой вообще славится этот Концертным квартет.

3. СЛОВООХОТЛИВЫЙ ЧИЧЕРОНЕ.

Наутро, уже в семь часов, в их общей комнате раздаются сперва громкие звуки, отлично подражающие утренней зоре горниста, играющего побудку в казарме, а затем команда, которую играет Пэншина:

— Живо!.. Гоп!.. На ноги!.. Раз-два!

Ивернес, самый ленивый из членов квартета, предпочел бы вылезти из-под теплых одеял только в три или даже в четыре счета. Но ему приходится последовать примеру товарищей и из горизонтального положения перейти в вертикальное.

— Нам нельзя терять ни минуты… ни единой! — заявляет «Его высочество».

— Да, — говорит Себастьен Цорн, — ведь завтра нам надо быть в Сан-Диего.

— Ну что ж! — отвечает Ивернес. — Город этого любезного американца мы осмотрим в полдня.

— Но меня удивляет, — добавил Фрасколен, — что поблизости от Фрескаля расположен большой город!.. Почему же наш кучер даже не упомянул о нем?..

— Важно в нем находиться, мой добрый старый скрипичный ключ, — говорит Пэншина, — а мы в нем как раз и находимся.

Из двух больших окон в комнату льются потоки дневного света, и на целую милю вдаль виднеется улица, окаймленная двумя рядами деревьев.

Четверо друзей совершают свой туалет в комфортабельной ванной комнате, оборудованной всеми современными усовершенствованиями: тут и снабженные градусниками краны с горячей и холодной водой, механически опоражнивающиеся умывальные тазы, электрические нагреватели для ванны, для щипцов, пульверизаторы с эссенциями и духами, электрические вентиляторы, механические щетки — к одним просто подставляют голову, к другим достаточно приложить одежду или сапоги, чтобы отлично вычистить их и навести глянец. В комнате имеются, конечно, часы; повсюду вспыхивают электрические лампочки, стоит только протянуть руку — и многочисленные кнопки звонков и телефон дают возможность немедленно связаться с любой из служб отеля.

Впрочем, Себастьен Цорн и его товарищи могут сноситься не только с отелем, но и с различными кварталами города и, может быть, — как полагает Пэншина, — даже с любым городом Соединенных Штатов Америки.

— Или даже обоих полушарий, — добавляет Ивернес.

А пока они поджидают подходящего случая для подобного опыта, в семь сорок семь им передают телефонограмму на английском языке:

«Калистус Мэнбар желает доброго утра уважаемым членам Концертного квартета и просит их, как только они будут готовы, спуститься в столовую „Эксцельсиор-Отеля“, где им будет подан первый завтрак».

— «Эксцельсиор-Отель»! — произносит Ивернес. — У этого караван-сарая роскошное название.

— Калистус Мэнбар — это наш любезный американец, — замечает Пэншина, — и имя у него тоже весьма звучное.

— Друзья мои, — восклицает виолончелист, чей желудок так же был склонен командовать, как и сам его обладатель, — раз уж завтрак подан, пойдем завтракать, а затем…

— А затем… прогуляемся по городу, — добавляет Фрасколен. — Но что это за город?

Так как наши парижане уже совсем, или почти совсем, готовы, Пэншина отвечает по телефону, что через пять минут они явятся по приглашению мистера Калистуса Мэнбара.

И вот, покончив с туалетом, они направляются к лифту, который спускает их в просторный холл. В глубине широко раскрыта дверь столовой — обширного зала, сверкающего позолотой.

— Я весь в вашем распоряжении, господа!

Эту фразу из шести слов произносит вчерашний знакомец. Он из тех людей, которых как будто знаешь уже давно, как говорится — «целую вечность».

Калистусу Мэнбару лет пятьдесят — шестьдесят, но он выглядит сорокапятилетним. Рост у него выше среднего, живот слегка выдается; руки и ноги крепкие и сильные; походка твердая; он полон сил и пышет здоровьем, если позволено так выразиться.

Себастьен Цорн и его друзья неоднократно встречали людей этого типа, а в Соединенных Штатах — весьма часто. Голова у Калистуса Мэнбара огромная, круглая, покрытая еще не поседевшими светлыми и вьющимися волосами, которые разлетаются в разные стороны, как листва, колеблемая ветром; лицо румяное, желтоватое; довольно длинная борода разделена на две заостряющиеся на концах пряди; верхняя губа выбрита, уголки рта слегка приподняты, губы сложены в улыбку, чаще всего — насмешливую; зубы сверкают белизною слоновой кости; толстый нос с раздувающимися ноздрями плотно врос в переносье, над которым — две вертикальные складки; на носу пенсне на серебряной цепочке, тонкой и гибкой, как шелковая нить. За стеклами пенсне сверкают живые глаза с зеленоватой радужной оболочкой и горящими зрачками. Эту голову соединяет с плечами бычья шея. Туловище прочно укреплено на мясистых бедрах, ноги прямые, а ступни несколько вывернуты.

На Калистусе Мэнбаре надет просторный диагоналевый пиджак табачного цвета. Из нагрудного кармана высовывается кончик нарядного носового платка. Белый, низко вырезанный жилет на трех золотых пуговицах. От одного кармана к другому протянулась массивная цепь; на одном ее конце хронометр, а на другом — шагомер, не говоря уже о многочисленных брелоках, позвякивающих между ними. Эта выставка ювелирных изделий дополняется целой серией перстней, украшающих толстые красные пальцы. Рубашка безукоризненной белизны, туго до блеска накрахмаленная, с тремя сверкающими бриллиантовыми запонками, с большим отложным воротником, почти закрывающим галстук из узкой золотисто-коричневой тесьмы. Просторные полосатые брюки, постепенно суживающиеся книзу, и шнурованные ботинки с алюминиевыми пряжками.

Что касается физиономии янки, то, хотя черты лица его очень выразительны, за этой выразительностью ничего не скрывается, — такие лица-бывают у людей, которые ни в чем не сомневаются и которые, как говорится, «видали виды». Человек он наверняка весьма оборотистый, а также энергичный, о чем свидетельствуют крепость его мускулов, резкие складки надбровья и сжатые челюсти. Нередко он раскатисто хохочет, но как-то в нос, так что его смех больше похож на насмешливое ржание.

Таков Калистус Мэнбар. Завидев членов квартета, он приподымает свою широкополую шляпу, к которой очень подошло бы страусовое перо по моде времен Людовика XIII. Он пожимает четырем артистам руки и подводит их к столу, где бурлит чайник и дымится традиционное жаркое. Он все время говорит, не давая собеседникам перебить его ни одним вопросом, может быть именно для того, чтобы уклониться от ответов, — расписывает великолепие города, необычайные обстоятельства, при которых тот возник, и по окончании завтрака заключает свой пространный монолог такими словами:

— Подымайтесь, господа, и следуйте за мной. Я только хочу вас предупредить…

— Насчет чего? — спрашивает Фрасколен.

— У нас строжайше запрещено плевать на улицах.

— Да у нас и нет такой привычки… — протестует Ивернес.

— Отлично!.. Вам не придется платить штрафов.

— Не плевать… в Америке!.. — бормочет Пэншина удивленно и вместе с тем недоверчиво.

Трудно было бы заполучить в провожатые более замечательного чичероне, чем Калистус Мэнбар. Город он знает досконально. Он осведомлен, кому принадлежит каждый особняк, знает, кто живет в каждом доме, и нет ни одного прохожего, который не приветствовал бы его с дружеской фамильярностью.

Город правильно распланирован. Широкие проспекты и улицы с балконами над тротуарами пересекаются под прямым углом, образуя нечто вроде шахматной доски. В этой геометрической планировке проявляется единство архитектурного замысла, которое, однако, не исключает разнообразия. Стиль фасадов и внутреннее убранство домов не подчинены никаким правилам, кроме фантазии строителей. За исключением некоторых торговых кварталов улицы застроены домами, скорее напоминающими дворцы. Тут парадные дворы и изящные флигели, фасады — торжественные и стильные; внутри — несомненно роскошное убранство; позади домов зеленеют такие большие сады, что их вполне можно назвать парками. Все же надо заметить, что деревья, видимо недавно посаженные, еще не разрослись. То же самое можно сказать и о скверах. Разбитые на скрещениях основных магистралей города, они засеяны травой, такой яркой и свежей, какая бывает в английских садах, и засажены всевозможными растениями умеренного и жаркого поясов, еще не получившими из почвы достаточно соков для полного развития. И эта особенность являет поразительный контраст с природой данной части американского Запада, изобилующего гигантскими лесами, находящимися поблизости от больших калифорнийских городов.

Квартет шел куда глаза глядят, и каждый из его членов по-своему обозревал эту часть города. Ивернеса привлекало то, к чему оставался равнодушен Фрасколен, Себастьена Цорна занимало то, что не интересовало Пэншина, но всех их интриговала тайна, окутывавшая этот неизвестный город. Их совершенно различные точки зрения дадут в целом довольно верное представление о нем. Кроме того, рядом — Калистус Мэнбар, у которого на все готов ответ. Однако правильно ли сказать «ответ»?.. Он говорит, говорит, не ожидая вопросов, и надо только не мешать ему изливаться. Его словесная мельница вертится от малейшего дуновения.

Через четверть часа после того как они покинули «Эксцельсиор-Отель», Калистус Мэнбар объявил:

— Сейчас мы находимся на Третьей авеню, а в городе их около тридцати. Здесь ведется самая оживленная торговля — это наш Бродвей, наш Риджент-стрит, наш Итальянский бульвар. Тут в специализированных и универсальных магазинах можно найти и предметы роскоши и товары первой необходимости — все, чего только захочется людям, превыше всего заботящимся о своем благополучии и комфорте.

— Магазины я вижу, — замечает Пэншина, — но не вижу покупателей…

— Может быть, еще слишком рано?.. — высказывает предположение Ивернес.

— Это потому, что большей частью заказы делаются по телефону или даже телеавтографу, — отвечает Калистус Мэнбар.

— А что это значит?.. — спрашивает Фрасколен.

— Это значит, что мы часто пользуемся телеавтографом, усовершенствованным аппаратом, который передает писаный текст, как телефон передает живую речь, а кроме того — кинетографом, который записывает движения, являясь для зрения тем, чем фонограф является для слуха, и телефотом, передающим изображения. Телеавтограф дает более основательную гарантию, чем простая телеграмма, которой может злоупотребить кто угодно. Мы можем подписывать посредством электричества чеки и векселя…

— И даже брачные свидетельства?.. — ироническим тоном вопрошает Пэншина.

— Конечно, господин альт. Почему бы не вступить в брак по телеграфному проводу?..

— Или разводиться?..

— И разводиться!.. Именно от этого наши аппараты больше всего и изнашиваются.

И тут чичероне разражается таким громким смехом, что все побрякушки на его жилете пускаются в пляс.

— Вы весельчак, господин Мэнбар, — говорит Пэншина, следуя примеру американца.

— Да… как зяблик в солнечный день!

Тут перед ними возникает поперечная улица. Это Девятнадцатая авеню, с которой изгнаны все торговые предприятия. Трамвайные линии бороздят ее, так же как и ту, по которой только что шли музыканты. Быстрые экипажи проносятся мимо, не поднимая ни пылинки, ибо мостовая, выложенная не подверженными гниению торцами из австралийского эвкалипта, — она могла бы быть даже из бразильского красного дерева! — блестит, словно ее натерли металлическими опилками. Впрочем, Фрасколен, внимательный наблюдатель всевозможных физических явлений, замечает, что звук шагов отдается на ней, как на металлических плитах.

«Как у них развито металлическое производство! — думает он. — Даже мостовые они стали выделывать из листового железа!».

И он уже собрался приступить к Калистусу Мэнбару с вопросами, когда тот воскликнул:

— Господа, взгляните на этот особняк!

Он указал на обширное величественное здание, флигеля которого, выступающие вперед и замыкающие парадный двор, были соединены алюминиевой решеткой.

— В этом особняке — можно было бы сказать, в этом дворце — живет семья одного из виднейших людей города. Я имею в виду Джема Танкердона, владельца неиссякаемых нефтяных источников в Иллинойсе, самого, быть может, богатого и, следовательно, самого почтенного и уважаемого из наших сограждан…

— Миллионы?.. — спрашивает Себастьен Цорн.

— Пф! — фыркает Калистус Мэнбар. — Миллион у нас ходячая монета, здесь счет идет на сотни миллионов! В этом городе живут только сверхбогатейшие набобы. Вот отчего за короткое время купцы из торгового квартала нажили здесь целые состояния — я имею в виду розничных торговцев, ибо в этом единственном в мире микрокосме вы не найдете ни одного оптовика.

— А промышленники?.. — спрашивает Пэншина.

— Промышленников нет!

— А судовладельцы?.. — спрашивает Фрасколен.

— Тоже нет.

— Значит, рантье?.. — говорит Себастьен Цорн.

— Только рантье и купцы, наживающие себе капитал для ренты.

— Ну… а как же рабочие?.. — замечает Ивернес.

— Когда оказывается нужда в рабочих, их привозят из других мест, а когда работа кончается, они возвращаются восвояси… с хорошим… заработком!..

— Послушайте, господин Мэнбар, — говорит Фрасколен, — держите же вы у себя в городе хоть несколько бедняков, хотя бы только для того, чтобы эта порода у вас не совсем перевелась!

— Бедняков, господин второй скрипач?.. Ни одного бедняка вы здесь не найдете!

— Значит, нищенство запрещено?

— Его незачем запрещать, ведь нищие в наш город проникнуть не могут. Это годится для городов Федерации, там имеются всякие дома для бедных, ночлежки, работные дома… и в дополнение к ним — тюрьмы.

— Не станете же вы утверждать, что у вас нет тюрем?..

— Нет, так же как и заключенных.

— Ну, а преступники?

— Их просят оставаться в Старом или Новом Свете, где они могут действовать, согласно своему призванию, в гораздо более подходящих условиях.

— Э, право же, господин Мэнбар, — говорит Себастьен Цорн, — послушать вас, так можно подумать, что мы не в Америке.

— Вчера вы находились там, господин виолончелист, — отвечает этот удивительный чичероне.

— Вчера?.. — удивляется Фрасколен, недоумевая, что может означать это странное замечание.

— Конечно!.. А сегодня вы находитесь в совершенно независимом городе, свободном городе, на который Американская федерация не имеет никаких прав, который не подчинен никакой посторонней власти.

— А как он называется?.. — спрашивает Себастьен Цорн; в нем уже начинает пробуждаться его обычная раздражительность.

— Как он называется?.. — повторяет Калистус Мэнбар. — Позвольте мне пока не сообщать его названия…

— Когда же мы его узнаем?..

— Когда кончите его осматривать, что, кстати сказать, для него большая честь.

Сдержанность американца в этом вопросе — явление по меньшей мере странное. Но в конце концов — это не важно. К полудню музыканты завершат свою интересную прогулку, и даже если они узнают название города в тот момент, когда будут покидать его, — не все ли равно? Единственное соображение по этому поводу, которое приходит в голову, следующее: каким образом такой значительный город может находиться в определенном месте калифорнийского побережья, не принадлежа к Федеральной республике Соединенных Штатов? И, с другой стороны, как объяснить, что их кучер не подумал даже упомянуть о нем? Самое важное для артистов — в течение ближайших суток добраться до Сан-Диего, где они получат ключ к загадке, даже если Калистус Мэнбар не соизволит ее разъяснить.

Между тем эта странная личность опять пускается в словоизвержения, но явно не желает сообщать никаких более точных сведений.

— Господа, — говорит он, — мы подошли к Тридцать седьмой авеню. Обратите внимание на изумительную перспективу! В этом квартале тоже нет лавок, магазинов и уличного движения, свидетельствующего о торговой деятельности. Только особняки и частные квартиры, но у здешних жителей капиталы помельче, чем у обитателей Девятнадцатой авеню. Здешние рантье имеют миллионов десять — двенадцать…

— Совсем нищие, что и говорить! — заявляет Пэншина, и выразительная гримаса кривит его рот.

— Э, господин альт, — возражает на это Калистус Мэнбар, — всегда можно оказаться нищим по отношению к кому-нибудь. Миллионер по сравнению с человеком, у которого только сто тысяч франков, — богач. Но он не богач по сравнению с тем, у кого сто миллионов!

Наши артисты уже неоднократно могли заметить, что из всех слов, которые употребляет их чичероне, «миллион» слетает у него с языка чаще других. Слово и в самом деле завораживающее. Калистус Мэнбар выговаривает его, надувая щеки и с каким-то металлическим звучанием в голосе, будто, произнося его, он уже чеканит монету. И если изо рта его сыплются не драгоценные камни, как у сказочного крестника фей, у которого падали из уст жемчуг и изумруды, так уж по крайней мере — золотые монеты.

И Себастьен Цорн, Пэншина, Фрасколен, Ивернес все бродят и бродят по необыкновенному городу, географическое наименование которого им еще неизвестно. Здесь улицы оживлены. Снуют прохожие, все хорошо одеты, и лохмотья бедняка не оскорбляют ничьих взглядов. Повсюду трамваи, экипажи, грузовые повозки на электрической тяге. Некоторые крупные магистрали снабжены самодвижущимися тротуарами, которые приводятся в действие вращением замкнутой цепи и по которым можно ходить, как ходят в поезде независимо от их движения.

Электрические экипажи катятся по мостовой так же бесшумно, как шар по сукну биллиарда. Что касается экипажей в подлинном смысле слова, то есть запряженных лошадьми, то они попадаются только в очень богатых кварталах.

— А вот и церковь! — говорит Фрасколен.

И он указывает на здание довольно тяжелых пропорций, без всякого архитектурного стиля, расположившееся, словно огромный торт, посредине площади, покрытой зелеными газонами.

— Это протестантский храм, — сообщает Калистус Мэнбар, останавливаясь перед зданием.

— А в вашем городе есть и католические церкви?.. — спрашивает Ивернес.

— Да, сударь. Впрочем, должен обратить ваше внимание на то обстоятельство, что, хотя на земном шаре имеется около двадцати тысяч различных религий, мы здесь довольствуемся католичеством и протестантством. У нас не так, как в Соединенных Штатах, соединенных в политическом смысле, но разъединенных в отношении религии, ибо в них столько же сект, сколько семей, — методисты, англикане, пресвитерианцы, анабаптисты, уэслианцы, и т. д. Здесь же — только протестанты, верные кальвинистской доктрине, либо уж католики-паписты.

— А на каком языке у вас говорят?

— Одинаково распространены и английский и французский…

— С чем вас и поздравляем, — говорит Пэншина.

— Город, — продолжает Калистус Мэнбар, — разделен на две более или менее одинаковые части. Сейчас мы находимся…

— В западной, я полагаю… — замечает Фрасколен, ориентируясь на положение солнца.

— В западной… если угодно…

— Как это… «если угодно»? — изумляется такому ответу вторая скрипка.

— Разве положение частей света в вашем городе меняется по прихоти любого обитателя?

— И да… и нет… — говорит Калистус Мэнбар. — Позже я вам это объясню… А пока вернемся к этой части города… западной, если вам угодно, в которой живут исключительно протестанты; они даже и здесь остаются людьми практичными, в то время как более интеллектуальные, более утонченные католики занимают другую часть города. Само собой понятно, что храм этот — протестантский.

— Да, похоже на то, — говорит Ивернес. — В храме такой тяжелой архитектуры молитва не поднимается к небу, а распластывается по земле.

— Хорошо сказано! — восклицает Пэншина. — Мистер Мэнбар, в таком механизированном городе ведь можно прослушать проповедь и мессу по телефону?..

— Да, конечно.

— И исповедаться?

— Совершенно так же, как можно вступить в брак по телеавтографу. Согласитесь, что это практично…

— Невероятно практично, мистер Мэнбар, — отвечает Пэншина, — невероятно.

4. КОНЦЕРТНЫЙ КВАРТЕТ РАССТРОЕН.

После такой длительной прогулки к одиннадцати часам человеку разрешается проголодаться. И наши артисты готовы широко использовать это разрешение. Их желудки образуют прекрасный ансамбль, и все четверо настроены на один лад: во что бы то ни стало надо позавтракать. С этим согласен и Калистус Мэнбар, не менее своих гостей подверженный необходимости ежедневно принимать пищу. Не вернуться ли в «Эксцельсиор-Отель»? Пожалуй, придется, ибо ресторанов, по-видимому, не так уж много в этом городе, где все, вероятно, привыкли сидеть по домам и куда, надо полагать, редко заглядывают туристы из Старого и Нового Света.

За несколько минут трамвай доставляет проголодавшихся виртуозов и их чичероне в отель, и там они подсаживаются к уставленному яствами столу. Поразительный контраст с обычной американской трапезой, где большое количество блюд не искупает их невысокого качества. Здесь говядина и баранина превосходны: птица — нежная и ароматная, рыба — соблазнительно свежая. Кроме того, вместо обычной в американских ресторанах воды со льдом — на столе пиво различных сортов и вина, которые еще десять лет тому назад перебродили под солнцем Франции на холмах Медока и Бургундии.

Пэншина и Фрасколен отдают должное этому завтраку по меньшей мере с таким же усердием, как Себастьен Цорн и Ивернес… Само собой разумеется, Калистус Мэнбар настоял на том, что он угощает, и с их стороны было бы невежливо возражать.

Этот янки, чье красноречие неиссякаемо, проявляет чарующую любезность. Он говорит обо всем, относящемся к городу, за исключением именно того, что его сотрапезники больше всего хотели бы знать, — то есть, что же это в конце концов за независимый ни от кого город, название которого он медлит им сообщить? Пусть они потерпят, он все скажет, как только окончится осмотр. Уж не намеревается ли он напоить членов квартета, чтобы они опоздали на поезд в Сан-Диего?.. Думать так нет оснований: ведь, плотно покушав, всегда захочешь хорошо выпить.

Все уже заканчивали десерт; подали чай, кофе и ликеры, — как вдруг в гостинице задрожали стекла от громкого орудийного выстрела.

— Что это?.. — спрашивает, вздрогнув, Ивернес.

— Не волнуйтесь, господа, — отвечает Калистус Мэнбар. — Это пушка обсерватории.

— Если она отмечает полдень, — говорит Пэншина, взглянув на часы, — то с запозданием.

— Нет, господин альт, нет. Здесь солнце, так же как и в других местах, не опаздывает.

Странная улыбка приподнимает уголки губ американца, глаза под стеклами пенсне блестят, он потирает руки. Можно подумать, он радуется тому, что ему удалось кого-то «хорошо разыграть».

Фрасколен, который меньше, чем его товарищи, разомлел от обильной трапезы, смотрит на него с некоторой подозрительностью и не знает, что думать.

— Ну-с, друзья мои, — позвольте мне так вас называть, — с наилюбезнейшим видом говорит Калистус Мэнбар, — теперь нам надо осмотреть другую часть города. Я умру от огорчения, если вы упустите хоть малейшую подробность! Не будем терять времени…

— В котором часу отходит поезд на Сан-Диего?.. — спрашивает Себастьен Цорн, озабоченный тем, как бы из-за опоздания не потерять ангажемента.

— Да… в котором часу?.. — настойчиво твердит Фрасколен.

— О!.. под вечер, — отвечает Калистус Мэнбар и подмигивает левым глазом. — Пойдемте, дорогие гости, пойдемте… Вы не раскаетесь, что взяли меня своим проводником.

Ну как не уступить такому любезному человеку?

Четверо артистов покидают зал «Эксцельсиор-Отеля» и медленно идут по улице. Похоже на то, что они отдали слишком щедрую дань вину, ибо ноги у них подкашиваются. Почва как будто обнаруживает склонность уходить у них из-под ног. А ведь они идут не по самодвижущемуся тротуару, который тянется вдоль панели.

— Эге, эге!.. Давайте держаться друг за друга, — восклицает, спотыкаясь, «Его высочество».

— Кажется, мы слегка выпили, — подхватывает Ивернес, вытирая себе лоб.

— Ладно, господа парижане, — утешает американец, — один раз не в счет!.. Надо же было спрыснуть ваше прибытие сюда.

— И мы опорожнили чашу до дна! — отвечает Пэншина, который примирился с обстоятельствами и, по-видимому, был в наилучшем настроении.

Улица, по которой они следуют за Калистусом Мэнбаром, приводит их в другую часть города. Здесь оживление носит совсем иной характер, повадки менее пуританские, как будто вас внезапно перенесли из Северных штатов в Южные, из Чикаго в Новый Орлеан, из Иллинойса в Луизиану. В магазинах больше народа, в архитектуре больше изящества и фантазии, дома оборудованы комфортабельнее, особняки, столь же великолепные, как и в протестантской части, имеют более веселый вид. Обитатели тоже отличаются и внешним обликом, и походкой, и манерой держаться. Можно подумать, что город этот двойной, как бывают двойные звезды, и две его части представляют собой два рядом расположенных, но во всем не схожих города.

Дойдя почти до центра этого района, на середине Пятнадцатой авеню вся компания останавливается, и Ивернес восклицает:

— Смотрите, настоящий дворец!..

— Дворец семьи Коверли, — объясняет Калистус Мэнбар. — Нэт Коверли не уступает Джему Танкер-Дону…

— Он еще богаче?.. — спрашивает Пэншина.

— Так же богат, — говорит американец. — Это бывший банкир из Нового Орлеана, сотен миллионов у него больше, чем пальцев на обеих руках.

— Прелестная пара перчаток, дорогой господин Мэнбар.

— Еще бы!

— И эти два именитых горожанина. Джем Танкердон и Нэт Коверли, разумеется, враги?..

— Во всяком случае — соперники. Оба стараются добиться главенства в городских делах и ревниво следят друг за другом.

— Что ж, они в конце концов съедят друг друга? — спрашивает Себастьен Цорн.

— Может быть… и если один проглотит другого…

— Какое у него будет расстройство желудка! — подхватывает «Его высочество».

Калистус Мэнбар, которого рассмешил этот выпад, хохочет так, что живот у него ходит ходуном.

Католическая церковь возвышается на обширной площади, что позволяет любоваться ее изящными пропорциями. Она построена в готическом стиле, а чтобы оценить по достоинству готическую постройку — не надо отходить далеко от нее, ибо вертикальные линии, составляющие своеобразную прелесть готики, не производят должного впечатления, если глядеть издали. Церковь святой Марии заслуживает восхищения, ибо нельзя не любоваться ее стройными островерхими кровлями, тонкой резьбой ажурных каменных розеток, изяществом сводов, прелестью стрельчатых окон.

— Прекрасный образец англосаксонской готики, — говорит Ивернес, большой любитель архитектуры. — Вы были правы, господин Мэнбар, обе части вашего города так же несхожи между собой, как храм в первой из них отличен от собора во второй.

— И, однако, господин Ивернес, обе эти части — детища одной матери.

— Но… разных отцов?.. — замечает Пэншина.

— Нет… одного отца, любезные мои друзья! Только они получили разное воспитание. Их приспособили к потребностям тех, кто стремился обрести мирное, блаженное существование, избавленное от всяких забот… существование, какого никому не может обеспечить ни один город Старого или Нового Света.

— Клянусь Аполлоном, господин Мэнбар, — отвечает Ивернес, — берегитесь! Вы уж чересчур возбуждаете наше любопытство!.. Вы словно тянете без конца одну и ту же музыкальную фразу. Ждешь не дождешься заключительного аккорда…

— И в конце концов это утомляет слух! — добавляет Себастьен Цорн. — Может быть, уже наступил момент сообщить нам название этого необыкновенного города?

— Нет еще, дорогие гости, — отвечает американец, поправляя на носу золотое пенсне. — Дождитесь конца нашей прогулки, а пока пойдемте дальше…

— Прежде чем идти дальше, — говорит Фрасколен, у которого к любопытству начинает примешиваться какая-то неясная тревога, — я хочу сделать одно предложение.

— Какое же?

— Почему бы нам не подняться к самому шпилю церкви святой Марии? Оттуда мы могли бы увидеть…

— Нет, нет! — восклицает Калистус Мэнбар, мотая своей громадной всклокоченной головой… — Не теперь… позже…

— Но когда же?.. — спрашивает виолончелист, которого начинают раздражать все эти таинственные увертки.

— Под конец нашей экскурсии, господин Цорн.

— Так мы вернемся к этой церкви?

— Нет, друзья мои, наша прогулка завершится осмотром обсерватории, башня которой на целую треть выше шпиля церкви святой Марии.

— Но почему же все-таки, — настаивает Фрасколен, — не воспользоваться случаем?..

— Потому что… весь мой эффект пропал бы!

Нет никакой возможности вытянуть другой ответ у этой загадочной личности.

Остается только подчиниться, и обстоятельный осмотр второй части города продолжается. Осматривают торговые кварталы, портновские мастерские, обувные и шляпные магазины, мясные, бакалейные, фруктовые лавки, булочные и т. д. Калистус Мэнбар, которого приветствует большая часть попадающихся навстречу прохожих, отвечает на поклоны с тщеславным удовлетворением. Он неутомимо расхваливает все и вся, словно демонстрирует какие-то чудеса природы, и язык его работает не переставая, как церковный колокол в праздничный день.

Было уже около двух часов, когда квартет добрался до окраины города. По ту сторону великолепной решетки, увитой цветами и вьющимися растениями, простираются поля, сливаясь с линией горизонта.

Здесь Фрасколен делает некое наблюдение, которым не считает нужным поделиться со своими товарищами. Все, наверное, объяснится на башне обсерватории. Наблюдение его состоит в том, что солнце, которому в два часа дня следовало быть на юго-западе, находится на юго-востоке.

Это обстоятельство приводит в изумление пытливый ум Фрасколена, и он начинает «выкомуривать себе над ним мозги», как говорит Рабле, но внезапно течение его мыслей прерывается восклицанием Калистуса Мэнбара:

— Господа, трамвай отходит через несколько минут. Поедем в порт…

— В порт?.. — опрашивает Себастьен Цорн.

— О, придется проехать не больше мили, а это позволит вам полюбоваться нашим парком!

Раз имеется порт, он должен быть расположен по ту или другую сторону города на калифорнийском берегу. И правда, где же ему быть, как не на берегу?..

Артисты, несколько сбитые с толку, рассаживаются на скамьях комфортабельного вагона, где уже сидят несколько пассажиров, которые здороваются с Калистусом Мэнбаром — черт возьми, да он со всеми знаком! — и электрический двигатель начинает работать.

Калистус Мэнбар прав, называя парком местность, простирающуюся вокруг города. Всюду аллеи, уходящие вдаль, зеленеющие лужайки, крашеные ограды, прямые или зигзагообразные заросли деревьев — здесь растут дубы, клены, буки, каштаны, железное дерево, вязы и кедры, и все эти молодые рощи населены множеством птиц самых различных пород. Это настоящий английский сад с бьющими родниками, пышными клумбами во всем блеске весеннего цветения, зарослями кустарников, где смешаны самые разнообразные сорта растений — гигантские герани, как в Монте-Карло, апельсины, лимоны, оливы, лавры, мастиковые деревья, алоэ, камелии, далии, александрийские белые розы, гортензии, белые и розовые лотосы, южноамериканские страстоцветы, пышные сочетания фуксий, сальвий, бегоний, гиацинтов, тюльпанов, крокусов, нарциссов, анемонов, персидских ранункул, ирисов, цикламен, орхидей, кальцеолярий, древовидных папоротников, а также растений тропической зоны: индийского тростника, кокосовых и финиковых пальм, смоковниц, эвкалиптов, мимоз, бананов, гуайяв, бутылочных тыкв, — одним словом, здесь имеется все, чего любители могут требовать от самого богатого ботанического сада.

Ивернес со своим уменьем всегда припомнить что-нибудь из старинной поэзии, наверно, считает, что его перенесли в один из буколических пейзажей «Астреи».[5] В самом деле, по свежим лугам здесь бродят овцы, позади изгородей прыгают лани, косули и другие изящные представители лесной фауны, и можно лишь пожалеть об отсутствии очаровательных пастухов и пастушек из романов Оноре д'Юрфе. Вместо реки Линьон здесь извивается речка Серпентайн, чьи-животворные струи протекают среди невысоких холмов этой сельской местности.

Только все здесь кажется искусственным.

Иронически настроенный Пэншина восклицает по этому поводу:

— И у вас нет других рек?

На что следует ответ Калистуса Мэнбара:

— Реки? А для чего нам они?

— Но нужна вода, черт побери!

— Вода… то есть вещество, обычно зараженное, полное микробов — тифозных и всяких других?..

— Ну, ее можно очищать…

— А зачем это делать, когда так легко вырабатывать вполне гигиеническую воду, совершенно обезвреженную и даже, по желанию, газированную или железистую…

— Вы сами вырабатываете воду?.. — спрашивает Фрасколен.

— Разумеется, и обеспечиваем водой, горячей и холодной, жилые помещения, так же как мы обеспечиваем их светом, звуками, возможностью узнавать точное время, теплом, прохладой, двигательной силой, антисептическими средствами и электрической энергией.

— В таком случае, можно подумать, — говорит Ивернес, — что у вас вырабатывается также и дождь для поливки газонов и клумб?

— Вот именно… господин первый скрипач, — отвечает американец, и кольца на его пальцах, поглаживающих бороду, сверкают в пышных прядях.

— Дождь по заказу! — восклицает Себастьен Цорн.

— Да, дорогие друзья мои, дождь, который трубопроводы, проложенные под землей, своевременно позволяют рассеивать самым правильным, упорядоченным и разумным способом. Разве это не лучше, чем зависеть от произвола природы и подчиняться прихоти климата, проклинать непогоду, не имея возможности помочь беде, страдать то от зарядивших дождей, то от долгой засухи?

— Постойте, постойте, мистер Мэнбар, — перебивает его Фрасколен… — Ладно, вы можете по своему желанию устраивать дождь. Но вы же не можете помешать ему падать с неба…

— Небо?.. А оно тут при чем?..

— Небо, или, если вы предпочитаете, тучи, несущие дождь, воздушные течения со всей своей свитой — циклонами, смерчами, шквалами, бурями, ураганами… Ну, например, в дурное время года…

— В дурное время года?.. — повторяет Калистус Мэнбар.

— Да… зимою…

— Зима?.. А что это такое?..

— Да говорят вам — зима, мороз, снег, лед! — восклицает Себастьен Цорн, которого приводят в ярость иронические ответы этого янки.

— Ничего подобного мы не знаем! — спокойно отвечает Калистус Мэнбар.

Четверо парижан переглядываются. Что он — сумасшедший или мистификатор? В первом случае следовало бы запереть его покрепче, во втором — хорошенько отлупить.

Между тем вагоны трамвая медленно проходят среди этих волшебных садов. За пределами огромного парка виднеются тщательно возделанные участки земли, разноцветные прямоугольники, похожие на образчики тканей, некогда выставлявшиеся в витринах портных. Это, без сомнения, гряды овощей — картофеля, капусты, моркови, репы, лука, — словом, всего того, что требуется для приготовления хорошего овощного супа.

Но им хотелось бы увидеть поля и ознакомиться с тем, как произрастают в этой удивительной местности пшеница, рожь, овес, кукуруза, ячмень, гречиха и другие злаки.

Вдруг появляется завод с металлическими трубами над низкими крышами матового стекла. Трубы на железных устоях похожи на трубы плывущего океанского парохода «Грейт-Истерн», для вращения мощных винтов которого требуется не меньше ста тысяч лошадиных сил, с тою лишь разницей, что вместо черных клубов дыма из этих труб вылетают только легкие струйки, никакой гарью не засоряющие атмосферу. Завод занимает площадь в десять тысяч квадратных ярдов, то есть около гектара. Это первое промышленное предприятие, которое члены квартета видят с начала экскурсии, проходящей под руководством Калистуса Мэнбара.

— А это что за предприятие?.. — спрашивает Пэншина.

— Завод с выпаривательными аппаратами, работающий на нефти, — отвечает американец, и острый взгляд его грозит, кажется, пробить стекла пенсне.

— А что на нем производится, на вашем заводе?..

— Электрическая энергия, которая расходится по всему городу, парку, загородной местности и дает двигательную силу и свет. Одновременно завод питает энергией наши телеграфы, телеавтографы, телефоны, телефоты, звонки, кухонные печи, все прочие машины, осветительную аппаратуру, лампы дуговые и лампы накаливания, алюминиевые луны, подводные кабели…

— Подводные кабели?.. — с живостью переспрашивает Фрасколен.

— Да!.. которые связывают город с различными пунктами на американском побережье…

— Неужто необходимо было строить такой огромный завод?

— Разумеется… при нашем расходе электрической энергии… а также энергии умственной, — отвечает Калистус Мэнбар. — Поверьте, господа, понадобилось неисчислимое количество и той и другой энергии, чтобы основать этот бесподобный, единственный в мире город.

Слышно глухое ворчанье гигантского завода, мощный звук выпускаемых паров, гул машин, ощущается легкое колебание почвы, свидетельствующее о том, что здесь действуют механические силы, превосходящие все, что до настоящего времени могла породить современная индустрия. Неужели для того, чтобы приводить в движение динамомашины или заряжать аккумуляторы, нужна такая мощь?

Трамвай проходит мимо завода и в четверти мили от него останавливается у порта.

Пассажиры выходят, и гид, продолжая свои восхваления, ведет французов по набережной, идущей вдоль складов и доков. Порт может предоставить стоянку не более чем десятку кораблей. Это скорее небольшая внутренняя гавань, чем порт. Ее замыкают молы, две дамбы на железных устоях, мощные фонари которых указывают вход в гавань кораблям, приходящим с открытого моря.

Сегодня в гавани всего около полдюжины пароходов, — одни из них нефтеналивные суда, другие предназначены для перевозки продуктов и потребительских товаров, — и, кроме того, несколько барок, снабженных электрическими двигателями для рыбной ловли в открытом море.

Фрасколен подмечает, что вход в гавань обращен на север, и делает вывод, что она расположена в северной части одного из тех выступов побережья Нижней Калифорнии, которые выдвинуты в Тихий океан. Он констатирует также, что морское течение имеет направление на восток и что оно довольно быстрое, ибо вода бежит вдоль устоев дамбы совсем так, как бегут волны вдоль бортов плывущего корабля. Вероятно, так было из-за того, что происходил прилив, хотя вообще-то приливы у западных берегов Америки не очень заметны.

— А где река, через которую мы вчера переезжали на пароме? — спрашивает Фрасколен.

— Она сейчас позади, — вот единственный ответ, который Фрасколен получает от янки.

Но задерживаться нельзя: ведь надо возвращаться в город, чтобы попасть на вечерний поезд в Сан-Диего.

Себастьен Цорн напомнил об этом американцу, но тот ответил:

— Не беспокойтесь, дорогие друзья… Времени хватит… Мы вернемся в город на электрическом поезде, который идет вдоль берега… Вы хотели обозреть одним взглядом всю местность, и не позже чем через час сделаете это с башни обсерватории.

— Так вы уверяете?.. — настаивает виолончелист.

— Уверяю вас, что завтра на рассвете вы уже будете не там, где сейчас находитесь!

Квартет вынужден удовлетвориться таким довольно невразумительным ответом. Однако любопытство Фрасколена возбуждено до крайности, еще больше, чем у его товарищей. Он с нетерпением ждет момента, когда очутится на вершине башни, откуда, по словам американца, местность можно обозреть на сотню миль вокруг. Если и тогда нельзя будет точно установить географическое положение необыкновенного города, то, видимо, вообще придется от этого отказаться.

В глубине гавани виднеется вторая линия электрической железной дороги, проходящая вдоль морского берега. Электрический поезд состоит из шести вагонов, где уже разместились многочисленные пассажиры. Впереди прицеплен моторный вагон с аккумуляторами на двести ампер. Идет поезд со скоростью пятнадцать — восемнадцать километров.

Калистус Мэнбар усаживает членов квартета в вагон, и поезд сразу трогается, словно он только и дожидался наших парижан.

Местность, которая теперь развертывается перед ними, мало чем отличается от парка, простирающегося между городом и портом. Та же ровная, тщательно возделанная почва. Зеленые луга и поля вместо лужаек и газонов, — вот и вся разница. На полях растут овощи, а не злаки. В данный момент искусственный дождь из подземных трубопроводов орошает благодатным ливнем эти длинные прямоугольники, начертанные при помощи веревки и угломера.

Небо не сумело бы столь математически точно распределить этот дождь.

Электрическая дорога тянется вдоль берега — с одной стороны море, с другой — поля. Вагоны пробегают таким образом около пяти километров. Затем они останавливаются перед батареей из двенадцати орудий крупного калибра; у входа на батарею надпись: «Батарея Волнореза».

— Наши пушки заряжаются с казенной части, но никогда с нее не разряжаются, как орудия старушки Европы! — замечает Калистус Мэнбар.

В этом месте линия берега резко изгибается, он образует нечто вроде мыса, очень острого, напоминающего носовую часть корпуса корабля или даже таран броненосца, разбиваясь о который морские волны словно разрезаются надвое и обдают его своей белой пеной. Такой эффект возникает, по-видимому, благодаря силе течения, так как в море волна сейчас небольшая, а по мере того как солнце склоняется к западу, она еще уменьшается.

От этого пункта отходит ветка электрической железной дороги, направляющаяся к центру города, тогда как первая по-прежнему извивается вдоль побережья.

Калистус Мэнбар просит своих гостей пересесть в другой вагон и объявляет им, что они направятся обратно к городу.

Погуляли вполне достаточно. Калистус Мэнбар вынимает часы, шедевр женевского мастера Сивана, часы говорящие, часы-фонограф. Он нажимает кнопку, и отчетливо слышатся слова: «Четыре часа тринадцать минут».

— А вы не забыли о подъеме на обсерваторию?.. — напоминает Фрасколен.

— Могу ли я забыть об этом, мои дорогие и уже давние друзья?.. Да я скорее позабыл бы свое собственное имя, которое здесь далеко небезызвестно! Еще четыре мили, и мы окажемся перед великолепным зданием в конце Первой авеню, разделяющей наш город пополам.

Электрический поезд тронулся. За полями, на которые все еще падает «послеполуденный», по выражению американца, дождь, раскинулся все тот же парк с изгородями, газонами, клумбами и зарослями деревьев.

Раздается бой часов, — половина пятого. Две стрелки указывают время на гигантском циферблате, укрепленном, как циферблат часов лондонского парламента, на четырехгранной башне.

У подножия башни расположены строения обсерватории, предназначенные для различных целей. Некоторые из них, увенчанные круглыми металлическими куполами с застекленными прорезями, дают возможность астрономам наблюдать движение звезд. Они окружают центральный двор, посредине которого и вздымается башня, ее высота — сто пятьдесят футов. С верхней галереи можно окинуть взглядом пространство радиусом в двадцать пять километров, поскольку горизонта не замыкают никакие возвышенности, холмы или горы.

Калистус Мэнбар, опережая своих гостей, входит в двери, которые распахивает перед ним швейцар в великолепной ливрее. В глубине холла их ожидает кабина электрического лифта. Музыканты вместе со своим проводником входят в кабину, и она плавно поднимается вверх. Через сорок пять секунд она останавливается на уровне верхней площадки башни.

На этой площадке возвышается флагшток с огромным флагом, полотнище которого треплет северный ветер.

Что это за флаг? Ни один из наших парижан не в состоянии этого распознать. Как будто американский флаг с его красными и белыми полосами, но в углу, вместо шестидесяти семи звезд, сверкающих в данное время на небе Конфедерации, только одна. На лазурном фоне — одна-единственная звезда, или, вернее, золотое солнце, и кажется, оно соперничает в блеске с дневным светилом.

— Наш флаг, господа, — произносит Калистус Мэнбар, почтительно снимая шляпу.

Себастьену Цорну и его товарищам ничего не оставалось, как последовать примеру американца.

Через площадку артисты проходят к парапету, наклоняются…

Из их груди вырывается крик, в котором звучит и удивление и ярость.

Вся равнина раскрывается перед их глазами, и эта равнина представляет собой правильный овал, со всех сторон окруженный открытым морем. Насколько видит глаз — нигде нет и признаков суши.

А ведь накануне, ночью, покинув деревню Фрескаль в экипаже американца, Себастьен Цорн, Фрасколен, Ивернес и Пэншина мили две ехали по твердой земле… Затем они в том же экипаже въехали на паром и переправились через какой-то проток… Затем снова оказались на суше… Право же, они бы заметили перемену, если бы, покинув калифорнийское побережье, пустились в плаванье.

Фрасколен оборачивается к Калистусу Мэнбару.

— Мы на острове?.. — спрашивает он.

— Как видите! — отвечает янки, и губы его складываются в самую любезную улыбку.

— А что это за остров?

— Он называется Стандарт-Айленд.

— А как называется город?..

— Миллиард-Сити.

5. СТАНДАРТ-АЙЛЕНД И МИЛЛИАРД-СИТИ.

В то время считали возможным, что какому-нибудь дерзновенному статистику-географу удастся, наконец, определить точное число островов, разбросанных по земному шару. Без преувеличения можно сказать, что число их доходит до нескольких тысяч. Неужели же среди этих островов не нашлось бы хоть одного, который отвечал бы желаниям основателей Стандарт-Айленда и требованиям его будущих обитателей? Нет! Ни одного. И вот с «американомеханической» практичностью был выработан проект создания из отдельных частей искусственного острова, который явился бы последним словом современной металлургической техники.

Стандарт-Айленд (что означает — «образцовый остров») является островом на гребных винтах. Миллиард-Сити — его столица. Откуда взялось такое название? Почему город называют так? Очевидно потому, что это — город миллиардеров, город Гульдов, Вандербилтов, Ротшильдов.

Но, скажут нам, слова «миллиард» в английском языке не существует… Англосаксы Старого и Нового Света всегда говорили a thousand millions, тысяча миллионов… Миллиард — слово французское. Верно, однако, за последние несколько лет оно перешло в разговорный язык Великобритании и Соединенных Штатов и с полным основанием применено к столице Стандарт-Айленда.

Идея искусственного острова сама по себе не так уж необычна. Погрузив в реку, в озеро или море достаточное количество разных материалов, люди в состоянии создать остров. Но в данном случае этого было бы мало. Принимая во внимание назначение Стандарт-Айленда, те требования, которым он должен был удовлетворять, нужно было, чтобы этот остров мог передвигаться и, следовательно, чтобы он был плавучим. Здесь-то и заключалась главная трудность, но благодаря наличию машин почти безграничной мощности она не превосходила технических возможностей металлургических и металлообрабатывающих заводов.

Уже в конце XIX века американцы со своей инстинктивной склонностью к тому, что у них называется «big»,[6] с их восхищением перед всем, что «огромно», задумали поставить в нескольких сотнях миль от берега гигантский плот на якорях. Это был бы если не город, то во всяком случае станция посреди Атлантики, с ресторанами, отелями, клубами, театрами и т. д., где туристам были бы предоставлены все удовольствия самых модных морских курортов. Такой проект был осуществлен и дополнен. Только вместо неподвижного плота был сооружен плавающий остров.

За шесть лет до начала нашей истории возникла в Америке компания под названием «Стандарт-Айленд компани лимитед» с капиталом в пятьсот миллионов долларов, разделенным на пятьсот акций, поставившая себе целью построить искусственный остров, где набобы Соединенных Штатов имели бы возможность пользоваться различными преимуществами, которых лишены все прочно прикованные к своему месту области земного шара. Акции были тотчас же раскуплены, так много нашлось в тогдашней Америке крупных состояний, основанных на эксплуатации железных дорог, на банковских операциях, добыче нефти или торговле солониной.

Сооружение этого острова заняло четыре года. Сейчас мы расскажем вкратце о его размерах, устройстве, о способах, которыми он приводится в движение и которые позволяют ему использовать прекраснейшую часть необъятной поверхности Тихого океана. Размеры мы дадим в километрах, а не в милях, — в то время уже было преодолено необъяснимое отвращение, которое десятичная система прежде внушала англосаксонской рутине.

Плавучие деревни существуют в Китае на реке Янцзы, в Бразилии — на Амазонке, в Европе — на Дунае. Но это простые недолговечные сооружения: несколько домиков, установленных на больших деревянных плотах. По прибытии в назначенное место плот разбирается, домики снимаются, и деревушка прекращает свое существование.

Совсем другое дело — остров, о котором идет речь: он должен был выйти в открытое море, должен был существовать столько времени, сколько могут существовать творения рук человеческих.

Впрочем, как знать, не станет ли земля в один прекрасный день слишком мала для своих обитателей, количество которых, согласно точным вычислениям Равенштейна, в 2072 году достигнет шести миллиардов? И не придется ли строить жилища на море, когда материки окажутся перенаселенными?..

Стандарт-Айленд — остров из стали, и сопротивление его корпуса рассчитано на то, чтобы выдержать огромную нагрузку. Он состоит из двухсот шестидесяти тысяч понтонов, каждый понтон высотой в шестнадцать метров семьдесят сантиметров и по десять метров в длину и ширину. Таким образом, горизонтальная поверхность каждого понтона представляет собой квадрат, сторона которого равна десяти, а площадь ста квадратным метрам. Все эти понтоны, накрепко соединенные друг с другом болтами, образуют площадь примерно в двадцать семь миллионов квадратных метров, или двадцать семь квадратных километров. При овальной форме острова, которую ему придали строители, он имеет семь километров в длину и пять в ширину, а окружность его равняется приблизительно восемнадцати километрам.

Подводная часть острова имеет тридцать футов, надводная — двадцать, другими словами — осадка Стандарт-Айленда равна десяти метрам при полной нагрузке. Из этого следует, что объем его — четыреста тридцать два миллиона кубических метров, а водоизмещение, то есть три пятых объема, — двести пятьдесят девять миллионов кубических метров.

Всю подводную часть корпуса покрыли особым составом, секрета которого доискивались уже издавна. Этот состав (его изобретатель стал миллиардером) не дает ракушкам облеплять поверхности, соприкасающиеся с морской водой.

Подводной части нового острова не угрожают ни деформации, ни разрывы, — так крепко сшиты стальные листы, так прочно прилажены все болты и заклепки.

Для сооружения этого гигантского судна пришлось построить специальные верфи. Это и сделала «Стандарт-Айленд компании», приобретя предварительно бухту Магдалены и примыкающую к ней часть побережья на крайней оконечности длинного полуострова Старой Калифорнии, почти у пределов тропика Рака. В этой бухте и производились работы под руководством инженеров «Стандарт-Айленд компании» во главе со знаменитым Вильямом Терсеном, умершим через несколько месяцев после окончания постройки, подобно Брюннелю, умершему во время неудачного спуска на воду парохода «Грейт-Истерн». А разве этот «Стандарт-Айленд» в сущности не тот же «Грейт-Истерн», только значительно усовершенствованный и в несколько тысяч раз превосходящий его по своим размерам?

Понятно, тут не могло быть и речи о том, чтобы спускать целый остров на поверхность океана. Поэтому и пришлось строить его отдельными кусками, отдельными отсеками, так сказать, прираставшими друг к другу на водах бухты Магдалены. Эта часть американского побережья сделалась местом стоянки плавучего острова, портом, в котором он находит убежище, когда требуются какие-либо исправления.

Поверхность острова, образованная двумястами семьюдесятью тысячами отсеков, была покрыта толстым слоем чернозема повсюду, кроме особенно прочно укрепленной центральной части острова, предназначенной для самого города. Этой почвы вполне достаточно для ограниченного развития растительности — для газонов, клумб, кустарников, небольших рощ, лугов и огородов. Было бы непрактичным требовать, чтобы на этой искусственной почве произрастали хлебные злаки и мог пастись скот, — его для мяса регулярно завозят на остров. Но зато было сделано все необходимое для того, чтобы снабжение молочными продуктами, птицей и яйцами не зависело от привоза извне.

Под насаждениями находится три четверти всей поверхности Стандарт-Айленда, то есть около двадцати одного квадратного километра: там зеленеют газоны, интенсивно обрабатываются поля, изобилующие овощами, возделываются сады, богатые фруктами, а искусственные луга служат пастбищем для нескольких стад. В земледелии здесь широко применяется электричество: под воздействием постоянных токов разнообразные овощи созревают необычайно быстро и достигают почти неправдоподобной величины, — так, например, величина редиски доходит до сорока пяти сантиметров, а одна морковка весит три килограмма. Сады, огороды, фруктовые плантации могут поспорить с лучшими насаждениями Виргинии или Луизианы. Удивляться тут не приходится: на острове, справедливо названном «жемчужиной Тихого океана», перед расходами не останавливаются.

Его столица, Миллиард-Сити, занимает приблизительно пятую часть двадцати семи квадратных километров, то есть около пяти квадратных километров, или пятьсот гектаров, и имеет в окружности девять километров. Те из наших читателей, которые соблаговолили следовать за Себастьеном Цорном и его товарищами во время их экскурсии, уже достаточно хорошо знают город, чтобы не заблудиться. Впрочем, невозможно заблудиться в американских городах, когда они, к своему счастью или несчастью, построены на современный лад: к счастью — если иметь в виду простоту в планировке улиц, к несчастью — если вы ждете красоты и разнообразия, ибо этой стороной здесь целиком и полностью пренебрегают. Мы уже знаем, что Миллиард-Сити, имеющий форму овала, разделяется на две части центральной улицей — Первой авеню, длиной около трех километров. Обсерватории, возвышающейся на одном ее конце, на другом конце соответствует внушительное здание мэрии. Там сосредоточены все общественные и гражданские службы, управление водоснабжения, путей сообщения, планировки парков, управление городской полиции, таможни, рынков, похоронного дела, различных учебных заведений, культов и искусства.

Что же представляет собою население, проживающее внутри этой восемнадцатикилометровой окружности?

Говорят, на земле существует в настоящее время двенадцать городов (из них четыре находятся в Китае), насчитывающих более миллиона жителей. Ну, а на плавучем острове живет всего около десяти тысяч человек, и все они уроженцы Соединенных Штатов. Основатели Стандарт-Айленда не желали, чтобы когда-либо могла возникнуть национальная рознь между его жителями, которые стремились обрести отдых и покой на этом современнейшем по замыслу и выполнению судне. Достаточно, более чем достаточно, и того, что они не принадлежат к одной религии. Было бы чрезвычайно трудно предоставить исключительное право селиться на этом острове одним только янки из Северных штатов, которые сейчас живут по левому борту судна, или же, наоборот, — одним лишь южанам — обитателям правого борта. Кроме того, от этого немало пострадали бы интересы Компании.

И вот, когда была закончена сборка металлической основы Стандарт-Айленда, подготовлена для застройки часть, отведенная под город, и приняты планы улиц и проспектов, приступили к возведению построек — великолепных дворцов и не столь роскошных особняков, помещений, предназначенных для розничной торговли, зданий общественного назначения церквей и храмов. Здесь не было ничего похожего на чикагские двадцатисемиэтажные дома — «небоскребы». Все здесь строилось из легких и в то же время прочных материалов. Для построек применялся преимущественно алюминий, нержавеющий металл, в семь раз более легкий, чем железо. Этот металл будущего, как назвал его Сент-Клер Девиль, отвечает всем потребностям прочного строительства. Он сочетается с искусственным камнем — цементными блоками, которые плотно примыкают друг к другу. Применяются также полые стеклянные кирпичи, которые выдувают, как бутылки, придавая им нужную форму, а затем скрепляют друг с другом тонким слоем известкового раствора. Из этих прозрачных кирпичей, если понадобится, можно выстроить идеальный стеклянный дом. Но охотнее всего здесь используют металлические каркасы, подобно тому как это теперь практикуется в судостроении. А что в сущности представляет собою Стандарт-Айленд, как не громадный корабль?

Все эти различные здания являются собственностью Компании. И те, кто в них обитает, — только жильцы, как бы они ни были богаты. Впрочем, Компания позаботилась о том, чтобы удовлетворить все требования в отношении всяческих удобств и комфорта, какие только могли бы предъявить баснословно богатые американцы, по сравнению с которыми европейские монархи и индийские набобы выглядят людьми среднего достатка. Ведь обитатели этой «жемчужины Тихого океана» владеют значительной долей мировых запасов золота, которые по данным статистики равны восемнадцати миллиардам, и запасов серебра, оцениваемых в двадцать миллиардов.

Действительно, в финансовом отношении дело с самого начала пошло превосходно. Дворцы и особняки были сданы в аренду за сказочные суммы. В отдельных случаях плата за наем помещения превышала несколько миллионов. И все же нашлись семьи, которые в состоянии были, не обременяя себя, ежегодно тратить на жилье подобные суммы. Это одно приносит Компании солидный доход. Нельзя не признать, что столица Стандарт-Айленда вполне оправдывает свое название.

Не говоря уж о самых богатых семьях, оказалось несколько сот таких, чья квартирная плата колебалась в пределах от ста до двухсот тысяч франков. Среди «прочего населения» имелись преподаватели, торговцы, служащие, прислуга, иностранцы, количество которых, однако, невелико, так как обосновываться в Миллиард-Сити и вообще на острове им не разрешалось. Адвокатов здесь было очень мало, вследствие чего судебные процессы происходили весьма редко; врачей еще меньше, благодаря чему смертность упала до смехотворной цифры. Впрочем, каждый житель острова прекрасно осведомлен о состоянии своего здоровья: мускульную силу он измеряет силомером, дыхание — спирометром, пульсацию сердца — сфигмометром, наконец количество жизненной энергии организма — магнетометром. Кроме того, в городе нет ни баров, ни кафе, ни кабачков, ничего, что толкало бы на чрезмерное потребление алкоголя. Не было еще никогда ни единого случая дипсомании, или, говоря проще, чтобы нас поняли люди, незнакомые с греческим языком, — пьянства. Не забудем также, что городское управление снабжает обитателей электрической энергией, механической силой, отоплением, воздухом конденсированным, воздухом разреженным, воздухом охлажденным, водой по водопроводу, равно как и услугами пневматического телеграфа и телефона. Если на искусственном острове, методически уклоняющемся от воздействия дурного климата и защищенном от микробов, люди все же умирают, то потому только, что умирать, как-никак, и им приходится, но все-таки не раньше, чем лет в сто, когда силы их организма подточит время.

Есть ли на острове солдаты? Есть! Отряд в пятьсот человек под командованием полковника Стьюарта, ибо надо иметь в виду, что не все районы Тихого океана безопасны. Осторожность требует, чтобы при приближении к некоторым группам островов принимались меры против возможного нападения со стороны разного рода пиратов. Не удивительно, что солдатам хорошо платят, что каждый рядовой здесь получает жалованье большее, чем командующий армией в старой Европе. Вербовка солдат, получающих квартиру, провиант и обмундирование за счет администрации, проходит всегда под контролем начальников, богатых, словно крезы. Им остается только выбирать из большого числа желающих записаться в ряды войска.

Есть ли на острове полиция? Да, есть несколько небольших отрядов, чего вполне достаточно для обеспечения безопасности в городе, не имеющем никаких оснований за нее тревожиться. Проживать на острове можно только с разрешения городского управления. Берега и днем и ночью охраняет бдительная таможенная стража. Пристать к острову можно только в портах. Как же злоумышленникам проникнуть на него? Ну, а что, если преступником окажется кто-либо из жителей острова? Он будет сразу же схвачен, осужден и в качестве осужденного отправлен на запад или на восток и высажен в каком-нибудь закоулке Нового или Старого Света без всякой надежды вернуться впоследствии на Стандарт-Айленд.

Мы говорим о портах. Разве их несколько? Их два, и они расположены на крайних точках узкой части овала, форму которого имеет плавучий остров. Один называется Штирборт-Харбор, другой Бакборт-Харбор.[7] Ведь никак нельзя допускать перебоев в снабжении острова всем необходимым, и возможность таких перебоев исключается именно благодаря устройству этих двух портов на противоположных берегах острова. Если из-за непогоды нельзя пристать к одному из них, то открыт для кораблей другой, и таким образом они могут обслуживать остров при любом ветре. Через эти порты и производится снабжение острова различными товарами: нефтью, подвозимой на специальных судах, мукой и зерном, винами, пивом и прочими напитками, чаем, кофе, шоколадом, пряностями, консервами и т. д. Туда же доставляются быки, бараны, свиньи с лучших американских рынков; остров обеспечен свежим мясом, да и вообще на остров привозят все, чего только может пожелать самый избалованный чревоугодник. Ввозятся также ткани, белье, новинки последней моды, все, что может понадобиться самому изысканному денди, самой элегантной женщине. Все эти предметы продаются в магазинах Миллиард-Сити, — по какой цене, сказать не решаемся, опасаясь вызвать в читателе недоверие.

Все же возникает вопрос: каким образом установили регулярное пароходное сообщение между американским побережьем и плавучим островом? Ведь по самой сути своей Стандарт-Айленд является чем-то подвижным — сегодня он тут, а завтра может оказаться в двадцати милях отсюда.

Ответ очень прост: Стандарт-Айленд вовсе не плывет куда глаза глядят. Его передвижение совершается по плану, установленному высшей администрацией, согласно заключениям метеорологов обсерватории. Это прогулка по маршруту (впрочем, в него могут вноситься некоторые изменения), проходящему по той части Тихого океана, где расположены самые живописные архипелаги и где легче всего избежать смены холодных и жарких воздушных течений — частой причины легочных заболеваний. Это-то и позволило Калистусу Мэнбару на заданный ему вопрос о зиме ответить: «Ничего подобного мы не знаем!» Стандарт-Айленд плавает только между тридцать пятой параллелью к северу от экватора и тридцать пятой параллелью к югу от него. Пройти семьдесят градусов, то есть около тысячи четырехсот морских миль, — какие это открывает прекрасные возможности для плаванья! Поэтому корабли всегда знают, где им искать «жемчужину Тихого океана», — ведь перемещение ее между различными группами пленительных островов, которые оазисами рассыпаны в безграничной пустыне океана, происходит по расписанию.

Да к тому же кораблям не приходится вслепую разыскивать точное местонахождение Стандарт-Айленда. Компания могла бы для информации пользоваться двадцатью пятью кабелями длиною в шестнадцать тысяч миль, принадлежащими Eastern Extension Australasia and China Co, но не захотела этого делать. Плавучий остров не желает ни от кого зависеть. Поэтому на поверхности моря разместили несколько сот буев, на которых закреплены концы электрических кабелей, связанных с бухтой Магдалены. Подплывают к такому бую, соединяют провод с аппаратами обсерватории, посылают телеграммы, и агенты, находящиеся в бухте, информированы о координатах Стандарт-Айленда. В результате снабжение острова при помощи грузовых пароходов может совершаться с правильностью железнодорожного расписания.

Остается выяснить еще один важный вопрос.

Откуда же берется пресная вода для удовлетворения многообразных потребностей населения? Ее получают путем дистилляции на двух специальных заводах по соседству с портом. По трубам доставляется она к жилым помещениям, по трубам проходит под зеленым покровом полей. Ее используют и для домашних нужд и для дорожного хозяйства, она изливается благодатным дождем на поля и лужайки, которые теперь уже не зависят от прихоти неба. И эта вода не только пресная, она дистиллированная, она гигиеничнее воды в самых чистых родниках Старого и Нового Света: ведь каждая капля величиной с булавочную головку может содержать до пятнадцати миллионов бактерий.

Остается рассказать, при каких условиях совершается передвижение этого замечательного судна. Большая скорость для него не является необходимой, — ведь в течение шести месяцев оно не должно покидать областей, ограниченных тропиками и сто тридцатым — сто восьмидесятым меридианами. От пятнадцати до двадцати миль в сутки — большего не требуется. Правда, такой скорости легко добиться простым буксированием. Для этого нужно было бы изготовить особый канат из индийской конопли, очень прочный и в то же время легкий, который не погружался бы в глубину моря и не цеплялся бы за неровности дна. Канат накручивался бы на цилиндры с паровым двигателем, и Стандарт-Айленд можно было бы буксировать таким образом вперед и назад, подобно баржам, которые поднимаются вверх и спускаются вниз по течению некоторых рек Старого и Нового Света. Но такой канат должен был бы иметь огромную толщину, соответственно массе плавучего острова, и часто испытывал бы всевозможные повреждения. Тем самым остров был бы «посажен на цепь», и ему пришлось бы всегда следовать по одной и той же неизменной трассе, быть на привязи, а с потерей свободы передвижения свободные американцы ни за что бы не примирились.

К счастью, электротехника достигла таких успехов, что к электричеству, этой душе вселенной, стало возможным предъявлять любые требования. Оно стало двигательной силой искусственного острова. Двух электростанций достаточно для того, чтобы приводить в действие огромные динамомашины, производящие электрическую энергию постоянного тока с умеренным напряжением в две тысячи вольт. Эти динамомашины заставляют работать мощную систему винтов, расположенных вблизи обоих портов. Каждая электростанция развивает энергию в пять миллионов лошадиных сил благодаря наличию сотен котлов, подогреваемых нефтяными брикетами, менее громоздкими и дающими меньше отходов, чем уголь, и в то же время — более высокую температуру. Этими станциями с помощью многочисленного персонала механиков и кочегаров управляют два главных инженера, Уотсон и Сомуа. Высший контроль осуществляет коммодор Этель Симкоо. Из своего кабинета в обсерватории коммодор поддерживает телефонную связь со станциями, из которых одна расположена у порта левой стороны, а другая — у порта правой. От коммодора исходят указания насчет движения в том или ином направлении, согласно установленному маршруту. И он же в ночь с 25-го на 26-е распорядился, чтобы Стандарт-Айленд, который до начала своего ежегодного плавания стоял у калифорнийского побережья, вышел в открытое море.

Те из наших читателей, которые пожелают мысленно отправиться в это путешествие по Тихому океану, будут свидетелями различных перипетий его и, может статься, не пожалеют об этом.

Скажем теперь, что наибольшая скорость плавучего острова, когда машины его развивают всю свою энергию в десять миллионов лошадиных сил, достигает восьми узлов. Самые мощные валы, вздымаемые ветром, не оказывают на него никакого действия. Благодаря своим размерам он не испытывает ни малейшей качки; морской болезни на нем опасаться не приходится. Лишь в первые дни путешествия «на борту» острова ощущаешь легкую дрожь, которая передается его подпочвенной части от вращения винтов. Шестидесятиметровые волнорезы на обеих оконечностях острова легко разрезают воду, и он безо всяких толчков совершает свой путь по широкому морскому простору.

Само собой разумеется, что электрическая энергия, вырабатываемая станциями, является не только силой, приводящей в движение остров, но получает и другое применение. Она дает освещение равнине, парку, городу. Она служит источником того мощного света, который сквозь стекла маяков целыми снопами устремляется в открытое море и предупреждает издалека о появлении плавучего острова, устраняя тем самым всякую возможность столкновений. Она источник тока, используемого телеграфными, телефотными, телеавтографными и телефонными установками, источник тока для жилых домов и торговых кварталов. Наконец, это она питает искусственные луны силою в пять тысяч свечей, которые в состоянии осветить площадь в пятьсот квадратных метров.

В настоящее время это необычайное судно совершает свой второй рейс по Тихому океану. С месяц назад оно покинуло бухту Магдалены и направилось к тридцать пятой параллели, чтобы возобновить свое плавание на широте Сандвичевых островов. Оно находилось неподалеку от побережья Нижней Калифорнии, когда Калистус Мэнбар, узнавший по телефону, что Концертный квартет выехал из Сан-Франциско в Сан-Диего, предложил заручиться сотрудничеством этих выдающихся артистов. Известно, как он с ними поступил, как доставил их на плавучий остров, который находился тогда в нескольких кабельтовых от берега, и как благодаря его коварной проделке меломаны Миллиард-Сити получили возможность наслаждаться камерной музыкой.

Таково это девятое чудо, этот шедевр человеческого гения, достойный двадцатого столетия. На нем гостят сейчас две скрипки, альт и виолончель. Плавучий остров уносит их в западные области Тихого океана.

6. ПРИГЛАШЕННЫЕ… НАСИЛЬНО.

Хотя, может быть, Себастьен Цорн, Фрасколен, Ивернес и Пэншина — люди, привыкшие ничему не удивляться, все же им трудно было не поддаться вполне законному приступу ярости и искушению схватить Калистуса Мэнбара за горло. Считать с уверенностью, что у тебя под ногами твердая почва Северной Америки, и вдруг очутиться в открытом море! Полагать, что находишься в каких-нибудь двадцати милях от Сан-Диего, где ожидают твоего завтрашнего концерта, и неожиданно узнать, что удаляешься от него на плавучем острове! По правде сказать, такой приступ ярости был бы вполне извинителен.

Американец, к счастью, уклонился от первого громового удара. Воспользовавшись изумлением, вернее даже ошеломлением, членов квартета, он улизнул с площадки башни и, спустившись в лифте, оказался вне пределов досягаемости для четырех разъяренных парижан.

— Какой мерзавец! — кричит виолончель.

— Какая скотина! — вторит ему альт.

— Ну, ну… ведь благодаря ему мы насмотрелись всяких чудес… — кротко замечает первая скрипка.

— Так что ж, ты его оправдываешь? — возражает вторая.

— Ничуть, — заявляет Пэншина, — и если есть на этом острове правосудие, мы добьемся, чтобы обманщик-янки получил по заслугам!

— И если здесь есть палач, — рычит Себастьен Цорн, — мы добьемся, чтобы его повесили!

Однако, чтобы добиться всего этого, необходимо прежде всего снова оказаться среди обитателей Миллиард-Сити, ибо полиция не действует в воздухе, на высоте ста пятидесяти футов. И это будет сделано в несколько мгновений, если только удастся спуститься. Но кабина лифта обратно не поднялась, ничего похожего на лестницу не видно. Таким образом квартет, находящийся на вершине башни, отрезан от всего мира.

После первых бурных излияний досады и гнева Себастьен Цорн, Пэншина, Фрасколен, предоставив Ивернесу восхищаться окружающим, поутихли и успокоились. Над ними развевается полотнище флага. Себастьен Цорн испытывает бешеное желание перерезать веревку и спустить его, как спускают флаг корабля, сдающегося неприятелю. Но лучше не навлекать на себя лишних неприятностей, и товарищи удерживают виолончелиста, когда в его руке появляется хорошо отточенный охотничий нож.

— Не будем давать повода для каких-либо обвинений против нас, — говорит благоразумный Фрасколен.

— Так что ж… ты доволен положением, в котором мы сейчас находимся?..

— спрашивает Пэншина.

— Нет… но усложнять его незачем.

— А багаж-то едет себе в Сан-Диего!.. — произносит «Его высочество», всплеснув руками.

— А завтрашний концерт!.. — восклицает Себастьен Цорн.

— Дадим его по телефону, — отвечает первая скрипка. Но эта шутка менее всего может успокоить кипящего негодованием виолончелиста.

Напомним, что обсерватория занимает середину обширного сквера, к которому примыкает Первая авеню. На противоположном конце этой главной трехкилометровой магистрали, разделяющей Миллиард-Сити пополам, виднеется величественное здание, увенчанное легкой и изящной башней. Артисты высказывают предположение, что там находится управление острова и муниципалитет, если, разумеется, в Миллиард-Сити имеется мэр с каким-нибудь штатом. Они не ошиблись. Как раз в эту минуту куранты на башне начинают свой веселый перезвон, и вместе с замирающими вздохами легкого ветерка до обсерватории доносятся звуки музыки.

— Послушай-ка!.. Это в ре-мажор, — говорит Ивернес.

— И на две четверти, — говорит Пэншина.

Куранты отбивают пять часов.

— А обедать? — восклицает Себастьен Цорн. — А спать?.. Неужто по вине этого негодяя Мэнбара нам придется провести ночь в ста пятидесяти футах от земли?

Есть все основания опасаться этого, если лифт не даст пленникам возможности выбраться на свободу.

Действительно, сумерки в низких широтах очень короткие, и сияющее дневное светило склоняется к горизонту со скоростью падающего снаряда. Взгляды, которые члены квартета бросают в безграничную даль, охватывают только совершенно пустынное море, без единого паруса, без самого легкого дымка. По загородным полям движутся электрические поезда, направляющиеся к периферии острова или обслуживающие оба порта. В этот час парк еще полон оживления. С высоты башни он кажется огромной корзиной цветов, где красуются азалии, клематис, жасмин, глицинии, страстоцветы, бегонии, сальвии, гиацинты, далии, камелии, розы всевозможных сортов. Масса гуляющих — солидные мужчины, молодые люди, — не те изнеженные хлыщи, которые позорят своим обликом улицы больших европейских городов, а крепко сложенные, сильные юноши. Женщины и девушки — большею частью в платьях соломенно-желтых оттенков, которые приятней всего в жарких краях. Иные ведут на привязи красивых левреток в шелковых попонках, обшитых золотой тесьмой. Вся эта богатая публика фланирует взад и вперед по дорожкам, посыпанным мелким песком и причудливо извивающимся среди газонов. Одни откинулись на подушки электрических экипажей, другие сидят на скамейках под деревьями и кустами. Далее какие-то молодые джентльмены играют в теннис, в крокет, в гольф, в футбол, а также, сидя верхом на резвых пони, — в поло. На газонах резвятся кучки детей, шумных американских детей, у которых, особенно у девочек, так рано проявляется индивидуализм. На отлично содержащихся дорожках для верховой езды виднеется несколько всадников; другие, показывая свое искусство, устраивают увлекательные состязания.

В торговых кварталах города сейчас еще много народа. Вдоль главных улиц катятся движущиеся тротуары с публикой. По скверу у подножья башни все время снуют прохожие, и четверо пленников, нисколько не стесняясь, стараются привлечь их внимание: Пэншина и Фрасколен несколько раз принимаются громко кричать. Ну, конечно, их слышат, — ведь на них указывают рукой, до их слуха даже доносятся слова! Но никто из прохожих не выражает ни малейшего удивления. По-видимому, появление на площадке башни этих славных гостей, которые почему-то так волнуются, никого не поражает. Что касается слов, то они состоят из всевозможных «гуд бай», «хау ду ю ду», приветствий и всяких формул любезности и вежливости. Можно подумать, что население Миллиард-Сити осведомлено о прибытии четырех парижан на остров, который с такой предусмотрительностью показывал им Калистус Мэнбар…

— Смотрите-ка… ведь они потешаются над нами! — говорит Пэншина.

— Да, да, похоже на то, — отвечает Ивернес.

Проходит час, но все призывы остаются тщетными. Настойчивые просьбы Фрасколена возымели не больше успеха, чем многократные проклятья Себастьена Цорна. Наступает обеденный час, гуляющие понемногу, исчезают из парка, улицы очищаются от заполнявшей их праздной публики. В конце концов можно прийти в бешенство!

— Да, — говорит Ивернес, вызывая в памяти романтические образы, — мы похожи на тех недостойных, которых злой дух увлек в священное место, и теперь осуждены на гибель за лицезрение того, на что не должны были смотреть…

— Вот нас и подвергают мукам голодной смерти! — подхватывает Пэншина.

— Во всяком случае, мы погибнем не раньше, чем исчерпаем все средства для продления нашего существования! — восклицает Себастьен Цорн.

— А если нам придется в конце концов пожрать друг друга, первым номером пойдет Ивернес! — говорит Пэншина.

— Когда пожелаете! — покорно вздыхает первая скрипка, склоняя голову, чтобы принять смертельный удар.

В этот момент в глубине башни раздается какой-то звук. Кабина лифта поднимается и останавливается на уровне площадки. Предполагая, что сейчас появится Калистус Мэнбар, пленники готовятся устроить ему достойный прием…

Но кабина пуста.

Ладно! Подождем. Обманутые сумеют разыскать обманщика. Сейчас важнее всего спуститься вниз, а самое верное средство для этого — занять место в лифте.

Сказано — сделано. Едва только виолончелист и его товарищи очутились в кабине, она стала опускаться и через несколько секунд доставила их в первый этаж башни.

— Подумать только! — восклицает Пэншина, топнув ногой.

— Как естественно мы шагаем по искусственной почве!

Минута для шуток выбрана неудачно. Никто не отвечает весельчаку.

Дверь на улицу открыта. Все четверо выходят. Внутренний двор пуст. Они пересекают его и идут по дорожке сквера.

Навстречу им попадается несколько прохожих, но они не обращают на иностранцев никакого внимания. Фрасколен опять взывает к благоразумию, и Себастьен Цорн вынужден отказаться от несвоевременных выражений гнева и возмущения. Требовать правосудия надо от властей. Торопиться, однако, незачем. Надо вернуться в «Эксцельсиор-Отель» и завтра же предъявить свои права свободных людей, — таково решение, принятое членами квартета.

Они направляются вдоль Первой звеню. Привлекают ли эти парижане по крайней мере внимание публики? И да и нет. На них смотрят, но без особой назойливости, так, как если бы они были из числа туристов, которые изредка посещают Миллиард-Сити. Артисты же в столь необычных обстоятельствах чувствуют себя не очень ловко, — им кажется, что их разглядывают пристальней, чем это имеет место на самом деле… С другой стороны, нет ничего удивительного, если им самим кажутся странными эти плавучие островитяне, люди, добровольно расставшиеся с себе подобными, чтобы скитаться по волнам самого большого океана на земном шаре. Дайте волю воображению, и вам покажется, что это обитатели какой-то далекой планеты. И вот пылкая фантазия Ивернеса уже увлекает его в какие-то воображаемые миры. Что касается Пэншина, то он довольствуется следующим замечанием:

— Черт побери, у всех этих прохожих очень миллионерский вид, и похоже на то, что пониже спины у них имеется маленький гребной винт, как у их острова.

Между тем голод мучит наших путников все сильней. Завтракали они давно, и желудок предъявляет свои обычные требования. Надо как можно скорее добраться до «Эксцельсиор-Отеля». Завтра они предпримут все необходимые шаги для того, чтобы возвратиться в Сан-Диего на одном из пароходов Компании, и притом им возместят убытки по всей справедливости — за счет Калистуса Мэнбара.

Но вот, продолжая путь вдоль Первой авеню, Фрасколен останавливается перед роскошным зданием, на фронтоне которого выделяется золотыми буквами надпись «Казино». Направо от великолепной арки, возвышающейся над главным, входом, сквозь зеркальные, разрисованные арабесками окна ресторана виднеются многочисленные столики, занятые обедающими, вокруг которых суетятся официанты.

— Здесь едят! — говорит вторая скрипка и окидывает вопросительным взглядом своих проголодавшихся товарищей.

На что следует лаконический ответ Пэншина:

— Войдем.

Гуськом входят они в ресторан. Их появление не привлекает к себе особого внимания — ресторан часто посещается иностранцами. Через пять минут четверо проголодавшихся друзей с увлечением набрасываются на первые блюда отличного обеда, меню которого выработал Пэншина, а он-то в гастрономии знает толк. К счастью, кошелек квартета основательно набит деньгами, а если даже музыканты опустошат его здесь, то сборы с концертов в Сан-Диего снова его наполнят.

Кухня превосходная, куда лучше, чем в отелях Нью-Йорка и Сан-Франциско: блюда приготовлены на электрических плитах — электричество с одинаковым удобством применяется и для слабого и для сильного огня. После супа из консервированных устриц, фрикасе из маисовых зерен, свежего сельдерея, традиционных пирожков с ревенем следуют необычайной свежести рыба, исключительной нежности ромштекс, дичь — вероятно, из лесов и степей Калифорнии — и овощи, взращенные на острове методами интенсивной культивации. Для питья поданы не вода со льдом, по американскому обычаю, а различные сорта пива и вин, которые попали в погреба Миллиард-Сити из виноделен Бургундии, Бордо и Рейна, и уж наверное — за хорошую цену.

Обед подбодрил наших парижан, и это отражается на их настроении. Пожалуй, они склонны теперь не так мрачно смотреть на приключение, выпавшее им на долю. Всем известно, что музыканты умеют пить. То, что вполне естественно для тех оркестрантов, кто, напрягая дыхание, извлекает волны звуков из духовых инструментов, менее извинительно для играющих на струнных. Но это неважно! Ивернес, Пэншина, даже Фрасколен, находясь здесь, в городе миллиардеров, начинают видеть жизнь в розовом и даже в золотом свете. Один лишь Себастьен Цорн, поспевая за товарищами, все же не может угасить свой гнев виноградными соками Франции.

Короче говоря, квартет уже достаточно навеселе, когда наступает время потребовать счет. Метрдотель в черном фраке передает его казначею Фрасколену.

Вторая скрипка бросает взгляд на итоговую сумму, встает, снова садится, опять приподнимается, протирает глаза, глядит в потолок.

— Да что это тебя так пробрало?.. — спрашивает Ивернес.

— Дрожь меня пробирает с головы до пяток! — отвечает Фрасколен.

— Дорого?..

— Больше, чем дорого… Двести франков…

— Со всех четырех?

— Нет… с каждого.

Да, да, это так, — сто шестьдесят, долларов, ни больше ни меньше, причем рыба стоит двадцать долларов, ромштексы — двадцать пять, медок и бургонское — по тридцать долларов за бутылку, и соответственно — все прочее.

— Тьфу ты черт!.. — восклицает «Его высочество».

— Грабители!.. — вторит ему Себастьен Цорн.

Этих замечаний, которыми они обмениваются по-французски, великолепный метрдотель не понимает. Однако он все же догадывается, что происходит. Но, хотя на губах его показывается легкая улыбка, усмехается он не презрительно, а удивленно. Ему представляется вполне естественным, что обед на четырех человек стоит сто шестьдесят долларов. Таковы здешние цены.

— Не скандальте! — говорит Пэншина. — На нас смотрит Франция! Надо платить…

— И любым способом — в путь на Сан-Диего, — отвечает Фрасколен. — Послезавтра у нас не останется денег и на один сандвич.

С этими словами он достает бумажник, вынимает из него порядочное количество бумажных долларов, которые, к счастью, имеют хождение в Миллиард-Сити, и уже собирается передать их метрдотелю, как вдруг раздается голос:

— С этих господ ничего не причитается!

Это голос Калистуса Мэнбара.

Янки только что вошел в зал ресторана, сияя улыбкой и словно изливая на все окружающее свое обычное чудесное настроение.

— Он! — восклицает Себастьен Цорн, едва сдерживая желание схватить Калистуса Мэнбара за горло и сжать так крепко, как он сжимает гриф своей виолончели, играя forte.

— Успокойтесь, дорогой Цорн, — говорит американец. — Соблаговолите пройти вместе со своими товарищами в гостиную, где нам приготовили кофе. Там мы можем спокойно поговорить, а после нашего разговора…

— Я вас задушу! — перебивает его Себастьен Цорн.

— Нет… вы мне будете руки целовать…

— Только этого не хватало! — восклицает виолончелист, от ярости меняясь в лице.

Мгновение спустя гости Калистуса Мэнбара уже сидят раскинувшись на мягких диванах, а сам янки располагается в кресле-качалке.

И вот в каких выражениях он представляет гостям свою особу:

— Калистус Мэнбар, из Нью-Йорка, пятидесяти лет, правнучатый племянник знаменитого Барнума, в настоящий момент — директор управления по делам искусств на Стандарт-Айленде, в чьем ведении находится живопись, скульптура, музыка и все вообще развлечения в Миллиард-Сити. А теперь, когда вы знаете меня…

— А может быть, вы, кроме того, — спрашивает Себастьен Цорн, — еще и полицейский агент, которому поручается заманивать людей в ловушки и задерживать их против воли?..

— Не торопитесь судить меня, гневная виолончель, — отвечает директор, — дайте договорить.

— Хорошо, — серьезно отвечает ему Фрасколен, — мы вас слушаем.

— Господа, — продолжает Калистус Мэнбар с самым любезным видом, — в нашем сегодняшнем разговоре я предпочел бы коснуться только вопроса о музыке, о том, как в настоящее время обстоит с нею дело на нашем плавучем острове. Миллиард-Сити пока еще не имеет театров, но пожелай мы только, и они возникнут, как по мановению волшебной палочки. До последнего времени наши сограждане удовлетворяли свои музыкальные вкусы, обращаясь ко всевозможным усовершенствованным аппаратам, благодаря которым они знакомились с любыми шедеврами музыкального и драматического искусства. Произведения старинных и современных композиторов, выступления виднейших оперных и драматических артистов — все это мы имеем возможность слушать, когда нам вздумается, пользуясь фонографом.

— Шарманка этот ваш фонограф! — презрительно восклицает Ивернес.

— Не такая уж шарманка, как вы думаете, господин солист, — отвечает директор. — У нас имеются аппараты, которые много раз нескромно подслушивали вас, когда вы выступали в Бостоне или в Филадельфии. И если вы пожелаете, то сможете сами себе аплодировать… В те времена изобретение знаменитого Эдисона достигло высокой степени совершенства. Фонограф теперь уже вовсе не та музыкальная шкатулка, на которую он был так похож вначале. Благодаря изумительному изобретателю эфемерное дарование драматических артистов, музыкантов-исполнителей или певцов может сохраняться для грядущих поколений так же верно, как произведения скульпторов и живописцев. И все-таки фонограф — всего лишь эхо, хотя бы и точное, своего рода фотокопия, воспроизводящая все оттенки, все изысканные переливы пения или игры во всей их незапятнанной чистоте.

Калистус Мэнбар говорит с таким жаром, что на его собеседников все это производит определенное впечатление. Он говорит о Сен-Сансе, Рейере, Амбруазе Тома, Гуно, Массне, Верди, о неувядающих шедеврах Берлиоза, Мейербера, Галеви, Россини, Бетховена, Гайдна, Моцарта, как человек, который знает их досконально, который их любит и посвятил их распространению среди публики всю свою уже довольно долгую жизнь импресарио; слушать его интересно. Кстати сказать, он, по-видимому, не затронут вагнеровской эпидемией, к тому времени, впрочем, уже ослабевшей.

Когда он останавливается, чтобы передохнуть, Пэншина, воспользовавшись минутой молчания, говорит:

— Все это очень хорошо, но ваш Миллиард-Сити, как я вижу, потребляет музыку только в коробках, — этакие музыкальные консервы, которые засылаются сюда, как коробки с сардинками или с паштетами.

— Простите, господин альт…

— Охотно прощаю вас, но все же продолжаю настаивать на том, что ваши фонографы несут в себе только прошлое и никогда ни одного артиста не услышать гражданам Миллиард-Сити в тот момент, когда он исполняет свой номер.

— Еще раз простите меня…

— Наш друг Пэншина, — вмешался Фрасколен, — простит вас, мистер Мэнбар, столько раз, сколько вы пожелаете, — у него карман набит прощениями. Но замечание его справедливо. Если бы еще вы имели возможность устанавливать какую-то связь с театрами Америки или Европы…

— А вы думаете, что это невозможно, дорогой мой Фрасколен? — восклицает директор, останавливая свою качалку.

— То есть как?

— Ведь это только вопрос денег, а наш город достаточно богат, чтобы удовлетворять все свои фантазии, все свои прихоти в области музыкального искусства! И он этого добился…

— Каким же образом?

— При помощи театрофонов, которые устанавливаются в концертном зале здешнего казино. Разве Компания не располагает значительным количеством подводных кабелей, проложенных под поверхностью Тихого океана, один конец которых закреплен в бухте Магдалены, а другой плавает в океане, поддерживаемый мощным буем? Ну так вот, когда наши сограждане хотят послушать кого-либо из певцов Нового или Старого Света, нашим агентам в бухте Магдалены дают об этом знать по телефону, и они устанавливают связь либо с Америкой, либо с Европой. Провода или кабели соединяются с тем или иным театром, с тем или иным концертным залом, и наши меломаны, сидя в зале казино, реально присутствуют при выступлениях, происходящих так далеко от них, и аплодируют…

— Но там не слышат их рукоплесканий!.. — восклицает Ивернес.

— Прошу прощения, дорогой господин Ивернес, их можно слышать по обратному проводу.

И вот Калистус Мэнбар без оглядки пускается в отвлеченные рассуждения о музыке, которую рассматривает не просто как область искусства, но как способ лечения болезней. Применяя систему Дж. Гарфорда из Вестминстерского аббатства, миллиардцы могли наблюдать необыкновенные результаты такого использования музыкального искусства. Эта система прекрасно сохраняет здоровье. Музыка оказывает стимулирующее воздействие на нервные центры, вследствие чего гармонически организованные звуковые волны содействуют расширению кровеносных сосудов, влияют на кровообращение, по желанию усиливая или ослабляя его. Биение сердца и работа дыхательных органов ускоряются в зависимости от тональности и силы звуков, и музыка помогает питанию тканей организма. Поэтому в Миллиард-Сити функционируют специальные точки распределения музыкальной энергии, передающие звуковые волны по телефону в жилые дома.

Квартет внимает, разинув рты. Никогда еще не приходилось музыкантам слышать, чтобы искусство обсуждалось с медицинской точки зрения, и, вероятно, такой подход даже вызывает у них некоторое недовольство. Тем не менее разыгравшееся воображение Ивернеса уже готово увлечься этими теориями, восходящими, впрочем, еще ко временам царя Саула, в полном соответствии с теми предписаниями и рецептами, которым следовал в оные времена знаменитый арфист Давид.[8].

— Да!.. Да!.. — восклицает Ивернес, выслушав последнюю тираду директора управления искусств. — Это совершенно естественно. Нужно только выбирать согласно диагнозу! Для малокровных — Вагнера и Берлиоза…

— А для чрезмерно сангвинических — Мендельсона и Моцарта, которые вполне заменят бром! — отвечает Калистус Мэнбар.

Тогда вмешивается Себастьен Цорн и вносит свою грубо-практическую ноту в этот возвышенный разговор.

— Дело не в этом, — говорит он. — Почему вы нас сюда затащили?

— Потому что струнные инструменты оказывают наиболее сильное воздействие.

— Послушайте, милостивый государь! Так это для успокоения ваших неврозов и невротиков вы прервали наше путешествие, не дали нам доехать до Сан-Диего, где мы завтра должны были давать концерт?..

— Да, для этого, дорогие мои друзья!

— И вы, значит, считаете нас какими-то музыкальными лекарями, лирическими фармацевтами?.. — восклицает Пэншина.

— Нет, господа, — ответил Калистус Мэнбар, вставая с места. — Я всегда видел в вас артистов большого таланта, пользующихся большой известностью. Крики «ура!», которыми встречали Концертный квартет во время его турне по Америке, донеслись и до нас. Так вот, Компания сочла, что наступил момент, когда надо заменить фонографы и театрофоны вполне реальными существами из плоти и крови и дать миллиардцам возможность испытать ни с чем не сравнимое наслаждение — прямо и непосредственно слушать исполнение шедевров музыкального искусства. Компания решила начать с камерной музыки, а в дальнейшем организовать выступления симфонических оркестров. Она подумала о вас, признанных представителях этого искусства. Мне поручено заполучить вас любой ценой, и если нужно будет — даже похитить. Таким образом, вы — первые артисты, получившие доступ на остров, и можете сами представить себе, какой вас ожидает прием!

На Ивернеса и Пэншина восторженные тирады директора управления искусств производят сильное впечатление. Им даже и в голову не приходит, что все это, быть может, только обман. Что касается Фрасколена, то он, как человек рассудительный, обдумывает, можно ли принять всерьез это приключение. В конце концов на таком необычайном острове все может иметь самое необычайное обличье. Что касается Себастьена Цорна, то он решил не сдаваться.

— Нет, сударь мой, — восклицает он, — недопустимое это дело, захватывать людей, так вот, без их согласия!.. Мы будем жаловаться…

— Жаловаться?.. Да вам следовало бы благословлять меня, неблагодарные вы люди! — отвечает директор.

— И мы добьемся возмещения убытков, милостивый государь!..

— Возмещение убытков?.. Ведь я же намереваюсь предложить вам во сто раз больше того, на что вы могли бы надеяться…

— А что же именно? — спрашивает практичный Фрасколен.

Калистус Мэнбар раскрывает бумажник и вынимает оттуда лист бумаги с гербом плавучего острова. Показав его артистам, он говорит:

— Поставьте свои подписи под этим документом, и все будет в порядке.

— Подписать, не читая?.. — отвечает вторая скрипка. — Да где же это видано?

— И тем не менее вы не раскаетесь в этом! — продолжает Калистус Мэнбар, весь сотрясаясь от приступа смеха. — Но будем действовать по всем правилам. Компания предлагает вам ангажемент, ангажемент на один год, начиная с этого дня, на исполнение произведений камерной музыки, согласно программе ваших американских концертов. Через двенадцать месяцев Стандарт-Айленд возвратится в бухту Магдалены, куда вы прибудете как раз вовремя…

— Чтобы дать наш концерт в Сан-Диего, не так ли? — восклицает Себастьен Цорн. — В Сан-Диего встретят нас свистками!..

— Нет, господа, криками «ура!» и «гип-гип!». Для любителей музыки — и честь и счастье, когда им удается послушать таких артистов, как вы, даже с опозданием на год!..

Ну можно ли сердиться на такого человека!

Фрасколен берет бумагу и внимательно читает.

— Какую гарантию мы получаем?.. — спрашивает он.

— Гарантию нашей Компании, скрепленную подписью мистера Сайреса Бикерстафа, нашего губернатора.

— И гонорар действительно тот, что указан в документе?..

— Именно, то есть миллион франков…

— На четверых?.. — восклицает Пэншина.

— На каждого, — улыбаясь, отвечает Калистус Мэнбар, — и это гораздо меньше того, чего заслуживает ваше бесценное искусство!

Право, где найти человека любезней Калистуса Мэнбара? Однако Себастьен Цорн протестует. Он ни за какие деньги не намерен принимать предложения. Он хочет ехать в Сан-Диего, и Фрасколену не без труда удается успокоить его гнев.

Впрочем, предложение господина директора управления искусств таково, что некоторое недоверие надо признать вполне естественным. Ангажемент на один год, по миллиону франков каждому из артистов, серьезно ли это?.. Вполне серьезно, в чем. Фрасколен может убедиться, когда на его вопрос: «А как выплачивается гонорар?..» — директор отвечает:

— В четыре срока, и вот вам за первую четверть года.

Груду банковых билетов, которыми набит его бумажник, Калистус Мэнбар раскладывает на четыре пачки по пятьдесят тысяч долларов, то есть по двести пятьдесят тысяч франков, и передает деньги Фрасколену и его товарищам.

Вот чисто американский способ делать дела.

Себастьен Цорн уже заколебался. Но так как у него всегда найдутся причины для недовольства, то он не может удержаться от следующего рассуждения:

— Впрочем, у вас на острове чудовищные цены! Если за куропатку платишь двадцать пять франков, то пара перчаток стоит, наверно, сто франков, а пара ботинок — пятьсот?

— О господин Цорн, Компания не считается с такими пустяками, — восклицает Калистус Мэнбар, — она желает, чтобы артисты Концертного квартета всем пользовались бесплатно, пока они находятся в ее владениях!

На такое щедрое предложение можно дать только один ответ — поставить свои подписи под ангажементом.

Именно так и поступили Фрасколен, Пэншина и Ивернес. Себастьен Цорн, правда, бормочет, что все это — безумие. Жить на плавучем острове — сплошная нелепость… Посмотрим еще, чем все это кончится… Наконец он решается и подписывает.

Выполнив эту формальность, Фрасколен, Пэншина и Ивернес если не целуют руку Калистуса Мэнбара, то во всяком случае сердечно пожимают ее. Четыре рукопожатия, каждое стоимостью в миллион!

Вот каким образом случилось, что Концертный квартет пустился в столь невероятное приключение, и вот при каких обстоятельствах члены его стали насильно приглашенными гостями плавучего острова.

7. НА ЗАПАД.

Стандарт-Айленд не спеша плывет по водам Тихого океана, который вполне оправдывает свое название в это время года. Привыкнув за сутки к такому передвижению и уже не зная никаких тревог, Себастьен Цорн и его друзья даже не замечают, что они находятся в плавании. Как ни мощны эти сотни гребных винтов, словно запряженные десятью миллионами лошадей, однако металлическому корпусу передается только легкий трепет. Основание настолько прочно, что остров не испытывает ни малейшего влияния качки, которой подвержены даже самые мощные броненосцы военного флота. В жилых помещениях столы и лампы не прикреплены к полу, как это делается на судах. Для чего? Парижские, лондонские и нью-йоркские здания не прочней стоят на своих фундаментах.

После нескольких недель стоянки в бухте Магдалены, по почину президента Компании, был собран совет именитых граждан острова для установления его маршрута на этот год. Плавучий остров посетит главные архипелаги восточной части Тихого океана, где воздух поразительно целебный, очень богатый озоном и кислородом, — кислородом конденсированным, насыщенным электричеством, наделенным такими живительными свойствами, каких лишен кислород в обычном своем состоянии. Это своеобразное судно обладает полной свободой передвижения и пользуется ею: ничто не препятствует ему плыть по своей прихоти на запад, на восток, приближаться, по желанию, к американскому берегу или посещать восточные берега Азии. Стандарт-Айленд направляется по своей воле, с целью испытать все удовольствия, какие только может ему предоставить полное разнообразия путешествие. И даже если бы он предпочел покинуть пределы Тихого океана и перебраться в Индийский или Атлантический, обогнуть мыс Горн или мыс Доброй Надежды, ему достаточно было бы взять намеченный курс, и, поверьте, ни противные течения, ни бури не помешали бы ему достигнуть цели.

Но зачем пускаться в плавание по отдаленным морям? Там «жемчужина Тихого океана» не нашла бы того, что может дать ей этот океан с разбросанными по нему ожерельями архипелагов. Здесь места хватит для самых разнообразных маршрутов. Плавучий остров может приставать ко всем архипелагам поочередно. Если он и не наделен инстинктом, присущим животному, шестым чувством — чувством ориентировки, которое ведет животных туда, куда их призывает необходимость, то все же его направляет уверенная рука, согласно плану, обстоятельно обсужденному и единодушно принятому. До последнего времени между жителями правого и левого борта не возникало разногласий на этот счет. И вот теперь, в соответствии с принятым решением, Стандарт-Айленд плывет на запад к группе Сандвичевых островов. Расстояние около тысячи двухсот миль, отделяющее эту группу от места, где на остров вступили участники квартета, Стандарт-Айленд покроет, плывя с умеренной скоростью, в течение месяца, и будет стоять в виду этого архипелага до того дня, пока ему не заблагорассудится направиться к другой группе островов.

На следующий день после этих памятных событий квартет покидает «Эксцельсиор-Отель» и переходит в отведенные ему комнаты в здании казино, — комфортабельные и богато обставленные. Из окон открывается вид на Первую авеню. Себастьен Цорн, Фрасколен, Ивернес и Пэншина получили каждый по комнате рядом с гостиной, которой они пользуются сообща. Внутренний двор казино манит их наслаждаться тенью своих пышно зеленеющих деревьев, прохладой бьющих фонтанов. По одну сторону этого двора находится музей Миллиард-Сити, по другую — концертный зал, где парижским артистам предстоит с успехом заменить своей игрой передачи театрофонов и консервированные звуки фонографов. Дважды, трижды, столько раз в день, столько они пожелают, для них будет накрываться столик в ресторане, где метрдотель уже не станет предъявлять им невероятных счетов.

Нынче утром, когда все четверо собрались в гостиной, чтобы вместе спуститься к завтраку, Пэншина обращается к своим товарищам:

— Ну, скрипачи, что вы скажете насчет всего происшедшего?

— Это нам сон приснился, — отвечает Ивернес, — сон о миллионном ангажементе…

— Самая настоящая действительность, — говорит Фрасколен. — Пошарь у себя в кармане, и ты вытащишь оттуда первую четверть означенного миллиона.

— Посмотрим только, как все это кончится. Наверняка очень плохо! — восклицает Себастьен Цорн. Этот упрямец во что бы то ни стало хочет найти неудобную складку на усыпанном розами ложе, куда его уложили против воли.

— А что станется с нашим багажом?.. — добавляет он.

Действительно, багаж они должны получить в Сан-Диего, откуда его нельзя переслать, а владельцы не могут за ним явиться. О, багаж этот весьма невелик: несколько чемоданов с бельем, туалетными принадлежностями, сменой платья, а также парадными костюмами для выступлений перед публикой.

На этот счет беспокоиться нечего. Прежний, уже не совсем новый гардероб в ближайшие же дни будет заменен другим, предоставленным в распоряжение артистов безвозмездно: им не придется платить полторы тысячи франков за фрак и пятьсот франков за ботинки.

К тому же Калистус Мэнбар в восторге от того, что он так ловко справился с деликатным поручением Компании, и старается предупредить любое желание квартета. Невозможно представить себе должностное лицо, которое было бы полно такой неиссякаемой любезности. Он занимает один из апартаментов в казино, различные службы которого находятся под его высоким руководством, и Компания платит ему жалованье, достойное его великолепия и щедрости… Предпочитаем сумму не указывать.

В казино имеются читальни и залы для игр; но рулетка, баккара, покер и другие азартные игры строжайше запрещены. Есть там также и курительные комнаты, где функционирует аппарат, который передает прямо в жилые дома табачный дым, приготовляемый одним недавно основанным предприятием. Дым от табака, сжигаемого в специальных приборах, очищенный от никотина, поставляется каждому курильщику через особый дымопровод с янтарным мундштуком на конце. Остается только взять в рот такой наконечник, а счетчик уже будет записывать ежедневный расход дыма.

В этом казино, куда меломаны могут приходить, чтобы наслаждаться далекой музыкой, к которой теперь присоединятся выступления квартета, находятся также музейные коллекции Миллиард-Сити. Музей богат картинами старинных и современных мастеров и предлагает вниманию любителей живописи большое количество шедевров, приобретенных на вес золота: полотна итальянской, голландской, немецкой и французской школ, которым могли бы позавидовать собрания Парижа, Лондона, Мюнхена, Рима и Флоренции; картины Рафаэля, Леонардо да Винчи, Джорджоне, Корреджо, Доминикино, Рибейры, Мурильо, Рюисдаля, Рембрандта, Рубенса, Кейпа, Франца Гальса, Гоббемы, Ван-Дейка. Гольбейна и так далее, а также (переходя к более современным художникам) — Фрагонара, Энгра, Делакруа, Шеффера, Каба, Делароша, Реньо, Кутюра, Мейссонье, Милле, Руссо, Жюля Депре, Бракасса, Маккара, Тернера, Тройона, Коро, Добиньи, Бодри, Бонна, Каролюса Дюрана, Жюля Лефевра, Воллона, Бретона, Бине, Иона, Кабанеля и многих других. Для того чтобы обеспечить этим картинам вечную сохранность, они помещены в витрины, откуда выкачан воздух. Следует заметить, что импрессионисты, футуристы, всевозможные искатели новизны еще не наводняют музея, но, без сомнения, это не замедлит случиться, и плавучий остров не избегнет декадентской заразы. В музее имеются также мраморные статуи большой ценности, творения великих старинных и современных скульпторов, выставленные во дворе казино. Благодаря климату, не знающему ни дождей, ни туманов, скульптурные группы, статуи, бюсты могут успешно противостоять разрушительному воздействию времени.

Было бы, однако, весьма неосторожно утверждать, что около этих чудес толпятся посетители, что набобы Миллиард-Сита имеют сколько-нибудь выраженный вкус к подобным произведениям искусства, что у них сильно развито артистическое чувство. Впрочем, следует заметить, что правобортная часть города насчитывает большее число любителей искусства, чем левобортная. Но все они действуют сообща, если возникает вопрос о приобретении какого-либо шедевра, и тогда, чудовищно вздувая цену, они с успехом отбивают его у всех герцогов Омальских и у всех Шошаров Старого и Нового Света.[9].

Наиболее усердно посещаются читальные залы казино, где можно получить европейские и американские журналы и газеты, доставляемые пароходами Компании, регулярно поддерживающими сообщение между островом и бухтой Магдалены. После того как журналы просмотрены, прочитаны и перечитаны, они отправляются на библиотечные полки, где уже выстроились многие тысячи книг, хранение и регистрация которых вызывают необходимость в библиотекаре, получающем двадцать пять тысяч долларов жалованья, а он, может быть, наименее занятый из служащих острова. В библиотеке имеется также некоторое количество книг-фонографов: читать их не нужно, нажмешь кнопку и услышишь голос превосходного чтеца — например, «Федру» Расина в исполнении Легуве.

Что касается «местных» газет, то они редактируются, набираются и печатаются в типографии казино под руководством двух главных редакторов. Одна из них — «Старборд-кроникл» — для обитателей правого борта, другая — «Нью-геральд» — для жителей левого. Хроника составляется из происшествий, сведений о прибытии пароходов, морских новостей, отчетов о состоянии рынка, которые могут интересовать торговый квартал, ежедневных данных о широте и долготе, сообщений о постановлениях совета именитых граждан, распоряжений губернатора, сведений о регистрации рождений, бракосочетаний и даже кончин, хотя последние здесь весьма редки. Впрочем, никаких сообщений о грабежах и убийствах не бывает, — единственный на острове трибунал разбирает только гражданские дела, недоразумения между частными лицами. Никогда не печатаются и заметки о столетних юбилеях, ибо долголетие не является здесь привилегией отдельных счастливцев.

Что касается новостей из области международной политики, то все они — самые свежие благодаря телефонной связи с бухтой Магдалены, куда сходятся кабели, погруженные в воды Тихого океана. Таким образом миллиардцы осведомлены обо всем, что происходит в мире, обо всем, что представляет какой бы то ни было интерес. Добавим, что «Старборд-кроникл» и «Нью-геральд» не слишком резко полемизируют друг с другом; они живут даже довольно дружно, но нельзя ручаться, что дело всегда будет ограничиваться вежливой дискуссией. Протестантство и католичество, проявляя большую терпимость и уступчивость в области религии, подают пример доброго согласия, но вряд ли они уживутся друг с другом, если в дело вмешается гнусная политика, если кто-либо возжаждет деловой активности, если задеты будут чьи-либо личные интересы или самолюбие.

Кроме этих двух газет, выходят еженедельные и ежемесячные журналы, перепечатывающие из иностранных органов печати статьи преемников Сарсея, статьи Леметра, Шарма, Фурнеля, Дешана, Фукье, Франса и других видных публицистов; издаются иллюстрированные журналы и, кроме того, дюжина бульварных листков, посвященных текущим светским новостям. Их единственная цель — развлечь на мгновение и дать пищу не только уму… но и желудку. Да! Некоторые из них напечатаны на съедобной бумаге шоколадной краской. После прочтения их съедают за утренним завтраком. Некоторые из них имеют вяжущие свойства, а другие — слегка послабляющие, и организм их отлично усваивает. Члены квартета находили это изобретение и приятным и практичным.

— Вот это действительно удобоваримое чтение! — справедливо замечает Ивернес.

— И какая питательная литература! — отвечает Пэншина. — Кондитерское искусство и литература, как это прекрасно сочетается с гигиенической музыкой!

Теперь, естественно, возникает вопрос, откуда берутся средства, на которые населению плавучего острова предоставляется такое невиданное благоденствие, о каком не может даже и мечтать ни один другой город в Старом или Новом Свете. Надо думать, что доходы острова выражаются в совершенно невероятной сумме, судя по тому, какие кредиты отпускаются на самые различные нужды, какое жалованье выплачивается даже самым скромным служащим.

И когда парижане расспрашивают директора управления искусств обо всем этом, он отвечает им так:

— Здесь о делах не говорят. У нас нет ни торгового департамента, ни биржи, ни промышленности. Торговля ведется лишь в таких размерах, какие необходимы для удовлетворения потребностей острова, и пусть иностранцы не думают, что мы — нечто вроде Чикагской Всемирной ярмарки тысяча восемьсот девяносто третьего года или Парижской выставки тысяча девятисотого! Нет! Могущественная религия бизнеса над нами не властвует, и если у нас слышится крик «go ahead!»,[10] то лишь как призыв плыть вперед, обращенный к «жемчужине Тихого океана». Поэтому не деловая жизнь приносит нам средства, необходимые для содержания острова, а таможенные доходы… Да! Таможенные сборы дают нам возможность покрывать все расходные статьи бюджета…

— А каков бюджет?.. — спрашивает Фрасколен.

— Он определяется суммой в тридцать миллионов долларов, дорогие мои друзья!

— Сто пятьдесят миллионов франков для острова с населением в десять тысяч человек!..

— Совершенно верно, дорогой мой Фрасколен, и эту сумму дают одни лишь таможенные сборы. Налогов у нас нет, так как местное производство совершенно незначительно. Да, да, у нас взимаются только ввозные пошлины. Ими и объясняется дороговизна продуктов, — дороговизна, разумеется, относительная, ибо цены, какими бы высокими они вам ни казались, находятся в соответствии со средствами, которыми здесь каждый располагает.

И вот Калистус Мэнбар снова закусывает удила и пускается восхвалять свой город, восхвалять свой остров — осколок какой-то более совершенной планеты, упавшей с неба на воды Тихого океана, настоящий плавучий Эдем. Здесь — рай, куда укрылись мудрецы, и если истинное счастье не на Стандарт-Айленде, значит его нет нигде. Калистус Мэнбар не стесняется, рекламируя свой остров. Так и кажется, что он вот-вот начнет зазывать:

«Входите, милостивые государи, входите милостивые государыни! Покупайте билеты!.. Мест осталось очень мало!.. Сейчас начинаем… Кому билет?..» И т. д.

И правда — места редки, а билеты стоят дорого! Тем лучше! Директор управления искусств жонглирует миллионами, которые в городе миллиардеров превращаются в простые единицы!

Но именно из этой трескучей речи, в которой фразы пенятся водопадами, а жесты сменяются с быстротой световых сигналов, квартет узнает о работе различных отраслей управления и прежде всего о школах, где обучение обязательное и бесплатное, а преподаватели оплачиваются, как министры. Там, если поверить Калистусу Мэнбару, мертвые и живые языки, географию и историю, физические и математические науки, изящные искусства изучают основательней, чем в любом университете, в любой академии Старого Света. Но дело в том, что учащиеся этих школ не слишком гонятся за познаниями, и если старшее поколение еще сохраняет какие-то обрывки знаний, подхваченные в колледжах Соединенных Штатов, то у молодежи образованности уже куда меньше, чем дохода. Это, конечно, плохо. Может быть, люди только теряют, изолируя себя до такой степени от остального человечества?

Но разве обитатели этого искусственного острова не бывают за границей? Разве они никогда не посещают заморских краев, великих столиц Европы? Разве они не знакомятся со странами, которым минувшие века завещали столько великих произведений искусства? Да, есть на острове и такие жители, которых чувство любопытства заставляет стремиться в дальние страны! Но там они скоро устают и большей частью скучают; они не находят там упорядоченного существования, какое обеспечивает им плавучий остров; они страдают от холода, от жары; наконец они простуживаются, а в Миллиард-Сити простуда неизвестна. Поэтому те неосторожные, которым пришла в голову несчастная мысль покинуть остров, спешат вернуться обратно. Какую выгоду приносят им такие путешествия? Да никакой. «Пустились они в путь, как дорожные мешки, и вернулись, как дорожные мешки», — говорит одно древнегреческое изречение, а мы добавим: дорожными мешками они и останутся.

Иностранцев, конечно, должна была бы привлечь молва о плавучем острове, этом девятом чуде света (восьмым чудом, как утверждают, является Эйфелева башня), но Калистус Мэнбар полагает, что туристов здесь никогда не будет слишком много. Никто в них и не нуждается, хотя билетные кассы в обоих портах могли бы стать еще одним источником дохода. В прошлом году большинство посетителей было из американцев. Представители других наций почти не появлялись. Бывают, конечно, англичане: их легко узнать по брюкам, которые они обычно подворачивают, под тем предлогом, что в Лондоне идет дождь. Но, в общем, Великобритания очень неодобрительно отнеслась к постройке этого острова, который, по ее мнению, только мешает мореплаванию, и она охотно уничтожила бы его. Немцы не встречают на острове особенно теплого приема, потому что, позволь им только здесь обосноваться, они живо превратили бы Миллиард-Сити в новый Чикаго. Из всех иностранцев Компания с наибольшей охотой и предупредительностью принимает французов, поскольку они не относятся к числу захватнически настроенных народов Европы. Но разве хоть один француз появлялся до сих пор на плавучем острове?

— Это маловероятно, — замечает Пэншина.

— Мы недостаточно богаты… — добавляет Фрасколен.

— Чтобы жить здесь в качестве рантье — пожалуй, — отвечает директор управления искусств, — но ведь здесь можно и работать…

— Неужели в Миллиард-Сити живет хоть один наш соотечественник?.. — спрашивает Ивернес.

— Живет.

— Кто же этот счастливец?

— Господин Атаназ Доремюс.

— А что он здесь делает, этот Атаназ Доремюс?.. — восклицает Пэншина.

— Он учитель танцев, грации и хороших манер, он получает от Компании прекрасное жалованье а, кроме того, дает частные уроки…

— Которые способен давать только француз! — подхватывает «Его высочество».

Так квартет ознакомился с административным устройством острова. Теперь остается только отдаться очарованию плавания, которое увлекает артистов все дальше на запад по просторам Тихого океана. И если бы солнце не восходило то над левой стороной острова, то над правой, в зависимости от положения Стандарт-Айленда, которое придавал ему коммодор Симкоо, то Себастьен Цорн и его товарищи могли бы думать, что они находятся на твердой земле. В течение последовавших двух недель дважды разражались грозы с сильными ветрами и шквалами, ибо подчас они случаются и в Тихом океане, вопреки его названию. Бурные морские волны разбивались о металлический корпус, покрывая его бесчисленными брызгами, словно это были скалы настоящего берега. Но Стандарт-Айленд ни разу не дрогнул под ударами разъяренной стихии. Разбушевавшийся океан был перед ним бессилен. Гений человека победил природу.

Спустя две недели, 11 июня, состоялся первый концерт камерной музыки, о котором оповещали световые рекламы; сверкавшие на больших авеню. Само собой разумеется, исполнители были предварительно представлены губернатору и городскому управлению. Сайрес Бикерстаф оказал им самый сердечный прием. Газеты упоминали об успехе, которым сопровождалось турне Концертного квартета в Соединенных Штатах Америки, и в восторженных выражениях восхваляли директора управления искусств за то, что тот сумел заручиться согласием квартета на гастроли, применив для этого, как мы знаем, несколько своеобразный способ, Какое удовольствие слушать музыку великих мастеров и в то же время видеть артистов, исполняющих их произведения. Какое наслаждение для знатоков музыки!

Из того, что четырех парижан пригласили выступать в казино Миллиард-Сити за сказочное вознаграждение, не следует делать вывода, что на их концерты публику будут пускать даром. Отнюдь нет. Администрация намерена извлечь из концертов хорошую прибыль, совсем как американские импресарио, которым их певицы обходятся по доллару за такт или даже за ноту. Если обычно платят за театрофонические и фонографические концерты, что ж, будут платить и за этот концерт, только неизмеримо дороже. Все места расценены одинаково — по двести долларов, то есть тысяча франков на французские деньги за кресло, и Калистус Мэнбар уверяет, что зал будет полон.

Он не ошибся. Все билеты были распроданы. Правда, в комфортабельном, изящно отделанном зале казино всего-навсего около сотни мест, и если бы их стали продавать с аукциона, неизвестно, какой суммы достигла бы выручка. Но это было бы противно обычаям острова. На все, что имеет коммерческую ценность, и на предметы первой необходимости и на предметы роскоши, заранее установлена твердая расценка по прейскуранту. Без такой предосторожности, принимая во внимание сказочные состояния некоторых лиц, можно было бы опасаться появления барышничества. А этого не следовало допускать. Правда, если богатые жители правого борта идут на концерт из любви к музыке, то, возможно, богачи левого пойдут только для приличия.

Когда Себастьен Цорн, Пэншина, Ивернес и Фрасколен появлялись перед своими слушателями в Нью-Йорке, Чикаго, Филадельфии, Балтиморе, они без всякого преувеличения могли сказать: вот публика, стоящая миллионы. Но сегодня вечером они погрешили бы против истины, если бы не вели счет на миллиарды. Подумать только! Джем Танкердон, Нэт Коверли и их семьи блистают в первом ряду кресел, а на других местах множество любителей музыки, у которых, хотя они еще и не совсем миллиардеры, по справедливому замечанию Пэншина, все же, хорошо набитый кошель!

— Ну, идем! — говорит глава квартета, когда наступает час выходить на эстраду.

И они идут, не более (пожалуй даже, менее) взволнованные, чем бывало, когда им приходилось выступать перед парижской публикой, у которой, правда, карманы не так набиты, но зато куда больше художественного чутья.

Надо сказать, что, хотя Себастьен Цорн, Ивернес, Фрасколен и Пэншина еще не брали уроков у своего соотечественника Доремюса, все четверо держатся безукоризненно корректно. На них белые галстуки по двадцать пять франков, светло-серые перчатки по пятьдесят, крахмальные рубашки по семьдесят, ботинки по сто восемьдесят, жилеты по двести, черные брюки по пятьсот и фраки по тысячи пятьсот франков, — разумеется, все за счет администрации. Их приветствуют, им горячо аплодируют жители правого борта и более сдержанно — жители левого: здесь уже сказывается различие темпераментов.

Программа концерта состоит из четырех произведений, которые им легко было выбрать в библиотеке казино, богато укомплектованной благодаря стараниям директора управления искусств:

Первый квартет Мендельсона ми-бемоль, соч. 12.

Второй квартет Гайдна фа-мажор, соч. 16.

Десятый квартет Бетховена ми-бемоль, соч. 74.

Пятый квартет Моцарта ля-мажор, соч. 10.

Исполнители просто творят чудеса в зале, полном миллиардеров, на борту острова, плывущего над морской пучиной, глубина которой в этой части Тихого океана превышает пять тысяч метров. На их долю выпадает большой и заслуженный успех, особенно у меломанов правого борта. Надо видеть директора управления искусств в этот памятный вечер: он просто ликует. Можно подумать, что это он сам только что играл сразу на обеих скрипках, альте и виолончели. Какое удачное начало для энтузиастов камерной музыки и для их импресарио!

Заметим, что не только зал набит, ко и подступы к казино тоже полны народом. И правда, ведь очень многим не удалось раздобыть ни откидного стула, ни приставного кресла, а для других просто недоступны высокие цены. Слушатели, оставшиеся за пределами зала, получают свою порцию музыки несколько урезанной. Она доносится до них издалека, словно исходит из ящика фонографа или из телефонной трубки. Но рукоплескания не становятся от этого слабее.

И они разражаются настоящим громом, когда по окончании концерта Себастьен Цорн, Ивернес, Фрасколен и Пэншина появляются на верхней террасе левого крыла казино. Первая авеню залита ярким светом. Электрические луны льют с высоты свои лучи, которым может позавидовать бледноликая Селена.

Внимание Ивернеса привлекают двое слушателей, занявших место на тротуаре прямо против казино, но немного в стороне от прочей публики. Это мужчина и женщина, они стоят рука об руку. Мужчина выше среднего роста, с благородными чертами строгого, даже грустного лица; лет ему около пятидесяти. Женщина несколькими годами моложе, высокая, с горделивой осанкой; из-под шляпы видны ее седеющие волосы.

Достоинство, с которым держится эта пара, производит впечатление на Ивернеса, и он указывает на нее Калистусу Мэнбару.

— Кто эти люди? — спрашивает он.

— Эти люди… — отвечает г-н директор, причем губы его складываются в довольно пренебрежительную гримасу. — О, это отчаянные меломаны.

— Почему в таком случае они не купили себе билетов в казино?

— Наверно, это для них слишком дорого.

— Какое у них состояние?

— Едва-едва двести тысяч франков годового дохода.

— Пфф! — фыркает Пэншина. — А кто же эти бедняки?

— Король и королева Малекарлии.

8. ПЛАВАНИЕ.

После того как было создано это необычайное судно, Компании пришлось наладить двойную организацию — и навигационную и административную.

Первую, как известно, возглавляет в качестве управляющего, точнее — в качестве капитана, коммодор флота Соединенных Штатов Этель Симкоо. Это человек лет пятидесяти, опытный моряк, досконально знающий все части Тихого океана и все его течения, штормы, мели, коралловые рифы. Словом, у него все данные для того, чтобы твердой рукой вести плавучий остров, вверенный его попечению со всеми находящимися на нем богачами, за которых он в ответе перед господом богом и акционерной компанией.

Вторая организация, включающая в себя различные отрасли гражданского управления, сосредоточена в руках губернатора. Мистер Сайрес Бикерстаф — янки из штата Мэн, одного из тех штатов Федерации, которые почти не принимали участия в гражданской войне между Севером и Югом. В лице Сайреса Бикерстафа Компания нашла человека, который сумеет сохранить нейтральную позицию между двумя сторонами плову — чего острова.

Губернатор, которому уже под шестьдесят, холост. Человек хладнокровный, полный самообладания, весьма энергичный, несмотря на флегматическую внешность, он похож на англичанина по своей манере держаться и дипломатическому такту, сказывающемуся как в его речах, так и в действиях. Во всякой другой стране это был бы человек очень видный и пользующийся большим весом. Но здесь, на Стандарт-Айленде, он в конце концов просто главный агент Компании. И хотя его оклад вполне соответствует цивильному листу[11] какого-нибудь второстепенного европейского монарха, он не считается богатым, — где ж ему равняться с набобами Миллиард-Сити!

Сайрес Бикерстаф не только губернатор, но также и мэр столицы. Поэтому он проживает в здании муниципалитета, возвышающемся в конце Первой авеню, на противоположном конце которой высится обсерватория, где находится резиденция коммодора Этеля Симкоо. В муниципалитете помещаются канцелярии мэра и регистрируются рождения (средняя рождаемость на острове вполне обеспечивает будущее), смерти (все покойники перевозятся на кладбище у бухты Магдалены) и браки (вступающие в брак сперва получают, по законам Стандарт-Айленда, гражданскую санкцию и лишь после того — церковную). Действия различных отраслей управления на острове никогда не вызывают никаких жалоб со стороны населения. Это делает честь мэру и его подчиненным. Себастьен Цорн, Пэншина, Ивернес и Фрасколен были представлены ему г-ном директором. Мэр произвел на них весьма благоприятное впечатление, какое и должен производить человек добрый и справедливый, с практическим складом ума, не поддающийся ни предрассудкам, ни пустым мечтаниям.

— Господа, — сказал он им. — Нам очень повезло, что вы оказались с нами. Возможно, что способ, к которому прибег наш директор управления искусств, и не был вполне корректным. Но ведь вы ему простите, не так ли? Впрочем, жаловаться на наш муниципалитет вам не придется. Он требует от вас только двух концертов в месяц, предоставляя полное право давать концерты у частных лиц, которые к вам могут обратиться с этой просьбой. Мы приветствуем в вашем лице талантливых музыкантов и никогда не забудем, что вы были первыми артистами, которых мы имели честь принимать на нашем острове.

Квартет был очарован таким приемом и не скрыл этого от Калистуса Мэнбара.

— Да, мистер Сайрес Бикерстаф человек любезный, — ответил г-н директор, слегка пожав плечами. — Жаль, что у него нет одного-двух миллиардов…

— Нельзя же быть совершенством! — заметил Пэншина.

Губернатор, он же мэр Миллиард-Сити, имеет двух помощников по весьма несложному управлению плавучим островом. В их подчинении находится небольшое число служащих, которые получают хорошее вознаграждение за свою работу в различных отраслях управления. Муниципального совета не существует. Да и зачем он? Его заменяет совет нотаблей, из тридцати именитых граждан, наиболее выдающихся по уму или по богатству. Он собирается в тех случаях, когда надо принять какое-либо важное решение — например, выработать маршрут, который в наибольшей мере соответствовал бы интересам общественного здравия. Этот вопрос порою возбуждал споры, как могли в том убедиться наши парижане, и не всегда легко было по нему сговориться. Но до последнего времени благодаря своему тактичному и мудрому вмешательству Сайрес Бикерстаф успешно примирял противоположные интересы, не оскорбляя самолюбия своих подопечных.

Само собою разумеется, что один из помощников губернатора — Бартелеми Радж — протестант, другой — Хабли Харкорт — католик. Оба-они — из числа высших служащих «Компании Стандарт-Айленд», и оба ревностно сотрудничают с Сайресом Бикерстафом.

Так существует уже в течение полутора лет этот остров, не связанный с внешним миром какими бы то ни было дипломатическими отношениями, свободно передвигающийся по просторам Тихого океана, избавленный от докучных непогод теми небесами, которые он сам себе выбирает. И на этом искусственном острове члены квартета будут пребывать в течение целого года! Они и не предполагают и не опасаются, каковы бы ни были прогнозы виолончелиста, что на их долю выпадут какие-нибудь приключения, что будущее чревато для них какими-то неожиданностями. Ведь здесь все заранее определено, все идет по установленному распорядку. А разве гений человеческий, создав этот остров и заставив его странствовать по океанским просторам, не перешел пределов, назначенных человеку творцом вселенной?

Плавание в западном направлении продолжается. Ежедневно в момент, когда солнце переходит через меридиан, служащие обсерватории, подчиненные коммодору Этелю Симкоо, определяют местонахождение острова. Квадранты, установленные на всех четырех сторонах муниципальной башни, указывают точное положение острова на широте и долготе, и эти данные передают по телеграфу на перекрестки улиц, в особняки, в квартиры, в общественные здания. Таким же способом сообщают и точное время, которое меняется в зависимости от перемещения острова на запад или на восток. Так что миллиардцы в любой момент могут знать, в какой точке своего маршрута находится остров.

Если не считать неощутимого движения по поверхности океана, Миллиард-Сити ничем не отличается от крупных столиц Старого и Нового Света. В нем так же протекает общественная и частная жизнь. Наши артисты в сущности мало заняты и посвящают свои первые досуги осмотру достопримечательностей «жемчужины Тихого океана». Электрические поезда доставляют их в любое место на побережье. Обе энергетические установки вызывают у парижан искреннее восхищение простотой и эффективностью своего оборудования, мощностью машин, приводящих в движение двойной ряд гребных винтов, замечательной дисциплинированностью персонала, которым на одной станции руководит инженер Уотсон, а на другой — инженер Сомуа. Через определенные промежутки времени Бакборт-Харбор и Штирборт-Харбор регулярно принимают в свою внутреннюю гавань обслуживающие Стандарт-Айленд пароходы, которые в зависимости от положения, занимаемого в данный момент островом, пристают с той стороны, где легче это сделать.

Упрямый Себастьен Цорн отказывается изумляться всем этим чудесам, Фрасколен довольно сдержан в выражении своих чувств, но восторженный Ивернес пребывает в непрерывном восхищении. По его мнению, еще до истечения двадцатого века плавучие города станут бороздить все моря. Они и в грядущие времена будут последним словом прогресса и комфорта. Какое великолепное зрелище представит плавучий остров, навещающий своих океанских собратьев! Что касается Пэншина, то он совершенно опьянен разговорами о миллионах, о которых здесь, среди богачей, говорят так, словно дело идет о каких-нибудь двадцати пяти луидорах. Крупные банкноты находятся в повсеместном обращении. Иметь при себе две-три тысячи долларов — дело самое обычное. И «Его высочество» частенько обращается к Фрасколену с просьбой:

— Послушай, старина, не разменяешь ли сто пятьдесят тысяч франков?..

Уверенные в том, что они всюду встретят отличный прием, музыканты Концертного квартета завели кое-какие знакомства. Впрочем, кто не проявил бы к ним любезности после оглушительных рекомендаций Калистуса Мэнбара?

В первую очередь они отправились с визитом к своему соотечественнику Атаназу Доремюсу, учителю танцев, грации и хороших манер. Этот славный человек снимает в правобортной части города, на Двадцать пятой авеню, скромный домик за три тысячи долларов, прислуживает ему старая негритянка, он платит ей сто долларов в месяц. Атаназ Доремюс искренне рад завести дружеские отношения с французами… с французами, которые делают честь Франции.

Это семидесятилетний старичок, худощавый, сухонький, маленький; глаза у него живые, зубы еще целые и своя собственная, вьющаяся густая шевелюра, такая же белая, как и его бородка. Он выступает степенно, ритмически покачиваясь, выпятив грудь, выпрямив стан, округлив руки и слегка вывернув ноги, обутые в безукоризненные ботинки. Наши артисты с удовольствием вызывают его на разговор, и он с готовностью ведет беседу, ибо весьма словоохотлив и любезен.

— Как я счастлив, дорогие мои соотечественники, как я счастлив, — повторяет он раз двадцать при первой встрече, — как я счастлив вас видеть! Как хорошо, что вам пришла в голову прекрасная мысль обосноваться в нашем городе! Вы об этом не пожалеете! Теперь, когда я к нему привык, мне совершенно не понятно, как можно жить иначе!

— А с какого времени вы здесь находитесь, господин Доремюс? — спрашивает Ивернес.

— Да уже полтора года, — отвечает учитель танцев, становясь во вторую позицию. — Я здесь с самого основания Стандарт-Айленда. Благодаря прекрасным рекомендациям, которые я получил в Новом Орлеане, где тогда жил, мне удалось добиться, чтобы мистер Сайрес Бикерстаф, наш обожаемый губернатор, принял меня на службу. С того благословенного дня жалованье, назначенное мне за руководство школой танцев, грации и хороших манер, позволяет мне жить здесь…

— Как миллионеру! — восклицает Пэншина.

— О, знаете, здешние миллионеры…

— Знаю… знаю… дорогой маэстро. Но, как намекал директор управления искусств, занятия в вашей школе не очень усердно посещаются?

— Да, ученики у меня имеются только в городе и исключительно среди молодежи. Американцы считают, что они уже от рождения в полной мере наделены необходимым изяществом. Поэтому молодые люди предпочитают брать уроки тайно, и я тайно обучаю их хорошим французским манерам.

Болтая, он улыбается, жеманится, как старая кокетка, все время принимает разнообразные грациозные позы.

Атаназ Доремюс, пикардиец из Сантерра, покинул Францию в ранней молодости и обосновался в Соединенных Штатах, в Новом Орлеане. Там, среди французского по происхождению населения некогда принадлежавшей нам Луизианы, ему часто представлялась возможность проявить свои дарования. Принятый в лучших семьях, он имел успех и смог даже сделать кое-какие сбережения, но лишился их в один прекрасный день благодаря краху самого что ни на есть американского размаха. Это было как раз в тот момент, когда «Стандарт-Айленд компани» начинала свое дело, распространяя всюду проспекты, давая широковещательные рекламные объявления, взывая ко всем этим сверхбогачам, которые неслыханно нажились на строительстве и эксплуатации железных дорог, разработке нефтяных источников, торговле свининой или солониной. Тогда Атаназу Доремюсу пришла в голову мысль просить места у губернатора нового города, где преподаватель такого рода, как он, не имел бы конкурентов. Известный с самой лучшей стороны семейству Коверли, происходившему из Нового Орлеана, он был принят благодаря рекомендации главы этого семейства, которому предстояло стать одним из виднейших именитых людей правобортной части Миллиард-Сити. Вот каким образом случилось, что француз и притом пикардиец стал одним из служащих плавучего острова. Правда, уроки он дает только у себя на дому, а предоставленный ему для занятий зал казино отражает в своих зеркалах только самого учителя. Но это не смущает г-на Доремюса, ведь жалованье его от этого нисколько не уменьшается.

В общем же, это добрый человек, немного смешной, немного маньяк, не без некоторой самовлюбленности, глубоко убежденный в том, что он унаследовал искусство Вестриса и Сен-Леона, а также традиции Браммелла и лорда Сеймура. В глазах же членов квартета он прежде всего их соотечественник, — качество, которого нельзя не ценить за несколько тысяч миль от Франции.

Четверо парижан рассказывают ему о своих злоключениях, сообщают, при каких обстоятельствах попали они на плавучий остров, каким образом их завлек сюда Калистус Мэнбар, — именно завлек, иначе не скажешь, — и как судно отплыло через несколько часов после того как они на нем очутились.

— Все это не удивительно со стороны нашего директора, — отвечает старый учитель. — Очередная его выходка… не первая и не последняя! Настоящий потомок Барнума, который в конце концов скомпрометирует Компанию… бесцеремоннейший господин, которому следовало бы взять несколько уроков уменья держать себя… Один из тех янки, которые разваливаются в кресле, а ноги кладут на подоконник!.. По сути дела он не плохой человек, но, к сожалению, считает, что ему все дозволено!.. Впрочем, дорогие мои соотечественники, вам не стоит сердиться на него за эту выходку. Конечно, неприятно, что вы не смогли дать в Сан-Диего обещанный концерт, но в остальном вы только будете радоваться своему пребыванию в Миллиард-Сити. К вам проявят столько внимания, вы будете так довольны…

— Особенно в конце каждой четверти года! — отвечает Фрасколен, — его обязанности казначея труппы начинают приобретать весьма важное значение.

В ответ на заданный ему вопрос о соперничестве между двумя частями острова Атаназ Доремюс подтверждает слова Калистуса Мэнбара. По его мнению, это соперничество является темным облаком на горизонте острова и даже угрожает в ближайшем будущем бурей. Есть все основания опасаться, что между обитателями правого и левого бортов возникнет борьба интересов и самолюбий. Семейства Танкердонов и Коверли, самые богатые на острове, относятся друг к другу с возрастающей неприязнью, и если какие-нибудь новые обстоятельства не сблизят их, может произойти взрыв. Да… взрыв!..

— Нам-то что до этого, — лишь бы не взорвался остров… — говорит Пэншина.

— Да уж пусть не взрывается, пока мы здесь! — добавляет виолончелист.

— О!.. Остров прочен, дорогие соотечественники! — отвечает Атаназ Доремюс. — Вот уже полтора года плавает он по морям, и ни разу еще не случалось ни одного сколько-нибудь значительного повреждения. Приходилось только исправлять пустячные поломки, из-за которых мы даже не возвращались в бухту Магдалены! Подумайте, ведь остров сделан из лучшей листовой стали!

— Вот — главное, и если уж стальная основа не дает в этом мире полной безопасности, то какому металлу довериться? Сталь — это железо, а разве наш земной шар не состоит в значительной степени из углеродистых соединений? Словом, Стандарт-Айленд — планета в миниатюре.

Пэншина спрашивает учителя танцев, что тот думает о губернаторе Сайресе Бикерстафе.

— А что он, тоже из стали?

— Да, господин Пэншина! — отвечает Атаназ Доремюс. — Он наделен огромной энергией, он очень искусный администратор, но, к несчастью, в Миллиард-Сити недостаточно быть из стали…

— Надо быть из золота, — отвечает Ивернес.

— Совершенно верно, иначе вы — ничто.

Замечание это — справедливое. Несмотря на свое высокое положение, Сайрес Бикерстаф всего-навсего — агент Компании. Он является главным лицом при совершении различных актов гражданского состояния, он взимает таможенные сборы, следит за общественной гигиеной, подметанием улиц, исправным содержанием полей, принимает жалобы налогоплательщиков, — словом, постоянно рискует вызвать враждебные чувства у большинства своих подопечных. И это все. На Стандарт-Айленде надо быть чем-то, а, по словам учителя танцев, Сайрес Бикерстаф ничто. К тому же по долгу службы он вынужден держаться середины между двумя партиями, занимать примирительную позицию и не делать ничего приятного одной стороне, если это неприятно другой… Придерживаться такой политики нелегко.

Действительно, уже намечаются различные точки зрения, которые могут привести к раздору между двумя частями острова. Обитатели правого борта живут на Стандарт-Айленде, спокойно наслаждаясь своим богатством, а обитатели левого уже скучают по деловой жизни. Они задают себе вопрос, почему бы не использовать плавучий остров в качестве огромного торгового судна, почему бы не заняться перевозкой грузов для различных факторий Океании и почему с острова изгнана всякая промышленность?.. Словом, хотя янки с Танкердоном во главе находятся на острове менее двух лет, они уже тоскуют по бизнесу. И если до последнего времени они ограничивались словами, у губернатора Сайреса Бикерстафа все же есть основания для беспокойства. Но он надеется, что положение не ухудшится и внутренние раздоры не нарушат жизни на искусственном острове, созданном специально для того, чтобы обеспечить мир и покой его обитателям.

Прощаясь с Атаназом Доремюсом, музыканты дают слово навещать его и в дальнейшем. Обычно после полудня учитель танцев отправляется в казино, куда никто к нему не приходит. Не желая, чтобы его обвинили в недобросовестном отношении к своим обязанностям, он поджидает учеников и, готовясь к уроку, проделывает все свои па перед зеркалами, в которых никто, кроме него, не отражается.

Между тем Стандарт-Айленд с каждым днем продвигается все дальше и дальше на запад, отклоняясь несколько к югу, чтобы подойти к Сандвичевым островам. Под этими широтами, граничащими с тропиками, температура уже очень высокая. Миллиардцы плохо переносили бы ее, не будь благотворного влияния морских ветров. К счастью, ночи здесь прохладны и даже в середине лета листья деревьев и трава на лужайках, орошаемых искусственным дождем, сохраняют свою свежесть. Ежедневно в полдень координаты острова, определяемые квадрантом мэрии, передаются по телеграфу во все части города. 17 июня Стандарт-Айленд находится на 155o западной долготы и 27o северной широты и все приближается к тропикам.

— Можно подумать, что само дневное светило тащит его на буксире, — декламирует Ивернес, — или, выражаясь более изящно, будто в него впряжены кони божественного Аполлона!

Замечание это столь же справедливо, сколь и поэтично, но Себастьен Цорн в ответ только пожимает плечами. Ему не по вкусу роль буксируемого… против воли.

— Подождите, — твердит он, — мы еще посмотрим, чем кончится вся эта авантюра!

Редко выпадает такой день, чтобы члены квартета не вышли пройтись по парку в тот час, когда он бывает полон народу. Все именитые граждане Миллиард-Сити прогуливаются там среди газонов — кто верхом, кто пешком, кто в экипаже. Модницы демонстрируют свои туалеты, которые они за этот день сменили не раз. Сейчас на всех одноцветные платья, большей частью из индийского шелка, очень модного в этом году, и подобранные в тон шляпки и туфли. Многие носят платья искусственного шелка из древесной целлюлозы, отличающиеся переливчатым блеском.

Пэншина делает по этому поводу следующее замечание:

— Вот увидите, скоро начнут вырабатывать ткани из плюща — для верных друзей, и из плакучей ивы — для безутешных вдов.

Во всяком случае, жительницы Миллиард-Сити не согласились бы одеваться в эти материи, если бы не выписывали их из Парижа, и не стали бы носить этих туалетов, если бы они не вышли из мастерских короля всех парижских портных, — того самого, который во всеуслышание произнес следующее изречение: «Женщина в конце концов есть сочетание форм».

Иногда среди нарядно одетых богачей проходят король и королева Малекарлии.

Королевская чета, лишившаяся своего престола, вызывает у музыкантов подлинную симпатию. Какие мысли приходят им в голову при виде выступающих рука об руку августейших особ! Среди окружающих богачей король и королева — люди относительно бедные, но чувствуется, что они преисполнены гордого достоинства, как философы, отрешившиеся от мирской суеты. Правда, в глубине души американцам Стандарт-Айленда очень лестно, что среди их сограждан имеется король, и они оказывают ему внимание, соответствующее его бывшему положению. Но, в общем, «их величества», подобно Сайресу Бикерстафу, тоже «ничто», — даже, может быть, в еще большей мере, чем губернатор.

По правде говоря, путешественники, боящиеся морских путешествий, должны были бы одобрить новый способ передвижения на плавучем острове. Здесь не надо опасаться разных случайностей, которые могут возникнуть на море, не нужно бояться бурь. Десять миллионов лошадиных сил — этого вполне достаточно, чтобы бороться со штилем и с противными ветрами. Если не исключена опасность столкновения со встречными судами, то во всяком случае не Стандарт-Айленду угрожают его последствия. Тем хуже для судов, которые на всех парах или на всех парусах налетели бы на его стальной корпус. К тому же нет никаких оснований страшиться подобных встреч, так как на искусственном острове по ночам горят маяки в обоих его портах, горят мощные фонари, освещающие его, так сказать, носовую и кормовую части, а в небе сияют электрические алюминиевые луны, разливая в воздухе яркий свет. О бурях же не стоит и говорить: остров способен выдержать самый яростный натиск волн.

Но когда, прогуливаясь по острову, Пэншина и Фрасколен доходят до батареи Волнореза или до Кормовой батареи, они оба сходятся во мнении, что острову не хватает мысов, выдающихся в море утесов, бухточек, песчаных пляжей. Весь берег состоит из стальных упоров, скрепленных миллионами болтов и заклепок. И как пожалел бы художник о добрых старых скалах, шершавых, как слоновая кожа, покрытых водорослями и морской травой, которые так ласково колышет волна прилива! Право, невозможно заменить красоту природы чудесами индустрии. При всей своей восторженности, Ивернес вынужден с этим согласиться. Искусственному острову не хватает отпечатка всемогущей десницы создателя.

Вечером 25 июня Стандарт-Айленд пересек тропик Рака и вступил в жаркий пояс Тихого океана. В эти часы в зале казино квартет давал свой второй концерт. Заметим, что в связи с успехом первого концерта цены на песта были еще повышены.

И все же зал не мог вместить всех желающих попасть на концерт. Меломаны дрались из-за мест. Очевидно, камерная музыка была признана весьма полезной для здоровья, и никто не позволял себе усомниться в ее целебных свойствах. Публику согласно врачебным предписаниям лечили препаратами из Моцарта, Бетховена и Гайдна.

Исполнители имели огромный успех. Парижское «браво!» наверняка доставило бы квартету гораздо больше радости, но Ивернес, Фрасколен и Пэншина по необходимости довольствовались дружным «ура!» миллиардцев, к которым Себастьен Цорн по-прежнему испытывал полнейшее презрение.

— Чего же требовать, — оказал ему Ивернес, — раз мы плаваем под тропиками…

— У тропика Рака на концерте драка, — подхватил Пэншина и поспешил улизнуть после этой топорной шутки…

А кого замечают они при выходе из казино, среди бедняков, которые не в состоянии платить по триста долларов за место?.. Короля и королеву Малекарлии, скромно стоящих у дверей.

9. САНДВИЧЕВЫ ОСТРОВА.

В этой части Тихого океана проходит большой подводный хребет, и если бы водные пучины глубиною в четыре тысячи метров, отделяющие его от других океанийских земель, внезапно схлынули, можно было бы видеть, как этот хребет тянется с северо-запада на юго-восток. На поверхность океана выступают только восемь вершин этой подводной цепи: Ниихау, Кауаи, Оаху, Молокаи, Ланаи, Мауи, Кахулави, Гавайи. Эти восемь островов различной величины составляют Гавайский архипелаг, иначе говоря — группу Сандвичевых островов, которая выходит за пределы тропической зоны лишь в виде бесчисленных скалистых островков и рифов, являющихся ее продолжением к западу.

Предоставив Себастьену Цорну ворчать в своем углу и, словно виолончель в футляре, замыкаться в полном равнодушии ко всем достопримечательностям широкого мира, Пэншина, Ивернес и Фрасколен справедливо рассуждают следующим образом:

— Черт побери, — говорит один, — я ничего не имею против того, чтобы посетить Гавайские острова! Раз уж мы блуждаем по Тихому океану, имеет смысл хоть сохранить обо всем этом воспоминания!

— Может быть, — отвечает другой, — туземцы Сандвичевых островов окажутся приятным разнообразием по сравнению с пауни, сиу и другими не в меру цивилизованными индейцами Дальнего Запада, и я с удовольствием повстречал бы настоящих дикарей… людоедов…

— А разве современные гавайцы таковы?

— Будем надеяться, что да, — серьезным тоном отвечает Пэншина. — Ведь их деды съели капитана Кука, а раз уж деды испробовали этого прославленного мореплавателя, трудно представить себе, чтобы внуки утратили вкус к таким блюдам.

Надо признаться, что «Его высочество» не слишком почтительно говорит о знаменитом английском моряке, открывшем этот архипелаг в 1778 году.

Из такого разговора легко сделать вывод, что наши артисты надеются за время плавания ознакомиться с более подлинными туземцами, чем те, которых показывают в Париже и других европейских столицах; во всяком случае, они надеются познакомиться с ними на их родине. Им поэтому не терпится прибыть на место, и они каждый день ожидают, что наблюдатели обсерватории сообщат о появлении на горизонте возвышенных точек Гавайского архипелага.

Это и произошло утром 6 июля. Новость тотчас же распространилась повсюду, и в казино на доске с объявлениями все читали нижеследующую телеавтограмму: «Стандарт-Айленд находится в виду Сандвичевых островов».

Правда, до «их еще пятьдесят миль, но высочайшие вершины архипелага, горы острова Гавайи, превышающие четыре тысячи двести метров, видны в хорошую погоду даже на таком расстоянии.

Идя с северо-востока, Стандарт-Айленд под управлением коммодора Этеля Симкоо движется к острову Оаху и его главному городу Гонолулу, являющемуся в то же время столицей архипелага. Это третий по порядку остров; к северо-западу от него находится Ниихау с его обширными пастбищами для скота и Кауаи. Оаху — не самый большой из Сандвичевых островов, его площадь составляет только тысячу шестьсот восемьдесят квадратных километров, тогда как площадь Гавайи равна приблизительно семнадцати тысячам. Что касается других островов архипелага, то их общая площадь — только три тысячи восемьсот двенадцать квадратных километров.

Само собой разумеется, что с самого начала плавания парижские артисты завели дружеские отношения с должностными лицами Стандарт-Айленда. Все они — и губернатор, и коммодор Симкоо, и полковник Стьюарт, и главные инженеры Уотсон и Сомуа — проявляют к музыкантам искреннее расположение. Артисты часто посещают обсерваторию и с удовольствием проводят целые часы на площадке башни. Не удивительно, что и в этот день Ивернес и Пэншина, самые любопытные члены квартета, очутились около десяти часов утра в обсерватории и на лифте поднялись на „верхушку мачты“, как говорит „Его высочество“.

Там уже находился коммодор Этель Симкоо. Подавая друзьям подзорную трубу, он советует им хорошенько вглядываться в некую точку на юго-западе затуманенного горизонта.

— Это Мауна-Лоа, — говорит он, — и Мауна-Кеа. Эти два мощных гавайских вулкана в тысяча восемьсот пятьдесят втором и тысяча восемьсот пятьдесят пятом годах залили остров потоками лавы на площади в семьсот квадратных метров, а в тысяча восемьсот восьмидесятом году извергли семьсот миллионов кубических метров вулканических пород.

— Здорово! — восклицает Ивернес. — Как вы полагаете, коммодор, удастся ли нам увидеть подобное зрелище?..

— Понятия не имею, господин Ивернес, — отвечает Этель Симкоо. — Вулканам не прикажешь…

— Ну хоть разок, уж как-нибудь, по протекции!.. — добавляет Пэншина. — Будь я так богат, как господа Танкердон и Коверли, я бы заказывал себе извержения, когда мне заблагорассудится.

— Ладно, мы с ними об этом поговорим, — отвечает, улыбаясь, коммодор, — и я не сомневаюсь, что они сделают даже невозможное ради того, чтобы доставить вам удовольствие.

Пэншина интересуется количеством населения на Сандвичевых островах. Коммодор сообщает ему, что если в начале XIX века оно достигало двухсот тысяч душ, то сейчас насчитывает едва половину.

— Ничего, господин Симкоо, сто тысяч дикарей, если только они остались людоедами и не утратили своего хорошего аппетита, — этого вполне достаточно, чтобы сразу покончить со всеми миллиардцами Стандарт-Айленда.

Плавучий остров не в первый раз пристает к Гавайскому архипелагу. В прошлом году он тоже плавал здесь, — его привлекает здоровый климат этих мест. Сюда приезжают больные из Америки, и можно ожидать, что и врачи Европы начнут посылать своих пациентов дышать здесь воздухом Тихого океана. Почему бы и нет? Гонолулу теперь всего лишь в двадцати пяти днях плавания от Парижа, а ведь здесь представляется возможность пропитать легкие таким кислородом, какого больше нигде не сыщешь…

Утром 9 июля Стандарт-Айленд появляется в виду архипелага. Оаху вырисовывается в пяти милях к юго-западу. К востоку над ним возвышается Дайамонд-Хед, потухший вулкан, который господствует над рейдом. Он хорошо виден с кормы плавучего острова, равно как и другой конус, который англичане прозвали „Пуншевой чашей“. Тут коммодор не преминул заметить, что, если бы эта гигантская миска была наполнена бренди или джином, Джон-Буль не постеснялся бы осушить ее до дна.

Стандарт-Айленд проходит между Оаху и Молокаи. Как судно, повинующееся рулю, он маневрирует, пуская в ход винты то правого, то левого борта. Обогнув юго-восточный мыс Оаху, Стандарт-Айленд из-за своего огромного водоизмещения вынужден остановиться в десяти кабельтовых от берега. Для того чтобы плавучий остров мог сохранить свое нормальное вращение на якоре, его надо держать на достаточном расстоянии от земли, и поэтому он не „отдавал якорей“ в собственном смысле этого слова, ибо якоря, как таковые, здесь не применялись. Это невозможно при глубине моря в сто метров и даже больше. Нет! С помощью машин, которые направляют его попеременно то в том, то в другом направлении, Стандарт-Айленд удерживается на своем месте так же неподвижно, как если бы он был одним из островов Гавайского архипелага.

Перед взорами наших музыкантов все отчетливее вырисовываются горные вершины. С моря можно рассмотреть густые заросли, рощи апельсиновых деревьев и других роскошных представителей флоры субтропиков. Западнее, сквозь узкий проход между рифами, виднеется небольшая лагуна, Жемчужное озеро, нечто вроде зеркальной равнины, образованной кратерами древних вулканов.

Общий вид Оаху — довольно приветливый, и людоедам, о которых мечтает Пэншина, нечего жаловаться на арену своих подвигов. Только бы они оставались еще верны своим каннибальским инстинктам, и „Его высочеству“ больше нечего будет желать…

Но вот он внезапно восклицает:

— Боже мой, что это там такое?

— А что?.. — спрашивает Фрасколен.

— Да там… Колокольни…

— Да… и башни… и фасады дворцов!.. — отвечает Ивернес.

— Неужели здесь съели капитана Кука?

— Мы не на Сандвичевых островах! — говорит Себастьен Цорн, пожимая плечами. — Коммодор сбился с пути…

— Наверняка! — отвечает Пэншина.

Нет, коммодор Симкоо не заблудился! Это действительно Оаху, а этот город, занимающий немало квадратных километров, — действительно Гонолулу.

Ничего не поделаешь. Многое переменилось с тех пор, как великий английский мореплаватель открыл этот архипелаг! Миссионеры всех стран ревностно соперничали здесь друг с другом. Методисты, англикане, католики боролись за влияние на туземцев, усиленно внедряя христианскую цивилизацию, и в конце концов покончили с языческими верованиями древних канаков. Не только язык туземцев постепенно вымирает и вытесняется английским, но и самый архипелаг заполонен американцами и китайцами. Последние — большей частью рабочие, которых завозят сюда местные плантаторы… и которые положили здесь начало полукитайскому племени хапа-паке. Наконец немало здесь и португальцев благодаря пароходным сообщениям между Сандвичевыми островами и Европой. Туземцы, однако, еще имеются, и хотя среди них произвела сильное опустошение завезенная из Китая проказа, их все же вполне достаточно, чтобы удовлетворить любопытство наших четырех артистов. Но уж никак не похожи они на пожирателей человечины!

— О, местный колорит, — восклицает первая скрипка, — чья рука стерла тебя с современной палитры?

Да, время, цивилизация, прогресс, являющийся одним из законов природы, понемногу стерли эту краску! Себастьену Цорну и его товарищам не без некоторого сожаления приходится признать это, когда один из электрических яликов Стандарт-Айленда, обогнув длинную линию рифов, доставляет их на берег.

Между двумя эстакадами, соединяющимися под острым углом, открывается гавань, укрытая от ветров амфитеатром гор. Отмели, которые отгораживают ее от океана, с 1794 года поднялись на один метр. И все же гавань достаточно глубока, чтобы суда с осадкой от восемнадцати до двадцати футов могли причаливать к пристаням.

— Какое разочарование!.. — бормочет Пэншина. — Как жаль, что в пути приходится терять столько иллюзий…

— Лучше было бы сидеть дома! — быстро вставляет виолончелист, пожимая плечами.

— Нет! — восклицает неизменно восторженный Ивернес. — Какое это ни с чем не сравнимое зрелище — стальной остров, приплывший в гости к тихоокеанскому архипелагу!

Тем не менее, если, к величайшему огорчению и неудовольствию наших артистов, моральный облик населения Сандвичевых островов резко изменился, то с климатом ничего не случилось. В этой части Тихого океана климат Гавайского архипелага — один из наиболее благоприятных для здоровья, несмотря на то, что архипелаг расположен в местах, которым присвоено наименование Жаркого моря. Если термометр показывает там очень высокую температуру в периоды, когда спадают северо-восточные пассаты, если противные им южные ветры приносят сильнейшие грозы, называющиеся в тех местах „куа“, все же средняя температура Гонолулу не превышает двадцати одного градуса по Цельсию. У самых пределов жаркого пояса на такую температуру не приходится жаловаться. Местные жители и не жалуются, а больные американцы, как мы уже говорили, все в большем и большем количестве прибывают на эти острова.

Во всяком случае, по мере того как квартет все глубже проникает в тайны архипелага, иллюзии парижан падают… падают, словно листья глубокой осенью. Они считают себя обманутыми, но никого, кроме самих себя, не могут обвинить в том, что поддались обману.

— Этот Калистус Мэнбар опять обвел нас вокруг пальца, — утверждает Пэншина, припоминая, что г-н директор уверял их, будто Сандвичевы острова — последний оплот туземного дикарства на Тихом океане.

И когда они осыпают его по этому поводу горькими упреками, он отвечает, подмигивая правым глазом:

— Что поделаешь, дорогие друзья! Все так переменилось с тех пор, как я тут был в последний раз, что я сам ничего не узнаю.

— Шутник! — восклицает Пэншина, хлопая г-на директора по животу.

Одно можно сказать с уверенностью: если перемены и произошли, то действительно с необыкновенной быстротой. В 1837 году на Сандвичевых островах возникла конституционная монархия с двумя палатами. В одну выбирали только землевладельцы, во вторую все граждане, умеющие читать и писать; первая избиралась на шесть лет, вторая на два года. В каждой было двадцать четыре члена, которые совместно обсуждали дела в присутствии кабинета, состоявшего из четырех королевских советников.

— Итак, — говорит Ивернес, — вместо обезьяны в перьях у них был монарх, да еще и конституционный, которому иностранцы смиренно приносили дань своего уважения!..

— Я убежден, — утверждает Пэншина, — что у этого величества не было даже кольца в носу… и что оно вставляло себе искусственные зубы у лучших дантистов Нового Света.

— Ах, цивилизация, цивилизация! — твердит первая скрипка. — Канаки не нуждались во вставных челюстях, когда поедали своих пленников!

Да простится этим фантазерам такой взгляд на вещи! В Гонолулу и в самом деле был в свое время король или по крайней мере королева — Лилиуокалани, в настоящее время лишившаяся престола. Она вела борьбу за права своего сына, принца Адеи, против притязаний на гавайский трон некоей принцессы Каиулани. Словом, в течение длительного периода архипелаг находился в состояний революционного брожения, совсем как Соединенные Штаты Америки или государства Европы, с которыми он сходен даже в этом отношении. Не могло ли это привести к вмешательству в дело гавайской армии и открыть пагубную эру военных переворотов? Нет, конечно, ибо означенная армия состоит всего-навсего из двухсот пятидесяти рекрутов и двухсот пятидесяти добровольцев. С пятьюстами человек режима не уничтожить, во всяком случае на тихоокеанских островах.

Но зато имелись англичане, которые бдительно следили за развитием событий. Говорят, что принцесса Каиулани пользовалась их расположением. С другой стороны, японское правительство готово было объявить острова своим протекторатом и имело сторонников среди кули, которые в большом количестве работают на плантациях…

— Ну, а что же американцы? — спрашивает у Калистуса Мэнбара Фрасколен. Его интересует возможное американское вмешательство, которое как бы само собою напрашивается.

— Американцы? — отвечает господин директор. — На что им протекторат? Им на Сандвичевых островах нужно иметь место стоянки для пароходов тихоокеанских линий, — и они этим вполне удовлетворяются.

Однако в 1875 году король Камехамеха, отправившийся в Вашингтон с визитом к президенту Гранту, отдал острова под защиту Соединенных Штатов. Но через семнадцать лет, когда президент Кливленд принял решение восстановить на престоле королеву Лилиуокалани (в то время на Сандвичевых островах уже существовал республиканский строй и президентом был Санфорд Доуль), на Гавайских островах и в Соединенных Штатах поднялась мощная волна протестов.

Но ничто не могло воспрепятствовать тому, что, видимо, начертано в книге судеб народов — будь то народы древние или новые, — и с 4 июля 1894 года Гавайский архипелаг представляет собою республику, где президентом состоит Доуль, пока его кто-нибудь не сменит.

Стандарт-Айленд делает здесь остановку дней на десять. Поэтому многие миллиардцы пользуются ею для осмотра Гонолулу и окрестностей. Семейства Коверли и Танкердонов и наиболее именитые граждане Миллиард-Сити ежедневно ездят в порт. С другой стороны, хотя плавучий остров уже вторично появляется у гавайских берегов, удивление гавайцев беспредельно, и они целыми толпами являются осматривать это чудо. Правда, полиция Сайреса Бикерстафа, неохотно допускающая на Стандарт-Айленд иностранцев, внимательно следит за тем, чтобы вечером посетители в назначенный час покидали остров. Благодаря этим предохранительным мерам постороннему человеку было бы очень трудно задержаться на „жемчужине Тихого океана“ без особого разрешения, которое не так-то легко получить. Наконец, хотя и с той и с другой стороны отношения хорошие, никаких официальных приемов друг другу оба острова не устраивали.

Квартет предпринимает несколько очень занимательных прогулок. Нашим парижанам нравятся местные жители. Особенности их физического типа ярко выражены: кожа смуглая, на лицах написаны простодушие и вместе с тем чувство собственного достоинства. И хотя сейчас у гавайцев республика, они, весьма возможно, сожалеют о своей былой дикарской независимости.

„Воздух нашей страны свободен“ — гласит одна из их поговорок, но сами они уже больше не свободны.

И действительно, после того как все острова завоевал Камехамеха и в 1837 году была установлена представительная монархия, каждый остров стал управляться особым губернатором. И в настоящее время, при республике, они разделены еще на округа и районы.

— Да, — говорит Пэншина, — здесь не хватает только префектов, супрефектов и советников префектуры, с конституцией Восьмого года.[12].

— Мне все это надоело, пора домой! — отвечает Себастьен Цорн.

Однако не стоит покидать Оаху, не налюбовавшись его лучшими пейзажами. Природа здесь восхитительна, хотя флора и не особенно богата. На побережье преобладают кокосовые и другие пальмы, хлебные деревья, тунговые, плоды которых дают растительное масло, индиговые и различные породы клещевины и дурмана. В долинах, орошаемых горными потоками и покрытых заглушающей всякую другую растительность травой под названием „минервиа“, многие кустарники становятся древовидными, — такова местная порода лебеды и халапепе, вид гигантской спаржи Лесная зона, простирающаяся по горам до высоты двух тысяч метров, богата древовидными травами и кустарниками, миртовыми, достигающими громадных размеров, гигантскими щавелевыми, ползучими лианами, которые переплетаются, словно клубок змей. Что касается полезных растений, дающих продукцию для рынка и для вывоза, то это рис, кокосовые орехи, сахарный тростник. Между островами все время поддерживается сообщение каботажными судами, для того чтобы в Гонолулу постепенно сосредоточивались продукты, отправляемые затем в Америку.

Фауна не отличается разнообразием. Население островов постепенно ассимилируется с народами, достигшими более высокого развития, а породы животных остаются неизменными. Из домашних животных на островах имеются только свиньи, куры, козы; диких зверей совсем нет, разве что найдется несколько пар диких кабанов; зато есть москиты, от которых не так-то легко избавиться, много скорпионов и различные породы безвредных ящериц; имеются еще птицы, которые никогда не поют, среди них „оо“ — гавайская цветочница, с черно-желтым оперением. Из ее желтых перьев девять поколений туземцев ткали знаменитый плащ Камехамехи.

Многое изменил на этих островах человек, создав цивилизацию, подражающую американской — с учеными обществами, школами, обучение в которых является обязательным и которые были премированы на Выставке 1878 года, с богатыми библиотеками, с газетами на английском и канакском языках. Наши парижане этому, впрочем, не удивились, поскольку вся местная знать — в большинстве случаев американцы, и язык их здесь так же в ходу, как и их деньги. Эти именитые граждане охотно нанимают слуг среди китайцев Небесной империи, не следуя порядкам штатов американского Запада, где ведется яростная борьба с так называемой „желтой опасностью“.

С тех пор как Стандарт-Айленд стоит в виду столицы Оаху, многочисленные суда из этого порта, битком набитые любопытными, не раз подходили к плавучему острову и объезжали его кругом. Погода великолепная, море спокойно, — что может быть приятнее двадцатикилометровой поездки вокруг этого металлического побережья, где агенты таможни проявляют такую бдительность.

Среди кораблей-экскурсантов можно заметить одно легкое суденышко, которое каждый день упорно маячит в водах плавучего острова. Это нечто вроде малайского кэча с двумя мачтами и квадратной кормой; на нем человек десять матросов под командой капитана с весьма решительной наружностью. Однако губернатору суденышко не внушает никаких подозрений, хотя его постоянное присутствие могло бы показаться странным. Люди эти действительно не перестают разглядывать остров со всех сторон, подплывая то к одному порту, то к другому и изучая линию его побережья. Впрочем, если даже допустить, что у них недобрые намерения, что могла бы предпринять эта команда против десятитысячного населения? Поэтому маневры кэча никого не тревожат, никому нет дела, днем ли он плавает вокруг острова или ночью, и никто не считает нужным запрашивать по этому поводу морские власти в Гонолулу.

Квартет прощается с островом Оаху утром 10 июля. Стандарт-Айленд трогается с места на рассвете, повинуясь движущей силе своих мощных гребных винтов. Покружившись некоторое время на месте, он поворачивает на юго-запад, держась в виду прочих Гавайских островов. Теперь ему надо взять наискось и попасть в полосу экваториального течения, идущего с востока на запад в направлении как раз противоположном течению, которое огибает архипелаг с севера.

К великому удовольствию своих обитателей, собравшихся на левом берегу, Стандарт-Айленд смело устремляется в пролив между островами Молокаи и Кауаи. Над этим последним, одним из самых маленьких в архипелаге, поднимается вулкан Нирхау высотою в тысячу восемьсот метров, извергающий из кратера черный дым. У подножья — линия дюн, а еще ниже — торчащие из воды коралловые скалы, откуда звонким металлическим эхом доносятся удары прибоя. Наступила ночь, плавучий остров все еще находится в этом узком проливе, но под управлением опытного коммодора Симкоо ему нечего опасаться. В тот час, когда солнце исчезает за высотами острова Ланаи, наблюдатели не могли бы обнаружить кэча, который, выйдя из порта вслед за Стандарт-Айлендом, старался все время держаться поблизости от него. Впрочем, спросим еще раз, — стоит ли тревожиться из-за близкого соседства малайского суденышка?

На рассвете следующего дня кэч виднелся только белой точкой в северной части горизонта.

Стандарт-Айленд в этот день плыл между Кахулави и Мауи, вторым по величине островом в Сандвичевом архипелаге. Столица его, порт Лахаина, служит китобоям местом стоянки для их кораблей. Самая высокая гора острова, Халеахала, что означает Дом Солнца, на три тысячи метров круто вздымается к небесам.

В течение двух следующих дней Стандарт-Айленд шел мимо берегов большого острова Гавайи; горы его, как мы уже говорили, самые высокие на архипелаге. Здесь, в бухте Кеалакеакуа, капитан Кук, сперва принятый туземцами за некое божество, был убит в 1779 году, через год после того как он открыл этот архипелаг и назвал Сандвичевым в честь одного английского министра. Главный город острова, Хило, расположенный на восточном побережье, отсюда не виден, но зато можно разглядеть город Каилуа, находящийся на западном берегу. На острове имеется железная дорога протяженностью в пятьдесят семь километров, которая служит главным образом для перевозки продовольствия, и музыканты издали видят белые клубы дыма, вырывающиеся из труб локомотивов.

— Только этого еще недоставало! — восклицает Ивернес.

На другой день „жемчужина Тихого океана“ покинула эти места, а кэч в то время огибал крайнюю точку острова Гавайи, над которой возвышается Мауна-Лоа, Большая гора, чья вершина теряется в облаках я а высоте четырех тысяч метров.

— Надули, — говорит тут Пэншина, — нас попросту надули!

— Ты прав, — отвечает Ивернес, — надо было приехать сто лет назад. Но тогда мы не очутились бы на этом замечательном плавучем острове!

— Подумаешь! А теперь мы нашли туземцев в пиджаках и воротничках, вместо дикарей в перьях, которых нам обещал этот пройдоха Калистус, разрази его гром! Я жалею о временах капитана Кука.

— А если бы эти людоеды слопали твое высочество?.. — спрашивает Фрасколен.

— Что ж… у меня по крайней мере было бы утешение, что хоть раз в жизни… я сам по себе, какой ни на есть, пришелся кому-то по вкусу!

10. ЧЕРЕЗ ЭКВАТОР.

С 23 июня солнце отступает к Южному полушарию. Необходимо поэтому покинуть области, где скоро начнутся осенние и зимние непогоды. Раз дневное светило в своем видимом движении направляется к линии экватора, надо пересечь ее вслед за ним. Там открываются блаженные страны, где такие месяцы, как октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, являются теплым временем года. Расстояние, отделяющее Гавайский архипелаг от Маркизских островов, — более трех тысяч километров. И вот, стараясь покрыть его как можно скорее, Стандарт-Айленд развивает максимальную скорость.

Полинезия в собственном смысле слова занимает то обширное морское пространство, которое с севера замыкает линия экватора, а с юга — тропик Козерога. На площади в пять миллионов квадратных километров разбросано одиннадцать архипелагов, состоящих из двухсот двадцати островов, то есть десяти тысяч квадратных километров суши, где малые островки насчитываются тысячами. Все это — вершины подводного горного хребта, который, разделяясь на две почти параллельные ветви, простирается с северо-запада на юго-восток до Маркизских островов и острова Питкэрн.

Если мы представим себе этот огромный водоем внезапно осушенным, если бы Хромой бес, освобожденный Клеофасом, снял всю толщу воды, как он поступил с крышами Мадрида,[13] какая необыкновенная страна открылась бы перед нашим взором! Ни Швейцария, ни Норвегия, ни Тибет не могли бы состязаться с нею в величии! Большинство подводных гор — вулканического происхождения, но некоторые образованы кораллами и состоят из известкового или роговидного вещества. Его выделяют и располагают в виде концентрических кругов полипы, обладающие простейшим организмом и колоссальной производительной силой. Наиболее молодые из островов имеют растительный покров только на самых высоких точках, но самые древние, даже если они кораллового происхождения, сверху донизу закрыты зеленым плащом. Внизу же, под волнами Тихого океана, раскинулась как бы целая горная страна. Стандарт-Айленд проплывает между ее вершинами, как мог бы плыть аэростат между пиками Альп или Гималаев, — только наш остров плывет не по воздуху, а по воде.

И, подобно тому как в атмосфере происходит перемещение воздушных волн, точно так же происходит перемещение водных масс на поверхности этого океана. Великое течение идет с востока на запад, а в нижних слоях воды, с июня по октябрь, когда солнце направляется к тропику Рака, распространяются два противотечения. Кроме того, неподалеку от Таити замечаются четыре вида приливных волн, которые не в одинаковое время достигают наибольшей высоты, благодаря чему приливы и отливы как бы нейтрализуются и становятся почти незаметными. Что касается климата разных архипелагов, то он не отличается единообразием. Гористые острова задерживают облака, которые изливают на них свою влагу, а на островах более низменных — климат суше, так как здесь водяные пары рассеиваются господствующими ветрами.

Было бы по меньшей мере странно, если бы в библиотеке казино не имелось карт Тихого океана. Действительно, там полный набор их, и Фрасколен, самый любознательный из квартета, часто к ним обращается. Ивернес, предпочитая упиваться неожиданностями путешествия и восторгом, который вызывает в нем движение искусственного острова, отнюдь не склонен перегружать своей головы географическими названиями и терминами. Пэншина стремится видеть во всем лишь забавное и необычное. Что касается Себастьена Цорна, то маршрут его мало заботит, поскольку они направляются туда, куда он вовсе не собирался ехать.

Поэтому Фрасколен один копается в своей Полинезии, изучая ее главные архипелаги: острова Маркизские, Туамоту, Общества, Кука, Тонга, Самоа, острова Южные, острова Эллис, острова Фаннинг, не говоря уже об изолированных островах, таких, как Ниуэ, Токелау, острова Феникс, Манихики, остров Пасхи, Сала-и-Гомес и т. д. Он узнает, что на большей части этих архипелагов, даже на тех, которые находятся под протекторатом каких-либо держав, власть сосредоточена в руках могущественных вождей; их влияние никем не оспаривается, а неимущие классы населения полностью подчинены богатым. Он узнает также, что туземцы исповедуют различные религии — брамизм, магометанство, протестантство, католичество; последнее преобладает на островах, зависимых от Франции, что объясняется пышностью католического культа, привлекающей туземцев. Туземный язык, с очень несложной азбукой, состоящей из небольшого количества — от тринадцати до семнадцати — знаков, постепенно смешивается с английским и в конце концов, вероятно, будет им поглощен» Наконец он узнает, что в общем и целом население Полинезии все время уменьшается, и это весьма печально, ибо канаки (это слово означает просто «люди») под самым экватором представляют собой более совершенный этнический тип, чем на островах, удаленных от него, и Полинезия много потеряет, если ею окончательно завладеют чужеземные расы. Да, ему стало известно и это и еще многое другое, почерпнутое из бесед с коммодором Этелем Симкоо, и когда товарищи спрашивают его о чем-нибудь, он не затрудняется ответом.

Поэтому Пэншина и не называет Фрасколена иначе, как «Ларусс[14] тропической зоны».

Таковы основные группы островов, среди которых совершают свою морскую прогулку богачи Стандарт-Айленда. Он вполне заслуживает названия «блаженного острова», ибо там исправно действуют все условия, которые могут обеспечить людям материальное и до известной степени также душевное благополучие. И как печально, что столь счастливое положение вещей может быть нарушено соперничеством, завистью, несогласиями и спорами о влиянии на дела и о первенстве, которое разделяют Миллиард-Сити соответственно частям города на два лагеря — лагерь Тадкердона и лагерь Коверли! Для артистов, которые в этом конфликте совершенно не заинтересованы, борьба обещает быть интересной.

Джем Танкердон — янки с головы до пят, эгоистический и поэтому неприятный; у него широкое лицо, короткая рыжеватая бородка, коротко остриженные волосы, живые, несмотря на шестидесятилетний возраст, глаза, желтые, словно у собаки, с блестящими зрачками. Он высокого роста, у него мощная фигура, сильные руки и ноги, в нем есть что-то от охотника прерий, хотя единственные ловушки для зверей, которые он устраивал, были те люки, через которые падают вниз миллионы свиных туш на его чикагских бойнях. Это очень резкий человек; но его положению ему следовало бы быть более сдержанным, но он с детства не получил никакого воспитания. Он любит выставлять напоказ свое состояние, и у него, как говорится, «в карманах звон стоит». Тем не менее он, по-видимому, не считает их достаточно набитыми, ибо вместе с некоторыми другими обитателями той же части острова подумывает о том, чтобы вновь заняться делами.

Миссис Танкердон — ничем не примечательная американка, довольно добрая женщина, во всем покорная своему мужу, прекрасная мать, нежно любящая детей, самой судьбой предназначенная к тому, чтобы воспитать многочисленное потомство, и с успехом выполнившая это свое назначение. Если между прямыми наследниками предстоит делить миллиардное состояние, то почему не иметь их хоть целую дюжину? И они у нее есть — все здоровые и крепкие.

Из всего этого выводка внимание квартета по праву привлекает только старший сын, которому предстоит сыграть известную роль в нашем повествовании. Уолтер Танкердон — изящный молодой человек со средними способностями. Приятным лицом и манерами он больше напоминает мать, чем главу семьи. Он получил довольно хорошее образование, поездил по Америке и по Европе и теперь еще иногда путешествует, но привычки и вкусы привязывают его к блаженному существованию на Стандарт-Айленде: он занимается всеми видами спорта и возглавляет молодежь острова в состязаниях по теннису, поло, гольфу и крокету. Он не слишком гордится состоянием, которое когда-нибудь будет ему принадлежать, и у него доброе сердце. Правда, на острове нет неимущих, и его добросердечие поэтому не может должным образом проявиться. Но было бы неплохо, если бы его младшие братья и сестры походили на него. Уолтеру Танкердону уже скоро тридцать, ему пора подумать о женитьбе. Помышляет ли он об этом? Скоро увидим.

Между семейством Танкердонов — наиболее влиятельным в левобортной части острова — и семейством Коверли — самым уважаемым в правобортной — существует резкий контраст. Нэт Коверли — натура более утонченная, чем его соперник: в нем чувствуется французская кровь его предков. Его состояние вышло не из чрева земли, в виде густых потоков нефти, и не из дымящегося чрева забитых на бойне свиней. Нет, своим богатством он обязан промышленному бизнесу, железным дорогам, банковским операциям. Сам он хочет лишь спокойно наслаждаться своим богатством и не скрывает того, что готов воспротивиться всякой попытке превратить «жемчужину Тихого океана» в огромный завод или громадное торговое предприятие. Он высок и строен, с красивой, слегка седеющей головой. Несколько серебряных нитей уже пробиваются в его темно-русой бороде. По натуре он довольно холоден, манеры его свидетельствуют о хорошем воспитании. Он занимал первое место среди именитых людей Миллиард-Сити, которые блюдут традиции высшего общества Южных штатов Америки; Он любит искусство, разбирается в живописи и в музыке, охотно говорит по-французски, следуя привычке, распространенной среди правобортных жителей, знаком с американской и европейской литературой — и когда представляется возможность, сопровождает свои аплодисменты криками «браво», в то время как грубоватые уроженцы Дальнего Запада или Новой Англии орут: «Ура!», «Гип! Гип!».

Миссис Коверли, которая на десять лет моложе своего мужа, только что, без особых вздохов, обогнула мыс сорокалетия. Это изящная, воспитанная, образованная женщина из одной полукреольской семьи старой Луизианы, она хорошо знает музыку и сама отличная пианистка. Членам квартета не раз случалось играть вместе с нею в ее особняке на Пятнадцатой авеню, и они не уставали восхищаться ее артистическими способностями.

Небо не благословило чету Коверли в той мере, в какой оно излило свою благодать на чету Танкердонов. Наследницами огромного состояния, которым мистер Коверли не кичится так, как его соперник, являются три дочери. Они очень привлекательны, и когда придет время выдавать их замуж, среди аристократов или финансистов Старого и Нового Света найдется немало претендентов на их руку. Впрочем, в Америке огромное приданое не редкость. Несколько лет назад много говорили о маленькой мисс Терри, которая уже двух лет от роду являлась желанной невестой из-за своих семисот пятидесяти миллионов. Надо надеяться, что эта малютка нашла себе мужа по вкусу и что к преимуществу быть одной из самых богатых женщин в Соединенных Штатах ей удастся присоединить еще и второе — быть одной из самых счастливых.

Старшей дочери мистера и миссис Коверли, Диане, или, лучше, Ди, как ее называют в семье, только что минуло двадцать лет. Она — очень красивая молодая особа, в которой сочетаются физические и моральные качества родителей. Прекрасные синие глаза, роскошные светлорусые волосы, лицо свежее, как лепесток только что распустившейся розы, изящная гибкая фигура — все это легко объясняет, почему на мисс Коверли в Миллиард-Сити заглядываются молодые люди, которые не допустят, разумеется, чтобы иностранцы завоевали такое, выражаясь математически точно, действительно «бесценное сокровище». Есть даже основания полагать, что мистер Коверли не считал бы различие вероисповеданий препятствием к браку, если это обеспечит счастье дочери.

Поистине, достойно сожаления, что борьба за влияние в обществе разделяет два самые именитые семейства Стандарт-Айленда. Уолтер Танкердон словно нарочно создан для того, чтобы стать супругом Ди Коверли.

Но о таком союзе нечего и думать. Обе семьи скорее согласятся разрезать Стандарт-Айленд пополам и разъехаться в разные стороны, чем подписать когда-нибудь подобный брачный контракт!

«Бели только в дело не вмешается любовь!» — говорит иногда г-н директор управления искусств, подмигивая из-за стекол золотого пенсне.

Однако нет никаких данных считать, что Уолтер Танкердон питает какую-либо склонность к Ди Коверли, а она — к нему; во всяком случае, если это и так, то оба проявляют сдержанность, которая не дает никакого повода разыграться любопытству светского общества Миллиард-Сити.

Плавучий остров продолжает продвигаться к экватору, все время придерживаясь сто шестидесятого меридиана. Перед ним развертывается та часть Тихого океана, в которой больше всего пространств, совершенно лишенных островов или островков, и где глубина нередко достигает двух миль. 25 июля Стандарт-Айленд проходит над провалом Белькнап, пропастью глубиной в шесть тысяч метров, откуда зонд извлек любопытные раковины и зоофитов, могущих выдерживать давление масс воды в шестьсот атмосфер.

Пять дней спустя плавучий остров пересекает архипелаг, принадлежащий Англии, хотя часто его именуют Американскими островами. Оставив с правого борта Пальмиру и Сункарунг, Стандарт-Айленд проходит в пяти милях от Фаннинга, где находятся самые крупные из многочисленных на этом архипелаге залежей гуано. Впрочем, эти вершины подводных гор, выступающие на поверхность, большей частью пустынны. И Соединенное королевство до настоящего времени не извлекло из них особенной выгоды. Но оно наложило на них свою лапу, а всем хорошо известно, что тяжелая лапа Англии оставляет неизгладимые следы.

Каждый день, пока его товарищи бродят по парку или по пригородным полям, Фрасколен, которого глубоко занимают все подробности этого необычного плавания, отправляется на батарею Волнореза. Там он часто встречается с коммодором. Этель Симкоо охотно рассказывает ему обо всех особенностях этих морей, и если они представляют какой-либо интерес, вторая скрипка делится полученными сведениями со своими товарищами.

Во всяком случае, все четверо были одинаково восхищены зрелищем, которое подарила им природа в ночь с 30 на 31 июля.

Уже на склоне дня замечена была громадная масса акалеф, распространившаяся на несколько квадратных миль. Население острова еще ни разу не встречало в таком количестве этих медуз, которым некоторые естествоиспытатели присвоили наименование океанийских. Эти животные, с очень элементарным строением и простейшими функциями организма, даже по своей полушаровидной форме напоминают продукты растительного царства. Самые прожорливые рыбы относятся к ним скорее как к цветам; полагают, что ни одна рыба не употребляет их в пищу. Океанийские медузы, составляющие особенность тропической зоны Тихого океана, похожи на пестрые прозрачные зонтики, окаймленные щупальцами; диаметр этих медуз не более двух или трех сантиметров. Сколько миллиардов подобных существ нужно для того, чтобы образовать слой протяженностью в несколько миль!

Когда эти цифры называют в присутствии Пэншина, «Его высочество» заявляет:

— Все это не удивит знатных граждан Стандарт-Айленда, — ведь миллиард для них — ходячая монета!

Вечером население устремляется к «баку», то есть к террасе, возвышающейся над батареей Волнореза. Трамваи переполнены. Электрические экипажи набиты любопытными. В изящных каретах прибыли набобы города. Коверли и Танкердоны стараются держаться подальше друг от друга… Мистер Джем не здоровается с мистером Нэтом, а мистер Нэт не приветствует мистера Джема. Оба семейства, однако, в полном составе. Ивернес и Пэншина имеют удовольствие беседовать с миссис Коверли и ее дочерью, которые, как всегда, очень любезны. Возможно, что Уолтер Танкердон испытывает некоторую досаду оттого, что лишен возможности принять участие в разговоре, и возможно также, что мисс Ди охотно поддержала бы беседу с молодым человеком… Вот был бы скандал! Сколько более или менее нескромных намеков появилось бы в репортаже о светской жизни в «Старборд-кроникл» и в «Нью-геральд»!

Когда наступает полная темнота, — насколько она может быть полной в сверкающей звездным светом тропической ночи, — Тихий океан как будто озаряется до самого дна. Широкий водный простор насыщен фосфорическим блеском, освещен розовыми и голубыми отблесками, но не пробегающими светлой чертой по гребням волн, а подобными тому ровному сиянию, которое источали бы неисчислимые сонмы светляков. Это фосфорическое свечение становилось столь ярким, что при нем можно читать как при свете дальнего северного сияния, как будто Тихий океан, поглощавший в течение целого дня солнечные лучи, возвращает их ночью этими потоками света.

Вскоре Стандарт-Айленд врезается в массу медуз, и она разделяется, огибая металлические берега плавучего острова. Прошло несколько часов — и вот он уже весь окружен переливающейся лучистой массой этих фосфоресцирующих моллюсков, чья светоносная сила нисколько не уменьшается. Сияние их подобно лучезарному ореолу, обрамляющему лики святых, серебристому нимбу над головой Христа. Это удивительное явление продолжается до самой зари и прекращается при первых ее лучах.

Еще через шесть дней «жемчужина Тихого океана» соприкоснется с огромной воображаемой окружностью, которая опоясывает нашу планету и которая, если бы она была действительно обозначена на ней, разрезала бы горизонт на две равные части. С этого места можно одновременно видеть оба полюса небесной сферы, один на севере, озаренный мерцанием Полярной звезды, другой на юге, украшенный, словно грудь солдата, Южным Крестом. Добавим, что с различных точек этой экваториальной линии представляется, будто звезды ежедневно очерчивают круги, перпендикулярные к плоскости горизонта. Если вы хотите, чтобы дни и ночи были всегда одинаковой длины, вам следует переселиться в эти места, на те острова или те части материков, которые пересекает экватор.

Покинув Гавайские острова, Стандарт-Айленд прошел около шестисот километров. За время своего существования он уже вторично переправляется из одного полушария в другое и пересекает линию экватора, сперва спускаясь на юг, затем поднимаясь к северу. По случаю перехода через экватор для населения Миллиард-Сити устраивается праздник. Будет гулянье в парке, торжественная служба в протестантском храме и в церкви св. Марии, катание на электрических экипажах вокруг острова. Будет устроен великолепный фейерверк: свечи, змейки и многоцветные ракеты, пущенные с площадки обсерватории, смогут соперничать со звездами южного неба.

Как вы легко можете догадаться, это — подражание представлениям, которые обычно устраиваются на корабле, когда он достигает экватора, некое соответствие традиционному крещению новичков, впервые пересекающих экватор. И действительно, именно в этот день крестят всех детей, родившихся на Стандарт-Айленде после отплытия из бухты Магдалены. Та же крестильная церемония ожидает всех новых обитателей острова, еще не побывавших в Южном полушарии.

— Теперь наша очередь, — говорит товарищам Фрасколен. — Нам предстоит получить крещение…

— С какой стати! — восклицает Себастьен Цорн, подкрепляя свои возражения негодующим жестом.

— Да, мой старый пиликальщик! — говорит ему Пэншина. — Нам выльют на голову несколько ведер неосвященной воды, нас посадят на внезапно опрокидывающуюся лодку, нас неожиданно швырнут в чан, и Тропический дед явится со всей своей шутовской свитой, чтобы вымазать нам физиономии сажей.

— Если они воображают, — отвечает Себастьен Цорн, — что я подчинюсь этому дурацкому маскараду…

— Придется, — говорит Ивернес. — У всякой страны свои обычаи, и гости должны им подчиняться.

— Не тогда, когда гостей затаскивают насильно! — восклицает непримиримый глава Концертного квартета.

Но пусть не беспокоит его этот карнавал, которым подчас развлекаются на кораблях, пересекающих экватор! Пусть он не опасается появления Тропического деда! Музыкантов будут кропить не морской водой, а шампанским лучших марок. Не будут их обманывать, показывая линию экватора, уже заранее нарисованную на объективе подзорной трубы. Это развлечение для веселящихся матросов, а не для важных обитателей Стандарт-Айленда.

Празднество совершается под вечер 5 августа. Все служащие, кроме таможенников, которые не могут покинуть свои посты, освобождены от занятий. И в городе и в портах прекращаются все работы. Гребные винты перестают вращаться. Заряда в аккумуляторах хватит и для освещения и для электрической связи. Впрочем, Стандарт-Айленд не стоит на месте. Слабое течение увлекает его к линии, разделяющей нашу планету на два полушария. В церквах раздаются песнопения, молитвы и мощные звуки органа. Всеобщее веселье царит в парке; здесь с чрезвычайным увлечением предаются спортивным играм и состязаниям. В них участвуют представители всех классов населения. Самые богатые джентльмены с Уолтером Танкердоном во главе совершают чудеса на площадке для гольфа и на теннисном корте. Когда солнце, отвесно спускаясь к горизонту, закатится и короткие сумерки сменятся ночной тьмой, многоцветные ракеты фейерверка взлетят в небо и безлунная ночь будет только способствовать всему этому великолепию.

В главном зале казино Сайрес Бикерстаф лично совершает «крещение» членов квартета. Губернатор предлагает им пенящийся кубок, и шампанское льется рекой. Артисты получают свою весьма щедрую порцию шампанского марки Клико и Редерера, и на такое крещение не приходит в голову жаловаться даже Себастьену Цорну, ибо оно ничем не напоминает соленую воду, которая смочила ему губы в первые дни его жизни.[15].

Парижане, со своей стороны, отвечают на эти изъявления симпатии исполнением лучших произведений репертуара: седьмого квартета Бетховена фа-мажор (соч. 59), четвертого квартета Моцарта ми-бемоль (соч. 10), четвертого квартета Гайдна ре-минор (соч. 17), седьмого квартета (анданте, скерцо, каприччиозо) и фуги Мендельсона (соч. 81).

Да, публике преподносятся все эти чудеса концертной музыки, и притом бесплатно. В дверях давка, в зале не продохнуть. После каждой вещи приходится по два, по три раза играть на бис, и губернатор вручает исполнителям золотую медаль с ободком из бриллиантов, внушающих уважение количеством своих каратов; на одной стороне медали вычеканен герб Миллиард-Сити, а на другой нижеследующая французская надпись:

«В дар Концертному квартету от Компании, муниципалитета и населения Стандарт-Айленда».

И если все эти почести не проникают в глубину души непримиримого виолончелиста, так уж наверное по причине его отвратительного характера, о котором неустанно твердят ему товарищи.

— Подождем, чем все это кончится! — только и отвечает он, нервно теребя бородку.

В десять часов тридцать пять минут вечера — по расчетам астрономов Стандарт-Айленда — плавучий остров должен пересечь линию экватора. В это самое мгновение прогремит выстрел одного из орудий батареи Волнореза. Батарея соединена проводом с электрическим аппаратом, установленным в сквере обсерватории. Высокая и чрезвычайно завидная честь — собственноручно включить ток и произвести выстрел — достанется одному из именитых господ.

В этот день на нее притязают два важных лица. Легко догадаться, что это Джем Танкердон и Нэт Коверли. Сайрес Бикерстаф крайне смущен этим обстоятельством. Между мэрией и обеими частями города уже имели место сложные переговоры, но соглашение так и не было достигнуто. По просьбе губернатора Калистус Мэнбар выступил в качестве посредника. Несмотря на все ухищрения, на все свои дипломатические способности, г-н директор решительно ничего не добился. Джем Танкердон не хочет пропускать вперед Нэта Коверли, который в свою очередь не согласен отступить перед Джемом Танкердоном. Все ожидают взрыва.

И он не замедлил разразиться с большим шумом, когда оба богача встретились в сквере лицом к лицу. Аппарат в пяти шагах от них… Остается лишь коснуться его кончиком пальца…

Узнав о возникшем споре, толпа, крайне возбужденная вопросом, кто одолеет, заполнила сад.

После концерта Себастьен Цорн, Ивернес, Фрасколен и Пэншина тоже отправились в сквер, — им любопытно следить за развитием этой борьбы, которая может привести в будущем к исключительно тяжелым осложнениям.

Оба именитых господина выступают вперед, даже не приветствуя друг друга кивком головы.

— Я полагаю, милостивый государь, — говорит Джем Танкердон, — что вы не станете оспаривать у меня чести…

— Именно этого я жду от вас, милостивый государь, — отвечает Нэт Коверли.

— Я не потерплю, чтобы в моем лице было публично нанесено…

— Я тоже не намерен терпеть…

— Хорошо, посмотрим! — восклицает Джем Танкердон, делая шаг к аппарату.

Нэт Коверли тоже делает шаг вперед.

Сторонники обоих именитых господ вмешиваются в дело. В их рядах раздаются вызывающие и оскорбительные выкрики. Уолтер Танкердон, конечно, готов поддержать права своего отца, но, заметив стоящую немного в стороне мисс Коверли, он проявляет очевидную растерянность.

Что касается губернатора, то, несмотря на поддержку господина директора управления искусств, который охотно выступит в роли буфера, он крайне огорчен тем, что не может соединить в одном букете белую розу Йорка и красную розу Ланкастера. И кто знает, не будет ли этот достойный сожаления спор иметь последствия столь же плачевные, как те, которые имела распря XV века для английской знати?[16] Между тем приближается минута, когда нос Стандарт-Айленда разрежет линию экватора. Расчет произведен с точностью до одной четверти секунды, и расхождение может быть всего метров на восемь. Сейчас надо ожидать сигнала с обсерватории.

— Блестящая идея! — шепчет Пэншина.

— Какая?.. — спрашивает Ивернес.

— Я хвачу кулаком по кнопке аппарата, и это их сразу примирит друг с другом.

— Не надо! — говорит Фрасколен и крепкой рукой удерживает «Его высочество».

Словом, неизвестно, чем кончился бы инцидент, если бы не раздался орудийный выстрел…

Но это стреляет не батарея Волнореза. Все ясно расслышали, что он донесся с моря.

Толпа замерла в ожидании.

Что может означать выстрел орудия, не принадлежащего к артиллерии Стандарт-Айленда?

Телеграмма, полученная из Штирборт-Харбора, почти в ту же минуту разъясняет, в чем дело.

В двух или трех милях от плавучего острова тонет судно и просит о помощи.

Неожиданный и удачный исход! Теперь уже никому не приходит в голову ссориться у электрической кнопки и салютовать по поводу перехода через экватор. Да и время упущено. Линия уже пересечена, а положенный выстрел так и остался в жерле орудия. В конце концов это даже лучше для чести семей Танкердона и Коверли.

Зрители покидают сквер, и так как электрические поезда сейчас не ходят, они пешком устремляются к молу Штирборт-Харбора.

Впрочем, в ответ на сигнал, полученный с моря, дежурный офицер порта уже принял меры для спасения терпящих бедствие. Один из электрических катеров, пришвартованных к гавани, вылетел из-за мола. И в тот момент, когда толпа подошла к порту, катер доставил потерпевших крушение, сняв их с судна, которое тут же погрузилось в пучины Тихого океана.

Это судно — малайский кэч, который все время следовал за Стандарт-Айлендом от самых Сандвичевых островов.

11. МАРКИЗСКИЕ ОСТРОВА.

Утром 29 августа «жемчужина Тихого океана» находилась в самой середине архипелага Маркизских островов между 7°55 и 10°30 южной широты и 141o и 143°6 западной долготы, по Парижскому меридиану. От Сандвичевых островов пройдено три с половиной тысячи километров.

Маркизский архипелаг называют также островами Менданы, в честь испанца, открывшего в 1595 году их южную часть. Именуют их, кроме того, островами Революции, так как в 1791 году капитан Маршан посетил северо-западную часть этой группы. Называются они и архипелагом Нукухива, потому что такое название присвоено самому крупному из этих островов. Но по всей справедливости их следовало бы назвать именем Кука: ведь этот знаменитый мореплаватель исследовал их в 1774 году.

Таким соображением поделился коммодор Симкоо с Фрасколеном, который, найдя замечание справедливым, не преминул добавить со своей стороны:

— Эту группу можно было бы также называть французским архипелагом, так как на Маркизских островах мы ведь почти во Франции.

В самом деле, французы могут рассматривать эту группу из одиннадцати островов или островков, как эскадру своей страны, стоящую на якоре в водах Тихого океана. Самые крупные из них — линейные корабли «Нукухива» и «Хива-Оа», те, что поменьше — крейсера различных классов — «Хиау», «Хуа-Пу», «Уа-Хука», самые маленькие — это миноносцы «Мотане», «Фату-Хива», «Тау-Ата», а островки и атоллы — просто катера, окружающие эскадру. Правда, острова эти не в состоянии передвигаться, подобно Стандарт-Айленду.

Первого мая 1842 года командующий отрядом французских кораблей в Тихом океане, контр-адмирал Дюпети-Туар, вступил от имени Франции во владение этим архипелагом. От тысячи до двух тысяч миль отделяют его от американских берегов, от Новой Зеландии, от Австралии, от Китая, от Молуккских и Филиппинских островов. Порицания или одобрения заслужили при таких обстоятельствах действия контр-адмирала? Оппозиция осудила их, правительственные круги — одобрили.

Как бы там ни было, но Франция располагает теперь островными владениями, в которых наши морские рыболовные суда находят прибежище, могут пополнять запасы продовольствия и которые приобретут подлинное торговое значение, если когда-нибудь будет прорыт Панамский канал. Владения эти округлились после того, как был объявлен французский протекторат над островами Помету и островами Общества, составляющими их естественное продолжение. Раз уж в северо-западных областях этого необозримого океана распространилось британское влияние, нет ничего худого в том, чтобы его уравновесило французское на юго-востоке.

— Но, — спрашивает Фрасколен у своего любезного чичероне, — есть ли у нас на этих островах сколько-нибудь значительные военные силы?

— До тысяча восемьсот пятьдесят девятого года, — отвечает коммодор Симкоо, — на Нукухиве имелся отряд морской пехоты. Потом его отозвали, и охрана французского флага была поручена миссионерам, которые не спустили бы его без сопротивления.

— А сейчас?..

— В Таиохаэ вы найдете только резидента, нескольких жандармов и туземных солдат под командой офицера, выполняющего одновременно обязанности мирового судьи.

— Для разбора дел между туземцами?

— И между туземцами и между колонистами.

— Значит, на Нукухиве есть колонисты?

— Да… десятка два.

— Не из чего составить симфонический оркестр… Разве что духовой!

И правда, хотя Маркизский архипелаг, простирающийся на сто девяносто пять миль в длину и на сорок восемь в ширину, занимает площадь около тысячи трехсот квадратных километров, население его не достигает и двадцати четырех тысяч туземцев, так что на тысячу жителей едва приходится один колонист. Увеличится ли население Маркизских островов после того, как между двумя Америками будет проложен новый водный путь?[17] Это покажет будущее.

Что же касается населения Стандарт-Айленда, то количество его обитателей увеличилось за последние дни спасенными малайцами.

Их десять человек, не считая капитана, человека весьма решительной внешности, как мы уже говорили. Ему лет сорок, зовут его Сароль. Матросы его — крепкие парни из племени, населяющего самые дальние острова Западной Малайи. Три месяца тому назад этот Сароль привел их в Гонолулу с грузом копры. Искусственный остров, прибыв туда же для десятидневной стоянки, вызвал в них такое же изумление, какое вызывал повсюду. Правда, они не побывали на нем, ибо получить для этого разрешение очень трудно, но не забудем, что кэч часто выходил в море, чтобы получше осмотреть плавучий остров со всех сторон, и огибал его на расстоянии полукабельтова. Ни постоянное соседство этого судна, ни его отплытие из Гонолулу через несколько часов после Стандарт-Айленда не вызвали никаких подозрений. Впрочем, стоило ли беспокоиться из-за суденышка в какую-нибудь сотню тонн с командой из десяти человек? Конечно, не стоило, но, может быть, это было ошибкой…

Когда пушечный выстрел привлек внимание дежурного офицера в Штирборт-Харборе, кэч находился всего в двух или трех милях. Спасательная шлюпка, высланная ему на помощь прибыла как раз вовремя, чтобы принять капитана и команду.

Эти малайцы бегло говорят по-английски, что не удивительно для туземцев западных областей Океании, где, как мы уже упоминали, Великобритания добилась бесспорного преобладания. Поэтому нетрудно было выяснить, какое происшествие явилось причиной их несчастья. Ясно также, что, если бы катер опоздал на несколько минут; одиннадцать малайцев погибли бы в глубинах океана.

По словам этих людей, в ночь с 4 на 5 августа на кэч налетел пароход, шедший с большой скоростью. Хотя на судне капитана Сароля горели сигнальные огни, оно не было замечено. Для парохода столкновение было, по-видимому, таким легким, что он его даже не почувствовал, ибо продолжал свой путь как ни в чем не бывало. Возможно, — к сожалению, это случается нередко, — пароход предпочел умчаться на всех парах и тем самым избежать дорогостоящих и неприятных претензий.

Но столкновение, не опасное для судна порядочного тоннажа, — к тому же идущего с большой скоростью, — оказалось роковым для малайского кэча. Он получил пробоину в носовой части перед фок-мачтой, и даже приходится удивляться, что судно не затонуло сразу. Как бы то ни было, оно оставалось на поверхности воды, и люди держались на нем, уцепившись за снасти. Если бы море было неспокойно, ни один из них не мог бы противиться волнам, которые стали бы качать этот жалкий обломок. К счастью, течение понесло его на восток и приблизило к Стандарт-Айленду.

Расспрашивая Сароля, коммодор не может все же не выразить своего удивления, каким образом полузатонувший кэч очутился в виду Штирборт-Харбора.

— Я сам не понимаю, — ответил малаец. — Может быть, ваш остров за последние сутки двигался очень медленно?..

— Вот единственно возможное объяснение, — заметил коммодор Симкоо. — Да в конце концов это не важно. Главное то, что вы спасены.

И спасены как раз вовремя. Прежде чем катер успел отойти на четверть мили, кэч исчез под водой.

Все это рассказал капитан Сароль сперва офицеру спасательной шлюпки, затем коммодору Симкоо, а потом и самому губернатору Сайресу Бикерстафу, после того как и капитану и экипажу кэча срочно была оказана необходимая помощь.

Теперь возникает вопрос о доставке потерпевших кораблекрушение на родину. Когда произошло столкновение, они плыли к Новым Гебридам. Стандарт-Айленд, идущий на восток, не может изменить маршрута и повернуть на запад. Поэтому Сайрес Бикерстаф предлагает малайцам высадить их на Нукухиве, где они подождут какого-нибудь торгового судна, направляющегося на Новые Гебриды.

Капитан и его матросы переглядываются. Как видно, они огорчены. Это предложение явно не устраивает бедняг, оставшихся без всяких средств к существованию; потерявших вместе со своим кэчем и грузом все, что они имели. Ждать корабля на Маркизских островах — значит, сидеть там в течение неопределенного времени. А на что они будут жить?

— Господин губернатор, — промолвил капитан умоляющим тоном, — вы нас спасли, и у нас не хватает слов, чтобы выразить вам нашу благодарность. Но все же мы просим вас облегчить также и наше возвращение на родину.

— А каким образом?.. — спросил Сайрес Бикерстаф.

— В Гонолулу говорили, что Стандарт-Айленд направляется в южные широты и должен побывать на Маркизских островах, Помету, на островах Общества, а затем перекочевать в западные области Тихого океана…

— Это правда, — ответил губернатор, — и весьма возможно, что мы дойдем до островов Фиджи, прежде чем отправимся обратно в бухту Магдалены.

— Фиджи, — продолжал капитан, — английский архипелаг, откуда мы легко добрались бы до Новых Гебрид, они неподалеку. Если бы вы только разрешили нам остаться здесь…

— На этот счет я ничего не могу вам обещать, — ответил губернатор. — Нам запрещено принимать на остров посторонних. Подождем до прибытия на Нукухиву. Я запрошу каблограммой наше управление в бухте Магдалены, и, если оно разрешит, мы довезем вас до Фиджи, откуда вам действительно будет легче перебраться на Новые Гебриды.

По этой-то причине малайцы оказались на Стандарт-Айленде, когда 29 августа он появился в виду Маркизских островов.

Этот архипелаг, так же как и архипелаги Помоту и Общества, находится в той части Океании, которая овевается пассатными ветрами, и эти ветры обеспечивают здесь умеренную температуру и самый здоровый климат.

Рано утром плавучий остров подошел к северо-западной части архипелага. Здесь на пути ему попался песчаный атолл, обозначенный на картах как коралловый островок; волны, гонимые течением, обрушиваются на него с неистовой яростью.

Атолл остается с левого борта, и в скором времени вахтенные сообщают о появлении первого острова, Фетуу, опоясанного вертикальными утесами высотою в четыреста метров. Затем возникает остров Хиау, с еще более высокой, шестисотметровой скалистой стеной: с этой стороны он производит впечатление совершенно бесплодного острова, в то время как с противоположной он свеж, зелен и имеет две бухточки, достаточно удобные для мелких судов.

Предоставив Себастьену Цорну пребывать в своем вечном дурном настроении, Фрасколен, Ивернес и Пэншина расположились на башне в обществе Этеля Симкоо и его помощников. Не приходится удивляться тому, что название Хиау своим звукоподражательным характером внушает «Его высочеству» разные странные идеи.

— Наверное, — говорит он, — это кошачья колония под главенством здоровенного кота…

Хиау остается с левого борта. Стоянки здесь не будет, и Стандарт-Айленд направляется к главному острову, давшему название всему архипелагу.

На следующий день, 30 августа, наши парижане снова на своем посту. Высоты Нукухивы показались еще вчера вечером. В ясную погоду горные цепи этого архипелага можно видеть на расстоянии восемнадцати — двадцати миль, ибо некоторые пики достигают тысячи двухсот метров и вырисовываются вдоль острова, как гигантский спинной хребет.

— Бросается в глаза, — говорит коммодор Симкоо своим гостям, — характерная особенность этого архипелага. Вершины гор совершенно обнажены, что по меньшей мере странно для этих мест; растительность появляется почти на середине склона, спускается в овраги и ущелья и устилает пышным покровом берег вплоть до белых пляжей.

— Однако, — замечает Фрасколен, — Нукухива, по-видимому, исключение из этого правила, если говорить о растительности в поясе средней высоты. Похоже, что этот остров совсем бесплодный.

— Так кажется потому, что мы подошли к нему с северо-запада, — отвечает коммодор Симкоо. — Но когда мы пойдем вдоль южной стороны, вы будете поражены резким контрастом. Там повсюду зеленые поля, леса, водопады метров на триста…

— Подумайте только! — восклицает Пэншина. — Масса воды, низвергающаяся с высоты Эйфелевой башни, — это заслуживает внимания!.. Тут и Ниагара может позавидовать…

— Ничего подобного! — возражает Фрасколен. — Ниагара поражает своей шириной, непрерывная линия водопада простирается там на девятьсот метров от американского берега до канадского… Ты это сам знаешь, Пэншина, мы ведь там были.

— Правильно! Приношу свои извинения Ниагаре! — отвечает «Его высочество».

В тот день Стандарт-Айленд плыл вдоль берегов на расстоянии одной мили. Перед глазами были все одни и те же бесплодные холмы, поднимающиеся к центральному плато Товии, скалистые утесы, в которых не заметно было никаких впадин. Однако, по словам мореплавателя Брауна, тут имелись хорошие бухты, и впоследствии они действительно были обнаружены.

В общем же, Нукухива, чье название рождает в воображении такие прелестные пейзажи, имеет довольно угрюмый вид. Но, как справедливо указывают В.Дюмулен и Дегра, спутники Дюмон-Дюрвиля во время его путешествия к Южному полюсу и по Океании, — «все природные красоты сосредоточены во внутренней части бухт, в ущельях, образованных отрогами горной цепи, поднимающейся в центре острова».

Пройдя вдоль этого пустынного побережья и обогнув на западе острый выступ, Стандарт-Айленд слегка изменяет направление и, уменьшив скорость вращения правобортных винтов, огибает мыс Чичагова, названный так русским мореплавателем Крузенштерном. Берег затем образует выемку в виде удлиненной дуги, посередине которой имеется узкий вход в порт Тайоа, или Акани, одна из бухточек которого предоставляет верное убежище от самых губительных бурь Тихого океана.

Но здесь коммодор Симкоо не останавливается. В южной части острова есть две другие бухты, бухта Анны-Марии, или Таиохаэ, в центре, и бухта Тайпи, по ту сторону мыса Мартен, крайней юго-восточной точки острова. В виду бухты Таиохаэ и намечается остановка дней на двенадцать.

Тридцать первого августа, как только Стандарт-Айленд появляется в виду порта, справа раздаются выстрелы и над утесами поднимаются клубы дыма.

— Вот как! — говорит Пэншина. — В честь нашего прибытия палят из пушки…

— Нет, — возражает коммодор Симкоо. — Ни у племени таи, ни у племени хаппа, населяющих этот остров, нет артиллерии, пригодной хотя бы для салютов. То, что вы слышите, — грохот морского прибоя, который врывается в прибрежную пещеру, на полдороге от мыса Мартен, и этот дым — просто брызги волн, отброшенных назад.

— Жаль, — отвечает «Его высочество», — пушечный салют то же, что шляпа, снятая в знак приветствия.

Остров Нукухива имеет несколько названий, можно сказать несколько имен, которыми наделяли его разные крестные отцы: Ингрэм назвал его островом Федерации, Маршан — Прекрасным островом, Гергерт — островом сэра Генри Мартена, Роберте — островом Адама, Портер — островом Мэдисона. Его размеры — семнадцать миль от восточной оконечности до западной и десять от северного берега до южного, то есть около пятидесяти четырех миль в окружности. Климат его здоровый. Температура такая же, как в тропических зонах на материках, но смягченная пассатными ветрами.

На этой стоянке Стандарт-Айленду нечего было опасаться ни штормового ветра, ни проливных дождей. Предполагалось, что он останется здесь с апреля до октября — время, когда преобладают сухие восточные и юго-восточные ветры, именуемые туземцами «туатука». Самое знойное время приходится на октябрь, самое засушливое — на ноябрь и декабрь. А с апреля по октябрь дуют переменные ветры, начиная от восточного до северо-восточного.

Надо отвергнуть преувеличенные цифры первых открывателей, которые исчисляли население Маркизских островов в сто тысяч человек. Элизе Реклю, опираясь на основательные данные, полагает, что теперь на всем архипелаге не наберется и шести тысяч душ, причем большая часть приходится на остров Нукухива. Если во времена Дюмон-Дюрвиля количество нукухивцев, состоявших из племен таи, хаппа, тайоа и тайпи, могло доходить до восьми тысяч человек, то, значит, с тех пор население непрерывно сокращается. Отчего же остров так обезлюдел? Оттого, что туземцы гибнут во время войн, оттого, что мужчин насильно вывозят для работы на перуанские плантации, оттого, что население злоупотребляет спиртными напитками, и, наконец, надо признаться откровенно, — оно вымирает от бедствий, которые всегда несет с собою чужеземное завоевание, даже если завоеватели принадлежат к цивилизованным народам.

Во время этой недельной стоянки миллиардцы часто посещают Нукухиву. Наиболее видные из европейцев, живущих на острове, отдают визиты, пользуясь разрешением губернатора, который открывает свободный доступ на Стандарт-Айленд.

Себастьен Цорн и его товарищи предпринимают длительные экскурсии, и удовольствие, которое они получают, щедро вознаграждает их за усталость.

Бухта Таиохаэ образует окружность с очень узким входом в гавань, через который Стандарт-Айленд не смог бы пройти, тем более что побережье бухты представляет собою два песчаных пляжа, разделенных возвышенностью с крутыми склонами, где еще виднеются развалины форта, выстроенного Портером в 1812 году. В то время этот мореплаватель завоевывал остров, причем американский лагерь находился на восточном побережье: впрочем, федеральное правительство не признало произведенного им захвата.

На противоположном берегу бухты Таиохаэ перед нашими парижанами не город, а всего лишь скромная деревня; многие хижины ее укрываются под деревьями. Но какие изумительные долины спускаются к бухте — прежде всего долина Таиохаэ, в которой жители Нукухивы селятся особенно охотно. Какое наслаждение бродить среди сочной зелени кокосовых пальм, бананов, казуарин, гуайяв, гибискусов, хлебных деревьев и стольких других! В туземных хижинах туристов встречают гостеприимно. Там, где еще сто лет назад их, возможно, сожрали бы, они с удовольствием пробуют лакомства, приготовленные из бананов и из теста меи, из плодов хлебного дерева, желтоватую кашицу таро, сладкую в свежем виде и слегка кисловатую, если она постояла, а также съедобные корни такки. Что же касается хауа — большого ската, которого едят в сыром виде, и акульих филе, которые, по мнению туземцев, тем вкуснее, чем больше протухли, — то музыканты решительно отказались отведать этих изысканных яств.

Иногда их сопровождает Атаназ Доремюс. В прошлом году он уже побывал на этом архипелаге и теперь служит им гидом. Может быть, он не так уж силен в естествознании и ботанике, может быть, он не отличает великолепную Spondias cytherea, плоды которой похожи на яблоко, от Pandanus odoratissimus, вполне оправдывающего своей эпитет — «благоуханнейший», и от казуаринов, у которых древесина тверда, как железо, от гибискуса, из коры которого туземцы делают себе одежду, от дынного дерева или от цветущей гардении. Но квартету незачем прибегать к помощи его сомнительной учености, так как местная флора сама выставляет напоказ роскошные папоротники, великолепные полиподиумы, красные и белые китайские розы, злаки, пасленовые (среди них — табак), губоцветные с фиолетовыми гроздьями, являющиеся самым изысканным украшением красавиц островитянок, затем клещевинные в десять футов высоты, драцены, сахарный тростник, апельсиновые и лимонные деревья, завезенные сюда лишь недавно, но уже отлично освоившиеся в этой почве, прогретой знойным солнцем и обильно орошаемой бесчисленными ручьями, сбегающими с гор.

Однажды утром члены квартета забрались выше деревни Таи и поднялись по берегу горного потока до вершины хребта. Какие восторженные возгласы вырвались из их уст, когда перед их глазами открылись приветливые долины племен таи, тайпи и хаппа! Если бы с ними были их инструменты, они поддались бы желанию выразить исполнением какого-нибудь гениального музыкального произведения свой восторг перед гениальными творениями природы! Правда, музыке внимали бы только птицы. Но до чего они красивы — и горлица куру-куру, залетающая на эти высоты, и прелестная маленькая салангана, и капризно порхающий фаэтон, частый гость нукухивских ущелий!

И в этих лесных чащах не нужно было бояться каких-нибудь ядовитых змей. Удавы, едва достигавшие двух футов длины, были столь же безобидны, как ужи, — на них никто не обращал внимания, так же как и на обезьян с лазурным хвостом, не уступающим окраской цветам.

Туземцы по типу весьма примечательны. В них обнаруживаются азиатские черты, выдающие иное происхождение, чем у остальных океанийских народов. Они среднего роста, с классически пропорциональной фигурой, очень мускулисты, широкогруды. У них тонкие конечности, удлиненный овал лица, высокий лоб, черные глаза с длинными ресницами, орлиный нос, белые ровные зубы, кожа не красноватая, не черная, а темно-коричневая, как у арабов, выражение лица веселое и приветливое.

У них почти совсем исчез обычай украшать себя татуировкой, которая здесь делается не путем надрезов на коже, а при помощи уколов иглою, которые затем присыпают порошком из пережженного алорита. Теперь татуировку заменяют хлопчатобумажные ткани, внедренные миссионерами.

— Красивые люди, — говорит Ивернес, — но наверное они были красивей в те времена, когда не носили ничего, кроме набедренной повязки, и ходили с непокрытой головой, потрясая луком и стрелами.

Это замечание он сделал во время прогулки к бухте Контроллер в сопровождении губернатора. Сайрес Бикерстаф пожелал сам повести своих гостей в эту бухту, разделенную, подобно бухте Ла-Валетта, на несколько гаваней, и, без сомнения, в руках англичан Нукухива превратилась бы в Мальту Тихого океана. В местности этой, среди возделанной плодородной равнины, орошенной небольшой речкой, которую питает звонкий водопад, живет племя хаппа. Именно там и разыгрались самые ожесточенные схватки американца Портера с туземцами.

Замечание Ивернеса требует ответа, и губернатор говорит:

— Может быть, вы и правы, господин Ивернес. Маркизцы имели более благородный вид, когда они носили набедренную повязку маро и пестро раскрашенное парео, аху бун — нечто вроде легкого шарфа — и типута, похожее на мексиканское пончо. Современная одежда к ним действительно не идет! Но что поделаешь! Забота о приличиях — следствие цивилизации. Наши миссионеры, стараясь просвещать туземцев, в то же время всячески убеждают их одеваться менее упрощенно.

— Что же, они, по-вашему, правы?

— С точки зрения приличий — да! С точки зрения гигиены — нет! С тех пор как жители Нукухивы, да и другие островитяне, стали одеваться пристойнее, они, будьте уверены, в значительной мере утратили я свою первоначальную физическую силу и природную веселость. Они скучают, и это отражается на их здоровье. Прежде они понятия не имели о всяких там бронхитах, пневмониях, чахотках…

— А с тех пор как им не дают ходить нагишом, они простужаются?.. — воскликнул Пэншина.

— Совершенно верно! Тут одна из серьезнейших причин вырождения целой расы.

— Из чего я делаю вывод, — подхватил Пэншина, — что Адам и Ева стали чихать лишь с того дня, когда надели штаны и юбку, после того как их изгнали из земного рая, — а мы, их выродившиеся потомки, расплачиваемся за это воспалением легких!

— Господин губернатор, — говорит Ивернес, — нам показалось, будто на этом архипелаге женщины не так красивы, как мужчины…

— Да, и на других островах то же самое, — отвечает Сайрес Бикерстаф, — а между тем здесь вы наблюдаете самый совершенный тип океанийских женщин. Но ведь это, кажется, закон природы, общий для всех рас, близких к дикому состоянию? Впрочем, так же обстоит дело и в царстве животных, где, с точки зрения физической красоты, самцы всегда стоят выше самок.

— Эге! — воскликнул Пэншина. — Такие наблюдения можно делать только забравшись на край света, а наши прекрасные парижанки ни за что с этим не согласятся.

Население Нукухивы разделяется всего на два класса, и оба они подчинены закону табу. Этот закон для охраны своих привилегий и своего имущества изобрели сильные против слабых, богатые против бедных.

Имеется целый класс людей табу. К нему принадлежат жрецы, колдуны, или туа, акарки, или светские начальники; на остальных людей, на большинство женщин и на весь простой народ, табу не распространяется. Табу обозначается белым цветом, и простые люди не имеют права подходить к табуированным священным местам, надгробным памятникам, жилищам вождей. Запрещено не только прикасаться к предмету табу, но нельзя даже смотреть на него.

— И это правило, — говорит музыкантам Сайрес Бикерстаф, — так строго соблюдается на Маркизских островах, и на Помету, и на островах Общества, что я никак не советовал бы вам, господа, нарушать его.

— Слышишь, милейший Цорн! — замечает Фрасколен. — Не вздумай давать волю ни рукам, ни глазам!

Виолончелист только пожимает плечами, как человек, которого все это нисколько не касается.

Пятого сентября Стандарт-Айленд покидает место своей стоянки Таиохаэ. Он оставляет на востоке остров Хуа-Хуна (Кахуга), самый восточный из первой группы островов. Видны лишь его далекие зеленеющие возвышенности. Пляжей там нет, ибо берега его представляют собою скалистую отвесную стену. Само собою разумеется, что, плывя вдоль этих островов, Стандарт-Айленд старается умерить ход, ибо если бы его огромная масса двигалась на полной скорости, она произвела бы приливную волну такой силы, что суда оказались бы выброшенными на сушу, а все побережье — затопленным. Стандарт-Айленд держится на расстоянии нескольких кабельтовых от Хуа-Пу, примечательного по виду острова, ибо он весь щетинится острыми базальтовыми скалами. Имеются там две бухты — бухта Овладения и Добро Пожаловать, — крестным отцом которых был француз. И действительно, именно здесь поднял французский флаг капитан Маршан.

Миновав Хуа-Пу, Этель Симкоо входит в проливы между островами второй группы и направляется к Хива-Оа, или, на испанский лад, — острову Доминика. Самый большой в архипелаге, остров этот вулканического происхождения и имеет пятьдесят шесть миль в окружности. Хорошо видны его черные гранитные утесы и водопады, низвергающиеся с центральных возвышенностей, покрытых богатейшей растительностью.

Пролив шириною в три мили отделяет этот остров от Тау-Аты. Для Стандарт-Айленда он слишком узок, поэтому приходится обогнуть Тау-Ату с запада, где бухта Мадре де Диос — по Куку бухта Резольюшен — была первой, принявшей корабли европейцев. Этот остров выиграл бы, находись он подальше от своего соперника — Хива-Оа. Тогда, может быть, им труднее было бы воевать друг с другом, племена, их населяющие, не могли бы сталкиваться и заниматься взаимоистреблением, которому они доныне с увлечением предаются.

Пройдя мимо оставшихся в восточной стороне берегов Мотане, острова совершенно бесплодного, голого, необитаемого, коммодор Симкоо, взял направление на Фату-Хиву, когда-то именовавшуюся островом Кука. На самом деле — это просто огромная скала, заселенная птицами тропического пояса, сахарная голова окружностью в три мили! После полудня 9 сентября Стандарт-Айленд теряет из виду этот последний юго-восточный островок архипелага.

Согласуясь со своим маршрутом, искусственный остров поворачивает на юго-запад, чтобы достигнуть архипелага Помету и пересечь его в средней его части.

Погода по-прежнему благоприятна, — здешний сентябрь соответствует марту Северного полушария.

Утром 11 сентября шлюпка, посланная из Бакборт-Харбора, подошла к плавучему бую, на котором закреплен один из кабелей бухты Магдалены. Конец медного провода, изолированного слоем гуттаперчи, присоединяют к аппаратам обсерватории, и таким образом устанавливается телефонная связь с берегами Америки.

Администрация Стандарт-Айленда запрашивает управление Компании насчет потерпевших кораблекрушение малайцев. Разрешат ли губернатору дать им возможность добраться на плавучем острове до Фиджи, откуда они более быстрым и дешевым способом могут попасть на родину?

Получен благоприятный ответ. Стандарт-Айленду даже разрешается, если против этого не будет возражать совет именитых граждан Миллиард-Сити, плыть дальше на запад, до Новых Гебрид, чтобы высадить там потерпевших.

Сайрес Бикерстаф сообщает об этом решении капитану Саролю, и тот просит губернатора передать его благодарность всему правлению в бухте Магдалены.

12. ТРИ НЕДЕЛИ НА ПОМОТУ.

Члены квартета проявили бы поистине возмутительную неблагодарность в отношении Калистуса Мэнбара, если бы не испытывали к нему признательности за то, что он, пусть даже несколько предательским способом, заманил их на плавучий остров. Да не все ли равно, какие средства применил г-н директор, для того чтобы превратить парижских артистов в столь восторженно принятых, окруженных всеобщим преклонением и щедро оплачиваемых гостей Миллиард-Сити! Себастьен Цорн все еще продолжает дуться, но ведь невозможно покрытого колючими иглами ежа превратить в кошечку с мягкой шерстью. А Ивернес, Пэншина, даже Фрасколен, и не мечтают о более приятной жизни. Такая чудесная прогулка! Ни опасностей, ни усталости! Прекрасный здоровый климат, почти всегда остававшийся ровным благодаря перемене места!.. Участвовать в соперничестве двух лагерей им не приходится, их музыку всюду принимают, как живую поэзию плавучего острова. В семье Танкердонов и в наиболее видных семьях левобортной части Миллиард-Сити их принимают так же охотно, как в семье Коверли и у других именитых людей правобортной стороны; в мэрии к ним проявляют самое высокое уважение губернатор и его подчиненные, в обсерватории — коммодор Симкоо и его помощники; у них прекрасные отношения с полковником Стьюартом и его людьми, квартет их оказывает содействие и католическим праздникам и богослужениям в протестантской церкви; они находят себе друзей в обоих портах, на заводах, среди служащих и рабочих. Разве могут в таких условиях наши французы пожалеть о том времени, когда они разъезжали по городам Соединенных Штатов? И найдется ли такой равнодушный к утехам жизни человек, который не позавидует им?

«Вы станете мне руки целовать!» — сказал господин директор во время первой их встречи.

И если они этого не сделали и никогда не сделают, то лишь потому, что целовать руки у мужчин не принято.

Однажды Атаназ Доремюс, счастливейший — если такие вообще существуют — из смертных, сказал им:

— Я на Стандарт-Айленде уже около двух лет и без сожаления готов пробыть тут и шестьдесят лет, только бы мне гарантировали, что через шестьдесят лет я еще буду жив…

— Видно, жизнь вам не опротивела, — ответил ему Пэншина, — раз вы хотели бы прожить до ста!

— О господин Пэншина, будьте уверены, что я и доживу до ста лет! Ну чего ради умирать на Стандарт-Айленде?..

— Всюду же умирают…

— Только не здесь, милостивый государь, здесь, как и в раю небесном, не умирают!

Что на это ответить? Все же от времени до времени случалось, что и на этом волшебном острове неразумные люди отправлялись на тот свет. Тогда их останки перевозили на пароходах в бухту Магдалены. Видно, уж так судьба решила, что в нашем несовершенном мире полное блаженство недостижимо.

Все же и на горизонте Стандарт-Айленда наблюдаются кое-какие черные пятнышки, — приходится даже признать, что они постепенно принимают форму насыщенных электричеством туч, которые в скором времени могут разразиться грозами, бурями и шквалами.

Все обостряющееся соперничество Танкердонов и Коверли внушает опасения. Их сторонники тоже враждуют между собой. Не дойдет ли дело в один прекрасный день до схватки между двумя партиями? Не угрожают ли Стандарт-Айленду смуты, мятежи, революции? Хватит ли у главного управления энергии, а у губернатора Сайреса Бикерстафа твердости, чтобы сохранить мир между этими Капулетти и Монтекки плавучего острова? От соперников, чье самолюбие, по-видимому, беспредельно, можно ждать всего.

С того времени, как при переходе через экватор между ними произошло столкновение, оба миллиардера находятся в открытой вражде. И того и другого поддерживают их друзья. Между двумя частями острова прекратились всякие отношения. Завидя друг друга издали, люди стараются не встречаться, а если встреча оказывается неизбежной, — какими они обмениваются угрожающими жестами и злобными взглядами! Распространился даже слух, будто бывший чикагский коммерсант и еще несколько левобортников намереваются основать торговый дом, будто они добиваются у Компании разрешения построить большой завод, завести на остров сто тысяч свиней, забить их, засолить и продавать на различных архипелагах Тихого океана.

Можно сказать, что теперь особняк Танкердона и особняк Коверли представляют собой два пороховых погреба. Достаточно искры, и они взлетят на воздух, — а с ними и весь плавучий остров. Не следует забывать, что в конце концов это всего-навсего судно, плывущее над глубочайшими провалами Тихого океана.

Взрыв, разумеется, может произойти лишь в «чисто моральном плане», — если допустимо такое выражение, — но он привел бы к весьма плачевным последствиям; несомненно, именитые граждане решили бы покинуть остров. А такое решение оказалось бы роковым для всего будущего Компании Стандарт-Айленд и для ее финансового положения.

Словом, эта распря чревата опасными осложнениями, если нематериальными катастрофами. Да и как знать, не грозят ли острову даже и такие бедствия?..

В самом деле, властям Стандарт-Айленда, бдительность которых ослабела в атмосфере обманчивой безопасности, следовало бы внимательнее наблюдать за капитаном Саролем и его малайцами, столь гостеприимно принятыми после крушения их судна! Нельзя сказать, чтобы они вели подозрительные разговоры, — они вообще не словоохотливы, живут обособленно и не заводят ни с кем никаких отношений, наслаждаясь безмятежным существованием, о котором они не раз вспомнят на своих диких Новых Гебридах! Есть ли повод подозревать их в чем-либо? И да и нет. Более бдительный наблюдатель заметил бы, что они целыми днями шныряют по острову, изучают Миллиард-Сити, расположение его улиц, дворцов и особняков, словно хотят составить самый точный план города. Их встречаешь и в парке и в окрестностях. Они появляются в Бакборт-Харборе и в Штирборт-Харборе и следят за прибытием и отходом кораблей. Бывает, что во время дальних прогулок они исследуют побережье, где днем и ночью дежурит таможенная охрана, или посещают батареи, расположенные в носовой и кормовой части Стандарт-Айленда. Но ведь это так естественно! Могут ли малайцы, находясь в вынужденном бездействии, лучше использовать свое время и есть ли основания усматривать здесь что-либо подозрительное?

Между тем коммодор Симкоо ведет Стандарт-Айленд с небольшой скоростью в юго-западном направлении. Ивернес, словно все его существо обновилось с тех пор, как он сделался плавучим островитянином, целиком отдается очарованию этого путешествия. С Пэншина и Фрасколеном произошло то же самое. Какие восхитительные концерты они дают дважды в месяц в казино, и как великолепны их выступления на вечерах и балах, куда их стараются залучить, суля золотые горы! Каждое утро из газет Миллиард-Сити, которым подводные кабели доставляют самые свежие телеграфные сообщения о важнейших событиях, а пароходы, совершающие регулярные рейсы, привозят каждые два-три дня интереснейший материал для хроники, они узнают все новости светской жизни, науки, искусства я политики Старого и Нового Света. Что касается политики, то надо отметить, что английская печать всех направлений не перестает возражать против существования плавучего острова, который избрал местом своих путешествий Тихий океан. Но на эти возражения ни на Стандарт-Айленде, ни в бухте Магдалены не обращают внимания.

Упомянем также, что уже в течение нескольких недель Себастьен Цорн и его товарищи читают в рубрике заграничных известий, что их судьба обсуждается в американских газетах. Таинственное исчезновение знаменитого Концертного квартета, который пользовался таким успехом в Соединенных Штатах, не могло не вызвать изрядного шума. Когда в назначенный день квартет не прибыл в Сан-Диего, этот город первым забил тревогу. Начали собирать сведения, и в конце концов выяснилось, что французские артисты были похищены и теперь находятся на плавучем острове. Впрочем, поскольку они сами не протестовали против этого похищения, обмена дипломатическими нотами между Компанией Стандарт-Айленда и федеральным правительством не последовало. Когда квартету заблагорассудится вновь появиться там, где он стяжал такие успехи, его встретят наилучшим образом.

Понятно, что обе скрипки и альт принудили к молчанию виолончель, которая не прочь была бы стать причиной объявления войны и военных действий между Новым Светом и «жемчужиной Тихого океана»!

Впрочем, наши музыканты не раз уже писали во Францию, после того как их насильно водворили на плавучем острове. Их семьи перестали беспокоиться, и теперь обмен письмами осуществляется так же регулярно, как если бы его обеспечивала почтовая связь между Парижем и Нью-Йорком.

Однажды утром, 17 сентября, Фрасколен, засевший в библиотеке казино, ощутил весьма естественное желание ознакомиться с картой архипелага Помету, к которому они в данный момент направлялись. Но едва только он раскрыл атлас и его взгляд устремился на эту часть Тихого океана, как у него вырвалось невольное восклицание:

— Тысяча квинт! Как же Этель Симкоо выпутается из такого хаоса?.. Никогда ему не найти прохода среди этого нагромождения островов и островков!.. Их тут сотни!.. Как горсть щебня в луже! Он разобьется о скалы, сядет на мель, тут зацепится винтами, там испортит машину!.. И мы застрянем в этом архипелаге, который так же кишит островами, как побережье нашего Морбиана в Бретани!

Рассудительный Фрасколен совершенно прав. Однако на побережье Морбиана всего триста шестьдесят пять островов, — столько, сколько дней в году, а в архипелаге Помоту можно смело насчитать их в два раза больше. Омывающее их море огорожено поясом коралловых рифов протяженностью не менее шестисот пятидесяти миль, по данным Элизе Реклю.

Изучая карту этой группы островов, можно лишь удивляться тому, как корабль, а тем более судно такого рода, как Стандарт-Айленд, отваживается пуститься в рискованное плавание через этот архипелаг. Расположенный между 17 и 28o южной широты и между 134 и 147o западной долготы, он состоит, считая от острова Матахива до острова Питкэрна, приблизительно из тысячи островов и островков — или по крайней мере семисот.

Не удивительно, что эту группу наделяли самыми различными названиями; например, эти острова называли «Опасным архипелагом» и «Архипелагом злого моря», — ведь обилие географических названий вообще является своего рода привилегией Тихого океана; во всяком случае, эти острова именуются также «Низменные», «Туамоту», что означает «Далекие острова», «Южные», «Темные» и даже «Таинственная земля». Что касается названия Помогу, или Памоту, означающего острова «Покорившиеся», то депутация жителей архипелага, собравшаяся в 1850 году в Папеэте, столице Таити, протестовала против такого наименования. И хотя французское правительство, приняв во внимание эта возражения, выбрало из всех названий архипелага название «Туамоту», — пожалуй, лучше сохранить в нашем повествовании более известное «Помоту».

Но как ни опасно плавание в здешних краях, коммодор Симкоо не колеблется. Он знает их так хорошо, что на него можно положиться. Он маневрирует своим плавучим островом, словно это шлюпка. Он заставляет его кружиться на месте, как будто управляет им при помощи кормового весла. Фрасколен может не беспокоиться за Стандарт-Айленд: острые выступы Помоту не заденут стального кузова.

Днем 19 сентября наблюдатели обсерватории отметили на расстоянии двенадцати миль первые признаки архипелага. Острова эти на редкость низменны. Если некоторые из них возвышаются над уровнем моря метров на сорок, зато семьдесят четыре островка выступают из воды не более чем на метр и дважды в сутки затоплялись бы морем, если бы сила прилива не была здесь так ничтожно мала. Все прочие острова просто атоллы, опоясанные пенящейся линией прибоя, совершенно бесплодные коралловые отмели и голые рифы, расположенные в том же направлении, что и весь архипелаг.

Стандарт-Айленд приближается к архипелагу с востока, чтобы подойти к Анаа; на этом острове раньше была столица, но после того как в 1878 году ужасный ураган, пронесшийся вплоть до острова Каукура, произвел на Анаа страшные разрушения и погубил большое количество жителей, столицей стала Факарава.

Первым — в трех милях от Стандарт-Айленда — показался Вахитахи. На плавучем острове были приняты тщательные меры предосторожности, так как эти места — самая опасная часть архипелага из-за сильных течений и длинной гряды рифов, протянувшейся на восток. Вахитахи — коралловый атолл, окруженный тремя лесистыми островами; на том, который расположен с северной стороны, находится главное селение этой группы островов.

На следующий день прошли мимо острова Акити, полюбовались рифами, расцвеченными ковром из брионий, портулака, какой-то стелющейся желтоватой травы и мохнатого огуречника. От других островов архипелаг Акити отличается тем, что у него нет внутренней лагуны. Заметен он с довольно большого расстояния, так как его высота над уровнем океана больше обычной высоты коралловых островов.

На третий день показался Аменд — остров более значительных размеров, его лагуна сообщается с океанскими водами двумя проливами, перерезающими северо-западный берег.

Хотя жители Миллиард-Сити вполне удовлетворены неторопливым плаванием среди этих мест, которые они уже посещали в прошлом году, и довольствуются тем, что любуются всеми их чудесами издали, Пэншина, Ивернес и Фрасколен охотно сделали бы несколько остановок, чтобы осмотреть эти острова, построенные полипами, то есть искусственные… как и Стандарт-Айленд…

— Только, — замечает коммодор Симкоо, — наш остров движется…

— И даже слишком быстро движется! — подхватывает Пэншина. — Он нигде не останавливается!

— Он остановится на островах Хао, Анаа, Факарава, и вам, господа, будет предоставлена полная возможность осмотреть их.

На вопрос о том, каким образом возникли эти острова, Этель Симкоо отвечает, что он сторонник той наиболее распространенной точки зрения, что в этой части Тихого океана морское дно с течением времени понизилось метров на тридцать. Зоофиты, полипы нашли на подводных возвышенностях достаточно прочный фундамент для своих коралловых построек. Благодаря работе инфузорий, которые не могут жить на большой глубине, эти постройки с понижением морского дна все росли и росли ввысь. Так выступили они на поверхность океана и образовали этот архипелаг, острова которого по форме своей могут быть разделены на барьерные, бахромчатые и атоллы, — таково туземное название островов, имеющих внутреннюю лагуну. Из различных отложений прибоя образовалась почва. Ветер занес семена; на этих кольцеобразных коралловых постройках появилась растительность. Голый известняк под воздействием тропического климата покрылся травами и растениями и ощетинился кустарником и деревьями.

— И кто знает! — говорил Ивернес в порыве пророческого вдохновения. — Кто знает, может быть, материк, затопленный водами Тихого океана, поднимется на поверхность, заново отстроенный мириадами микроскопических существ? И там, где сейчас снуют парусные суда и пароходы, когда-нибудь будут мчаться на полной скорости экспрессы, связывающие между собою Старый и Новый Свет.

— Завираешься… завираешься, мой старый пророк! — возражает непочтительный Пэншина.

Как и обещал коммодор Симкоо, Стандарт-Айленд остановился 23 сентября в виду острова Хао, к которому он подошел довольно близко благодаря достаточной глубине в этом месте. Катера доставили желающих осмотреть остров через пролив на берег, который виднелся справа под сплошной сенью кокосовых пальм. На расстоянии пяти миль отсюда находится главное селение, расположенное на холме. В деревне не более двухсот — трехсот жителей, промышляющих большей частью добычей перламутра для торговых предприятий Таити. Остров изобилует панданусами и миртами мики-мики, которые первыми принялись на этой почве, где сейчас произрастают сахарный тростник, ананасы, таро, бриония, табак и в особенности кокосовые пальмы, — в громадных пальмовых рощах архипелага их более сорока тысяч.

Можно сказать, что это дерево, настоящий «дар провидения», не нуждается почти ни в каком уходе. Орех его, куда более питательный, чем плоды пандануса, является основной пищей туземцев. Этим же орехом откармливают они свиней, домашнюю птицу, а также собак, ибо туземцы очень одобряют собачьи котлеты и филе. Кроме того, кокосовый орех дает и весьма ценное масло, для чего ядро его протирают, превращают в мягкую кашицу, высушивают на солнце и кладут затем под довольно примитивный пресс. Корабли, груженные такой копрой, доставляют ее на материк, где она уже с гораздо большим эффектом перерабатывается на заводах.

О количестве населения на Помету нельзя судить по острову Хао: людей там слишком мало. По-настоящему познакомиться с туземцами члены квартета могли на острове Анаа, в виду которого Стандарт-Айленд оказался утром 27 сентября. Лишь с довольно близкого расстояния стали видны роскошные древесные заросли Анаа. Этот остров, один из самых больших в архипелаге, имеет, если мерить по его коралловому основанию, восемнадцать миль в длину и девять в ширину.

Мы уже упоминали, что после того как в 1878 году циклон опустошил этот остров, столицу архипелага пришлось перенести на Факараву. Действительно, разрушения были ужасными, но можно было предполагать, что могучая природа тропической полосы, все восстановит за несколько лет. И в самом деле, остров ожил и стал таким же, как прежде.

Остров Анаа насчитывает в настоящий момент тысячу пятьсот жителей. Своему сопернику Факараве он уступает в одном чрезвычайно важном отношении: сообщение между лагуной и морем может осуществляться здесь лишь по очень узкому фарватеру, где вода, бурля водоворотами, устремляется к океану, так как лагуна лежит выше его уровня. На Факараве, наоборот, сообщение с лагуной облегчено двумя широкими проливами — на севере и на юге. Несмотря на то, что основная торговля кокосовым маслом перенесена на Факараву, живописный остров Анаа привлекает гораздо больше туристов.

Как только Стандарт-Айленд укрепился на своей новой стоянке, многие миллиардцы отправились на сушу. Одними из первых сошли на берег Себастьен Цорн и его друзья. На этот раз виолончелист согласился принять участие в прогулке.

Прежде всего направились в деревню Туахора, ознакомившись предварительно с условиями возникновения острова и его формацией, общими для всего архипелага. Здесь ширина известкового кольца равняется четырем-пяти метрам, берега острова, обрывистые со стороны моря, отлого спускаются к внутренней лагуне, окружность которой около ста миль, — как на Рероа и Факараве. На кольце этого атолла теснится множество кокосовых пальм — главное, если не сказать единственное, богатство острова, и под сенью их листвы ютятся хижины туземцев.

К селению Туахора ведет песчаная, ослепительно белая дорога. С тех пор как остров Анаа перестал быть столицей, французский резидент архипелага уже там не живет. Но его дом, окруженный невысокой стеной, стоит по-прежнему. На крыше казармы, где помещается маленький гарнизон под командованием сержанта морской пехоты, развевается трехцветный флаг.

Жилища Туахоры достойны всяческого одобрения. Это уже не просто хижины, а удобные, чистые и неплохо меблированные домики, построенные обычно на фундаменте из кораллов. Крыша выстлана листьями пандануса, из этого же ценного дерева сделаны двери и окна. Часто домики окружены огородами; усердные туземцы привозят для них плодородную землю, и они имеют поистине чарующий вид.

Хотя у этих туземцев, с их довольно темной кожей, менее примечательный тип, чем у жителей Маркизских островов, хотя лица у них не столь выразительны и нравом они менее добродушны, все же они являются характерными представителями населения Экваториальной Океании. К тому же они умны, трудолюбивы и, вероятно, будут более успешно сопротивляться физическому вырождению, угрожающему туземным племенам Тихого океана.

Основной их промысел, — как мог в том убедиться Фрасколен, — производство кокосового масла. Недаром же в рощах архипелага такое большое количество кокосовых пальм. Деревья эти разрастаются так же быстро, как коралловые образования на поверхности атоллов. Но у пальм есть враг, с которым нашим парижанам пришлось познакомиться, когда они отдыхали, растянувшись на берегу внутреннего озера, чьи зеленые воды представляют разительный контраст с лазурью окружающего моря.

Вдруг им почудился какой-то непонятный шорох, будто в траве что-то ползло.

Оказалось, что это был краб чудовищной величины.

Они поспешно вскочили, затем принялись рассматривать краба.

— Мерзкая тварь!.. — воскликнул Ивернес.

— Даже для краба! — добавил Фрасколен.

Это действительно был краб, которого туземцы называют «бирго» и который в изобилии водится на островах. Вместо передних лап у него две огромные клешни, два резака; с их помощью он ловко открывает орехи — свою излюбленную пищу. Бирго живут в глубоких норах, вырытых между корнями деревьев и выложенных в качестве подстилки волокнами от кокосовой скорлупы. По ночам они отправляются на поиски упавших орехов, карабкаются по стволам до кроны кокосовых пальм и даже сбивают плоды.

— Наверное, — говорит Пэншина, — этого краба мучил поистине волчий голод, если он решился в яркий полдень покинуть свое темное убежище.

Музыканты не трогают животное, желая понаблюдать за его действиями. Краб обнаруживает в кустарнике большой орех. Сперва он обдирает с него волокна; очистив орех, он начинает обрабатывать толстую скорлупу, молотя клешнями по одному и тому же месту. Проделав отверстие, бирго выбирает из скорлупы мякоть, пуская в ход тоненькие задние лапки.

— Совершенно ясно, — замечает Ивернес, — что природа приспособила бирго как раз для того, чтобы открывать кокосовые орехи.

— Что она создала кокосовый орех для пропитания бирго, — добавляет Фрасколен.

— А что, если мы нарушим предначертания природы и не дадим крабу съесть орех, а ореху — помешаем быть съеденным крабом?.. — предлагает Пэншина.

— Пожалуйста, не надо ему мешать, — говорит Ивернес. — Пусть даже бирго не думает худо о путешествующих парижанах.

Все соглашаются, и краб, который несомненно бросал гневные взгляды на Пэншина, с благодарностью смотрит теперь на первую скрипку Концертного квартета.

После шестидесятичасовой стоянки у Анаа Стандарт-Айленд отплывает в северном направлении. Он пробирается между бесчисленными островами и островками, и коммодор Симкоо уверенной рукой ведет его по этому узкому фарватеру. Понятно, что жители Миллиард-Сити покидают город и большую часть времени проводят на побережье и около батареи Волнореза. На пути Стандарт-Айленда все время попадаются острова, которые плавают на водной поверхности, словно зеленые корзины с цветами. Все это напоминает цветочный рынок на каком-нибудь канале в Голландии. Многочисленные пироги шныряют вблизи обоих портов; доступ туда им не разрешен, — на этот счет таможенная охрана имеет строжайший приказ. Часто, когда Стандарт-Айленд проходит на совсем близком расстоянии от коралловых берегов, к нему подплывают туземные женщины. Если они не появляются вместе с мужчинами в лодках, то потому лишь, что лодки для помотуанских представительниц прекрасного пола — табу и им строго запрещено в них садиться.

Четвертого октября Стандарт-Айленд останавливается перед островом Факарава у входа в южный пролив. Еще до того как лодки и катера начали перевозить на сушу гостей с плавучего острова, в Штирборт-Харбор прибыл французский резидент, которого губернатор распорядился доставить в мэрию.

Свидание протекает вполне дружественно. У Сайреса Бикерстафа весьма официальный вид, как того и требуют подобные церемонии. Резидент, пожилой офицер морской пехоты, не остается в долгу. Чопорности, важности, достоинства и «деревянности» как с той, так и с другой стороны больше чем достаточно.

После приема резиденту предложено осмотреть Миллиард-Сити, который по поручению губернатора показывает ему Калистус Мэнбар. Наши парижане и Атаназ Доремюс в качестве французских граждан пожелали сопровождать г-на директора. Для резидента — большая радость провести время в обществе соотечественников.

На следующий день губернатор Стандарт-Айленда отправляется на Факараву с ответным визитом к старому офицеру, и вновь оба принимают торжественный вид. Сходит на берег и квартет и направляется в резиденцию. Она представляет собою весьма простую постройку, в которой размещен гарнизон, состоящий из двенадцати старых матросов. На мачте перед домом развевается французский флаг.

Хотя Факарава и сделалась, как мы уже говорили, столицей архипелага, все-таки она решительно уступает своей сопернице Анаа. Главное селение не столь живописно расположено под зеленой сенью деревьев, и население здесь ведет не столь оседлый образ жизни: кроме производства кокосового масла, центром которого является Факарава, жители занимаются также ловлей раковин-жемчужниц. Торговля перламутром заставляет их бывать на соседнем острове Тоау, где для этого промысла имеется все необходимое оборудование. Туземцы смело ныряют в воду и не боятся двадцати — тридцатиметровых глубин, так как привыкли хорошо переносить большое давление и способны удерживать дыхание больше минуты.

Кое-кому из них было разрешено предложить именитым гражданам Миллиард-Сити жемчуг и перламутр. Конечно, драгоценностей у богачей города и без того хватает. Но в естественном, необработанном виде жемчуг не так часто встречается, и уж раз такая возможность представилась, миллиардцы расхватывают добычу искателей жемчуга по неслыханным ценам. Если миссис Танкердон покупает очень ценную жемчужину, то, разумеется, и миссис Коверли должна последовать ее примеру. К счастью, это не аукцион, где за редкостную вещь набивают цену, иначе неизвестно, до чего бы дошла эта цена. Другие семьи бросаются подражать своим друзьям, и в тот день жителям Факаравы, как говорится на море, «привалило в сети».

Дней через десять, 13 октября на рассвете, «жемчужина Тихого океана» выходит в море. Покинув столицу, она достигает западных пределов архипелага. Коммодору. Симкоо больше не надо страшиться невероятного скопления островов и островков, рифов и атоллов. Он без особых помех вышел из пределов «Злого моря». Перед плавучим островом простирается та часть Тихого океана, протяженностью в четыре градуса, которая отделяет архипелаг Помоту от островов Общества. Взяв направление на юго-запад, Стандарт-Айленд, движимый своими машинами мощностью в десять миллионов лошадиных сил, направляется к острову, столь поэтически прославленному Бугенвилем, — к волшебному Таити.

13. СТОЯНКА НА ТАИТИ.

Архипелаг Общества, или Таити, простирается между 15°52 и 17°49 южной широты и 150°8 и 156°30 западной долготы от Парижского меридиана. Поверхность его составляет две тысячи двести квадратных километров.

Его образуют две группы островов: первая — Наветренные — Таити, или Тахити-Тахаа, Тапаманоа, Эймео, или Муреа, Тетиароа, Мехетиа, которые находятся под протекторатом Франции, и вторая — Подветренные — Тубуаи, Ману, Хуахине, Раиатеа и Тахаа, Борабора, Мату-Ити, Маупити, Мопелиа, Беллинсгаузена, Силли, находящиеся под управлением туземных властителей.

Англичане именуют их островами Георга, хотя Кук, который их открыл, назвал эти острова архипелагом Общества, в честь Королевского общества в Лондоне. Расположенная в двухстах пятидесяти морских милях от Маркизских островов, эта группа согласно различным переписям, сделанным за последнее время, насчитывает всего сорок тысяч жителей — иностранцев и туземцев.

Если подходить с северо-востока, первым из Наветренных островов возникает перед глазами мореплавателей Таити. Наблюдатели обсерватории замечают его с далекого расстояния благодаря горе Манао (что значит «Корона»), возвышающейся на тысячу двести тридцать девять метров над уровнем моря.

Переход совершился безо всяких происшествий. Подгоняемый пассатными ветрами, Стандарт-Айленд плыл все дальше по изумительным водам, над которыми солнце совершает свой путь к тропику Козерога.

Через два месяца с небольшим лучезарное светило достигнет тропика и двинется к линии экватора; в течение-нескольких недель жители плавучего острова будут изнывать от жары и в полдень видеть над собою солнце в зените; затем остров пойдет следом за солнцем дальше, как собака бежит за хозяином, — на должном расстоянии от него.

Жители Миллиард-Сити делают стоянку на Таити впервые. В прошлом году плавание началось слишком поздно. Покинув Помоту, Стандарт-Айленд не пошел дальше на запад, а вернулся к экватору. Между тем архипелаг Общества — самая красивая группа островов на Тихом океане. В его водах наши парижане еще более оценят все преимущества путешествия на плавучем острове, который волен останавливаться, где захочет, и наслаждаться каким угодно климатом.

— Так-то оно так!.. Но посмотрим, чем кончится вся эта нелепая авантюра, — вот обычный припев Себастьена Цорна.

— Лишь бы она никогда не кончалась, больше мне ничего не надо! — восклицает Ивернес.

Семнадцатого октября на заре Стандарт-Айленд уже находится в виду Таити. Перед ним — северный берег. Ночью видны огни маяка на мысе Венус. За один день можно добраться до столицы острова, Папеэте, расположенной к северо-западу от мыса. Однако на совете именитых граждан, под председательством губернатора, голоса разделились, как это водится при наличии двух равновеликих лагерей. Одни, во главе с Джемом Танкердоном, предлагали держать путь на запад, другие, которых возглавляет Нэт Коверли, высказывались за путь на восток. Сайрес Бикерстаф, чье мнение является решающим в случае, если голоса разделяются поровну, постановил, что Стандарт-Айленд направится к Папеэте, обогнув остров с юга. Это решение могло лишь обрадовать квартет, так как давало нашим музыкантам возможность увидеть во всей красе эту жемчужину Тихого океана. Новую Киферу, как назвал ее Бугенвиль.

Таити занимает площадь в сто четыре тысячи двести пятнадцать гектаров — почти в девять раз больше площади Парижа. Его население, которое в 1875 году состояло из семи тысяч шестисот человек туземцев, трехсот французов и тысячи человек иностранцев, в настоящее время уменьшилось до семи тысяч жителей. По форме своей остров очень напоминает лежащую бутылочную тыкву, причем широкой частью бутылки является основная часть острова, а «горлышком» — узкий перешеек Таравао, соединенный с полуостровом Таиарапу.

Это сравнение сделал Фрасколен, изучая крупномасштабную карту архипелага, а приятели нашли его настолько удачным, что так и окрестили Таити «Тихоокеанской тыквой».

Со времени установления протектората, 9 сентября 1842 года, Таити в административном отношении разделяется на шесть областей, распадающихся в свою очередь на двадцать один округ. Тут Уместно напомнить о раздорах между адмиралом Дюпети-Туаром, королевой Помаре и Англией, возникших вследствие подстрекательства гнусного торговца библиями и хлопчатобумажными тканями, именовавшегося Притчардом и так остроумно высмеянного в «Осах» Альфонса Карра.

Но это древняя история, покрытая мраком забвения, точно так же, как деяния знаменитого англосаксонского аптекаря.

Стандарт-Айленд может без малейших опасений огибать «тропическую тыкву» на расстоянии одной мили от ее берега. Тыква эта покоится на коралловом основании, круто обрывающемся в глубины океана. Однако население Миллиард-Сити уже и с далекого расстояния могло обозревать внушительную массу острова Таити, его горы, куда более щедро изукрашенные природой, чем горы Гавайских островов, зеленеющие вершины, поросшие лесом ущелья, пики, возносящиеся ввысь, как острые шпили какого-нибудь гигантского собора, зеленый пояс кокосовых пальм, а ниже — белую пену бурунов над подводными скалами.

Весь этот день, пока Стандарт-Айленд продвигается вдоль западного берега Таити, любопытные, расположившиеся неподалеку от Штирборт-Харбора, приставив к глазам бинокли — у каждого из парижан имеется свой, — могут во всех подробностях рассматривать побережье. Издали виднеется округ Папеноо с речкой, которая бежит по широкой долине от самого подножья гор и впадает в океан в той же полосе, где на протяжении нескольких миль нет рифов; виден также очень удобный порт Хитиаа, откуда вывозят в Сан-Франциско миллионы апельсинов, и селение Махаену, где в 1845 году, после кровопролитной битвы с туземцами, завершилось завоевание острова.

После полудня Стандарт-Айленд находится уже на траверсе узкого перешейка Таравао. Огибая полуостров, коммодор Симкоо подходит к нему достаточно близко, чтобы можно было созерцать во всем их великолепии плодородные поля округа Таутира, орошаемого многочисленными горными потоками, благодаря которым этот округ — один из богатейших в архипелаге. Вулкан Татарапу величественно вздымает над своим коралловым основанием крутые обрывы потухших кратеров.

Затем, когда солнце начинает садиться, вершины гор в последний раз вспыхивают пурпуром, потом краски бледнеют и как бы растворяются в теплой прозрачной дымке. Вскоре берег предстанет лишь темной громадой, и вечерний бриз разнесет над ним запах апельсиновых и лимонных деревьев. Недолгие сумерки сменяются глубоким мраком.

Стандарт-Айленд огибает крайний юго-восточный выступ острова и на рассвете следующего дня подходит уже к западному берегу перешейка.

Виднеется густо населенный округ Таравао, его прекрасно возделанные поля и отличные дороги среди апельсиновых рощ, связывающие его с округом Панеари. На самой высокой точке побережья вырисовывается форт, господствующий над обеими сторонами перешейка и защищенный пушками, жерла которых высовываются из амбразур, словно рыльца каких-то бронзовых водосточных труб. В глубине бухты скрывается порт Фаэтон.

— Почему имя самонадеянного возничего солнечной колесницы сияет над этим перешейком? — спрашивает сам себя Ивернес.

В течение всего дня Стандарт-Айленд медленно огибает с запада более резко обозначенные здесь контуры кораллового основания Таити. Перед глазами путешественников разворачиваются побережья других округов с их селениями — Папеери среди заболоченных местами равнин, Матайеа, превосходная гавань Папеурири, затем широкая долина, где протекает речка Ваихириа, и в глубине пейзажа — гора, высотою в пятьсот метров, — нечто вроде тумбы, поддерживающей умывальный таз, окружностью в полкилометра. Это древний кратер, наверное наполненный пресной водой и, видимо, не имеющий никакого сообщения с морем.

Миновав округ Ахаураоно с его обширными хлопковыми плантациями, округ Папара, где возделываются по преимуществу сельскохозяйственные культуры, Стандарт-Айленд огибает мыс Мараа, за которым открывается просторная долина Парувла, начинающаяся у подножия Короны и орошаемая Пунаруном. За Таапуной, мысом Татаа и устьем реки Фаа, коммодор Симкоо берет слегка к северо-востоку, ловко минует островок Моту-Ута и в шесть часов вечера останавливается перед входом в бухту Папеэте.

Здесь между коралловыми рифами причудливо извивается фарватер, который до самого мыса Фаренте отмечен вместо вех вышедшими из употребления пушками. Само собою разумеется, что коммодору Симкоо благодаря его картам незачем обращаться к лоцманам, чьи лодки крейсируют у входа в фарватер. Тем не менее одна лодка с желтым флагом санитарной службы на корме приближается к Стандарт-Айленду и входит в гавань левого борта для получения всех необходимых сведений. На Таити строгие порядки, и никому не разрешается сходить на берег, пока санитарный врач, сопровождаемый одним из офицеров порта, не выдаст пропуска.

Впрочем, для Стандарт-Айленда это простая формальность. Ни в Миллиард-Сити, ни в его окрестностях никаких больных нет. Во всяком случае, заразные болезни — холера, инфлюэнца, брюшной тиф, оспа — там совершенно неизвестны. Поэтому Стандарт-Айленд получает обычное свидетельство о благополучном санитарном состоянии. Но так как после коротеньких сумерек быстро наступает ночь, высадка откладывается назавтра, и плавучий остров до утра погружается в сон.

На рассвете раздаются выстрелы. Это батарея Волнореза салютует двадцатью одним залпом Наветренным островам и Таити, столице французского протектората. Одновременно на башне обсерватории трижды поднимается и опускается красный флаг с золотым солнцем.

Таким же точно количеством выстрелов отвечает западная батарея на мысу у входа в главный фарватер Таити.

Гавань правого борта с раннего утра переполнена народом. Электрические поезда доставляют в порт изрядное количество туристов, направляющихся в столицу архипелага. Само собой разумеется, что Себастьен Цорн и его друзья находятся в числе самых нетерпеливых. Так как портовых судов на всех не хватает, туземцы предлагают переправить желающих на своих лодках.

Губернатора надлежит высадить первым. Предполагается официальная встреча с гражданскими и военными властями Таити, а также не менее официальный визит, который он должен нанести королеве.

И вот, около девяти часов утра, Сайрес Бикерстаф, его помощники Бартелеми Рэдж и Хабли Харкур (все трое в парадной форме), главнейшие именитые господа обеих частей Миллиард-Сити во главе с Нэтом Коверли и Джемом Танкердоном, коммодор Симкоо и его офицеры в блестящих мундирах и полковник Стьюарт с адъютантами усаживаются в лучший катер и направляются к гавани Папеэте.

Себастьен Цорн, Фрасколен, Ивернес, Пэншина, Атаназ Доремюс, Калистус Мэнбар вместе с некоторыми служащими едут в другом катере.

Лодки с берега, туземные пироги тянутся своего рода почетным конвоем за официальным миром Миллиард-Сити, достойно представленным губернатором, высшими служащими, именитыми гражданами, из коих два главных достаточно богаты для того, чтобы купить не только остров Таити, но и весь архипелаг Общества вместе с его королевой.

Папеэте — отличный порт и настолько глубокий, что там могут становиться на якорь даже суда с большим водоизмещением. К порту ведут три пролива: большой пролив с севера, шириною в семьдесят метров и длиною в восемьдесят, фарватер его портит небольшая мель, пролив Таноа на востоке и пролив Тапуна на западе.

Электрические катера торжественно проходят вдоль берега, застроенного виллами и загородными домами, мимо молов, у которых пришвартованы корабли. Высадка производится у красивого водоема, где суда обычно запасаются пресной водой; водоем этот питают быстрые ручьи, бегущие с соседних гор: на одной из них вырисовывается сигнальная вышка.

Сайрес Бикерстаф и его свита сходят на берег, заполненный народом, — французы, туземцы и иностранцы приветствуют «жемчужину Тихого океана», как самое необычайное из чудес, когда-либо созданных человеческим гением.

После первых же приветствий пышный кортеж направляется ко дворцу французского комиссара Таити.

Калистус Мэнбар, необыкновенно представительный в своем парадном костюме, который он надевает лишь в торжественных случаях, приглашает членов квартета следовать за ним, и те весьма охотно принимают его приглашение. Французский протекторат распространяется не только на острова Таити и Муреа, но и на окружающие их группы островов. Французскую администрацию возглавляет командующий-комиссар, которому подчинен помощник, непосредственно управляющий различными ведомствами — военным, морским, колониальных и местных финансов, а также судебным. Генеральный секретарь комиссара ведает гражданскими делами. На отдельных островах — Муреа, Факарава в архипелаге Помоту, в Таиохаэ на Нукухиве — имеются резиденты и мировой судья, подчиненный судебным инстанциям Маркизских островов. С 1861 года действует консультативный совет по делам сельского хозяйства и торговли, собирающийся один раз в год в Папеэте. Там же находятся артиллерийское и военно-инженерное управления. Что касается гарнизона, то он состоит из колониальной жандармерии, артиллерии и морокой пехоты. Священник с викарием, получающие жалованье от правительства, и девять миссионеров на некоторых островах обеспечивают отправление католического культа. По правде сказать, парижане могут чувствовать себя здесь как во Франции, как в каком-нибудь французском порту, и им это весьма приятно.

Селения на различных островах управляются чем-то вроде муниципального совета из туземцев под председательством таваны, которому помогают судья, полицейский и два советника, избранных населением.

Процессия идет ко дворцу под сенью высоких деревьев. Повсюду кокосовые пальмы с великолепными прямыми стволами, мирты с розовой листвой, молочайные деревья, каучуковые, гуайявы и т. д.

Дворец комиссара, широкая крыша которого чуть видна из зелени, представляет собой довольно изящное строение с двухэтажным фасадом. Там уже собрались главные французские чиновники, а рота колониальной жандармерия выстроена в качестве почетного караула. Командующий-комиссар принимает Сайреса Бикерстафа с исключительной любезностью, какой тот не встречал в английских архипелагах этой части океана. Он благодарит Сайреса Бикерстафа за посещение Стандарт-Айлендом таитянских вод, выражает надежду, что оно будет возобновляться ежегодно, а также сожаление, что Таити не может ответить Стандарт-Айленду тем же. Беседа длится с полчаса: договорились, что Сайрес Бикерстаф на следующий день примет у себя в ратуше представителей французских властей.

— Намереваетесь ли вы продлить стоянку в Папеэте? — спрашивает командующий-комиссар.

— Да, недели на две, — отвечает губернатор.

— Тогда вы будете иметь удовольствие увидеть французскую эскадру, которая прибывает в конце этой недели.

— Мы, господин комиссар, будем счастливы принять на нашем острове французских моряков.

Сайрес Бикерстаф представляет сопровождающих его лиц — своих помощников, коммодора Этеля Симкоо, командующего милицией, ответственных служащих, директора управления по делам искусств и членов Концертного квартета, которые были подобающим образом приняты своим соотечественником.

Затем, при представлении делегатов от обеих половин Миллиард-Сити, возникло некоторое замешательство: как бы не задеть самолюбия Джемса Танкердоне и Нэта Коверли, этих весьма несговорчивых особ, которые оба имели право…

— Быть первыми, — изрек Пэншина, пародируя знаменитый стих Скриба.

Затруднение разрешил сам командующий-комиссар. Зная о соперничестве двух знаменитых миллиардеров, он проявляет изумительный такт и полон такой официальной корректности, действует с такой дипломатической ловкостью, что все происходит словно по мессидорскому декрету. Нет сомнения, что в подобном же случае глава какого-либо английского протектората уж постарался бы подлить масла в огонь ради политических выгод Соединенного королевства. Но во дворце командующего-комиссара ничего подобного не происходит, и Сайрес Бикерстаф удаляется вместе со своей свитой, весьма довольный приемом.

Нечего и говорить, что Себастьен Цорн, Ивернес, Пэншина и Фрасколен намерены предоставить уже задыхающемуся от усталости Атаназу Доремюсу полную свободу возвратиться в его обиталище на Двадцать пятой авеню, а сами рассчитывают как можно дольше пробыть в Папеэте, посетить окрестности, совершить прогулки по главным округам, осмотреть полуостров Таиарапу, словом — выжать из этой «Тихоокеанской тыквы» все до последней капли.

Решение принято, и когда его сообщают Калистусу Мэнбару, господин директор выражает полнейшее одобрение.

— Но, — добавляет он, — я прошу вас отложить свою поездку на двое суток.

— А почему не отправиться хоть сегодня? — спрашивает Ивернес, которому не терпится взять в руки страннический посох.

— Потому что власти Стандарт-Айленда должны еще приветствовать королеву, и надо, чтобы вы тоже были представлены ее величеству и всему двору.

— А завтра? — говорит Фрасколен.

— Завтра командующий-комиссар нанесет ответный визит властям Стандарт-Айленда, и надо…

— Чтобы мы при этом присутствовали, — доканчивает Пэншина. — Ну что ж, мы будем присутствовать, господин директор, будем.

Покинув губернаторский дворец, Сайрес Бикерстаф со своей свитой направляется ко дворцу ее величества. Переход туда под высокими деревьями отнимает не более пятнадцати минут.

Дом королевы — двухэтажное здание, красиво расположенное среди зеленых зарослей. Крыша прикрывает два ряда веранд, надстроенных один над другим, как у швейцарских шале. Из верхних окон видны обширные плантации, простирающиеся до самого города, а еще дальше расстилается широкое синее море. В общем, очаровательное жилище, не роскошное, но чрезвычайно удобное. Королева не потеряла своего престижа из-за того, кто оказалась под французским протекторатом.

Если на мачтах кораблей, пришвартованных в порту Папеэте или стоящих на рейде, на гражданских и военных учреждениях города развеваются французские флаги, то над дворцом королевы колышется старый флаг архипелага — полотнище с поперечными красными и белыми полосами и трехцветным корабликом в углу.

В 1706 году Кирос открыл остров Таити, названный им Сагиттария. После него в 1767 году Уоллис и в 1768-м Бугенвиль завершили обследование всего архипелага. В годы, когда был открыт остров, на нем царствовала королева Обереа, а после ее смерти в истории Океании появилась знаменитая династия Помаре.

Помаре I (1762–1780), царствовавший сначала под именем Отоо, что значит «черная цапля», отказался от этого имени и принял имя Помаре.

Его сын, Помаре II (1780–1819), радушно принял в 1787 году первых английских миссионеров и через десять лет крестился. Это был период раздоров, вооруженной борьбы, и количество населения на архипелаге за эти годы упало со ста тысяч до шестнадцати.

Помаре III, сын предыдущего, царствовал с 1819 по 1827 год, и сестра его Аимата, родившаяся в 1812 году, та самая знаменитая Помаре, которой покровительствовал ужасный Притчард, сделалась после него королевой Таити и прилежащих островов.

Не имея детей от Тапоа, своего первого мужа, она развелась с ним и вышла замуж за Ариифааите. От этого брака в 1840 году родился Арионе, которому предстояло наследовать престол, но который умер в возрасте тридцати пяти лет. Начиная со следующего года, королева подарила своему супругу; красивейшему мужчине архипелага, четверых детей: дочь Териимаеварну, правительницу острова Борабора с 1860 года, принца Таматоа, родившегося в 1842 году и правившего островом Раиатеа, пока его не свергли возмущенные его жестокостью подданные, принца Териитапунуи, родившегося в 1846 году и страдавшего безобразной хромотой, и, наконец, принца Туавира, родившегося в 1848 году и получившего воспитание во Франции.

Царствование королевы Помаре не было спокойным.

В 1835 году католические и протестантские миссионеры затеяли между собой борьбу. Вскоре католики были изгнаны, но в 1838 году они вернулись обратно с французскими войсками. Через четыре года пять вождей острова приняли французский протекторат. Помаре протестовала, протестовали и англичане. В 1843 году адмирал Дюпети-Туар объявил о низложении королевы и изгнал Притчарда, что привело к кровопролитным стычкам. Но поскольку адмирал, как известно, не был в сущности поддержан французским правительством, Притчард получил возмещение убытков в сумме двадцати пяти тысяч франков, и адмиралу Брюа поручено было уладить дело.

В 1846 году остров Таити подчинился французам, и 19 июня 1847 года Помаре приняла договор о протекторате, сохранив полноту власти над островами Раиатеа, Хуахине и Борабора. Смута, правда, прекратилась не сразу. В 1852 году разразился мятеж, королеву свергли с престола, и была даже провозглашена республика. Но французское правительство восстановило королеву, которая отказалась от трех своих владений, отдав старшему сыну корону Раиатеа и Тахаа, среднему сыну — корону Хуахине, а дочери — корону Борабора.

В настоящее время престол архипелага занимает ее внучка Помаре VI.

Услужливый Фрасколен и тут оправдал свое прозвище «Тихоокеанский Ларусс», которым его наградил Пэншина. Именно он сообщил своим коллегам все эти исторические и географические сведения, заявив, что не мешает знать, к кому отправляешься в гости и с кем будешь говорить. Ивернес и Пэншина ответили, что он хорошо сделал, просветив их относительно генеалогии королевской фамилии Помаре, и только Себастьен Цорн буркнул, что ему это «совершенно безразлично».

Отзывчивая душа Ивернеса целиком проникнута поэтическим очарованием таитянской природы. В его памяти воскресают чарующие описания путешествий Бугенвиля и Дюмон-Дюрвиля. Он не скрывает своего волнения при мысли о том, что увидит владычицу «Новой Киферы», настоящую королеву Помаре, одно имя которой…

— Означает «ночь кашля», — подхватывает Фрасколен.

— Здорово! — восклицает Пэншина. — Это звучит, как «богиня простуды», «императрица насморка»! Поберегись, Ивернес, и не забудь прихватить носовой платок!

Ивернес вскипает от неуместной шутки насмешника; но остальные так добродушно хохочут, что в конце концов первая скрипка тоже заражается их веселостью.

Губернатор Стандарт-Айленда, представители его администрации и именитые граждане были приняты самым торжественным образом. Почетный караул возглавлял мутои, начальник полиции, со своими помощникам и из туземцев.

Королеве Помаре VI на вид лет сорок. На ней, как и на окружающих ее членах королевского семейства, парадные одежды бледно-розового цвета — любимого цвета таитян; она выслушивает приветственную речь Сайреса Бикерстафа с таким благожелательным достоинством, которое сделало бы честь любому европейскому монарху. Она отвечает на безукоризненном французском языке, который является на этом архипелаге общеупотребительным. Она выражает желание увидеть Стандарт-Айленд, о котором столько говорят на островах Тихого океана, и надеется, что его стоянка на Таити не будет последней. Она оказывает Танкердону особое внимание, что задевает самолюбие мистера Коверли; но это внимание объясняется тем, что королевская семья исповедует протестантскую веру, а Джем Танкердон — самый почтенный представитель протестантской части Миллиард-Сити.

Не забывают представить королеве и членов Концертного квартета. Она изъявляет желание послушать их игру и выразить свое восхищение; они, почтительно склонившись, отвечают, что всегда находятся в распоряжении ее величества, а г-н директор управления искусств готов принять все меры, чтобы желание королевы было исполнено.

После аудиенции, продолжавшейся около получаса, воинские почести, которыми гости были встречены при входе в королевский дворец, отдаются им снова при выходе. Гости возвращаются в Папеэте, — там офицерское собрание устраивает завтрак в честь губернатора и избранных обитателей Миллиард-Сити. Шампанское льется рекой, тосты следуют один за другим, и только в шесть часов вечера от набережной Папеэте отваливают катера, возвращающиеся в Штирборт-Харбор.

Вечером, когда французские музыканты вернулись в залу казино, Фрасколен сказал:

— Нам предстоит дать концерт. Что же мы будем играть этой королеве?.. Оценит она Моцарта или Бетховена?

— Будем играть Оффенбаха, Варвея, Лекока или Одрана! — ответил Себастьен Цорн.

— Нет, нет!.. Самое подходящее — это бамбула! — возразил Пэншина, вертя бедрами, как и полагается в этом негритянском танце.

14. СПЛОШНЫЕ ПРАЗДНЕСТВА.

На острове Таити Стандарт-Айленд должен сделать длительную остановку. Ежегодно, перед тем как продолжать свой путь к тропику Козерога, обитатели плавучего острова гостят обычно некоторое время в Папеэте. Приветливо принятые и французскими властями и туземцами, американцы выражают признательность, широко открывая перед посетителями свои двери, или, точнее, свои порты. Военное и гражданское население Папеэте толпами является на Стандарт-Айленд, гуляет по окрестным полям, парку, улицам, и, разумеется, никакие неприятные инциденты не нарушают установившихся прекрасных отношений.

Правда, полиции губернатора приходится следить за тем, чтобы население Стандарт-Айленда не возрастало путем незаконного вторжения каких-нибудь предприимчивых таитян, избравших без всякого разрешения своим местожительством плавучий остров.

В ответ на гостеприимство миллиардцев им предоставляется самая широкая возможность посещать все острова этой группы, когда коммодор Симкоо сделает остановку близ какого-нибудь из них.

Предвидя длительную стоянку на Таити, некоторые богатые семьи возымели намерение снять виллы в окрестностях Папеэте и заранее договорились об этом по телеграфу. Они собираются поселиться там со своими слугами и экипажами совсем так, как иные парижане селятся в окрестностях Парижа. Они желают пожить жизнью богатых помещиков, стать туристами, экскурсантами, даже охотниками, если кто-либо из них имеет вкус-к охоте. Словом, это будет дачная жизнь в исключительно здоровом климате, где почти круглый год температура колеблется между четырнадцатью и тридцатью градусами.

К числу именитых граждан, которые хотят сменить свои особняки на удобные загородные дома Таити, относятся Танкердоны и Коверли. Мистер и миссис Танкердон, их сыновья и дочери на другой же день перебираются в живописный домик, расположенный в возвышенной части мыса Татаа. Мистер и миссис Коверли, мисс Диана и ее сестры точно так же покидают свой дворец на Пятнадцатой авеню, чтобы поселиться в прелестной вилле, затерявшейся среди высоких деревьев мыса Венус. Эти два жилища разделены расстоянием в несколько миль, которое Уолтер Танкердон считает, пожалуй, чересчур большим. Однако не в его власти сблизить эти две точки таитянского побережья. Впрочем, удобные и хорошо содержащиеся дороги обеспечивают прямое сообщение с Папеэте.

Фрасколен обращает внимание Калистуса Мэнбара на тот факт, что оба семейства, покинув Стандарт-Айленд, не будут присутствовать на приеме губернатором французского военного комиссара.

— Что ж, тем лучше! — отвечает г-н директор, и в глазах его вспыхивает огонек дипломатического лукавства. — По крайней мере не произойдет никаких столкновений на почве самолюбия. Если бы представитель Франции явился сперва к Коверли, что сказал бы Танкердон, а если бы он сперва посетил Танкердона, что сказал бы Коверли? Сайрес Бикерстаф только порадуется их отъезду.

— Неужели нет надежды, что соперничество этих двух семей прекратится?..

— спрашивает Фрасколен.

— Как знать? — отвечает Калистус Мэнбар. — Может быть, это всецело зависит от милейшего Уолтера и очаровательной Дианы…

— Но до последнего времени этот наследник и эта наследница как будто не… — начал Ивернес.

— Ладно!.. Ладно!.. — перебивает его г-н директор. — Пусть только представится случай, а если он не возникнет сам собой, мы постараемся его подстроить… ради благополучия нашего чудесного острова.

И Калистус Мэнбар, повернувшись на каблуках, делает такой пируэт, который понравился бы Атаназу Доремюсу и от которого не отказался бы маркиз при дворе какого-нибудь из Людовиков.

Днем 20 октября французский комиссар и главные чиновники протектората вступают на набережную Штирборт-Харбора. Губернатор принимает их с подобающими их рангу почестями. С батарей Волнореза и Кормовой раздаются выстрелы. Электрические экипажи, украшенные флагами Франции и Миллиард-Сити, везут гостей в столицу, где парадные гостиные мэрии уже приготовлены для встречи. На всем пути население встречает их приветствиями, а у подъезда мэрии происходит обмен длинными официальными речами.

Потом — посещение церкви св. Марии, обсерватории, обеих электростанций, обоих портов, парка и, наконец, поездка на электрических поездах вдоль побережья. По возвращении в большом зале казино подается завтрак. В шесть часов вечера комиссар и его свита возвращаются в Папеэте под гром пушек Стандарт-Айленда, унося с собой самые лучшие воспоминания об этой встрече.

На следующее утро 21 октября четверо парижан снова появляются в Папеэте. Они никого не пригласили с собой, даже учителя грации и хороших манер, у которого просто сил не хватает для продолжительных прогулок. Они свободны, как ветер, и счастливы от того, что у них под ногами настоящий камень и настоящая земля.

Прежде всего надо осмотреть Папеэте. Столица архипелага — в самом деле очень красивый город. Члены квартета наслаждаются возможностью поглазеть по сторонам, побродить вдоль берега под прекрасными деревьями, осеняющими жилые дома, склады и торговые предприятия, расположенные в глубине порта. Затем, поднявшись по одной из улиц, выходящих на набережную, где проходит железная дорога американского типа, наши артисты направляются в глубь города.

Среди пышной, свежей зелени садов здесь проложены по шнуру и угломеру улицы, такие же широкие и ровные, как авеню в Миллиард-Сити. Даже в этот ранний час по улицам непрерывно снуют европейцы и туземцы, и это оживление, которое особенно увеличится после восьми часов вечера, будет продолжаться всю ночь. Ведь ночи под тропиками, и особенно таитянские ночи, не для того существуют, чтобы проводить их в постели, хотя кровати в Папеэте состоят из веревочной сетки, сплетенной из волокон кокосового ореха, подстилки из листьев банана, матраса, набитого кисточками сырного дерева, да кисейного полога, который защищает спящего от докучливых москитов.

Что касается жилищ, то дома европейцев легко отличить от таитянских. Первые почти все выстроены из дерева и установлены на невысоком каменном фундаменте и ничего не оставляют желать в отношении комфорта. Вторые, довольно редко попадающиеся в городе, причудливо разбросаны под деревьями, сколочены из бамбуковых стволов и внутри обиты циновками, благодаря чему они отличаются чистотой, обилием воздуха, и в них очень приятно жить.

Что же представляют собой туземцы?

— Здесь, как и на Сандвичевых островах, — говорит своим товарищам Фрасколен, — мы не найдем тех славных дикарей, которые до завоевания охотно съедали котлетку из вражьего мяса, а своим королям отдавали, как самый лакомый кусок, глаза какого-нибудь побежденного воина, зажаренные по рецепту таитянской кухни.

— Так, значит, в Океании нет больше людоедов! — восклицает Пэншина. — Проделали тысячи миль, и так и не встретили ни одного людоеда!

— Терпение! — отвечает виолончелист, вздымая правую руку, как Родольф в «Парижских тайнах». — Терпение! Мы можем еще встретить их в гораздо большем количестве, чем нужно для удовлетворения твоего глупого любопытства.

Он и не подозревал, что его слова окажутся пророческими!

Таитяне, по всей вероятности, малайского происхождения и принадлежат к расе, которую они называют маори. Два острова из группы Подветренных — Раиатеа и Святой остров — были, говорят, колыбелью таитянских королей, очаровательной колыбелью, омываемой прозрачными водами Тихого океана.

До появления миссионеров таитянское общество разделялось на три класса: владык — то есть привилегированных лиц, за которыми признавали дар творить чудеса, вождей, или владельцев земли, которые не слишком почитались и были в подчинении у первых, наконец — простого народа, который никакой собственности не имел, обладая лишь правом арендовать свою собственную землю.

Все это изменилось после завоевания, и даже еще до него, под влиянием англиканских и католических миссионеров. Но что не изменилось, так это ум туземцев, их живая речь, их веселый характер, их непоколебимое мужество, их красота. Парижане восхищались ими и в городе и в селах.

— Черт побери, красивые парни! — говорил один.

— А женщины-то какие красавицы! — подхватывал другой.

Это верно: у таитян рост выше среднего, медный цвет кожи, в которой словно сгустился жар их крови, формы тела правильные, как у античных статуй, и мягкое, приветливое выражение лиц. Они действительно великолепны, эти маори, с их большими живыми глазами и несколько полными, но изящно очерченными губами. В настоящее время вместе с междоусобными войнами исчезает обычай военной татуировки.

Конечно, наиболее зажиточные островитяне одеваются по-европейски и имеют важный вид даже в этих костюмах: сорочка с большим вырезом, пиджак из бледно-розовой материи, длинные брюки, штиблеты. Но они не привлекают внимания квартета. Нет, штанам современного покроя наши туристы предпочитают парео, то есть кусок яркой цветистой ткани, в которую таитяне завертываются от пояса до лодыжек, а цилиндру или даже панаме — непокрытую голову и общую для мужчин и женщин прическу — хеи, в которую вплетены листья и цветы.

Туземные женщины — это все те же таитянки, описанные Бугенвилем, — изящные и поэтичные; свои черные косы, спускающиеся на плечи, они украшают белыми цветами тиаре (разновидность гардении) или покрывают голову легкой шапочкой, сделанной из зеленой кожуры кокосового ореха. Ивернес изысканно говорит о такой шапочке, что «одно ее сладостное название „рэварэва“[18] кажется порождением грезы». Этому очаровательному наряду, в котором краски, словно в калейдоскопе, переливаются при малейшем движении, соответствует изящная походка, нежная улыбка, глубокий взор, гармоничный звучный голос, и легко понять, почему, когда один из артистов замечает: «Черт побери, красивые парни!», другие хором подхватывают: «А женщины-то какие красавицы!».

Такие совершенные образцы рода человеческого создатель позаботился поместить в достойную их рамку. Невозможно вообразить что-либо прекраснее таитянского пейзажа. Где еще увидишь такую роскошную растительность, орошаемую быстрыми водами рек и изобильной ночной росой?

Совершая прогулки по острову, парижане все время восхищаются чудесами растительного царства. Оставив позади побережье с плантациями лимонных, апельсиновых и кофейных деревьев, хлопка, аррорута, сахарного тростника, маниока, индиго, сорго, табака, артисты блуждают среди густых зарослей средней части острова, у подножья гор, вершины которых выступают над зеленым куполом лесов. Повсюду изящные кокосовые пальмы, миро, или розовые деревья, казуарины, то есть железные деревья, тиаири, то есть древовидные молочайники, пурау, тамана, ахи, то есть сандаловые деревья, гуайявы, манговые деревья, такки со съедобными корнями, а также великолепные хлебные деревья с высоким гладким белым стволом, с широкими темно-зелеными листьями, между которыми сидят крупные, словно с резной кожурой драгоценные плоды. Их белая мякоть составляет основную пищу туземцев.

Наряду с кокосовой пальмой наиболее распространенным деревом является гуайява, произрастающая повсюду, чуть ли не до самых горных вершин; по-таитянски она называется туава. Гуайявы образуют густые леса, а заросли деревьев пурау представляют собой дремучие чащи, из которых очень трудно выбраться, если по неосторожности заберешься в их непроходимые дебри.

Однако хищных животных нет. Единственное туземное четвероногое похоже на кабана, по размерам это нечто среднее между свиньей и вепрем. Лошади же и быки завезены на остров, где хорошо размножаются также овцы и козы. Таким образом, фауна гораздо беднее флоры даже в отношении пернатых. Имеются голуби и саланганы, как на Сандвичевых. Никаких гадов, кроме стоножек и скорпионов. Из насекомых — осы и москиты.

С острова Таити вывозят хлопок и сахарный тростник, культура которого в настоящее время вытесняет табак и кофейное дерево; вывозят также кокосовое масло и апельсины, а кроме того, перламутр и жемчуг.

Всего этого достаточно, чтобы поддерживать оживленную торговлю с Америкой, Австралией, Новой Зеландией, Китаем, Францией и Англией.

Во время одной прогулки квартет добирается до полуострова Табарату. Там в портовой таверне, которую содержит колонист, Фрасколен раскошеливается на угощение. Туземцам из соседних селений и здешнему мутои подают французское вино, которое за хорошую плату ставит на стол хозяин заведения. Жители округи в свою очередь потчуют гостей местными блюдами — так называемыми бананами фей красивого желтого цвета, вкусно приготовленными клубнями ямса майоре, то есть плодами хлебного дерева, запеченными в яме, наполненной раскаленными камнями, и, наконец, особым сортом варенья, кисловатого на вкус, которое делается из тертого кокосового ореха и под названием тайеро хранится в высоких стаканах из бамбука.

Завтрак проходит очень весело. Сотрапезники выкурили неисчислимое количество сигарет, свернутых из целого табачного листа, высушенного над огнем и обернутого листом пандануса. Только, вместо того чтобы подражать таитянам и таитянкам, которые, затянувшись, передают сигарету по кругу, французы довольствовались тем, что курили на французский манер. И когда мутои предлагает свою сигарету Пэншина, тот только благодарит его, произнося: «Меа майтай» — то есть «очень хорошо», — и с такой забавной интонацией, что все присутствующие смеются.

Во время этих прогулок участники их, конечно, не могли каждый вечер возвращаться в Папеэте или на плавучий остров. Впрочем, повсюду — и в селениях и в одиноко стоящих хижинах, у колонистов и у туземцев, они встречали радушный прием, и всюду их старались устроить как можно удобнее.

Седьмого ноября парижане решают побывать на мысе Венус, — от этой прогулки не может отказаться ни один порядочный турист.

Выступают на рассвете, легким, бодрым шагом. Переходят по мосту через красивую речку Фантахуа и идут вверх по долине до шумного водопада, который хоть и не так широк, как Ниагара, но в два раза выше. Он с величественным грохотом низвергается с семидесятипятиметровой высоты. Затем по склону холма Тахарахи спускаются к морскому берегу у высокого мыса, которому Кук дал название «мыс Дерева», так как в то время здесь росло одинокое дерево, теперь уже засохшее от старости. Широкая тенистая аллея ведет от деревни Тахарахи к маяку, возвышающемуся на крайней точке острова.

В этом-то месте, на склоне зеленеющего холма, поселилось семейство Коверли. Вилла Танкердона находится далеко отсюда, очень далеко, по ту сторону Папеэте, поэтому у Уолтера Танкердона нет ни малейших оснований прогуливаться вблизи мыса Венус. Однако парижане обнаружили его здесь. Молодой человек добрался верхом почти до самого коттеджа Коверли. Он поздоровался с музыкантами и спросил, собираются ли они вернуться нынче вечером в Папеэте.

— Нет, господин Танкердон, — ответил фрасколен. — Мы получили приглашение от миссис Коверли и, вероятно, проведем вечер на вилле.

— Тогда, господа, я с вами прощаюсь.

И друзьям показалось, будто лицо молодого человека омрачилось, хотя в этот момент ни одно облачко не заслоняло солнца. Пришпоривая коня, он бросил последний взгляд в сторону коттеджа, белевшего среди деревьев. Увы, зачем в миллиардере Танкердоне пробудился прежний коммерсант? Зачем решился он посеять раздор среди населения плавучего острова, совсем не созданного для докучных забот?

— Знаете, — сказал Пэншина, — наверное, милый всадник был бы не прочь сопровождать нас…

— Да, — добавил Фрасколен, — и похоже, что друг Мэнбар совершенно прав! Смотрите, он уезжает удрученный тем, что не повстречал мисс Коверли.

— Вот и доказательство того, что не в миллиардах счастье! — подхватил наш великий философ Ивернес.

Остаток дня и вечер музыканты проводят в коттедже Коверли. Здесь квартет встречает такой же прием, как и в отеле на Пятнадцатой авеню. Во время этой дружеской встречи, ко всеобщему удовольствию, много внимания уделяется искусству. Миссис Коверли хорошо играет на рояле и легко разбирает новые партитуры. Мисс Ди поет, как настоящая артистка, а Ивернес, обладающий приятным голосом, присоединяет свой тенор к ее девическому сопрано.

Неизвестно зачем, может быть даже умышленно, Пэншина вскользь упоминает о том, что он и его товарищи видели Уолтера Танкердона, который катался верхом недалеко от виллы. Хорошо ли он поступил, не лучше ли было промолчать?.. Трудно сказать. Во всяком случае, если бы директор был здесь, он несомненно одобрил бы поступок «Его высочества». Легкая, почти незаметная улыбка скользнула по губам мисс Ди, ее красивые глаза внезапно вспыхнули, и когда она снова принялась петь, голос ее зазвучал как-то особенно проникновенно.

Миссис Коверли окинула ее беглым взглядом и, заметив нахмуренные брови мужа, ограничилась вопросом:

— Ты не устала, детка?

— Нет, мама.

— А вы, господин Ивернес?

— Нисколько, сударыня. До своего рождения я, верно, пел в раю в хоре мальчиков.

Вечер заканчивается. Уже около полуночи, и мистер Коверли находит, что пора идти ко сну.

На следующий день, довольные этим простым и сердечным приемом, музыканты возвращаются в Папеэте.

Стоянка на Таити будет теперь продолжаться всего одну неделю. Следуя заранее разработанному маршруту, Стандарт-Айленд вновь пустится в плаванье на северо-запад. И эта последняя неделя, когда четверо туристов старались осмотреть все, что заслуживало внимания, не была бы отмечена ничем особенным, если бы 11 ноября не произошло одно знаменательнейшее событие.

Семафор на холме, возвышающемся позади Папеэте, сигнализировал рано утром о появлении отряда французской тихоокеанской эскадры.

В одиннадцать часов крейсер первого класса «Париж», эскортируемый двумя крейсерами второго класса и одним катером, останавливается на рейде.

Происходит положенный обмен салютами, и контр-адмирал вместе с офицерами сходит с флагмана «Париж» на берег.

После официальных орудийных выстрелов, которым вторит сочувственный грохот батарей Волнореза и Кормы, контр-адмирал и командующий-комиссар островов Общества наносят друг другу визиты.

Кораблям отряда, офицерам и матросам сильно повезло, что они прибыли на рейд Папеэте в то время, когда там еще находился Стандарт-Айленд: новый повод для приемов и празднеств. «Жемчужина Тихого океана» открыта для французских моряков, которые торопятся осмотреть ее чудеса. В течение двух суток матросские форменки и офицерские кителя нашего флота все время мелькают в толпе разодетых миллиардцев.

Сайрес Бикерстаф показывает гостям обсерваторию, г-н директор управления по делам искусств — казино и другие учреждения, находящиеся в его ведении.

Именно при этих обстоятельствах удивительному Калистуту Мэнбару пришла в голову некая поистине гениальная идея, осуществление которой оставит по себе неизгладимую память. Замысел свой он сообщает губернатору, а тот, обсудив его на совете именитых граждан, дает свое согласие.

Пятнадцатого ноября на острове должно состояться празднество. В программу его входит парадный обед и бал в залах мэрии. К тому времени миллиардцы, снявшие себе виллы на Таити, уже возвратятся на Стандарт-Айленд, так как еще через два дня он снова выходит в море.

Виднейшие из жителей обеих частей города смогут таким образом присутствовать на этом празднестве в честь королевы Помаре VI, таитян европейского и туземного происхождения и французской эскадры.

Организовать празднество поручено Калистусу Мэнбару, и на его изобретательность, равно как и на его рвение, вполне можно положиться. Квартет отдает себя в его распоряжение, и решено, что в числе самых интересных номеров программы будет концерт.

Разослать приглашения — миссия, выпадающая на долю губернатора.

Прежде всего Сайрес Бикерстаф лично отправляется просить королеву Помаре, принцев и принцесс, составляющих ее двор, присутствовать на торжестве. Королева удостаивает принять приглашение. Принимает его с благодарностью также командующий-комиссар и высшие французские чиновники, контр-адмирал и его офицеры: все они явно тронуты этой любезностью.

В общем, разослано не менее тысячи приглашений. Разумеется, не вся тысяча гостей сядет за стол в мэрии. Нет, всего около сотни: члены королевской семьи, офицеры эскадры, власти протектората, старшие служащие, члены совета именитых граждан и высшие духовные лица Стандарт-Айленда. Но в парке будут накрыты столы, устроены игры и фейерверк для прочего населения.

Само собою разумеется, что король и королева Малекарлии тоже не были забыты. Но их величества, противники всяких церемоний, уединенно живущие в своем скромном домике на Тридцать второй авеню, благодарят губернатора за приглашение и выражают сожаление, что не смогут его принять.

— Бедные величества! — говорит Ивернес.

Великий день наступил. Стандарт-Айленд расцвечен французскими и таитянскими флагами, которые развеваются по ветру вместе с флагами острова.

Королева Помаре и ее двор в нарядных туалетах прибывают в Штирборт-Харбор, где им устраивают торжественную встречу. Обе батареи производят салют, на который отвечают орудия Папеэте и военных кораблей.

Около шести часов вечера, после прогулки по парку, все это блестящее общество направилось в роскошно убранную ратушу.

Какое великолепное зрелище являет главная лестница мэрии: недаром каждая ступенька ее стоила не менее десяти тысяч франков, подобно ступеням лестницы особняка Вандербилтов в Нью-Йорке! А в роскошно отделанной столовой для приглашенных уже накрыты столы к ужину.

Правила размещения гостей в соответствии с их рангом были соблюдены губернатором с безупречным тактом. Никакого повода для конфликта между соперничающими знатными фамилиями обеих частей города не возникнет. Каждый доволен отведенным ему местом — в частности, мисс Ди Коверли, сидящая как раз напротив Уолтера Танкердона. Молодому человеку и девушке этого вполне достаточно, больше сближать их и не следовало.

Незачем говорить, что французским музыкантам жаловаться тоже не на что. Их поместили за главный стол и тем самым лишний раз засвидетельствовали уважение к их таланту и к ним самим.

Что касается меню этой трапезы, изученного, обдуманного, выработанного самим господином директором, то оно доказывает, что даже в отношении кулинарии Миллиард-Сити может не завидовать старушке Европе.

Судите сами — вот содержание этого меню, напечатанного золотыми буквами на веленевой бумаге тщанием Калистуса Мэнбара.

Суп а ля д'Орлеан, Тертый суп Контес, Форель а ля Морнэ, Говяжье филе по-неаполитански, Фрикадельки из дичи по-венски, Мусс из гусиной печенки а ля Тревиз, Шербеты, Жареные перепелки с гренками, Салат под соусом провансаль, Зеленый горошек по-английски, Мороженое, маседуан, фрукты, Пирожные, Печенье с пармезаном.

Вина: Шато-икем, шато-марго, шамбертен, шампанское.

Ликеры.

Придумывались ли лучшие сочетания блюд для парадных обедов за столом английской королевы, русского императора, германского императора или президента Французской республики, и могли ли приготовить что-нибудь лучше искусные повара самых знаменитых кухонь обоих материков?

В девять часов гости направились в залы казино, где состоялся концерт. В программе всего четыре — но зато действительно выдающихся — произведения:

Пятый квартет Бетховена, ля-мажор, соч. 18;

Второй квартет Моцарта, ре-минор, соч. 10;

Второй квартет Гайдна, ре-мажор, соч. 64 (вторая часть);

Двенадцатый квартет Онслоу, ми-бемоль.

Этим концертом парижские артисты стяжали новые лавры. Что бы ни говорил упрямый виолончелист, какая удача, что они очутились на борту Стандарт-Айленда!

Для европейцев и туземцев в парке организованы разнообразные игры. На лужайках устраивают танцы, и — ничего в этом нет зазорного! — все пляшут под звуки аккордеонов, которые пользуются большим успехом у коренного населения островов Общества. К тому же французские матросы тоже питают слабость к этому духовому инструменту, и так как уволенные на берег с «Парижа» и других кораблей в большом количестве прибыли на Стандарт-Айленд, оркестров хоть отбавляй, и аккордеоны неистовствуют. Человеческие голоса тоже дают себя знать, и матросские песни перекликаются с химерре, любимыми народными песнями океанийцев.

Вообще туземцы Таити, и мужчины и женщины, очень любят и пение и танцы, которыми они славятся. В этот вечер они неоднократно исполняют все фигуры репауипы, которая может считаться национальной пляской. Она сопровождается барабанным боем, отмечающим ее ритм. А затем с увлечением выступают танцоры любого происхождения — и туземцы и иностранцы, — возбужденные всевозможными напитками — угощением муниципалитета.

В то же время в гостиных городской ратуши на балу более изысканного стиля, где в качестве распорядителя выступает Атаназ Доремюс, собрались все знатные семьи города. Дамы — миллиардки и таитянки — разодеты в свои самые роскошные наряды. Нет ничего удивительного, если первые, верные клиентки парижских портных, без труда затмевают даже самых элегантных европеянок колонии. Их головы, плечи, грудь просто залиты бриллиантами, и лишь соперничество между ними самими может представлять хоть какой-то интерес. Но найдется ли человек, который взял бы на себя смелость решить, кто блистательнее — миссис Коверли или миссис Танкердон? Во всяком случае, это будет не Сайрес Бикерстаф, неизменно заботящийся о том, чтобы между обеими частями острова поддерживалось должное равновесие.

В почетной кадрили выступает королева Таити со своим августейшим супругом, Сайрес Бикерстаф с миссис Коверли, контр-адмирал с миссис Танкердон, коммодор Симкоо с первой статс-дамой королевы. Одновременно образуются и другие кадрили, где пары смешиваются в зависимости лишь от своих вкусов и симпатий. Все вместе представляет чарующее зрелище. И, однако, Себастьен Цорн стоит в стороне, и вся поза его выражает если не негодование, то во всяком случае презрение, как у двух сердитых римлян на знаменитой картине «Упадок Рима». Ивернес, Пэншина и Фрасколен усердно танцуют вальс, польку, мазурку с самыми хорошенькими таитянками и с самыми очаровательными барышнями Стандарт-Айленда. И кто знает, может быть, в конце этого бала решилась судьба многих пар, что несомненно заставило служащих, регистрирующих браки, потрудиться сверхурочно. Ко всеобщему изумлению, по странной случайности в одной из кадрилей кавалером мисс Коверли оказывается Уолтер Танкердон! Но впрямь ли это случай, не подстроила ли его дипломатическая изобретательность г-на директора управления искусств? Это событие во всяком случае удивительное, и оно чревато самыми важными последствиями, потому что может явиться первым шагом к примирению между двумя могущественными семьями.

После фейерверка, пущенного с обширной лужайки парка, снова начались танцы, продолжавшиеся всю ночь.

Таков был этот знаменательный праздник, и память о нем сохранится на протяжении всех долгих и счастливых лет, которые грядущее — надо надеяться — уготовило Стандарт-Айленду.

Через день стоянка заканчивается, и на рассвете коммодор Симкоо дает приказ об отплытии. Пушечные залпы отмечают уход плавучего острова, так же как раньше отмечали его прибытие, а он любезно отвечает таитянам салютом на салют.

Стандарт-Айленд направляется на северо-запад, чтобы хоть бегло осмотреть другие острова архипелага, после Наветренных островов — группу Подветренных. И они проплывают вдоль живописных берегов Муреа — словно ощетинившихся горными пиками, из которых центральный имеет сквозное отверстие, мимо Раиатеа — священного острова, колыбели туземных королей, мимо Борабора, над которым вздымается тысячеметровая вершина, затем мимо островков Мату-Ити, Мопелиа, Тубуаи, Ману, — все это звенья таитянской цепи, протянувшейся через эти места.

Девятнадцатого ноября, в час, когда солнце скрывается за горизонтом, исчезают и последние вершины архипелага.

Тогда Стандарт-Айленд поворачивает на юго-запад, — это новое направление телеграфные аппараты отмечают на картах, выставленных в витринах казино.

Того, кто в эту минуту наблюдал бы за капитаном Саролем, поразил бы его мрачный пламенный взгляд и свирепое выражение лица, когда угрожающим жестом он указал своим малайцам путь на Новые Гебриды, расположенные в тысяче двухстах лье к западу!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

1. НА ОСТРОВАХ КУКА.

Вот уже шесть месяцев как Стандарт-Айленд, покинув бухту Магдалены, плывет по Тихому океану от архипелага к архипелагу. За все время этого чудесного плавания не произошло ни одного несчастного случая. В данное время года в экваториальной зоне море спокойное и, как обычно, дуют пассаты. Впрочем, если и налетит шквал или буря, прочное основание Стандарт-Айленда, на котором незыблемо покоятся Миллиард-Сити, оба порта, парк и окрестные поля, не испытывает ни малейших толчков. Шквал проходит, буря стихает, — на «жемчужине Тихого океана» их едва заметили.

Здесь скорее приходится опасаться монотонности слишком однообразного существования. Но наши парижане первые готовы признать, что ничего подобного они не ощущают. В необъятной пустыне океана повсюду попадаются оазисы — те архипелаги, которые Стандарт-Айленд уже посетил, то есть Гавайские острова, Маркизские, Помоту, острова Общества, и те, с которыми еще предстоит ознакомиться, прежде чем он повернет обратно на север, — острова Кука, Самоа, Тонга, Фиджи, Новые Гебриды и, может быть, еще другие. Сколько разнообразных стоянок, столько заранее предвкушаемой возможности осмотреть эти места, чрезвычайно любопытные в этнографическом отношении!

Что же касается Концертного квартета, то на что ему жаловаться, даже если бы у него и оставалось на это время? Может ли он считать себя отрезанным от остального мира? Разве почтовая связь с обоими материками не действует регулярно? Не только нефтеналивные суда доставляют свой груз для электростанций в заранее назначенные дни, но не проходит и двух недель без того, чтобы в Штирборт-Харбор или в Бакборт-Харбор не прибывали на пароходах всевозможные товары, а вместе с ними и различные новости и известия о событиях внешнего мира, которыми разнообразит свои досуга население Миллиард-Сити.

Само собой разумеется, что вознаграждение, причитающееся артистам, выплачивается с пунктуальностью, которая свидетельствует о неиссякаемых средствах, имеющихся в распоряжении Компании. Тысячи долларов текут в кассу квартета. Когда ангажемент закончится, музыканты будут богаты, даже очень богаты. Никогда еще они не жили в такой роскоши, и им не приходится сожалеть о «сравнительно скромных» результатах их поездки по Соединенным Штатам Америки.

— Ну, — спросил однажды Фрасколен у виолончелиста, — расстался ты со своим предубеждением против Стандарт-Айленда?

— Нет, — отвечает Себастьен Цорн.

— А ведь мы, — добавляет Пэншина, — изрядно набьем тут мошну.

— Набить мошну — это еще не все, надо также быть уверенным, что унесешь ее с собой!

— А ты не уверен?

— Нет.

Что на это ответить? За деньги-то уж во всяком случае нечего бояться, — ведь гонорар каждые четверть года переводится в Америку и поступает в кассу нью-йоркского банка. Поэтому самое лучшее, что можно сделать, — это предоставить упрямцу коснеть в своих необоснованных сомнениях.

Действительно, будущее представляется им вполне обеспеченным. В раздорах обеих частей города как будто бы наступил период затишья. Сайресу Бикерстафу и его подчиненным не на что жаловаться.

Губернатору много хлопот со времени «великого события, произошедшего на балу в ратуше». Да, Уолтер Танкердон танцевал с мисс Ди Коверли. Следует ли заключить из этого, что отношения между двумя именитыми семействами стали менее натянутыми? Бесспорно лишь то, что Джем Танкердон и его друзья уже не говорят о том, что надо превратить Стандарт-Айленд в промышленный и торговый край. А в высшем обществе много разговоров относительно происшествия, имевшего место на балу. Некоторые проницательные умы уже усматривают тут сближение, возможно даже больше чем сближение, — союз, который положит конец раздорам в частной и общественной жизни населения острова.

Если это предвидение осуществится, то прелестная девушка и милый юноша, несомненно достойные друг друга, скажут, как нам кажется, что осуществилась самая заветная их мечта.

Уолтер Танкердон не устоял перед очарованием мисс Ди Коверли. Он любит ее уже целый год, но из-за создавшегося положения никому не доверил своей тайны. Мисс Ди угадала это, поняла и была тронута такой скромностью. Может быть, она даже заглянула в глубь своего собственного сердца и почувствовала, что оно готово ответить сердцу Уолтера?.. Впрочем, она ничего не выказала. Она проявляет сдержанность, как того требует ее чувство собственного достоинства и отчужденность, существующая между обеими семьями.

В то же время заметно, что Уолтер и мисс Ди никогда не принимают участия в спорах, порой возникающих в особняке на Пятнадцатой авеню и в особняке на Девятнадцатой. Когда упрямый Джем Танкердон разражается каким-нибудь желчным выпадом против Коверли, его сын склоняет голову, замолкает и уходит. Когда Нэт Коверли начинает метать громы и молнии против Танкердонов, его дочь опускает глаза, ее прекрасное лицо бледнеет, и она пытается, правда безуспешно, переменить тему разговора. Если сами именитые сограждане ничего еще не заметили, то это обычная участь отцов, которым природа закрывает глаза повязкой. Зато, как уверяет Калистус Мэнбар, миссис Коверли и миссис Танкердон не так уж слепы! У матерей глаза зоркие, и душевное состояние детей: давно вызывает у обеих дам тревогу. Ведь единственное, что могло бы помочь, — невозможно. В глубине души они хорошо понимают, что при взаимной вражде соперников, при постоянных уколах их самолюбию, во всех случаях, когда возникает вопрос о том, кому должно принадлежать первенство, нет надежды на примирение и не может быть речи о союзе между их семьями. И все-таки Уолтер и мисс Ди любят друг друга… Матери об этом уже давно догадываются…

Не раз молодого человека убеждали сделать свой выбор среди невест левобортной части острова. Между ними есть очаровательные девушки, отлично воспитанные, имеющие почти такое же состояние, как он сам, и семьи которых были бы осчастливлены таким браком. Отец заговаривал об этом очень решительно, мать — тоже, хоть и менее настойчиво. Уолтер отказывался под тем предлогом, что у него нет никакой склонности к женитьбе. Однако бывший чикагский негоциант не принимает таких отговорок. Нельзя же сыну миллиардера оставаться холостяком. Если он не может найти девушку по своему вкусу на Стандарт-Айленде — разумеется, девушку своего круга, — ну, пусть попутешествует, поездит по Америке и Европе!.. С его именем, с его состоянием, не говоря уже о личных качествах, от невест отбою не будет, пожелай он даже принцессу королевской или императорской крови!.. Так полагал Джем Танкердон. Но каждый раз, как отец припирал его к стене, Уолтер упорно отказывался отправляться на поиски невесты. И когда мать однажды спросила:

— Мой мальчик, может быть, здесь есть девушка, которая тебе нравится?

Он ответил:

— Да, мама, есть!..

Но так как миссис Танкердон не стала допытываться, кто эта девушка, он не счел нужным назвать ее.

Нечто подобное происходило и в семье Коверли. Бывший ново-орлеанский банкир хотел бы выдать свою дочь за одного из молодых людей, посещающих их приемы. Если ни один из них ей не нравится, что ж, родители увезут ее за границу… Они побывают во Франции, в Италии, в Англии… Но мисс Ди отвечала, что она предпочитает не покидать Миллиард-Сити… Ей хорошо и на Стандарт-Айленде… Ей бы только остаться здесь… Мистера Коверли явно смущал этот ответ, — ему было неясно, что за ним кроется.

Конечно, миссис Коверли не задавала дочери такого прямого вопроса, как миссис Танкердон своему сыну, и можно с уверенностью сказать, что мисс Ди не решилась бы даже матери ответить на него столь же откровенно.

Вот как обстояло дело. Хотя у наших влюбленных уже нет сомнений в своих чувствах, они лишь обмениваются иной раз взглядами, но никогда не заговаривают друг с другом. Встречаются они только в официальных местах, на приемах у Сайреса Бикерстафа, во время какой-либо церемонии, на которой именитые граждане Миллиард-Сити не могут не присутствовать, хотя бы из-за своего положения в обществе. Во всех этих случаях Уолтер Танкердон и мисс Ди Коверли ведут себя крайне сдержанно, ибо малейшая неосторожность может вызвать крупные неприятности.

Заранее можно судить о последствиях того необыкновенного события, которое произошло на балу в резиденции губернатора. Люди, склонные к преувеличениям, считали его скандальным, и на следующий день весь город только о нем и говорил. Впрочем, все произошло очень просто. Господин директор управления искусств пригласил мисс Коверли танцевать… но когда началась кадриль, его на месте не оказалось, — о этот коварный Мэнбар!.. Тут же очень кстати подвернулся Уолтер Танкердон, и девушка приняла его в качестве кавалера…

Возможно, пожалуй даже наверное, что после события, столь значительного в светской жизни Миллиард-Сити, с той и другой стороны последовали объяснения. Мистер Танкердон, по-видимому, стал расспрашивать сына, а мистер Коверли — дочь. Но что ответила мисс Ди?.. Что ответил Уолтер?.. Вмешались ли миссис Танкердон и миссис Коверли и чем кончилось это вмешательство? Даже Калистус Мэнбар при всей своей проницательности, при всех своих дипломатических талантах не мог ничего разузнать. На расспросы Фрасколена он вместо ответа только подмигивает правым глазом, что, однако, решительно ничего не означает, поскольку ему ничего не известно. Любопытно, впрочем, отметить, что после того памятного вечера, встречаясь с миссис Коверли и мисс Ди на прогулке, Уолтер почтительно кланяется, а молодая девушка и ее мать отвечают ему на поклон.

Если верить господину директору, это — гигантский шаг вперед, своего рода «прыжок в будущее».

Утром 25 ноября на море произошло событие, не имеющее никакого отношения к делам двух виднейших семей плавучего острова.

На рассвете вахтенные наблюдатели обсерватории отметили появление нескольких крупных военных судов, которые плыли в юго-западном направлении. Корабли шли кильватерной колонной, на должном расстоянии друг от друга. Вероятно, это отряд какой-либо военной эскадры, крейсирующей в Тихом океане.

Коммодор Симкоо предупреждает по телеграфу губернатора, и тот приказывает обменяться салютом с военными кораблями.

Фрасколен, Ивернес и Пэншина поднимаются на башню обсерватории, желая присутствовать при изъявлениях международной вежливости.

Бинокли направлены на корабли, — их всего четыре; находятся они еще на расстоянии пяти-шести миль. Флаги на них не подняты, и нельзя выяснить, к флоту какой державы они принадлежат.

— Ничто не указывает на их национальную принадлежность? — спрашивает Фрасколен у офицера.

— Ничто, — отвечает тот, — но, судя по виду, я сказал бы, что это британские корабли. К тому же в этих местах можно встретить подразделения только английских, французских или американских эскадр. Кто они — станет ясно, когда, они приблизятся на одну-две мили.

Корабли приближаются с умеренной скоростью, и если они не изменят курса, то пройдут всего в нескольких кабельтовых от Стандарт-Айленда.

Зрители уже собрались у батареи Волнореза и с любопытством следят за движением кораблей.

Через час корабли уже менее чем в двух милях от Стандарт-Айленда; это крейсера старого образца, трехмачтовые и по внешнему виду значительно более внушительные, чем новые суда с уменьшенным рангоутом. Из широких труб вырываются дымки, относимые западным ветром далеко к горизонту.

Когда корабли оказываются всего в полутора милях, офицер вполне уверенно говорит, что это британский военно-морской отряд, курсирующий в западной части Тихого океана, где некоторые архипелаги, как, например, Тонга, Самоа, острова Кука, входят в состав британских владений или состоят под британским протекторатом.

Офицер уже готовится поднять флаг Стандарт-Айленда, полотнище с золотым солнцем, которое широко разовьется по ветру. Ждут только, чтобы флагман отряда первым произвел салют.

Проходит минут десять.

— Если это англичане, — замечает Фрасколен, — то они не спешат отдать дань вежливости.

— Чего ты хочешь? — отвечает Пэншина. — У Джона Буля шляпа сидит на голове очень плотно, снять ее — ему не так-то легко.

Офицер пожимает плечами.

— Да, это англичане, — говорит он. — Я знаю их, они не станут салютовать.

Действительно, на мачте головного корабля флаг так и не появился. Суда проходят мимо плавучего острова, как будто его вовсе не существует. Впрочем, по какому праву он существует вообще? По какому праву затрудняет он судоходство в этой части Тихою океана? Почему Англия должна оказывать ему какое-то внимание? Ведь она и раньше протестовала против сооружения огромной машины, которая теперь, рискуя вызвать столкновения, плавает в этих водах и перерезает морские пути.

Отряд удалился, как дурно воспитанный джентльмен, который на тротуарах Риджент-стрит или Стрэнда не желает никого узнавать, и флаг Стандарт-Айленда так и не был поднят.

Легко представить себе, как честят в городе и в портах высокомерную Англию, этот коварный Альбион, этот Карфаген нового времени. Принято решение больше не отвечать на салюты британских судов, если таковые последуют, что, однако, мало вероятно.

— Какая разница по сравнению с нашей эскадрой, когда она пришла на Таити! — вскричал Ивернес.

— Ну, — ответил Фрасколен, — французская учтивость…

— Sostenuto con espressione,[19] — добавил «Его высочество», изящным жестом отбивая такт.

Утром 29 ноября наблюдатели отметили вдали первые высоты острова Кука, расположенные на 20o южной широты и 160o западной долготы. Этот архипелаг, сперва названный Мангаиа, затем именем Херви, получил затем имя Кука, который высадился там в 1770 году. Он состоит из островов Мангаиа, Раротонга, Атиу, Митиеро, Херви, Палмерстон, Хэджмейстер и т. д. Его население, по происхождению маорийское, уменьшилось с двадцати до двенадцати тысяч человек, уже обращенных миссионерами в христианство. Эти островитяне, очень дорожащие своей независимостью, всегда сопротивлялись чужеземным захватчикам. Они все еще считают себя хозяевами на своей земле, хотя понемногу поддаются влиянию, которое оказывает на них «покровительство» (всем отлично известно, что это такое) властей английской Австралии.

Первый остров архипелага, который встречается на пути, это Мангаиа — самый значительный и населенный, собственно говоря, — столица архипелага. По маршруту здесь предполагается двухнедельная стоянка.

Может быть, на этом архипелаге Пэншина познакомится с настоящими дикарями — дикарями в стиле Робинзона Крузо, которых он тщетно искал на Маркизских островах, на островах Общества, на Нукухиве? Удовлетворит ли, наконец, парижанин свое любопытство? Увидит ли он подлинных, способных доказать свою природу людоедов?

— Старина Цорн, — говорит он в тот день своему товарищу, — если и здесь нет людоедов, так их нет нигде!

— Я мог бы тебе ответить: а мне какое дело? — говорит этот еж, снова щетинясь. — Но я спрашиваю тебя: а почему… тут должны быть людоеды?

— Да ведь остров называется «Мангаиа». Самое людоедское название.[20].

И Пэншина едва успевает увернуться от удара кулаком, чего он вполне заслуживает за такой отвратительный каламбур.

Впрочем, есть ли на Мангаиа людоеды, или нет, — «Его высочеству» не удается с ними познакомиться.

Действительно, едва Стандарт-Айленд подошел на расстояние мили к Мангаиа, как от острова к молу Штирборт-Харбора направилась пирога. В ней был английский резидент — простой протестантский пастор, который установил на архипелаге гораздо более жестокую тиранию, чем прежние туземные монархи. Достопочтенное духовное лицо владеет лучшими землями на этом острове, имеющем тридцать миль в окружности и населенном четырьмя тысячами жителей; поля здесь хорошо обработаны, имеются богатейшие плантации таро, аррорута и ямса. В столице острова Оухоре, у подножья холма, поросшего кокосовыми пальмами, хлебными, манговыми и перечными деревьями, стоит комфортабельный дом пастора. Кругом дома в цветущем саду распускаются колеа, гардении и пионы. Пастор поддерживает свое могущество с помощью мутои — полиции, перед взводом которой склоняются их туземные величества и которая запрещает жителям лазить на деревья, охотиться и ловить рыбу по воскресеньям и другим праздничным дням, гулять после девяти часов вечера и покупать продукты по ценам, отклоняющимся от произвольно установленной таксы. За все эти «нарушения» взимаются штрафы, причем львиная доля пиастров застревает в карманах не слишком щепетильного пастора.

Из лодки вылез толстый человек. К нему подошел портовый офицер, и они обменялись приветствиями.

— От имени их величеств короля и королевы острова Мангаиа, — говорит англичанин, — я приветствую его превосходительство губернатора Стандарт-Айленда.

— Я уполномочен выслушать и поблагодарить вас, господин резидент, — отвечает офицер, — а наш губернатор лично явится засвидетельствовать свое уважение…

— Его превосходительство может рассчитывать на хороший прием, — говорит резидент с выражением лукавства и алчности на своей хитрой физиономии.

Затем он добавляет сладким голоском:

— Я полагаю, санитарное состояние Стандарт-Айленда не оставляет желать лучшего?..

— Оно, как всегда, превосходно.

— Может быть, однако, есть случаи заразных заболеваний — инфлюэнцы, тифа, ветряной оспы?..

— Даже насморка ни у кого нет, господин резидент. Соблаговолите распорядиться, чтобы нам предоставили свободный доступ на берег, и как только мы закрепимся на своей стоянке, можно будет установить регулярное сообщение с островом Мангаиа.

— Дело в том… — говорит пастор не без некоторого колебания, — если болезни…

— Повторяю вам, о болезнях и помину нет.

— Значит, обитатели Стандарт-Айленда намереваются сойти на берег?..

— Да… так же, как совсем недавно они сходили на восточных островах.

— Отлично, отлично… — повторяет низенький толстяк. — Будьте уверены, прием их ожидает наилучший, раз нет эпидемий…

— Уверяю вас, никаких.

— Что ж, пусть высаживаются… в любом количестве… Жители острова примут их наилучшим образом, ведь они очень гостеприимны… Только…

— В чем же дело?

— Их величества в согласии с советом вождей решили, что на острове Мангаиа, равно как и на других островах архипелага, для иностранцев устанавливается налог на право высадки…

— Налог?

— Да… два пиастра… Видите, какая малость… два пиастра с каждого, кто сойдет на берег.

Совершенно ясно, что этот закон внесен резидентом, а король, королева и совет вождей только одобрили его, и, конечно, значительная доля поступлений от налога пойдет его превосходительству. Однако на островах восточной части Тихого океана о таких налогах никогда и речи не было, и поэтому портовый офицер не может сдержать своего удивления.

— Вы серьезно говорите?.. — спрашивает он.

— Совершенно серьезно, — заявляет резидент. — Мы не впустим никого, кто не уплатит этих двух пиастров…

— Хорошо! — отвечает офицер.

Затем, раскланявшись с его превосходительством, он идет в телефонную кабину и сообщает об этом предложении коммодору.

Этель Симкоо соединяется с губернатором. Подобает ли плавучему острову останавливаться в виду Мангаиа, поскольку претензии местных властей столь же решительны, сколь необоснованны?

Ответа долго ждать не приходится. Посоветовавшись со своими помощниками, Сайрес Бикерстаф отказывается подчиниться этому оскорбительному постановлению о налоге. Стандарт-Айленд не будет останавливаться ни у острова Мангаиа, ни у других островов архипелага. Жадный пастор так и останется при своих претензиях, а миллиардцы отправятся куда-нибудь по соседству, к менее алчным и менее требовательным туземцам.

Поэтому механикам дается распоряжение пустить все миллионы лошадиных сил во весь опор. Вот каким образом случилось, что Пэншина лишился удовольствия пожать руку уважаемым людоедам — если они и были на архипелаге! Но не стоит ему горевать! На островах Кука люди больше не поедают себе подобных.

Стандарт-Айленд направляется по широкому морскому рукаву, который на севере замыкается группой из четырех островов. Навстречу часто попадаются пироги. Некоторые из них сделаны и оснащены довольно искусно, другие представляют собой простой выдолбленный древесный ствол; но управляют ими смелые рыбаки, которые отваживаются охотиться даже за китами, многочисленными в этих морях.

Острова этой группы очень плодородны, и понятно, почему Англия, которой пока еще не удалось приписать их к своим тихоокеанским владениям, навязала им свой протекторат. Издали можно было различить скалистые берега Мангаиа, окаймленные кольцом коралловых рифов, ослепительно белые дома, обмазанные негашеной известью, получаемой из кораллов, и холмы, не превышающие двухсот метров и покрытые темно-зеленой тропической растительностью.

На другой день коммодор Симкоо по горам, заросшим лесом до самых вершин, определяет остров Раротонга. Ближе к середине острова поднимается на тысячу пятьсот метров вулкан, вершина которого выступает над густой зеленеющей чащей. Среди этих зарослей выделяется белоснежное здание с готическими окнами. Это протестантский храм, выстроенный среди обширных лесов, которые спускаются к самому побережью. Деревья, очень высокие, с мощными ветвями и причудливыми стволами, изогнуты, искривлены и покрыты огромными наростами, как старые яблони Нормандии или старые оливы Прованса.

Может быть, преподобный пастор, который пасет души жителей Раротонги и состоит в половинной доле с директором «Немецкого Тихоокеанского общества», захватившего в свои руки всю торговлю на острове, не устанавливал, как его коллега с острова Мангаиа, налога на иностранцев? Может быть, миллиардцы могли бы, не раскошеливаясь, засвидетельствовать свое уважение двум королевам, которые оспаривают друг у друга власть над островом, одна в селении Арогнани, другая в селении Аваруа? Но Сайрес Бикерстаф не считает нужным делать стоянку у этого острова, и его поддерживает весь совет именитых граждан, привыкших, чтобы им повсюду оказывали королевский прием. В общем, это чистый убыток для туземцев, находящихся под властью незадачливых англиканских священников, ибо у набобов Стандарт-Айленда туго набитая мошна, и они всегда готовы сорить деньгами.

К вечеру виден уже только пик вулкана, торчащего на горизонте, словно карандаш. Мириады морских птиц обосновались безо всякого позволения на Стандарт-Айленде и кружатся над ним, а с наступлением ночи улетают, быстро махая крыльями, в северную часть архипелага, на островки, у которых вечно шумит прибой.

Под председательством губернатора на плавучем острове собирается совет, и на нем вносится предложение об изменении маршрута. Стандарт-Айленд плывет по водам, где преобладает английское влияние. Продолжать путь на запад вдоль двадцатой параллели, как было решено раньше, значит плыть по направлению к островам Тонга и Фиджи. Но то, что произошло на островах Кука, не располагает к посещению этих островов. Не лучше ли направиться к Новой Каледонии, архипелагу Лоялти, где «жемчужина Тихого океана» будет принята с обычной французской вежливостью? Потом, после декабрьского солнцестояния, можно будет, не мудрствуя, вернуться в экваториальную зону. Правда, это означало бы отдалиться от Новых Гебрид, куда надо доставить малайцев и их капитана с потерпевшего крушение кэча…

Во время обсуждения нового маршрута малайцы проявляли весьма понятную тревогу, потому что, будь изменения приняты, это затруднило бы их возвращение на родину. Капитан Сароль не может скрыть своего разочарования, скажем даже, своей ярости, и тот, кто услышал бы, как он говорит с командой, без сомнения счел бы его раздражение более чем подозрительным.

— Как вам нравится, они хотят высадить нас на Лоялти… или на Новой Каледонии!.. А наши друзья уже поджидают нас на Эроманга… А наш план? Ведь на Новых Гебридах все так хорошо подготовлено! Неужели удача выскользнет у нас из рук?..

К счастью для малайцев и к несчастью для Стандарт-Айленда, предложение изменить путь не принимается. Именитые господа не терпят никакого нарушения своих привычек. Плавание будет продолжаться так, как это установлено маршрутом, разработанным при отплытии из бухты Магдалены. Но для того, чтобы возместить несостоявшуюся двухнедельную остановку на островах Кука, принято решение направиться к архипелагу Самоа, то есть сделать крюк в северо-западном направлении, прежде чем идти на острова Тонга.

Узнав о таком решении, малайцы не могут скрыть своего удовлетворения.

Впрочем, что же, вполне естественно, — как им не радоваться тому, что совет именитых гражданине отказался от своего намерения высадить их на Новых Гебридах?

2. ОТ ОСТРОВА К ОСТРОВУ.

Если горизонт Стандарт-Айленда как будто прояснился, с тех пор как отношения между правобортными и левобортными жителями стали менее натянутыми, если этим улучшением обе стороны обязаны чувству, которое испытывают друг к другу Уолтер Танкердон и мисс Ди, и если, наконец, губернатор и директор управления искусств имеют основания надеяться, что грядущий день не будет омрачен внутренними распрями, то тем не менее само существование «жемчужины Тихого океана» находится под угрозой и едва ли ей удастся избежать давно подготовленной катастрофы. Чем дальше на запад, тем ближе она к месту своей гибели; и виновник преступного замысла против плавучего острова не кто иной, как капитан Сароль.

В самом деле, вовсе не случайные обстоятельства привели малайцев на Сандвичевы острова. Кэч остановился в Гонолулу только для того, чтобы дождаться обычного прихода Стандарт-Айленда. Последовать за ним после его отплытия, держаться поблизости от него, не вызывая подозрений, и раз нет возможности стать его пассажирами, то попасть на него вместе со всей командой в качестве потерпевших крушение, а затем, под предлогом возвращения на родину, направить плавучий остров к Новым Гебридам, — таково было намерение капитана Сароля.

Читатель уже знает, как была осуществлена первая половина этого плана. Столкновение, жертвой которого якобы стал кэч, было вымышлено. Никакой корабль не налетал на него у линии экватора. Малайцы сами пробили свое судно, да так ловко, что оно могло еще держаться на воде до тех пор, пока им не подали помощи, о которой они просили пушечным выстрелом. Когда же спасательная шлюпка из Штирборт-Харбора была уже совсем близко, они открыли у кэча пробоину. Версия о столкновении оказывалась таким образом правдоподобной, и никто не мог усомниться в праве моряков, чье судно только что затонуло, считаться потерпевшими кораблекрушение: им, разумеется, следовало предоставить убежище на острове.

Правда, могло случиться, что губернатор не пожелал бы оставить их на Стандарт-Айленде. Могло случиться, что по правилам, действующим на плавучем острове, иностранцам не позволено будет на нем проживать. Могло случиться, что их решили бы высадить на ближайшем архипелаге… Приходилось идти на риск, и капитан Сароль на него пошел. Но в виду благожелательного ответа Компании решено было оставить малайцев с потонувшего кэча на Стандарт-Айленде и высадить их на Новых Гебридах.

Так и вышло. Вот уже четыре месяца капитан Сароль и его десять малайцев совершенно свободно живут на плавучем острове. Они имели возможность обследовать его из конца в конец, проникнуть во все его тайны, — и они это сделали наидобросовестнейшим образом. Все идет так, как им нужно. Правда, в тот момент, когда возникли опасения, что совет именитых граждан изменит маршрут, их тревога едва не вызвала подозрений! Но, к счастью для них, маршрут остался прежним. Минует еще три месяца, Стандарт-Айленд подойдет к Новым Гебридам, и там случится катастрофа, перед которой померкнут все бедствия, когда-либо происходившие на море.

Архипелаг Новых Гебрид очень опасен для мореплавателей не только из-за рифов, которыми усеяны подступы к нему, не только из-за стремительных течений, распространенных в его водах, но также из-за свирепых нравов части его населения. Со времени, когда Кирос открыл его в 1706 году, после того как Бугенвиль обследовал его в 1768 году, а Кук — в 1773-м, архипелаг неоднократно являлся ареной чудовищной резни, и, пожалуй, его дурная слава вполне оправдывает опасения Себастьена Цорна насчет исхода плавания Стандарт-Айленда. Канаки, папуасы, малайцы смешались на Новых Гебридах с черными австралийцами; население отличается коварством, вероломством и не поддается цивилизации. Некоторые острова этой группы — настоящие разбойничьи логова, их население промышляет одними пиратскими набегами.

Капитан Сароль, по происхождению малаец, принадлежит к разряду морских разбойников, которые торгуют неграми, возят сандаловое дерево, охотятся на китов и, по замечанию военно-морского врача Агона, побывавшего на Новых Гебридах, являются настоящей язвой этих мест. Смелый, предприимчивый, привыкший плавать у самых подозрительных островов, очень сведущий в своем ремесле и неоднократно возглавлявший различные кровавые предприятия, Сароль уже не новичок в своем деле и благодаря таким подвигам приобрел известность в морях западной части Тихого океана.

И вот несколько месяцев тому назад капитан Сароль и его товарищи в сообщничестве с кровожадным населением Эроманга, одного из Ново-Гебридских островов, подготовили такую штуку, которая в случае удачи позволит им жить припеваючи в обличье честных людей всюду, где им захочется. Они прослышали о самоходном острове, — ведь он уже с прошлого года плавает между тропиками. Они знают, какие несметные богатства скопились в его богатейшей столице. Но так как остров не собирается забираться далеко на запад, его надо как-нибудь завлечь поближе к дикому Эроманга, где ему уже уготована гибель.

С другой стороны, хотя новогебридцы и рассчитывают на подмогу со стороны туземцев близлежащих островов, они вынуждены помнить о своей малочисленности по сравнению с населением Стандарт-Айленда, а также о тех средствах защиты, которыми остров располагает. Поэтому не может быть и речи о том, чтобы напасть на него в море, как на простое торговое судно, или о том, чтобы взять его на абордаж с помощью целой флотилии пирог. Малайцы сумели, не вызывая подозрений, использовать гуманное к ним отношение, и вот Стандарт-Айленд подойдет к Эроманга… Остановится в нескольких кабельтовых… Внезапно и неожиданно на нем появятся тысячи туземцев… Они посадят его на рифы, он разобьется… станет ареной грабежа и резни… И правда, этот ужасный замысел имеет шансы на успех. Вот чем капитан Сароль и его банда решили заплатить за гостеприимство, оказанное миллиардцами, — теперь Стандарт-Айленд обречен на гибель и неотвратимо приближается к ней.

Девятого декабря коммодор Симкоо достигает сто семьдесят первого меридиана в точке его пересечения с пятнадцатой параллелью. Между этим меридианом и сто семьдесят пятым находится архипелаг Самоа, где Бугенвиль побывал в 1768 году, Лаперуз в 1787-м и Эдварде в 1791-м.

Первым запеленгован на северо-западе остров Роз — необитаемый и не заслуживающий посещения.

Через два дня показывается остров Мануа. Его высшая точка поднимается на семьсот шестьдесят метров над уровнем моря. Хотя на нем имеется около двух тысяч жителей, это далеко не самый примечательный из островов архипелага, и губернатор не дает приказа делать здесь стоянку. Лучше остановиться недели на две у острова Тутуила, Уполу, Савайи — самых красивых в этой группе, которая в целом прекраснее многих других. Однако в морской летописи Мануа все же пользуется известностью. Здесь погибли некоторые из спутников Кука на берегу глубокой бухты, за которой сохранилось слишком справедливое название «бухты Убийства».

Более двадцати миль отделяет Мануа от соседнего острова Тутуила. Стандарт-Айленд подходит к нему в ночь с 14 на 15 декабря. В тот же вечер члены квартета, прогуливаясь у батареи Волнореза, «учуяли» эту Тутуилу, хотя она находилась еще на расстоянии нескольких миль, — воздух был насыщен самыми сладостными ароматами.

— Да это же не остров, — восклицает Пэншина, — это магазин Пивэ… это фабрика Любена… это модная парфюмерная лавка!

— Если «Твое высочество» не возражает, — замечает Ивернес, — я предпочел бы, чтобы ты сравнил его с кадильницей, источающей благовонные курения…

— Ладно, пусть будет кадильница! — соглашается Пэншина, не желая нарушать поэтические грезы своего товарища.

И правда, легкий ветерок проносит над гладью этих изумительных вод потоки благоуханных испарений. Это всепроникающий запах растения, которое туземцы называют муссоои.

С восходом солнца Стандарт-Айленд проходит вдоль северного берега Тутуилы, в шести кабельтовых от острова. Остров похож на корзину с зеленью и цветами; вернее — это многоярусное нагромождение рощ и лесов, доходящих до самых вершин, главная из которых превышает тысячу семьсот метров. До него на пути Стандарт-Айленда попались еще несколько островков, между прочим — Аунуу. В море вышли сотни изящных пирог, в которых сидят сильные полунагие туземцы; они взмахивают веслами в такт своей самоанской песне и словно спешат составить Стандарт-Айленду почетный эскорт. Не менее пятидесяти — шестидесяти гребцов — без преувеличения! — вмещает каждая из этих лодок, таких прочных, что они могут выходить в открытое море. Теперь наши парижане понимают, почему первые европейцы дали этим островам наименование архипелага Мореплавателей. Его настоящее географическое название — Хамоа, или, чаще, — Самоа.

Савайн, Уполу, Тутуила, лежащие один за другим по направлению с северо-запада на юго-восток, и Олосега, Офу, Мануа — на юго-востоке, — таковы главные острова этого вулканического по происхождению архипелага. Общая поверхность его — две тысячи восемьсот квадратных километров, население — тридцать пять тысяч шестьсот жителей. Приходится, таким образом, наполовину урезать цифры, указанные первыми исследователями.

Заметим, что на любом из этих островов климатические условия такие же благоприятные, как и на Стандарт-Айленде. Температура колеблется в пределах от двадцати шести до тридцати четырех градусов. Самые холодные месяца — июль и август, а февраль — самый жаркий. Но с декабря по апрель самоанцев буквально затопляют обильные дожди, и на это же время приходятся шквалы и бури, часто вызывающие различные бедствия.

Торговля сосредоточена главным образом в руках англичан, затем идут американцы и, наконец, немцы. Острова вывозят некоторые сельскохозяйственные продукты, хлопок, которого выращивают с каждым годом все больше и больше, и копру.

К основному населению, по происхождению малайско-полинезийскому, примешивается лишь около трехсот белых и несколько тысяч рабочих, завербованных на различных островах Меланезии. Около 1830 года миссионеры обратили в христианство самоанцев, которые, однако, сохранили кое-какие из своих древних религиозных обрядов. Благодаря влиянию немцев и англичан большая часть туземцев — протестанты. Тем не менее и у католичества есть несколько тысяч последователей, причем миссионеры-католики, противодействуя англосаксонскому духовенству, стараются, елико возможно, увеличить их количество.

Стандарт-Айленд остановился около южной части острова Тутуила у входа в бухту Паго-Паго. Это и есть главный порт острова, а столица его, Леоне, находится вдали от берега. На сей раз между губернатором Сайресом Бикерстафом и самоанскими властями не возникло никаких недоразумений. Свободный доступ на остров разрешен. Король архипелага, а также английское, американское и немецкое представительства находятся не на Тутуиле, а на Уполу. Поэтому никаких официальных приемов не происходило. Несколько самоанцев воспользовались предоставленной им возможностью посетить Миллиард-Сити и его «окрестности». В свою очередь миллиардцы получили заверения, что самоанцы окажут им добрый и сердечный прием.

Порт расположен в глубине бухты. Он прекрасно защищен от морских ветров, доступ в него легкий. Там часто останавливаются военные корабли.

Не приходится удивляться, что в числе первых высадились на берег Себастьен Цорн, его товарищи и присоединившийся к ним Калистус Мэнбар, который, как всегда, был в отличном настроении и болтал без умолку. Он узнал, что три или четыре знатные семейства устраивают экскурсию в Леоне, в экипажах, запряженных новозеландскими лошадьми. Поскольку среди участников ее будут и Коверли и Танкердоны, прогулка может повести к дальнейшему сближению между Уолтером и мисс Ди, чему господин директор был бы весьма рад.

Прогуливаясь с членами квартета, он беседует с ними об этом великом событии весьма оживленно и по своему обыкновению дает волю фантазии.

— Друзья мои, — повторяет он, — все точь-в-точь как в музыкальной комедии… Неожиданное происшествие приведет к счастливой развязке… Вдруг лошади понесут… Карета опрокинется…

— Нападут разбойники… — говорит Ивернес.

— Произойдет поголовная резня экскурсантов!.. — добавляет Пэншина.

— Что ж, вполне может статься! — произносит виолончелист ворчливо-похоронным голосом, напоминающим мрачные звуки, которые издает четвертая струна его инструмента.

— Нет, друзья мои, нет! — восклицает Калистус Мэнбар. — Зачем же резня!.. Не нужно!.. Обойдемся каким-нибудь происшествием, во время которого Уолтер Танкердон имел бы счастье спасти жизнь мисс Ди Коверли.

— И все это под аккомпанемент музыки Буальдье или Обера! — говорит Пэншина, делая рукой такое движение, словно он крутит ручку шарманки.

— А вы, господин Мэнбар, — спрашивает Фрасколен, — все еще желаете этого брака?

— Желаю ли, дорогой Фрасколен? Я мечтаю о нем и днем и ночью!.. У меня портится настроение!.. (По правде сказать, этого не видно.) Я худею… (Этого тоже не заметно.) Я умру, если брак не состоится!

— Он состоится, господин директор! — возглашает Ивернес, придавая своему голосу пророческую интонацию. — Бог не допустит смерти вашего превосходительства.

— Бог просто проиграл бы от моей смерти! — заключает Калистус Мэнбар.

И они направляются в туземный кабачок, где выпивают за здоровье будущих супругов несколько стаканов кокосового сока, заедая его превосходными бананами.

Для наших парижан смотреть на самоанских жителей, которых они видят на улицах Паго-Паго и в рощах, окружающих порт, — истинное удовольствие. Мужчины выше среднего роста, с желтовато-коричневой кожей, круглой головой, мощной грудью, мускулистыми руками и ногами, приветливым и веселым выражением лица. Пожалуй, на руках, на туловище, даже на бедрах, едва прикрытых чем-то вроде юбки из травы или листьев, слишком уж много татуировки. Их черные волосы, приглаженные или завитые, в зависимости от вкуса туземных щеголей, и густо намазанные белой известью, выглядят париком.

— Дикари в стиле Людовика Пятнадцатого! — замечает Пэншина. — Вполне могли бы красоваться на малых утренних приемах в Версале, им не хватает только камзола, шпаги, коротких панталон, чулок и башмаков с красными каблуками, шляпы с перьями и табакерки!

Что касается самоанок, женщин или девушек, то, одетые столь же скудно, как и мужчины, с татуированными руками и грудью, с венками из гардений на голове, с ожерельем из красного гибискуса на шее, они — во всяком случае молодые — оправдывают восхищение, которым переполнены рассказы первых мореплавателей. Впрочем, держатся они очень скромно, с милой, чуть наигранной стыдливостью, и вызывают восторг музыкантов, когда с улыбкой произносят своим нежным, мелодичным голосом «калофа!» — то есть «здравствуйте».

На следующий день наши туристы решили совершить прогулку или, вернее, паломничество, которое дало им возможность пересечь из конца в конец весь остров. В туземном экипаже проехали они на противоположный его берег, в бухту Франса, чье название вызывает в памяти Францию. Там в 1884 году воздвигнут был монумент из белого коралла с бронзовой доской, на которой выгравированы незабвенные имена майора де Лангля, естествоиспытателя Ламанона и девяти матросов — спутников Лаперуза, — убитых на этом самом месте 11 декабря 1787 года.

Себастьен Цорн и его товарищи возвратились в Паго-Паго через внутреннюю часть острова. Как изумительны густые чащи деревьев, перевитых лианами, — кокосовых пальм, диких бананов, других местных пород, подходящих для производства дорогой мебели! Поля представляют плантации таро, сахарного тростника, кофейного дерева, хлопка, коричника. Повсюду апельсиновые деревья, гуайявы, манго, авокадо, а также вьющиеся растения, орхидеи и древовидные папоротники. Здесь, в теплом и влажном климате, почва порождает изумительно пышную флору. Что касается самоанской фауны, то она сводится к некоторым видам птиц, безобидных пресмыкающихся, а туземным млекопитающим является маленькая крыса, единственный представитель семейства грызунов.

Спустя четыре дня, 18 декабря, Стандарт-Айленд покинул Тутуилу, а «провиденциальный случай», которого жаждал директор, так и не произошел. Однако отношения между двумя враждующими семьями явно улучшаются.

Не более двенадцати лье отделяет Тутуилу от Уполу. На следующий день утром коммодор Симкоо, идя на расстоянии четверти мили от берега, миновал один за другим островки Нунтуа, Самусу и Салуафата, которые прикрывают большой остров, словно три выдвинутых вперед форта. Он маневрирует чрезвычайно умело и уже днем закрепляется на своей стоянке напротив города Апиа.

Уполу с шестнадцатью тысячами жителей — самый значительный из островов архипелага. Германия, Америка и Англия избрали именно его местопребыванием своих резидентов, образующих вместе нечто вроде совета для защиты интересов их соотечественников. Что касается короля архипелага, то он «царствует», окруженный своим двором, в Малинуу, на восточной оконечности мыса Апиа.

Внешний вид Уполу — тот же, что у Тутуилы; это нагромождение гор, над которыми господствует пик хребта Миссии, протянувшегося через весь остров, словно позвоночный столб. Древние потухшие вулканы до самых кратеров поросли густыми лесами. У подножья гор раскинулись равнины и поля, соединяющиеся с полосою аллювиальных наносов побережья, где роскошествует растительность, порожденная буйной фантазией тропической природы.

На следующий день губернатор Сайрес Бикерстаф, оба его помощника, кое-кто из именитых граждан высаживаются в порту Апиа. Надо нанести официальный визит резидентам Германии, Англии и Соединенных Штатов, представляющим собою своего рода смешанный муниципалитет, в чьих руках сосредоточены все административные функции на архипелаге.

Пока Сайрес Бикерстаф и его свита посещают резидентов, Себастьен Цорн, Фрасколен, Ивернес и Пэншина, которые тоже вышли на берег, осматривают на досуге остров.

Прежде всего их поражает контраст между европейскими домами, где находятся лавки купцов, и хижинами старинной канакской деревни, рассеянными по берегам реки Апиа, где упорно продолжают селиться туземцы; их низкие крыши выглядывают из-под изящных зонтов пальм.

Порт не лишен оживления. На всем архипелаге Апиа — наиболее посещаемый порт, и Гамбургское торговое общество содержит в нем флотилию судов каботажного плавания между архипелагом Самоа и близлежащими островами.

Однако, хотя на этом архипелаге преобладает тройное — англо-американо-немецкое — влияние, Францию представляют здесь католические миссионеры. Благодаря своей порядочности и ревностным стараниям заслужить доверие самоанцев они достигли успеха. Наших музыкантов охватило глубочайшее волнение, когда они увидели церковку католической миссии, ничем не напоминающую протестантские храмы с их пуритански-суровым видом, и, немного поодаль, трехцветный флаг Франции, развевающийся над зданием школы.

Туда они и направились, и через несколько минут их принимают в этом французском доме. Приезжим «фалани» — так самоанцы называют чужеземцев — устроили патриотическую встречу. Католическая миссия состоит из трех священников, которые находятся здесь, на Уполу, еще двух — на Савайи, и нескольких монахинь, живущих на различных островах.

Члены квартета имели интересную беседу с настоятелем французской католической миссии, глубоким стариком, который уже много лет проживает на островах Самоа. Он в свою очередь радуется встрече с соотечественниками и к тому же артистами! Приправой к разговору являются напитки, приготовленные миссионером по рецепту, известному ему одному.

— Прежде всего, — говорит старик, — не думайте, что острова нашего архипелага населены дикарями. На Самоа вы не найдете туземцев, приверженных к людоедству…

— Да мы их до сих пор нигде не встречали, — перебивает его Фрасколен.

— К величайшему нашему сожалению! — вставляет Пэншина.

— То есть как это… к сожалению?

— Вы уж простите любопытного парижанина! Это все от пристрастия к местному колориту!

— Ну, — говорит Себастьен Цорн, — путешествие наше еще не кончилось, и, может быть, людоеды, о которых мечтает мой друг, попадутся на нашем пути в гораздо большем количестве, чем нужно…

— Вполне возможно, — отвечает настоятель. — Мореплавателям следует проявлять большую осторожность в районе западных архипелагов, Новых Гебрид и Соломоновых островов. Но на Таити, на Маркизском архипелаге, на островах Общества и Самоа цивилизация сделала значительные успехи. Я знаю, что из-за истребления спутников Лаперуза самоанцы прослыли свирепыми дикарями, людоедами. Однако с тех пор многое изменилось под воздействием веры Христовой. На остров проникло просвещение, теперь у самоанцев и правительство на европейский лад, и парламент, и даже бывают революции…

— Тоже на европейский лад?.. — спрашивает Ивернес.

— Совершенно верно, сын мой. Самоанскому населению тоже знакомы политические разногласия!

— Говорят, — замечает Пэншина, — что здесь только что происходила династическая распря между представителями двух королевских домов…

— Да, друзья мои, король Тупуа, потомок древних властителей архипелага, которого мы всячески поддерживаем, вел борьбу против короля Малиетоа, ставленника англичан и немцев. Было пролито много крови, особенно в большом сражении в декабре тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года. Обоих монархов поочередно то возводили на престол, то свергали, но в конце концов три великие державы по предложению берлинского двора провозгласили королем Малиетоа. — При слове «Берлин» старый миссионер не мог сдержаться: он судорожно вздрогнул. — Видите ли, до последнего времени на Самоа преобладало влияние немцев. Девять десятых возделываемых земель находится в их руках. Они получили от правительства важную концессию около Апии, в Салуафате, поблизости от порта, который может послужить базой для их военных судов. Они ввезли на остров скорострельное оружие… Самоанцы научились им пользоваться. Но возможно, что в один прекрасный день всему этому наступит конец…

— К выгоде Франции? — спрашивает Фрасколен.

— Нет… к выгоде Соединенного королевства.

— О, — вставляет Ивернес, — Англия или Германия, не все ли равно…

— Нет, сын мой, — отвечает настоятель, — тут имеется существенное различие…

— А как же с королем Малиетоа?

— Короля Малиетоа опять свергли, и знаете, какой претендент имел очень много шансов оказаться его преемником?.. Англичанин, человек, пользующийся на островах большим влиянием, а по профессии — писатель…

— Писатель?

— Да, Роберт Льюис Стивенсон, автор «Острова сокровищ» и «Новых арабских ночей».

— Вот куда может завести литературная деятельность! — восклицает Ивернес.

— Какой пример для наших французских романистов! — вмешивается Пэншина.

— Подумайте! Например — Золя Первый, король самоанцев, признан и поддержан британским правительством на троне Тупуа и Малиетоа… династия его сменяет династию туземных монархов!.. Восхитительно!

Настоятель сообщает еще некоторые подробности насчет нравов, характерных для этих островов, и на этом беседа заканчивается. Добавляет он также, что хотя большинство туземцев — протестанты уэслианского толка, католичество, видимо, тоже делает некоторые успехи: церковка миссии уже мала, а к школе скоро придется делать пристройку, что явно радует старика, гости вполне ему сочувствуют.

Стоянка Стандарт-Айленда в Уполу продлилась еще три дня.

Явившись к французским музыкантам с ответным визитом, миссионеры осмотрели Миллиард-Сити и пришли в восторженное изумление. В зале казино Концертный квартет исполнил для гостей кое-что из своего репертуара. Старик настоятель так расчувствовался, что даже всплакнул: он — большой любитель классической музыки, но, к своему великому сожалению, на празднествах на острове Уполу ему не приходится ее слышать.

Накануне отъезда Себастьен Цорн, Фрасколен, Пэншина, Ивернес — на этот раз в сопровождении учителя грации и манер — еще раз посетили миссию. Последовало трогательное прощание друг с другом людей, которые встретились лишь на несколько дней и никогда больше не увидятся; старик расцеловал соотечественников и дал им свое благословение.

Двадцать третьего декабря на рассвете коммодор Симкоо закончил все приготовления к отплытию, и Стандарт-Айленд тронулся в путь, окруженный целой свитой пирог, которые должны были сопровождать его до соседнего острова Савайи.

Этот остров отделен от Уполу лишь проливом шириной в семь-восемь лье. Но порт Апия расположен на северном берегу, и чтобы добраться до пролива, надо в течение целого дня плыть вдоль этого берега.

Согласно маршруту, выработанному губернатором, предполагается не огибать Савайи, а пройти между ним и Уполу, чтобы свернуть на юго-запад к архипелагу Тонга. Поэтому Стандарт-Айленд движется с очень умеренной скоростью, чтобы не идти в ночной темноте по узкому проливу между двумя островками — Аполима и Маноно.

На утренней заре коммодор Симкоо проводит Стандарт-Айленд между этими островками; на первом из них насчитывается лишь двести пятьдесят жителей, на втором — тысяча. Эти туземцы пользуются заслуженной славой самых храбрых и самых честных самоанцев архипелага. Отсюда можно созерцать Савайи во всем его великолепии. Несокрушимые гранитные утесы защищают остров от ярости морских валов, которые во время зимних ураганов, смерчей и циклонов обрушиваются на него с грозной силой. Он покрыт густым лесом, над которым вздымается древний вулкан высотою в тысячу двести метров. По склонам его разбросаны залитые солнцем селения, осененные гигантскими пальмами, низвергаются шумные водопады, зияют глубокие пещеры, в которых гулко отдаются удары морских валов о прибрежные скалы.

Если верить легендам, Савайи — подлинная колыбель полинезийской расы, тип которой сохраняют во всей чистоте одиннадцать тысяч жителей этого острова. В древности остров назывался Саваики — это был Эдем маорийских богов.

Стандарт-Айленд медленно удаляется от него и вечером 24 декабря теряет из виду его последние вершины.

3. КОНЦЕРТ НА ДОМУ У КОРОЛЯ-АСТРОНОМА.

Проведя несколько времени над тропиком Козерога, солнце 21 декабря возобновляет свое видимое движение к северу, предоставляя эти края зимним непогодам и уводя лето в Северное полушарие.

Стандарт-Айленд сейчас находится на расстоянии едва одного десятка градусов от тропика. Спустившись на юг к островам Тонгатабу, плавучий остров достигнет самой дальней точки своего плавания и затем повернет на север, оставаясь таким образом все время в самых благоприятных климатических условиях. Правда, ему не избежать чрезвычайно знойной погоды, пока раскаленное солнце стоит в зените; но жара будет умеряться морским бризом и спадет с удалением светила, служащего ее источником.

Между архипелагом Самоа и главным островом Тонгатабу насчитывается восемь градусов, то есть около тысячи километров. Поэтому не стоит торопиться. Стандарт-Айленд медленно плывет по безмятежно тихому морю, спокойному, как самый воздух над ним, едва возмущаемый редкими и краткими грозами. Надо прибыть в первых числах января к Тонгатабу, постоять там неделю, затем двинуться к островам Фиджи. Оттуда Стандарт-Айленд вновь поднимется к Новым Гебридам и высадит команду малайцев; потом, повернув на северо-восток, он достигнет широты бухты Магдалены, и второе плаванье будет закончено.

Мирное течение жизни в Миллиард-Сити ничем не нарушается. Это обычная жизнь большого города Америки или Европы — постоянное общение благодаря пароходам и телеграфным кабелям с новым континентом, привычные визиты, которыми обмениваются семьи граждан, явное сближение, происходящее между обеими частями города, прогулки, игры и концерты квартета, неизменно пользующиеся успехом у любителей музыки.

Наступают рождественские дни. «Крисмас»,[21] столь дорогой сердцу и протестантов и католиков, с большой пышностью празднуется во дворцах, в особняках и в домах торгового квартала. По этому торжественному случаю праздничное оживление охватит весь остров на целую неделю, с 25 декабря по 1 января.

Газеты «Стандарт-кроникл» и «Нью-геральд» продолжают угощать своих читателей последними, внутренними и зарубежными, новостями. Одна такая новость, сразу сообщенная обоими листками, дает пищу самым разнообразным комментариям. В самом деле, в номере от 26 декабря газеты напечатали, что король Малекарлии явился в ратушу, где был принят губернатором. Какую цель имел визит его величества?.. Какую причину?.. Различнейшие рассказы ходили по всему городу, и без сомнения возникли бы самые невероятные домыслы, если бы на другой же день газеты не опубликовали точных сведений на этот счет.

Король Малекарлии просил места в обсерватории Стандарт-Айленда, и высшая администрация тотчас же удовлетворила его ходатайство.

— Черт возьми, — воскликнул Пэншина, — надо жить в Миллиард-Сити, чтобы наблюдать подобные вещи!.. Монарх, следящий в телескоп за звездами!

— Земное светило, переговаривающееся со своими небесными собратьями!..

— отвечает Ивернес.

Однако это так, и вот причина, почему его величество вынужден был ходатайствовать о такой должности.

Король Малекарлии был добрым королем, а супруга его — доброй королевой. Они сделали все, что в государстве Центральной Европы могут сделать монархи просвещенные и даже либерально настроенные, не претендующие на божественное происхождение своей династии, хотя она и была одной из старейших в Европе. Король занимался науками, ценил искусства и страстно любил музыку. Будучи ученым и философом, он не закрывал глаза на судьбу, ожидающую европейских монархов. Поэтому он давно приготовился покинуть свое королевство в любое время, как только народ не захочет больше короля. Прямых наследников у него не было, и он не причинил бы никакого ущерба своей семье, если бы счел необходимым отказаться от престола и снять королевский венец.

Для этого пришла пора три года тому назад. Впрочем, в королевстве Малекарлии дело обошлось без революции, во всяком случае без революции кровавой. Договор между его величеством и подданными с общего согласия был расторгнут. Король превратился в простого человека, подданные стали гражданами, и он уехал из своей страны самым обычным способом, как любой путешественник, взяв железнодорожный билет и предоставив новому режиму заменить старый.

В шестьдесят лет король был еще полон сил, но хрупкое здоровье королевы требовало такого климата, который не знал бы резких колебаний температуры. Поскольку переезжать в погоне за хорошей погодой из одних широт в другие было бы слишком утомительно, они избрали своей резиденцией Стандарт-Айленд, — где же было искать ровного климата, как не на Стандарт-Айленде? Наверное плавучий остров предоставлял своим обитателям все преимущества такого рода, если уже самые богатые набобы Соединенных Штатов избрали его своей новой родиной.

Вот почему, как только был построен плавучий остров, король и королева Малекарлии решили поселиться в Миллиард-Сити. Они получили на это разрешение, с условием, что будут жить, как простые граждане, не пользуясь никаким, особым вниманием или привилегиями. Впрочем, можно не сомневаться в том, что они и не собирались жить иначе. Им сдали в правобортной части города, на Тридцать девятой авеню, небольшой особняк, окруженный садом, примыкавшим к парку. Там и проживает царственная чета, в стороне от всех, ни в малейшей степени не вмешиваясь в интриги и распри враждующих частей острова и вполне удовлетворяясь своим скромным существованием. Король погрузился в занятия астрономией, к чему он всегда чувствовал сильнейшую склонность. Королева стала вести почти затворнический образ жизни, не имея возможности посвятить себя делам милосердия, поскольку на «жемчужине Тихого океана» нищета неизвестна.

Такова история бывших повелителей королевства Малекарлии, — история, которую г-н директор рассказал нашим артистам, добавив, что король и королева милейшие люди, хотя средства у них относительно весьма скромные.

Видя, с каким философским спокойствием принимают свою участь эти лишившиеся престола монархи, квартет преисполнился к ним сочувствия и уважения. Вместо того чтобы поселиться во Франции, этой второй родине всевозможных изгнанных королей, их величества предпочли Стандарт-Айленд, как какие-нибудь богатые люди ради своего здоровья выбирают Ниццу или Корфу. Впрочем, их ведь не изгнали с родины, они могли бы остаться в Малекарлии или возвратиться туда теперь и жить в качестве простых граждан, но они вполне удовлетворены мирным существованием на Стандарт-Айленде и живут здесь, подчиняясь всем правилам и законам плавучего острова.

Действительно, короля и королеву Малекарлии не назвать богатыми, если сравнивать их с большинством миллиардцев и исходить из стоимости жизни в Миллиард-Сити. Что там можно сделать с двумястами тысячами франков дохода, если годовая плата за скромный особняк, который они снимают, равна пятидесяти тысячам? А ведь этот монарх далеко не был богачом среди императоров и королей Европы, которые в свою очередь не выдерживают никакого сравнения с Гульдами, Вандербилтами, Ротшильдами, Асторами, Маккеями и другими божествами финансового мира. Поэтому бывшим монархам, хотя они живут без всякой роскоши и разрешают себе только самое необходимое, все же приходится считать каждую копейку. Между тем жизнь на плавучем острове так полезна для здоровья королевы, что королю и в голову не приходила мысль покинуть его. В конце концов он решил прибавить к своим доходам заработок, и так как в обсерватории нашлось свободное место, и притом очень хорошо оплачиваемое место, он отправился ходатайствовать о нем у губернатора. Запросив каблограммой высшую администрацию в бухте Магдалены, Сайрес Бикерстаф предоставил эту должность бывшему монарху. Вот так случилось, что газеты могли сообщить о назначении короля астрономом Стандарт-Айленда.

В любой другой стране такой случай был бы пищей для бесконечных разговоров! Здесь об этом поговорили дня два, а потом и думать перестали. Кажется вполне естественным, что король стремится работой обеспечить себе возможность мирного существования в Миллиард-Сити. Он ученый, — можно воспользоваться его знаниями. Дело это вполне почетное. Если он откроет какую-нибудь новую планету, комету или звезду, — она получит его имя, и оно будет с честью красоваться среди мифологических наименований, заполняющих официальные астрономические ежегодники.

Проходя по парку, Себастьен Цорн, Пэншина, Ивернес и Фрасколен толкуют об этом деле. Утром они видели, как король шел к себе на службу, и они еще недостаточно американизировались, чтобы счесть это вполне обычным явлением.

— Если бы король не занял места астронома, — говорит Фрасколен, — он, пожалуй, мог бы стать учителем музыки.

— Король, бегающий по урокам! — восклицает Пэншина.

— Вот именно, и получающий за них изрядную плату от своих богатых учеников.

— О нем, и правда, говорят, как об очень хорошем музыканте, — замечает Ивернес.

— Я бы не удивился, услышав, что он увлекается музыкой, — прибавляет Себастьен Цорн. — Разве мы не видели, как он жмется к дверям казино во время наших концертов, не имея возможности купить себе и королеве билеты в кресла партера?

— Ах, дорогие скрипачи, мне пришла в голову одна мысль! — говорит Пэншина.

— Мысль «Его величества»! — подхватывает виолончелист. — Вот, вероятно, забавная мысль!

— Забавная или нет, старина Себастьен, — заявляет Пэншина, — но только она тебе наверное понравится.

— Посмотрим, что там придумал Пэншина, — говорит Фрасколен.

— Я придумал дать королю концерт у него на дому!

— А знаешь, — восклицает Себастьен Цорн, — твоя мысль недурна!

— Черт побери! У меня такими мыслями голова полна, и как только я тряхну головой…

— Она звенит, как бубенчик! — вмешивается Ивернес.

— Ну, дорогой Пэншина, — объявляет Фрасколен, — на этот раз с твоим предложением мы согласны. Я уверен, что мы доставим доброму королю и доброй королеве большое удовольствие.

— Завтра мы напишем им и попросим аудиенции, — говорит Себастьен Цорн.

— Я лучше придумал! — отвечает Пэншина. — Явимся сегодня же к королю с инструментами, как труппа бродячих музыкантов, и пробудим его своей музыкой от сна…

— Да нет же, мы исполним серенаду, — возразил Ивернес, — ведь это будет вечером…

— Пусть так, о строгая, но справедливая первая скрипка! Не надо спорить о словах! Значит, решено?

— Решено!

Мысль, и правда, отличная. Нет сомнения, что король-меломан будет очень тронут вниманием со стороны французских артистов и очень счастлив, что сможет услышать их игру.

И вот под вечер Концертный квартет, нагруженный тремя скрипками и виолончелью, выходит из казино и направляется по Тридцать девятой авеню на самую окраину правобортной части города.

Перед ними совсем скромный дом с зеленым газоном посреди маленького дворика. С одной стороны — службы, с другой — конюшни, которыми явно не пользуются. Домик в два этажа, перед входом — ступени, над вторым этажом — мансарда в одно окно. Направо и налево — два великолепных железных дерева, в тени которых извиваются дорожки, уводящие в сад. Сад небольшой, площадью не более двухсот квадратных метров, в зарослях его зеленеет маленькая лужайка. Этот коттедж и сравнить нельзя с особняками Коверли, Танкердонов и других именитых господ Миллиард-Сити. Это обитель мудреца, живущего в уединении, ученого, философа, Абдолоним, отказавшись от трона сидонских царей, был бы доволен таким убежищем.

Единственный камергер короля Малекарлии — его лакей, а единственная фрейлина королевы — ее горничная. Если добавить к ним кухарку-американку, то вот вам и весь персонал, обслуживающий этих бывших монархов, которые некогда именовали своими братьями императоров Старого Света.

Фрасколен нажимает кнопку электрического звонка, слуга открывает калитку. Фрасколен говорит, что он и его товарищи, французские музыканты, хотели бы приветствовать его величество и просят аудиенции.

Слуга приглашает их войти, и они останавливаются у крыльца.

Слуга почти тотчас же возвращается и передает, что король с удовольствием примет музыкантов. Их вводят в переднюю, где они оставляют инструменты, а затем в гостиную, куда в то же мгновение входят их величества.

Вот и весь церемониал.

Музыканты почтительно поклонились королю и королеве. Королева в скромном, темном платье, голова ее ничем не покрыта; седые завитки густых волос придают особое очарование ее несколько бледному лицу и слегка затуманенным глазам. Она садится в кресло у окна, выходящего в сад, — за окном виднеются деревья парка.

Король, стоя, отвечает на приветствие гостей и спрашивает, что привело их в этот дом, затерянный в одном из дальних кварталов Миллиард-Сити.

Четверо музыкантов с любопытством смотрят на бывшего короля, который держится с таким достоинством. У него почти еще черные брови, живые глаза и внимательный взгляд ученого. Широкая седая шелковистая борода падает на грудь. Серьезное выражение лица, невольно вызывающего симпатию, смягчено ласковой улыбкой.

Фрасколен заговорил немного дрожащим голосом:

— Благодарим, ваше величество, за то, что вы соблаговолили принять музыкантов, которым очень хотелось засвидетельствовать вам свое уважение.

— Мы с королевой благодарим вас, господа, и тронуты вашим посещением, — отвечает король Малекарлии. — На этот остров, где мы надеемся скоротать остаток бурной жизни, вы приносите с собою свежий воздух Франции. Как не знать вас человеку, хотя и погруженному в научные занятия, но страстному любителю музыки — искусства, которому вы обязаны своей славой в артистическом мире Европы и Америки. В рукоплескания, приветствовавшие Концертный квартет на Стандарт-Айленде, и мы вносили свою долю — правда, несколько издалека. И нам жаль, что мы слушали вас не так, как надо вас слушать.

Король просит гостей садиться, и сам занимает место у камина, мраморную доску которого украшает великолепный бюст работы Франкетти, изображающий королеву в дни ее молодости.

Фрасколену достаточно подхватить последнюю фразу короля, чтобы приступить к своему делу.

— Вы правы, ваше величество, — говорит он, — и мысль, выраженная вами, вполне оправдана, поскольку речь идет о том роде искусства, которым мы занимаемся, — камерная музыка, квартеты гениев классической музыки требуют интимной обстановки, которой не найти в многолюдных собраниях. Для камерной музыки нужна особая сосредоточенность.

— Да, господа, — говорит королева, — эту музыку нужно слушать так, как внимают небесным звукам, и ей подобает святилище…

— В таком случае, — вмешивается Ивернес, — да позволено нам будет на один час превратить эту гостиную в храм, где слушателями нашими станут только ваши величества. — Он еще не окончил своих слов, как лица короля и королевы оживились.

— Господа, — говорит король, — вы хотите… вы задумали…

— Это цель нашего посещения…

— Ах, — говорит король, протягивая им руку, — я узнаю в вас французских музыкантов, великодушие которых не меньше их таланта! Ничто… нет, ничто не могло бы доставить нам большего удовольствия!

И пока слуга приносит инструменты в гостиную и приготовляет все для импровизированного концерта, хозяева приглашают гостей прогуляться с ними по саду.

Затевается беседа, говорят о музыке так, как могут говорить о ней музыканты в самом тесном кругу.

Король высказывает свою любовь к этому искусству: он, видимо, чувствует все обаяние и понимает всю красоту музыки. Вызывая удивление слушателей, он обнаруживает хорошее знание композиторов, которых сейчас будет слушать… Он прославляет наивный и в то же время изобретательный гений Гайдна… Он вспоминает слова одного критика о Мендельсоне, выдающемся мастере камерной музыки, который умеет изложить свою мысль языком Бетховена… А Вебер — какая тонкая чувствительность, какой изящный ум!.. Очень своеобразный художник!

Бетховен, конечно, царь инструментальной музыки… В своих симфониях он открывает душу… Его творения не уступают ни в величии, ни в ценности шедеврам поэзии, живописи, скульптуры и архитектуры. Это светоч, который, перед тем как окончательно закатиться, просиял в «Симфонии с хором», где голоса инструментов так тесно сливаются с голосами людей!

— А ведь он никогда не научился танцевать в такт музыке!

Легко представить себе, что это весьма неподходящее замечание принадлежало Пэншина.

— Да, — с улыбкой отвечает король, — вот, господа, доказательство, что орган, необходимый музыканту, отнюдь не ухо. Сердцем, только сердцем он и слышит! И разве не доказывает этого несравненная симфония, о которой я говорил: ведь Бетховен сочинил ее тогда, когда был уже глух и не мог внимать ее звукам.

Затем увлекательное красноречие короля переносится на Моцарта.

— Ах, господа, — говорит король, — я хочу излить перед вами свое восхищение. Уже так давно не имел я возможности поговорить по душам! Ведь вы первые музыканты, которых я вижу со времени моего переезда на Стандарт-Айленд. Моцарт! Моцарт! Один из ваших музыкальных драматургов, величайший, по моему мнению, композитор конца девятнадцатого века, посвятил Моцарту чудесные страницы. Я их прочел и никогда не забуду! Этот французский композитор пишет о том, с какой легкостью Моцарт предоставляет каждой ноте звучать по-своему, не нарушая хода и характера музыкальной фразы… Он говорит, что патетическую правду Моцарт объединяет с совершенством пластической красоты. Ведь только одному Моцарту удавалось с неизменным успехом находить истинную музыкальную форму для каждого чувства, для каждого оттенка страсти или характера, для всего того, из чего складывается внутренняя драма человека! Моцарт не король, — что такое король в наши дни? — прибавляет его величество, покачивая головой. — Поскольку бога-то еще признают — я бы назвал его божеством, божеством музыки!

Невозможно передать, с какой горячностью король высказывает свое восхищение. Когда все опять переходят в гостиную, он берет со стола небольшую книжку. Эта книжка, которую он, вероятно, много раз перечитывал, носит название «Дон Жуан» Моцарта. Король раскрывает ее и читает вслух несколько строк, слетевших с пера мастера, который глубже всех понимал и больше всех любил Моцарта, — с пера знаменитого Гуно: «О Моцарт, божественный Моцарт! Только тот не обожает тебя, кто плохо понимает! Ты вечная правда! Ты совершенная красота! Ты неисчерпаемая прелесть! Ты глубок и всегда прозрачен! В тебе — полная зрелость и вместе с тем детская простота. Ты все почувствовал и все выразил в музыке, которую никто не превзошел и никогда не превзойдет!».

Теперь Себастьен Цорн и его товарищи берутся за инструменты и при мягком свете, которым заливает гостиную электрическая люстра, играют первую пьесу из отобранных ими-для концерта.

Это десятый квартет Мендельсона, ля-минор, соч. 13; он вызывает полный восторг слушающих.

За ним следует третий квартет Гайдна, до-минор, соч. 75, — «Австрийский гимн», исполненный квартетом с несравненным искусством. Никогда еще музыканты не играли с большим совершенством, чем в этом уютном святилище, где их слушают отрекшиеся от власти король и королева.

Закончив этот гимн, великолепно расцвеченный гением композитора, они исполняют шестой квартет Бетховена, си-бемоль, соч. 18, — «Меланхолический», как его называют, грустного характера; он наделен такой проникновенной силой, что вызывает на глаза слезы.

Затем идет изумительная фуга до-минор Моцарта, настолько свободная от всякой схоластической учености, такая совершенная, такая естественная, что кажется, будто это стремится прозрачный поток или будто легкий ветерок пробегает по нежной листве. И наконец они играют один из самых чудесных квартетов божественного композитора — десятый, ре-мажор, соч. 35. Им заканчивается концерт, какого и не слыхивали набобы Миллиард-Сити. Король и королева продолжают жадно слушать, и французы не устали бы исполнять эти изумительные произведения.

Но уже пробило одиннадцать, и король говорит:

— Благодарим вас, господа, и верьте: наша благодарность идет из самой глубины сердца. Ваша совершенная игра доставила нам такое наслаждение, что воспоминания об этом не изгладятся никогда.

— Если вашему величеству угодно, — говорит Ивернес, — мы могли бы…

— Нет, господа. Вы много сделали для нас… Но не будем злоупотреблять вашей любезностью… Уже поздно, а кроме того… этой ночью… я работаю…

Это последнее слово, произнесенное королем, возвращает музыкантов к действительности. Услышав его из уст монарха, они смущаются… опускают глаза…

— Да, господа, — прибавляет король весело, — я ведь астроном обсерватории Стандарт-Айленда и, — договаривает он не без волнения, — я надзираю за звездами… за падучими звездами!

4. БРИТАНСКИЙ УЛЬТИМАТУМ.

В течение последней недели старого года, посвященной святочным увеселениям, разослано было множество приглашений на обеды, вечера, официальные приемы. Банкет у губернатора для знатных миллиардцев, на котором присутствовали именитые граждане как левобортной, так и правобортной части города, свидетельствовал об известном сближении между ними. Танкердоны и Коверли встречались за общим столом. В первый день нового года между особняком на Девятнадцатой авеню и особняком на Пятнадцатой состоится обмен визитными карточками. Уолтер Танкердон даже получил приглашение на один из концертов, устраиваемых миссис Коверли. Прием, который ему намерена оказать хозяйка дома, дает, по-видимому, основания для благоприятных предположений. Но отсюда до установления более тесных связей еще далеко, хотя Калистус Мэнбар, неизменно полный воодушевления, твердит всем, кто согласен его слушать:

— Дело в шляпе, друзья, дело в шляпе!

Тем временем плавучий остров продолжал свое мирное плавание по направлению к архипелагу Тонгатабу. Ничто, казалось, не могло бы его нарушить, но вот в ночь с 30 на 31 декабря неожиданно произошло довольно странное метеорологическое явление.

Между двумя и тремя часами пополуночи раздались отдаленные орудийные выстрелы. Наблюдатели не придали им особого значения. Трудно допустить, чтобы это было морское сражение, разве что — между кораблями каких-нибудь южноамериканских республик, часто воюющих друг с другом. В конце концов почему это должно вызвать беспокойство на Стандарт-Айленде, независимом острове, который находится в мирных отношениях с державами Нового и Старого Света!

Грохотанье, продолжавшееся до самого утра, доносилось из западных областей Тихого океана, но его никак нельзя было принять за отдаленные, производимые через правильные промежутки времени, артиллерийские залпы.

Коммодор Симкоо, предупрежденный одним из своих офицеров, поднялся на башню обсерватории, чтобы осмотреть горизонт. На морской шири, которая расстилается у него перед глазами, не заметно огней. Однако небо приняло необычный вид. Какое-то зарево охватывает его до самого зенита. Воздух словно затуманен, хотя погода хорошая и никакое внезапное падение барометра не указывает на резкие перемены в воздушных течениях.

Наутро те из жителей Миллиард-Сити, которые привыкли вставать на заре, были удивлены странными явлениями. Грохотанье не только не прекращалось, но в воздухе еще появилась какая-то черновато-красная дымка, какая-то почти неосязаемая пыль, которая осаждалась наподобие дождя. Это напоминало ливень из мельчайших частиц сажи. В несколько мгновений улицы города, крыши домов покрылись каким-то веществом, в окраске которого сочетались оттенки кармина, марены, пурпура ярко-алого цвета вперемешку с чернотою шлака.

Все высыпали на улицу, за исключением Атаназа Доремюса, который никогда не встает раньше одиннадцати часов, несмотря на то, что ложится в восемь. Члены квартета, разумеется, давно уже на ногах. Они направляются в обсерваторию, где коммодор, его офицеры и астрономы, не исключая и нового служащего — короля, пытаются установить природу этого явления.

— Жалко, — говорит Пэншина, — что это красное вещество не жидкость, и не какая-нибудь жидкость, а вино — живительный дождь из помара или шато-лафита лучшей марки.

— Пьянчуга! — бросает Себастьен Цорн.

И правда, в чем причина этого явления? Известны многочисленные случаи таких дождей из красной пыли, состоящей из кремнезема, окиси хрома и окиси железа. В начале XIX века Калабрия и Абруццы были залиты подобными дождями; суеверные люди принимали их за капли крови, а на самом деле это был всего-навсего хлористый кобальт, как тот дождь, который выпал в 1819 года в Блансенберге. Случается также, что по воздуху переносятся мельчайшие частицы сажи или угля от дальних пожаров. А разве не бывало дождей из сажи в Пернамбуку в 1820 году, желтых дождей — в Орлеане в 1829-м и дождей из пыльцы цветущих сосен в Нижних Пиренеях в 1836 году?

Каково же происхождение этого дождя из пыли, смешанной со шлаком, которой насыщено все пространство и которая покрыла Стандарт-Айленд и окружающую его морскую гладь плотным красноватым слоем?

Король Малекарлии высказал предположение, что это вещество, должно быть, выброшено каким-нибудь вулканом на западных островах. Его коллеги по обсерватории разделяют это мнение. Они подобрали несколько горстей этого шлака, температура которого оказалась выше температуры окружающего воздуха. Значит, шлак не охладился в достаточной мере, даже пройдя через атмосферу. Только извержением вулкана можно было объяснить взрывы, иногда еще доносившиеся через неравные промежутки времени. Ведь эти области Тихого океана усеяны вулканами, одни из которых — действующие, а другие — потухшие, но способные ожить под влиянием подземных сил. Кроме того, порою со дна океана благодаря тектоническим движениям земной коры поднимаются новые вулканы, которые извергаются иногда с необыкновенной силой.

И разве в архипелаге Тонга, куда держит путь Стандарт-Айленд, несколько лет тому назад вулкан Тофуа не покрыл лавой и пеплом стокилометровую площадь вокруг себя? Разве раскаты этого извержения не слышались в течение многих часов на расстоянии двухсот километров? И разве в августе 1883 года извержение Кракатау не наделало бедствий в тех частях Явы и Суматры, которые прилегают к Зондскому проливу? Были разрушены целые деревни, погублено множество человеческих жизней, произошло землетрясение, которое покрыло почву толстым слоем вулканической грязи, отравило воздух серными парами и подняло на море грозные валы, несущие гибель кораблям.

Невольно возник вопрос, не угрожает-ли плавучему острову подобная же опасность.

Коммодор Симкоо испытывал довольно сильное беспокойство, ибо плавание становилось весьма затруднительным. Он отдал приказ сбавить скорость, и Стандарт-Айленд движется вперед совсем медленно.

Население Миллиард-Сити было охвачено тревогой, напугано. Уж не осуществляются ли мрачные предсказания Себастьена Цорна насчет исхода этого путешествия?

Около полудня наступила глубокая темнота. Жители покинули свои дома, которым все равно не устоять, если металлический остов поднимется под напором тектонических сил. Не меньше будет опасность и в том случае, если море, вздыбившись выше металлических креплений побережья, обрушит на город свои водяные смерчи!

Губернатор Сайрес Бикерстаф и коммодор Симкоо отправились на батарею Волнореза, за ними потянулась часть населения. В порты посланы офицеры, которым приказано неотлучно там находиться. Механики приготовились произвести резкий поворот острова, если окажется необходимым плыть в противоположном направлении.

Беда в том, что плыть становится все труднее, так как небо все темнеет и темнеет. К трем часам дня уже ничего не видно и в десяти шагах. Не заметно и признака даже рассеянного света, — тучи пепла полностью поглощают солнечные лучи. Особенно приходится опасаться, чтобы Стандарт-Айленд под тяжестью шлака, которым засыпана его поверхность, не погрузился ниже ватерлинии.

А ведь это не корабль, который можно облегчить, выбросив за борт часть груза или балласта… Делать нечего, остается ждать, доверяясь остойчивости плавучего острова.

Наступает вечер, или, точнее, ночь, но определить это можно, только взглянув на часы. Царит полнейший мрак. Под ливнем шлака нельзя оставлять в воздухе электрические луны, и их приходится спустить вниз. Само собой разумеется, что электрическое освещение домов и улиц, которое действовало весь день, не будет выключено, пока продолжается это явление.

С наступлением ночи положение не изменилось. Но взрывы, кажется, стали менее частыми и менее сильными. Ярость извержения как будто ослабевала, и дождь из пепла, относимый к югу довольно сильным ветром, пошел на убыль.

Немного успокоившись, миллиардцы решили разойтись по домам в надежде на то, что завтра Стандарт-Айленд окажется уже в нормальных условиях. Тогда придется заняться основательной и весьма длительной чисткой плавучего острова.

До чего все же печален первый день Нового года для «жемчужины Тихого океана»! Как недалек был Стандарт-Айленд от участи Помпеи или Геркуланума![22] Хоть он и не находится у подножия Везувия, но сколько еще вулканов, которыми усеяно дно Тихого океана, могут встретиться на его пути?

Губернатор, его помощники и совет именитых граждан не покидают здания мэрии. Наблюдатели на башне внимательно следят за всеми изменениями, какие могут произойти на море и на небосводе.

Плавучий остров продолжает продвигаться в юго-западном направлении, но его скорость не превышает двух-трех миль в час. Как только наступит день, или, вернее, когда рассеется мрак, он снова возьмет курс на архипелаг Тонга. Там, наверное, можно будет выяснить, на каком из островов этой части океана произошло такое сильное извержение.

Ночные часы текут, и становится очевидным, что сила извержения все-таки уменьшается, ослабевает.

Около трех часов утра новое происшествие снова повергло в ужас жителей Миллиард-Сити!

Стандарт-Айленд внезапно получил удар, который отдался во всех отсеках его корпуса. Правда, толчок был не настолько силен, чтобы вызвать сотрясение домов или повреждение машин. Вращение винтов, подгоняющих остров, не прекратилось, но вне всякого сомнения произошло какое-то столкновение.

Что же случилось? Быть может, Стандарт-Айленд наскочил на подводную мель?.. Нет, он продолжает двигаться. Или налетел на риф?.. Или столкнулся с каким-нибудь встречным судном, которое не могло заметить в кромешном мраке его огней? А вдруг столкновение причинило серьезные повреждения, которые если и не угрожают безопасности плавучего острова, то во всяком случае могут потребовать основательного ремонта на ближайшей стоянке?

Сайрес Бикерстаф и коммодор Симкоо не без труда пробираются по толстому слою шлака и пепла к батарее Волнореза.

Там они узнают от таможенной охраны, что действительно произошло столкновение. Волнорезом Стандарт-Айленда был задет пароход крупного тоннажа, следовавший с запада на восток. Для плавучего острова удар оказался не опасным, но, может быть, с пароходом дело обстоит иначе?.. Темную массу его заметили только в момент столкновения… Раздались крики, но почти тут же оборвались. Начальник поста и его люди, сбежавшись к выступу батареи, уже ничего не увидели и не услышали… Может быть, судно тотчас же и затонуло? Увы! такое предположение более чем вероятно.

Самому Стандарт-Айленду столкновение не причинило существенного вреда. Но масса плавучего острова огромна, и ему достаточно на самой малой скорости задеть какое-нибудь судно, будь то даже броненосец первого класса, чтобы это судно со всеми людьми и имуществом постигла почти неминуемая гибель. По-видимому, так и произошло.

Что касается национальности корабля, то начальнику поста как будто послышались приказания, отдававшиеся грубым рыкающим голосом, каким обычно подают команду в английском флоте. Но утверждать это с уверенностью он не решался.

Случай очень неприятный, и его последствия также могут быть весьма неприятны. Что скажет Соединенное королевство? Британское судно — это кусок Англии, а известно, что Англия не позволяет безнаказанно отрезать от себя куски.

Так начался новый год. В этот день до десяти утра коммодор Симкоо не имел возможности предпринять никаких поисков в открытом море. Все кругом было еще затянуто дымом, хотя ветер, свежея, начал отгонять пепел в сторону. Наконец сквозь пелену, окутывавшую горизонт, стало пробиваться солнце.

В каком виде Миллиард-Сити, парк, окрестности, заводы, порты! Какая предстоит чистка! Впрочем, всем этим займется служба благоустройства. Это лишь вопрос времени и денег. За ними дело не станет.

Начинают с неотложного. Прежде всего инженеры направляются на батарею Волнореза, на ту сторону побережья, где произошло столкновение. Здесь повреждения незначительны. Прочный стальной остов пострадал не больше, чем металлический клин, вонзающийся в кусок дерева, — в данном случае в протараненное судно.

На поверхности моря не заметно никаких обломков крушения. С башни обсерватории ничего не видно даже в самые сильные бинокли, хотя после столкновения Стандарт-Айленд не прошел и двух миль.

Однако во имя человечности поиски необходимо продолжать. Губернатор советуется с коммодором Симкоо. Механикам отдается приказ остановить машины, а электрическим катерам — выйти в море.

Поиски в радиусе пяти-шести миль не дают никакого результата. По-видимому, судно, получив пробоину в подводной части, затонуло и не оставило по себе никаких следов.

Тогда коммодор Симкоо отдает распоряжение перейти на обычную скорость. В полдень обсерватория указывает, что Стандарт-Айленд находится в ста пятидесяти милях к юго-западу от Самоа.

Наблюдателям даны указания особенно тщательно следить за всем, происходящим на море.

Около пяти часов вечера на юго-востоке появились густые клубы дыма. Может быть, это последние вспышки извержения, причинившего столько неприятностей? Вряд ли, — ведь карты не отмечают поблизости никаких островов или островков. Может быть, со дна океана поднялся новый кратер? Нет, потому что дым явно приближается к Стандарт-Айленду.

Через час показываются три корабля, идущие рядом на всех парах.

Еще через полчаса выясняется, что корабли — военные, а еще через час не остается никаких сомнений и насчет их национальной принадлежности. Это — то самое подразделение британской эскадры, которое пять недель тому назад не пожелало поднять флаг, поровнявшись со Стандарт-Айлендом.

С наступлением темноты корабли уже меньше чем в четырех милях от батареи Волнореза. Пройдут ли они мимо, продолжая свой путь? Это маловероятно. Судя по их огням, они остановились.

— У этих кораблей несомненно какое-то Дело к нам, — говорит коммодор Симкоо губернатору.

— Подождем, — отвечает Сайрес Бикерстаф.

Но что скажет губернатор командующему отрядом, если тот явится с претензией по поводу недавнего столкновения? Действительно, вполне возможно, что у него именно такая цель, — может быть, экипаж погибшего судна был подобран кораблями, может быть, они выслали шлюпки на помощь? Впрочем, еще будет время принять решение, когда станет известно, в чем дело.

Все выяснилось на другой же день рано утром. На бизань-мачте головного крейсера, который стоит под парами в двух милях от Бакборт-Харбора, взвился контр-адмиральский флаг. От крейсера отделилась шлюпка и направилась в порт.

Через четверть часа коммодор Симкоо получил следующую депешу:

«Капитан Тернер с крейсера „Геральд“, начальник штаба адмирала сэра Эдуарда Коллинсона, просит немедленной аудиенции у губернатора Стандарт-Айленда».

Получив это сообщение, Сайрес Бикерстаф распорядился, чтобы начальник порта разрешил высадку, и ответил, что будет ждать капитана Тернера у себя в мэрии.

Через десять минут электрический экипаж, предоставленный в распоряжение начальника штаба и его адъютанта, доставил обоих к зданию мэрии.

Губернатор тотчас же принял их в гостиной, примыкавшей к его кабинету.

Хозяин и посетители с весьма натянутым видом обменялись установленными приветствиями.

Затем, многозначительно подчеркивая отдельные слова и как будто декламируя заученный литературный отрывок, капитан Тернер произносит такую нескончаемую фразу:

— Имею честь довести до сведения его превосходительства губернатора Стандарт-Айленда, находящегося в настоящее время на сто семьдесят седьмом градусе тринадцати минутах восточной долготы по Гринвичскому меридиану и на шестнадцатом градусе пятидесяти четырех минутах южной широты, что в ночь с тридцать первого декабря на первое января пароходу «Глен» из порта Глазго, водоизмещением в три тысячи пятьсот тонн, груженному зерном, рисом, индиго, вином, что представляет груз большой ценности, — Стандарт-Айлендом, принадлежащим обществу «Стандарт-Айленд компани лимитед», с местоприбыванием в бухте Магдалены, Нижняя Калифорния, Соединенные Штаты Америки, был нанесен удар, несмотря на то, что упомянутый пароход «Глен» имел все положенные сигнальные огни — белый на фок-мачте, зеленый на правом и красный на левом борту, и что после столкновения он был встречен на следующий день в тридцати пяти милях от места катастрофы уже полузатонувшим, вследствие пробоины в задней части левого борта, и что он действительно пошел ко дну, после того как его капитан, офицеры и команда были благополучно приняты на борт «Геральда», крейсера первого класса ее величества королевы Великобритании, плавающего под флагом контр-адмирала сэра Эдуарда Коллинсона, который извещает об этом факте его превосходительство губернатора Сайреса Бикерстафа, предлагая, ему признать ответственность «Стандарт-Айленд компани лимитед», гарантируемую обитателями названного Стандарт-Айленда перед владельцами упомянутого парохода «Глен», стоимость которого, включая корпус судна, машины и груз, составляет сумму в один миллион двести тысяч фунтов стерлингов, то есть шесть миллионов долларов, каковая сумма должна быть выплачена означенному адмиралу сэру Эдуарду Коллинсону, а в противном случае против упомянутого Стандарт-Айленда будет применена сила.

Одна фраза в двести тридцать шесть слов с запятыми и без единой точки! Но до чего же все решительно сказано, безо всякой возможности каких бы то ни было кривотолков! Да или нет! Примет ли губернатор претензию, заявленную сэром Эдуардом Коллинсоном, и признает ли его правоту в отношении: 1) ответственности со стороны Компании; 2) оценки парохода «Глен» из порта Глазго в один миллион двести тысяч фунтов стерлингов?

Сайрес Бикерстаф приводит аргументы, обычные в случаях столкновения:

Вследствие вулканического извержения, которое, по-видимому, произошло где-то в западной части Тихого океана, тьма стояла кромешная. Если на «Глене» были в порядке сигнальные огни, то и на Стандарт-Айленде они были в порядке. И с той и с другой стороны заметить их не представлялось возможным. Следовательно, здесь налицо неблагоприятное стечение обстоятельств. Согласно морским правилам в таких случаях каждая потерпевшая сторона относит свои повреждения за свой счет, и потому здесь не может возникнуть вопроса о претензиях и об ответственности.

Ответ капитана Тернера:

Его превосходительство губернатор был бы, конечно, прав, если бы речь шла о судах, плавающих в обычных условиях. Но если «Глен» этим условием соответствовал, то всем очевидно, что Стандарт-Айленд им не соответствовал; что его нельзя приравнять к кораблю; что он, передвигаясь всей своей огромной массой на морских путях, представляет собою постоянную опасность; что он может быть приравнен только к острову, островку или подводной мели, меняющим свое местоположение, которое не может быть с точностью обозначено на картах; что Англия всегда протестовала против этой помехи, не поддающейся определению никакими гидрографическими методами, и что таким образом Стандарт-Айленд должен считаться ответственным за все несчастные случаи, происходящие вследствие самой его природы и т. д. и т. д.

Доводы капитана Тернера явно не лишены известной логики. В глубине души Сайрес Бикерстаф понимает их справедливость. Но сам он не вправе принять никакого решения. Дело будет доложено кому следует, а он может только дать сэру Эдуарду Коллинсону расписку в том, что принял его претензию. К большому счастью, дело обошлось без человеческих жертв…

— К большому счастью, — отвечает капитан Тернер, — но корабль погиб, и миллионные ценности поглощены океаном по вине Стандарт-Айленда. Согласен ли губернатор незамедлительно передать адмиралу сэру Эдуарду Коллинсону сумму, соответствующую стоимости «Глена» и его груза?

— Но как губернатор может согласиться на выплату этих денег?.. В конце концов Стандарт-Айленд предлагает достаточные гарантии… Он с готовностью возместит нанесенный ущерб, если после экспертизы, которая установит как причины несчастного случая, так и размеры убытка, суд признает, что Стандарт-Айленд должен нести за них ответственность.

— Это последнее слово вашего превосходительства? — спрашивает капитан Тернер.

— Это мое последнее слово, — отвечает Сайрес Бикерстаф, — я не имею права соглашаться от имени Компании на признание ее ответственности.

Следует новый обмен поклонами, с еще более натянутыми лицами, между губернатором и английским капитаном. Последний возвращается на электрическом экипаже в Бакборт-Харбор, а оттуда на своей шлюпке — на борт крейсера «Геральд».

Когда ответ Сайреса Бикерстафа становится известным совету именитых граждан, тот одобряет его целиком и полностью, а вслед за советом выносят свое одобрение и все жители Стандарт-Айленда. Нельзя подчиняться требованию представителей ее британского величества, выраженному столь дерзко и высокомерно.

Покончив с этим вопросом, коммодор Симкоо приказывает продолжать путь с максимальной скоростью.

Но в случае если отряд адмирала Коллинсона будет упорствовать, можно ли будет избежать его преследования? Ведь эти корабли гораздо быстроходнее Стандарт-Айленда. А если он подкрепит свои претензии снарядами, начиненными мелинитом, как будет Стандарт-Айленд сопротивляться? Конечно, батареи острова сумеют ответить на выстрелы орудий Армстронга, которыми вооружены крейсера. Но цель для стрельбы у англичан гораздо больше… шире… Что будет с женщинами, с детьми при отсутствии всякого укрытия? Все английские снаряды попадут в цель, в то время как батареи Волнореза и Кормы потеряют даром по меньшей мере половину своих снарядов, стреляя по небольшой и вдобавок подвижной цели.

Придется, следовательно, ждать, какое решение примет адмирал сэр Эдуард Коллинсон.

Ждать пришлось недолго.

В девять часов сорок пять минут средняя башня «Геральда» дает первый холостой выстрел, и в тот же миг на главной мачте взвивается флаг Соединенного королевства.

В зале мэрии собирается совет именитых граждан под председательством губернатора и его помощников. В данном случае Джем Танкердон и Нэт Коверли сходятся во мнении. Американцам, как людям практичным, не приходит в голову оказывать сопротивление, которое может вызвать гибель Стандарт-Айленда со всем его населением и имуществом.

Раздается второй пушечный выстрел, со свистом пролетает снаряд, пущенный на этот раз таким образом, чтобы упасть в море на расстоянии полукабельтова от плавучего острова; он разрывается с ужасающей силой, вздымая огромные массы воды.

По приказу губернатора коммодор Симкоо велит спустить флаг, который был поднят в ответ на поднятие флага «Геральдом». Капитан Тернер снова прибывает в Бакборт-Харбор. Там он получает векселя на сумму в один миллион двести тысяч фунтов, подписанные Сайресом Бикерстафом и контрассигнованные главными богачами Стандарт-Айленда.

Через три часа последние дымки английских военных кораблей рассеиваются на востоке, а Стандарт-Айленд продолжает свой путь к архипелагу Тонга.

5. ТАБУ НА ТОНГАТАБУ.

— Значит, — сказал Ивернес, — мы сделаем остановки на главных островах группы Тонга?

— Да, мой любезный и добрый друг! — отвечает Калистус Мэнбар. — Вы будете иметь возможность познакомиться с этим архипелагом, который вы вправе называть еще архипелагом Хаапай, а также архипелагом Дружбы, как назвал его капитан Кук в благодарность за оказанный ему хороший прием.

— Надеюсь, здесь к нам отнесутся лучше, чем на островах Кука? — спрашивает Пэншина.

— Весьма вероятно.

— А что, мы побываем на всех островах этой группы? — интересуется Фрасколен.

— Конечно, нет, ведь их насчитывается не менее ста пятидесяти.

— А потом?

— Потом мы пойдем на Фиджи, далее на Новые Гебриды, а затем, доставив малайцев домой, вернемся в бухту Магдалены, где и закончится наше плавание.

— Будет ли Стандарт-Айленд останавливаться на островах Тонга? — продолжает допытываться Фрасколен.

— Только на Вавау и Тонгатабу, — отвечает господин директор, — но и там вы не встретите таких дикарей, о каких мечтает наш дорогой Пэншина.

— Ничего не поделаешь, их нигде не найти, даже в западной части Тихого океана! — вздыхает «Его высочество».

— Вы ошибаетесь… Они имеются, и в довольно большом количестве, в районе Новых Гебрид и Соломоновых островов. Но на Тонга подданные здешнего короля Георга Первого более или менее цивилизованы, и — добавлю я — подданные женского пола просто очаровательны. Но я не советовал бы вам выбирать себе жену среди этих пленительных тонганок.

— А по какой причине?

— Потому что, говорят, браки между иностранцами и туземцами не бывают счастливыми. Обычно между ними обнаруживается несходство характеров.

— Вот беда! — восклицает Пэншина. — А старый хитрец Цорн собирался жениться на острове Тонгатабу!

— Я? — возмущается виолончелист, пожимая плечами. — Ни на Тонгатабу, ни в каком ином месте, так и знай, бездельник!

— Наш глава — поистине мудрец, — отвечает Пэншина. — Видите ли, дорогой мой Калистус, — впрочем, вы мне так симпатичны, что я хотел бы называть вас Эв-калистус…[23].

— Пожалуйста, Пэншина!

— Так вот, дорогой Эвкалистус, пропиликав на скрипке целых сорок лет, можно стать философом, а философия учит нас, что единственный способ достичь счастья в женитьбе, это — не жениться.

Утром 6 января на горизонте появляются высоты Вавау, самого значительного из северных островов архипелага. По своей вулканической структуре эта группа сильно отличается от двух других — Хаапай и Тонгатабу. Все три группы расположены между 17 и 22o южной широты и 176 и 178o западной долготы и занимают площадь в две тысячи пятьсот квадратных километров. На всех ста пятидесяти островах насчитывается шестьдесят тысяч жителей.

В этих местах плавали корабли Тасмана в 1643 году и корабли Кука в 1773-м, во время его второго путешествия по Тихому океану в поисках новых земель. Гражданская война, начавшаяся после свержения династии Финаре-Финаре и основания федеративного государства в 1797 году, сильно сократила население архипелага. Затем на островах появились миссионеры методистского толка и установили там господство этой честолюбивой секты англиканской церкви.

В настоящее время архипелагом правит король под протекторатом Англии до тех пор, пока… Многоточие здесь намекает на то будущее, которое слишком часто приносит своим заморским подопечным британское «покровительство».

Не легкое дело пройти по лабиринту узких проливов между обсаженных кокосовыми пальмами островков и островов, но иначе не добраться до Ну-Офа, столицы архипелага Вавау.

Вавау — острова вулканические и, как таковые, подвержены землетрясениям. Местные строители не забывают об этом и умеют воздвигать жилища без единого гвоздя. Стены плетут из тростника с брусьями из кокосовой пальмы; на столбах или цельных стволах той же пальмы покоится овальной формы крыша. Все вместе производит впечатление свежести и чистоты. Архитектура привлекает особенное внимание наших артистов, которые не сходят с батареи Волнореза, пока Стандарт-Айленд плывет по проливам, окаймленным канакскими деревушками. Там и сям виднеется несколько домов европейского типа, над которыми развеваются флаги Германии и Англии.

Но если данная часть архипелага вулканического происхождения, то все же мощное извержение шлака и пепла, обрушившееся на эти места, нельзя приписывать одному из островных вулканов. Тонганцы даже не были погружены в двухсуточный мрак, ибо западные бризы отнесли тучу изверженного вещества к противоположному горизонту. Весьма вероятно, что извергший их кратер находится на каком-либо одиноко расположенном острове в восточном направлении, если это не вновь возникший вулкан между островами Самоа и Тонга.

Стоянка Стандарт-Айленда у Вавау продолжалась всего дней восемь. Этот остров стоит посетить, несмотря на то, что несколько лет назад он был опустошен ужасающим циклоном, разрушившим церквушку французских маристов и несколько туземных хижин. Тем не менее общий вид острова и сейчас весьма привлекателен. Многочисленные селения окружены апельсиновыми рощами, плодородными равнинами, плантациями сахарного тростника, зарослями бананов, шелковичных, хлебных и сандаловых деревьев.

Из домашних животных — одни только свиньи и куры. Из птиц — только огромное множество голубей да яркие и болтливые попугаи. Из пресмыкающихся — несколько видов безобидных змей и красивые зеленые ящерицы, которых можно принять за опавшие с деревьев листья.

Калистус. Мэнбар не преувеличил, говоря о красоте туземцев, близких по типу к прочим своим собратьям малайской расы, населяющей различные архипелаги центральной части Тихого океана. Мужчины поистине великолепны. Они высокого роста, полноваты, но хорошо сложены, с благородной осанкой и гордым взглядом; цвет кожи разнообразных оттенков — от темно-бронзового до оливкового. Женщины грациозны и стройны, с такими тонкими и маленькими руками и ногами, что немки и англичанки из европейской колонии, глядя на них, наверное постоянно впадают в грех зависти. Впрочем, туземки занимаются только плетением циновок, корзин да тканьем материй, похожих на те, которые вырабатываются на Таити, и от этого рукоделья пальцы их не теряют изящной формы. Кроме того, красота тонганцев не скрыта под европейским платьем: ни отвратительные брюки, ни нелепые платья с волочащимся подолом еще не вошли в моду на этих островах. Мужчины носят только передник или набедренную повязку, женщины — одновременно скромные и кокетливые — карако[24] и короткую юбку, украшенную бахромой из высушенной древесной коры. Представители обоих полов чрезвычайно заботятся о своей прическе, причем у девушек волосы подняты надо лбом и закреплены вместо гребня сеткой, сплетенной из кокосовых волокон.

Тем не менее все эти преимущества не могут поколебать предубеждения у строптивого Себастьена Цорна. На Вавау, на Тонгатабу он так же мало склонен к женитьбе, как и в любой другой стране подлунного мира.

И для него и для его товарищей побывать на берегу — всегда большое удовольствие. Конечно, Стандарт-Айленд им нравится, но в конце концов походить немного по настоящей твердой земле тоже приятно. Настоящие горы, настоящие поля, настоящие потоки — их не сравнить с поддельными реками и искусственными морскими побережьями. Нужно быть каким-нибудь Калистусом Мэнбаром, чтобы предпочитать «жемчужину Тихого океана» живым творениям природы.

Хотя Вавау не является обычной резиденцией тонганского короля Георга I, у него имеется в Ну-Офа дворец, или, вернее сказать, красивый коттедж, в котором он временами живет. Но настоящий дворец короля и учреждения английских резидентов находятся на Тонгатабу.

Здесь, почти у пределов тропика Козерога, Стандарт-Айленд сделает последнюю стоянку; это будет крайняя точка Южного полушария, достигнутая им в это плаванье.

Покинув Вавау, миллиардцы наслаждались в течение двух дней самыми разнообразными впечатлениями. Один остров теряется из виду, и тотчас же перед глазами появляется другой. Все они — вулканические по структуре и возникли благодаря действию подземных сил. В этом отношении северная группа не отличается от центральной. Гидрографические карты этих мест, составленные с большой точностью, позволяют коммодору Симкоо безопасно проникать в лабиринт проливов между Хаапай и Тонгатабу. Впрочем, лоцмана, если бы он понадобился, найти нетрудно. Вдоль островов шныряет много судов, — это или шхуны каботажного плаванья под германским флагом, или торговые корабли, которые вывозят хлопок, копру, кофе, маис — главные продукты архипелага. Не только лоцманы с готовностью явились бы по вызову Этеля Симкоо, но также экипажи туземных двойных пирог с балансиром, соединенных между собой мостком и принимающих до двухсот человек. Да, по первому зову явились бы сотни туземцев! Какой огромный заработок, если плату за лоцманскую проводку исчислять по тоннажу Стандарт-Айленда! Двести пятьдесят девять миллионов тонн! Но коммодор Симкоо, который хорошо знает эти места, не нуждается в услугах лоцмана. Он доверяет только себе самому и рассчитывает на знание своих офицеров, с абсолютной точностью выполняющих его распоряжения.

Тонгатабу был замечен утром 9 января, когда Стандарт-Айленд находился от него в трех-четырех милях. Остров этот очень низменный, он возник не в результате действия тектонических сил, как многие другие острова, которые застыли неподвижно, внезапно выскочив со дна морского на поверхность океана, чтобы вздохнуть полной грудью. Его медленно строили инфузории, нагромождая один над другим коралловые этажи.

И какая это работа! Окружность — сто километров, площадь — от семисот до восьмисот квадратных километров; и на ней проживает двадцать тысяч человек!

Коммодор Симкоо останавливается в виду порта Маофуга. Тотчас же налаживается связь между острогом неподвижным и островом плавучим. Но разница между этим архипелагом и островами Общества, Маркизскими и Помогу велика. Здесь преобладает английское влияние, и, подчиняясь ему, король Георг I не торопится оказать особенно любезный прием жителям Миллиард-Сити, американцам по происхождению.

В Маофуге квартет нашел небольшую французскую колонию. Там — резиденция епископа Океании, которого, впрочем, не было дома, — он как раз совершал объезд островов. Там — здание католической миссии, дом, где живут монахи, школы для мальчиков и для девочек. Нужно ли говорить, что соотечественники сердечно встретили наших парижан? Настоятель миссии предложил всем четверым свое гостеприимство, поэтому им не понадобилось останавливаться в «Доме для приезжих». Что до прогулок, то друзья намерены посетить только два пункта — Нукуалофу, столицу короля Георга, и селение Муа, где все четыреста жителей — католики.

Когда Тасман открыл Тонгатабу, он дал ему название Амстердам, которое меньше всего оправдали бы здешние хижины из листьев пандануса и кокосового волокна. Правда, сейчас тут уже достаточно построек европейского типа, и все-таки туземное название куда больше подходит этому острову.

Порт Маофуга расположен на северном берегу. Если бы Стандарт-Айленд избрал себе стоянку в нескольких милях к западу, взглядам его обитателей открылась бы Нукуалофа, королевские сады и королевский дворец. Если бы, наоборот, коммодор Симкоо взял несколько восточное, он обнаружил бы бухту, которая довольно глубоко врезается в побережье и в самом конце которой находится селение Муа. Но сделать это было нельзя, так как плавучий остров рисковал сесть на мель среди сотен островков, пройти между которыми могут только суда незначительного тоннажа. Поэтому плавучему острову на все время стоянки приходится оставаться перед Маофугой.

Посещая порт, мало кто из миллиардцев выражает желание проникнуть в глубь этого очаровательного острова, вполне заслуживающего похвал, которые расточал ему Элизе Реклю. Правда, зной здесь необычайно силен, атмосфера насыщена грозовым электричеством, и часто проносятся ужасные ливни, которые могут сразу охладить пыл экскурсантов. Надо быть совершенно помешанным на туризме, чтобы разгуливать по этой стране. Тем не менее именно так и поступают Фрасколен, Ивернес и Пэншина, и только виолончелиста невозможно заставить покинуть удобную комнату в казино раньше вечера, когда с моря дует прохладный ветерок.

Даже сам господин директор не решается сопровождать трех безумцев.

— Я же просто растаю в дороге! — оправдывается он.

— Ну так мы принесем вас обратно в бутылке! — отвечает «Его высочество».

Хотя эта перспектива весьма заманчива, Калистус Мэнбар предпочитает оставаться в твердом состоянии.

К большому счастью для миллиардцев, солнце уже в течение трех недель передвигается к Северному полушарию, и Стандарт-Айленд сумеет держаться на должном расстоянии от этой пылающей печи, дабы сохранить у себя нормальную температуру.

На рассвете следующего дня трое друзей покидают Маофугу и направляются к столице острова. Погода, разумеется, жаркая; но жара эта вполне переносима под сенью кокосовых пальм, свечных деревьев и кока,[25] черные и красные ягоды которого похожи на гроздья сверкающих драгоценных камней.

Около полудня показывается столица во всем своем цветущем великолепии — выражение, которому в данное время года нельзя отказать в справедливости. Дворец короля словно выступает из гигантского букета. Бросается в глаза разительный контраст между хижинами туземцев, утопающими в цветах, и строениями, по виду весьма британскими, например, теми, что принадлежат протестантским миссионерам. Впрочем, методистские пасторы имеют здесь большое влияние, и тонганцы, перебив предварительно изрядное количество своих пастырей, в конце концов приняли их вероучение. Но следует заметить, что туземцы не совсем отказались от обычаев, связанных с их канакскими языческими верованиями. Для них верховный жрец выше короля. В их странных космогонических воззрениях важную роль играют добрые и злые духи. Христианству не так-то легко будет искоренить табу, которое по-прежнему в чести, и в случае его нарушения дело не обходится без искупительных церемоний, когда приносят иной раз даже человеческие жертвы.

Основываясь на сообщениях исследователей — особенно г-на Эйли Марена, путешествовавшего там в 1882 году, — следует отметить, что Нукуалофа — центр лишь наполовину цивилизованный.

Фрасколен, Ивернес и Пэншина решили не припадать к стопам короля Георга. Это выражение следует понимать отнюдь не метафизически, ибо обычай требует целования ног монарха. И наши парижане радуются своему решению, когда на площади Нукуалофы они замечают «туи» (так зовется его величество), одетого в какую-то белую рубашку и коротенькую юбку из местной ткани. Целование ног, без сомнения, осталось бы одним из самых неприятных воспоминаний об их путешествии…

— Как видно, — говорит Пэншина, — в этой стране мало рек и ручьев.

И действительно, Тонгатабу, Вавау и другие острова архипелага не имеют ни одного ручья, ни одной лагуны. Природа предоставляет туземцам только дождевую воду; ее собирают в водоемы, и подданные Георга I расходуют эту воду так же скупо, как и их властитель.

Трое туристов, до крайности утомленные, вернулись в тот же день в порт Маофуга и с величайшим удовольствием водворились на своей квартире в казино.

Недоверчивого Себастьена Цорна они уверяют, что прогулка была очень интересна. Но поэтические излияния Ивернеса не в состояния убедить виолончелиста сопровождать их завтра в селение Муа.

Путешествие это должно быть и довольно долгим и очень утомительным. Утомления легко было бы избежать, воспользовавшись электрической шлюпкой, которую Сайрес Бикерстаф охотно предоставил бы в распоряжение экскурсантов. Но исследовать внутренние области этой любопытной страны — тоже перспектива заманчивая, и потому туристы отправились пешком в бухту Муа, идя вдоль кораллового побережья, окаймленного цепью островков, на которых словно назначили себе свидание все кокосовые пальмы Океании.

Добраться до Муа удалось лишь во вторую половину дня. Значит, придется тут заночевать. Для французов нашлось самое подходящее место — дом католических миссионеров. Настоятель встречает соотечественников с трогательным радушием, напомнившим путникам прием у маристов Самоа. Они провели приятнейший вечер в интересной беседе, причем о Франции говорилось больше, чем о тонганской колонии. Монахи скучали по своей далекой родине. Правда, говорили они, тоска по родной земле смягчается успехами, которых они достигли на этих островах. Утешением для них служит то, что они пользуются уважением всех, кого им удалось обратить в католическую веру и вырвать из-под влияния англиканских пасторов. Методистов это настолько обеспокоило, что им пришлось основать миссионерский пункт в селении Муа, дабы обеспечить возможность успешной пропаганды уэслианства.

Настоятель не без гордости показывает гостям учреждения миссии — дом, безвозмездно построенный туземцами Муа, и красивую церковь, воздвигнутую архитекторами из тонганцев, которые работали не хуже своих французских собратьев.

Вечером — прогулка в окрестностях селения к древнему кладбищу Туи-Тонга, где надмогильные сооружения из сланца и коралла выполнены с восхитительным, хотя и примитивным искусством. Друзья посетили даже старинные насаждения — целую рощу из меа и баньянов, или гигантских смоковниц, с переплетающимися змеевидными корнями: в окружности такое разросшееся дерево бывает больше шестидесяти метров. Фрасколен произвел измерение, а затем, записав цифру в свою книжку, попросил настоятеля заверить ее. Попробуйте-ка после этого усомниться в существовании подобного растительного феномена!

Затем — хороший ужин и отлично проведенная ночь в лучших комнатах миссии. На другой день — превосходный завтрак, сердечное прощание с миссионерами и возвращение на Стандарт-Айленд как раз тогда, когда часы на башне ратуши бьют пять. На этот раз троим экскурсантам не пришлось прибегать к метафорическим преувеличениям, убеждая Себастьена Цорна, что эта прогулка навсегда останется в их памяти.

Наутро к Сайресу Бикерстафу явился капитан Сароль, и вот по какому поводу.

Некоторое количество малайцев — около ста человек — было завербовано на Новых Гебридах и привезено на Тонгатабу для распахивания целины на землях миссионеров. Вербовка эта была необходима ввиду полнейшей беспечности, скажем даже врожденной лености, тонганцев, живущих только сегодняшним днем. Работа эта недавно закончилась, и малайцы ждали только случая вернуться на свои родные острова. Не разрешит ли им губернатор совершить этот переезд на Стандарт-Айленде? Об этом и пришел хлопотать капитан Сароль. Через пять-шесть недель плавучий остров прибудет к Эроманга, и перевозка этих туземцев не слишком обременит муниципальный бюджет. Было бы невеликодушно отказать этим славным парням в такой пустяковой услуге. И губернатор дает свое разрешение, за что получает изъявления благодарности со стороны капитана Сароля, а также миссионеров Тонгатабу, для которых эти малайцы были завербованы.

Кто бы мог заподозрить, что капитан Сароль подбирает таким образом сообщников, что эти новогебридцы окажут ему помощь, когда придет время, и что он мог только радоваться, найдя их в Тонгатабу и водворив на Стандарт-Айленде?

Это последний день, который миллиардцы должны провести среди островов архипелага, ибо отплытие назначено на завтра.

Днем они могут еще присутствовать на одном из тех полугражданских, полурелигиозных празднеств, в которых с таким жаром участвуют туземцы.

Программа праздников, до которых тонганцы такие же охотники, как и их соплеменники на островах Самоа или на Маркизских, состоит из всевозможных плясок. Такого рода зрелища вызывают в наших парижанах величайшее любопытство, и вот, около трех часов дня, они съезжают на берег.

Сопровождает их господин директор, и на этот раз к ним пожелал примкнуть также и Атаназ Доремюс. Для учителя грации и хороших манер подобная церемония — дело самое подходящее. Себастьен Цорн тоже решился сопутствовать своим товарищам. Но его, конечно, больше интересует тонганская музыка, чем хореографические забавы населения.

Когда туристы явились на площадь, праздник был уже в полном разгаре. Тыквенные бутылки с соком кавы, добытым из корней перечного дерева, передаются по кругу. Напиток этот поглощают сотни плясунов — мужчины и женщины, юноши и девушки; у последних волосы кокетливо распущены по плечам: в таком виде девушки ходят до замужества.

Оркестр самый простой: флейта, издающая гнусавые звуки и именуемая фангу-фангу, и с дюжину нафа, то есть барабанов, в которые бьют по два раза с промежутками, и даже в такт, как подметил Пэншина.

Понятно, что благовоспитанный Атаназ Доремюс не может скрыть своего полнейшего презрения к танцам, совсем не похожим на кадрили, польки, мазурки и вальсы французской школы. Он без всякого стеснения пожимает плечами, в противоположность Ивернесу, которому эти пляски представляются в высшей степени своеобразными.

Это прежде всего танцы, которые исполняются сидя и состоят только из тех или иных поворотов верхней части тела, пантомимных жестов, раскачиваний туловища в такт музыкальному ритму, медленному и грустному, производящему на слушателя необычайное впечатление.

После такого раскачивания следуют пляски, которые исполняют уже стоя: тонганцы и тонганки вкладывают в них весь пыл своего темперамента, то сопровождая танец плавными движениями рук, то воспроизводя движениями ярость воина, стремящегося по тропам войны.

Члены квартета наблюдают это зрелище, как артисты, задавая себе вопрос: до чего дошли бы эти туземцы, если бы их возбуждала завлекательная музыка парижских балов?

И тут Пэншина — только ему и могла прийти в голову подобная мысль — предлагает своим товарищам послать в казино за инструментами и угостить танцовщиков и танцовщиц самыми бешеными и бравурными плясовыми мелодиями из репертуара Лакока, Одрана, Оффенбаха.

Предложение принято, и Калистус Мэнбар не сомневается, что впечатление будет огромное. Через полчаса инструменты доставлены, и бал тотчас же начинается.

С чрезвычайным изумлением, но и с не меньшим восторгом внимают туземцы звукам виолончели и скрипок, по которым так и летают смычки, наполняя воздух ультрафранцузской музыкой.

Представьте себе, они, эти туземцы, оказываются весьма чувствительны к музыкальным впечатлениям. Ведь давно уже доказано, что характерные танцы парижских народных балов возникают инстинктивно, что им научаются без всяких преподавателей, хотя Атаназ Доремюс и думает иначе. Тонганцы и тонганки соревнуются в прыжках, плавных покачиваниях, быстрых поворотах. И вот Себастьен Цорн, Ивернес, Фрасколен и Пэншина переходят к бесовским ритмам «Орфея в аду».[26].

Тут уж сам господин директор не в силах устоять на месте и присоединяется к неистовой кадрили, исполняемой одними кавалерами, а учитель грации и хороших манер закрывает лицо руками, чтобы не видеть подобного неприличия. В самый разгар этой какофонии, ибо сюда примешиваются также гнусавые флейты и звонкие барабаны, исступление танцоров достигает крайних пределов, и неизвестно, до чего бы оно еще дошло, не случись тут события, положившего конец этой адской хореографии.

Один тонганец, высокий и сильный детина, восхищенный звуками, извлекаемыми виолончелистом из своего инструмента, бросается на виолончель, вырывает ее из рук музыканта и убегает с криком:

— Табу!.. Табу!..

Виолончель стала табу! К ней нельзя прикоснуться, не совершая святотатства! Жрецы, король Георг, вельможи его двора, все население острова восстали бы против нарушения священного обычая…

Но Себастьен Цорн знать ничего не желает. Он очень дорожит своей виолончелью, шедевром Гана и Бенарделя. И он летит по следам похитителя. Тотчас же за ним устремляются его товарищи. В дело вмешиваются туземцы. И все мчатся друг за другом.

Но тонганец бежит так быстро, что настичь его нет никакой возможности. Не прошло и трех минут, как он уже далеко…

Себастьен Цорн и другие, совершенно обессилев, возвращаются к Калистусу Мэнбару, который сам еле переводит дух. Сказать, что виолончелист находится в состоянии неописуемой ярости, было бы недостаточно. Он задыхается, на губах у него пена! Табу или не табу, но он требует возвращения инструмента! Пусть Стандарт-Айленд объявит войну всему Тонгатабу, — разве не бывало войн, возникавших по менее важному поводу?

К великому счастью, власти острова вмешались в дело. Через час туземца удалось схватить, и его заставили принести инструмент обратно. Правда, это удалось нелегко. И могло бы случиться, что ультиматум губернатора Сайреса Бикерстафа возбудил бы в связи с вопросом о табу религиозные страсти целого архипелага.

Впрочем, снятие табу было произведено с соблюдением всех правил церемониала, предусмотренного для подобных случаев. Согласно обычаю, зарезали немало свиней, положили их в яму, наполненную раскаленными камнями, зажарили вместе с бататами, таро и плодами макоре и, наконец, съели к великому удовольствию тонганских обитателей.

Что касается виолончели, то в суматохе она немного расстроилась, но Себастьен Цорн снова настроил ее, предварительно удостоверившись, что все ее качества сохранились, несмотря на произнесенные над нею туземные заклинания.

6. НАШЕСТВИЕ ХИЩНИКОВ.

Распростившись с Тонгатабу, Стандарт-Айленд берет курс на северо-запад, к архипелагу Фиджи. Он начинает удаляться от южного тропика вслед за солнцем, направляющимся к экватору. Всего двести лье отделяют его от фиджийской группы, и коммодор Симкоо придерживается скорости, подходящей для такой морской прогулки.

Ветер переменный, но какое значение может иметь ветер для столь мощного плавучего сооружения? Если порою на двадцать третьей параллели и разражаются сильнейшие грозы, то «жемчужине Тихого океана» они ничуть не вредят. Электричество, насыщающее атмосферу, притягивается многочисленными громоотводами, ими снабжены и общественные здания и жилые дома. Что касается дождей, даже ливней, которые низвергают на остров грозовые тучи, то здесь им только рады. Парк и поля еще ярче зеленеют от таких душей, — впрочем, довольно редких. Жизнь в Миллиард-Сити протекает поэтому вполне счастливо среди празднеств, концертов, приемов. Теперь между обеими частями города установилась тесная связь, и, кажется, отныне уже ничто не может угрожать безопасности Стандарт-Айленда.

Сайресу Бикерстафу не приходится раскаиваться в том, что он принял на остров новогебридцев, за которых ходатайствовал капитан Сароль. Эти туземцы стараются быть полезными. Они работают на полях, как работали на плантациях острова Тонгатабу. Сароль и его малайцы проводят с ними весь день, а вечером они возвращаются в порты, где их расселил муниципалитет.

Они ни у кого не вызывали нареканий. Может быть, тут представлялся случай обратить этих славных людей в христианство. До сих пор они чуждались христианского вероучения, как и большинство новогебридцев, которые упорно остаются язычниками, несмотря на все старания миссионеров — представителей англиканской или католической церкви. Духовенство Стандарт-Айленда подумывало было заняться их обращением, но власти плавучего острова воспретили делать какие-либо попытки в этом направлении.

Новогебридцы все в возрасте от двадцати до сорока лет. Рост у них средний, кожа темнее, чем у малайцев, и хотя они не так хороши собой, как туземцы Самоа или Тонга, но зато кажутся в высшей степени выносливыми. Они бережно хранят свои деньги, накопленные на службе у миссионеров Тонгатабу, и даже не помышляют тратить их на спиртные напитки, которые, впрочем, отпускались бы им в весьма умеренном количестве. К тому же они живут здесь на всем готовом и, должно быть, никогда не чувствовали себя так беззаботно на своем диком архипелаге.

И, однако, по вине капитана Сароля, эти туземцы, объединившись со своими новогебридскими соотечественниками, примут участие в преступном деле, час которого приближается. И тогда проявится их врожденная жестокость. Ведь все они — прямые потомки пиратов, из-за которых эта часть Тихого океана пользуется недоброй славой.

Пока же миллиардцы пребывают в полной уверенности, будто ничто не может поставить под угрозу их существование, где все так разумно предусмотрено и так мудро устроено. Квартет пользуется неизменным успехом. Его без устали слушают и награждают аплодисментами. В программе фигурируют произведения Бетховена, Гайдна; Мендельсона, — и притом не в отрывках, а полностью. Кроме обычных концертов в казино, устраиваются также музыкальные вечера у миссис Коверли, и на них всегда бывает много народу. Несколько раз их почтили своим присутствием король и королева Малекарлии. Если Танкердоны еще не являлись с визитом в особняк на Пятнадцатой авеню, то Уолтер во всяком случае стал завсегдатаем таких концертов. Вполне возможно, что в ближайшем будущем состоится его свадьба с мисс Ди… В салонах правобортной и левобортной частей города об этом говорят совершенно открыто… Называют даже свидетелей со стороны будущих жениха и невесты… Недостает только согласия обоих глав семей… Неужели же не случится ничего, что заставило бы Джема Танкердона и Нэта Коверли произнести свое слово?

Событие, которого ожидали с таким нетерпением, в конце концов произошло. Но ценою каких опасностей, какой угрозы для благополучия Стандарт-Айленда!

Днем 16 января, приблизительно в середине той части моря, которая отделяет острова Тонга от островов Фиджи, на юго-востоке было замечено какое-то судно. Похоже, что оно держит направление на Штирборт-Харбор. По-видимому, это пароход водоизмещением в семьсот — восемьсот тонн. На мачте его нет флага, и он не поднял его, даже приблизившись на расстояние мили.

Какой национальности этот пароход? Вахтенные с обсерватории не в состоянии этого определить по его внешнему виду. Поскольку он не почтил салютом Стандарт-Айленд, — весьма возможно, что это англичанин.

Впрочем, означенное судно не собирается входить ни в один из портов плавучего острова. Оно как будто идет мимо и скоро, вероятно, скроется из виду.

Наступает ночь, безлунная и совершенно темная. Небо обложено густыми косматыми тучами, которые не пропускают лучей луны. Ни малейшего ветерка. И в воздухе и на море полный штиль. Молчание царит в этом глубоком мраке.

К одиннадцати часам в атмосфере наступает перемена. Погода становится грозовой. После полуночи молнии начинают бороздить небо и слышны раскаты грома, хотя ни одной дождевой капли не падает на землю.

Возможно, что эти раскаты, отзвуки отдаленной грозы, и помешали таможенникам, дежурившим на батарее Кормы, уловить необъяснимый свист и странное рычание, которые раздавались в этой части побережья плавучего острова. Звуки эти непохожи были на грохот грома и завыванье ветра. Это явление, каковы бы ни были его причины, происходило между двумя и тремя часами ночи.

Наутро из дальних кварталов города пришла тревожная весть. Там видели, как надсмотрщики, охранявшие скот, который пасся на лугах, охваченные внезапной паникой, разбежались в разные стороны — одни к портам, другие к окраинам Миллиард-Сити.

Другой, еще более тревожный факт: ночью было растерзано с полсотни овец, — их окровавленные, недоеденные туши валяются неподалеку от батареи Кормы. Та же участь постигла несколько десятков коров, ланей и оленей в загонах парка и около двадцати лошадей.

Без сомнения, на животных напали хищные звери… Но какие?.. Львы, тигры, пантеры, гиены?.. Возможно ли это? Разве когда-либо хоть один опасный хищник появлялся на Стандарт-Айленде?.. Разве эти животные в состоянии добраться до плавучего острова по морю?.. И, наконец, разве «жемчужина Тихого океана» находится сейчас вблизи Индии, Африки, Малайи, где водятся подобные хищники?

Нет, Стандарт-Айленд так же далек от этих мест, как и от устья Амазонки или дельты Нила, но, оказывается, около семи часов утра за двумя женщинами, которые только что рассказывали это в садике перед мэрией, гнался огромный аллигатор, он повернул затем к берегу Серпентайн-ривер и скрылся под водой. Судя по тому, как колышется трава у берега реки, там, пожалуй, прячется не один такой ящер.

Можно представить, какое впечатление произвели эти невероятные известия! Через час вахтенные обсерватории заметили, что по полям бегают и прыгают парами тигры, львы и пантеры. Несколько баранов, бросившихся в сторону батареи Волнореза, было растерзано двумя громадными тиграми. Со всех сторон бегут домашние животные, напуганные рычанием хищников. Первый утренний электрический поезд, вышедший в Бакборт-Харбор с людьми, работающими на полях, едва успел вернуться. За ним на расстоянии ста шагов бежали три льва и едва не догнали его.

Нет сомнения, что ночью на Стандарт-Айленд каким-то образом вторглась стая диких зверей, и если немедленно же не будут приняты меры предосторожности, хищники доберутся и до Миллиард-Сити.

Обо всем случившемся нашим артистам сообщил Атаназ Доремюс. Учитель грации и хороших манер, выйдя из дому раньше обычного, не посмел вернуться обратно и укрылся в казино, откуда его никакими человеческими силами теперь не вытащить.

— Бросьте… Ваши львы и тигры — просто газетные утки, — восклицает Пэншина, — а ваши аллигаторы — первоапрельская забава.

Однако с фактами не поспоришь… Муниципалитет отдал распоряжение запереть решетку, окружающую город, а также забаррикадировать входы в оба порта и в пограничные посты побережья. Одновременно было прекращено движение электрических поездов, а населению запретили выходить в парк или в поля, пока там опасно из-за этого необъяснимого нашествия.

И вот, в то мгновение, когда полицейские закрывали решетку в конце Первой авеню, со стороны сквера обсерватории, в пятидесяти шагах от них, появились тигр и тигрица с горящими глазами и окровавленной пастью. Еще несколько секунд — и дикие звери проникли бы за ограду.

Закрыты ворота также у мэрии; теперь Миллиард-Сити может не опасаться нападения.

Какие невероятные события, сколько материала для отдела происшествий в «Старборт-кроникл», «Нью-геральд» и других газетах Стандарт-Айленда!

И в самом деле, началась невообразимая паника. Особняки и дома забаррикадированы. Магазины торгового квартала закрыты. Все двери заперты. Из окон верхних этажей выглядывают испуганные лица. На улицах — никого, кроме воинских отрядов под командованием полковника Стьюарта и полицейских взводов во главе со своими офицерами.

Сайрес Бикерстаф и его помощники — Бартелеми Рэдж и Хабли Харкур, прибывшие в мэрию с раннего утра, неотлучно находятся в зале административного совета. Муниципалитет получает самые тревожные известия по телефону из обоих портов, с батарей и прибрежных постов. Хищники разбрелись повсюду… Их по меньшей мере сотни — так утверждают телеграфные сообщения, может быть прибавляя от страха лишний нуль… Во всяком случае, можно с полной уверенностью заявить, что некоторое количество львов, тигров, пантер и крокодилов все-таки разгуливает по окрестностям.

Что же произошло? Уж не попал ли на Стандарт-Айленд какой-нибудь вырвавшийся из своих клеток зверинец?.. Но откуда он взялся?.. Какое судно перевозило его?.. Не тот ли пароход, который встретился накануне?.. Если да, то куда же он девался? Может быть, под покровом ночи он причалил к Стандарт-Айленду? Или же звери каким-то образом бежали с парохода и, пустившись вплавь, выбрались на побережье Стандарт-Айленда в его низменной части, где стекает в море Серпентайн-ривер?.. Наконец, может быть, это судно потом затонуло?.. Однако на поверхности моря, куда только достигает взгляд наблюдателей и бинокль коммодора Симкоо, не заметно никаких обломков, а ведь Стандарт-Айленд со вчерашнего дня почти не сдвинулся с места!.. К тому же, если этот корабль погиб, почему его экипаж не попытался искать спасения на Стандарт-Айленде, раз это удалось сделать хищным зверям?

Мэрия запрашивает по телефону различные прибрежные посты, и все они отвечают, что ночью не было ни столкновения, ни кораблекрушения. Тут уж они не могли ошибиться, несмотря на то, что царил глубокий мрак. Из всех гипотез эта, пожалуй, наименее вероятна.

— Тайна!.. Тайна!.. — твердит Ивернес.

Он и его товарищи сошлись в казино и сидят вместе с Атаназом Доремюсом за утренним завтраком, после которого, если понадобится, будут поданы обед и ужин.

— Честное слово, — подхватывает Пэншина, уплетая свою шоколадную газету, которую он предварительно макает в дымящуюся чашку, — ни черта я не понимаю в этом собачьем, или, вернее, в этом зверином деле… Что бы там ни было, давайте есть, господин Доремюс, пока нас самих не сожрали.

— Как знать?.. — возражает Себастьен Цорн. — Съедят ли нас львы, тигры или людоеды…

— Предпочитаю людоедов! — говорит Пэншина.

— Каждому свое, не правда ли?

И он хохочет, этот неугомонный шутник, но учитель грации и хороших манер не смеется, и остальным жителям Миллиард-Сити, охваченным ужасом, тоже не до смеха.

В восемь часов утра был созван совет именитых граждан, и члены его, не колеблясь, направились в ратушу, где находился и губернатор. На опустевших улицах и проспектах видны были только отряды милиции и полиции, спешившие к постам, которые им приказали охранять. Совет именитых, открывшийся под председательством Сайреса Бикерстафа, незамедлительно приступил к обсуждению создавшегося положения.

— Господа, — говорит губернатор, — вы знаете причину вполне понятной паники, которая охватила население Стандарт-Айленда. Сегодня ночью наш остров подвергся нашествию стаи хищников и ящеров. Прежде всего необходимо заняться уничтожением зверей, что без сомнения будет выполнено. Но наше население должно примениться к мерам, которые мы вынуждены принять. Мы еще разрешаем хождение по улицам в Миллиард-Сити, поскольку все ворота заперты, но по парку и по лугам никакого хождения не должно быть. Поэтому впредь до нового распоряжения сообщение между городом, обоими портами, батареями Кормы и Волнореза прекращается.

Одобрив эту меру, совет переходит к обсуждению способов истребления опасных зверей, проникших на Стандарт-Айленд.

— Наши воинские части и моряки, — продолжает губернатор, — устроят охоту и облавы в разных местах острова. Всех, кто в свое время занимался охотой, мы просим присоединиться к ним, руководить действиями и следить, чтобы люди были поосторожней…

— Когда-то, — говорит Джем Танкердон, — я охотился в Индии и в Америке, и потому не новичок в этом деле. Я иду и со мною пойдет мой старший сын…

— Мы благодарим достопочтенного мистера Джема Танкердона, — отвечает Сайрес Бикерстаф, — а я со своей стороны последую его примеру. Вместе с солдатами полковника Стьюарта будет действовать отряд моряков под началом коммодора Симкоо, и вам, господа, не возбраняется вступить в их ряды.

Нэт Коверли, подобно Джему Танкердону, предлагает свои услуги; наконец все те из именитых граждан, кому только позволяет возраст, с готовностью соглашаются участвовать в охоте. В Миллиард-Сити имеется немало дальнобойных и скорострельных ружей. Можно не сомневаться, что при самоотверженности и храбрости каждого из охотников Стандарт-Айленд будет скоро очищен от страшных тварей. Но, опять повторяет Сайрес Бикерстаф, «самое главное, чтобы при этом не пришлось оплакивать ничьей гибели».

— Однако зверей, количество которых пока еще трудно установить, — добавляет он, — надо истребить как можно скорее. Дать им время акклиматизироваться и расплодиться — значит поставить под угрозу безопасность нашего острова.

— Вероятно, — замечает один из советников, — эта стая не так уж велика…

— Действительно, она могла появиться только с корабля, который перевозил зверинец, — отвечает губернатор, — с корабля, идущего из Индии, Филиппин или Зондских островов и зафрахтованного какой-либо из гамбургских фирм, которые специально торгуют дикими зверьми.

В Гамбурге — основной рынок диких зверей; за слона цены достигают двенадцати тысяч франков, за жирафа — двадцати семи тысяч, за гиппопотама — двадцати пяти тысяч, за льва — пяти тысяч, за тигра — четырех тысяч, за ягуара — двух тысяч, — цены, как видите, довольно высокие и к тому же имеющие тенденцию к повышению, только на змей они снизились.

По этому поводу один из членов совета заметил, что, может быть, в данном зверинце имелись также и змеи, но губернатор ответил, что наличия пресмыкающихся не замечено. К тому же, если львы, тигры и аллигаторы могли вплавь добраться до устья речки Серпентайн, для змей такая возможность исключена.

— Я поэтому полагаю, — добавляет он, — что нам не приходится опасаться здесь боа, гремучих змей, кобр, гадюк и других представителей этого вида. Тем не менее все будет сделано для того, чтобы успокоить население на этот счет. Однако, господа, не надо терять времени, и, прежде чем задумываться над причиной нашествия хищников, позаботимся о том, чтобы их уничтожить. Пока что они — на нашем острове. Нельзя же допустить, чтобы они так тут и оставались.

Губернатор — следует это признать — совершенно прав, и речь его полна здравого смысла.

Совет именитых граждан намеревался уже разойтись, чтобы приготовиться к облаве с участием лучших охотников Стандарт-Айленда, когда один из помощников губернатора — Хабли Харкур — попросил слова.

Ему предложили высказаться, и вот что уважаемый помощник губернатора счел нужным сообщить совету:

— Господа советники, я не хочу откладывать дела, к которому решено приступить. Самое срочное — начать охоту. Тем не менее разрешите мне поделиться с вами пришедшей мне в голову мыслью. Быть может, в ней мы найдем вполне удовлетворительное объяснение — откуда на Стандарт-Айленде взялись все эти звери.

Хабли Харкур происходит из старинной французской фамилии с Антильских островов, американизировавшейся после переезда в Луизиану, и пользуется в Миллиард-Сити огромным уважением. Это весьма основательный, весьма осторожный ум, никогда не позволяющий себе высказывать какие-либо суждения с налета, человек немногословный, и его мнению придается большое значение. Поэтому губернатор предложил ему объясниться, что он и сделал в нескольких сжатых, логично построенных фразах.

— Господа советники, — сказал он, — близ нашего острова вчера днем был замечен корабль. Он не обнаружил своей национальной принадлежности, желая, по всей видимости, сохранить ее в тайне. Так вот, я не сомневаюсь, что именно на нем был этот груз хищных зверей.

— Совершенно очевидно, — говорит Нэт Коверли.

— И еще, господа советники: если кто-либо из вас полагает, что нашествие этих тварей на Стандарт-Айленд произошло вследствие несчастного случая на море… то я… я этого не думаю!

— Но тогда выходит, — восклицает Джем Танкердон, который в словах Хабли Харкура начинает прозревать истину, — что это сделано нарочно… с намерением… со злым умыслом…

— О! — вырывается у всех членов совета.

— Я убежден в этом, — заявляет помощник твердым голосом. — Подобная махинация могла быть подстроена только нашим извечным врагом Джоном Булем, для которого в борьбе против Стандарт-Айленда — все средства хороши…

— О! — снова восклицает совет.

— Не имея права требовать уничтожения нашего острова, англичане хотят сделать существование на нем немыслимым. Вот откуда взялись все эти львы, ягуары, тигры, пантеры, аллигаторы, которых перебросили к нам с того парохода под покровом ночи.

— О! — в третий раз вырывается у членов совета.

Но если сперва в этом «О!» выражалось сомнение, то теперь в нем слышится уверенность. Да, это, должно быть, месть озлобившихся англичан, которые ни перед чем не останавливаются, чтобы сохранить свое господство на море! Да, для такой преступной цели и был зафрахтован этот корабль, а когда гнусное дело совершилось, он исчез! Да, правительство Соединенного королевства не пожалело нескольких сот фунтов ради того, чтобы жителям Стандарт-Айленда нельзя было дольше оставаться на острове!

И Хабли Харкур добавляет:

— Если я решился сформулировать таким образом свое мнение, если возникшие у меня подозрения превратились в уверенность, господа, то прежде всего потому, что в моей памяти всплыл точно такой же факт, махинация, проделанная в обстоятельствах более или менее сходных, причем Англии так и не удалось смыть с себя это позорное пятно…

— А ведь воды-то у нее достаточно! — замечает один из членов совета.

— Соленая вода ничего не отмывает! — говорит другой.

— Даже море не могло бы смыть кровавых пятен с рук леди Макбет! — восклицает третий.

— Господа советники, — продолжает Харкур, — когда Англия вынуждена была возвратить Франции Антильские острова, она решила оставить там след своего кратковременного владычества, и какой след! До того времени ни на Гваделупе, ни на Мартинике не было ни одной змеи, а после удаления англичан оказалось, что колония просто кишит ими. Такова была месть Джона Буля! Прежде чем убраться восвояси, он напустил на землю, переставшую ему принадлежать, сотни гадов, и с тех пор эти ядовитые твари чрезвычайно расплодились и наносят французским колонистам величайший вред!

Разумеется, это старое обвинение, так и не опровергнутое Англией, делает весьма вероятным предположение Хабли Харкура. Но можно ли поверить, что Джон Буль решил сделать невозможным для обитания плавучий остров и что он пытался учинить нечто подобное на одном из Антильских островов, принадлежащих Франции?.. Как тот, так и другой факт не доказаны. Однако население Стандарт-Айленда считает их достоверными.

— Ладно! — восклицает Джем Танкердон. — Если французам не удалось очистить Мартинику от гадов, которых англичане оставили вместо себя…

Громовые крики «ура!» и «гип, гип!» приветствуют это сравнение пылкого американца.

— …то миллиардцы во всяком случае сумеют избавить Стандарт-Айленд от хищников, которыми его наводнили англичане!

Новый гром аплодисментов, стихающий лишь на мгновение, чтобы разразиться еще громче после слов Джема Танкердона:

— По местам, господа, и не будем забывать, что, охотясь на этих львов, ягуаров, тигров, кайманов, — мы воюем с англичанами!

И члены совета расходятся.

Через час, когда в главных газетах появляется стенографический отчет о заседании, когда становится известно, чьи вражеские руки открыли клетки плавучего зверинца, когда люди узнают, кому они обязаны нашествием легиона диких зверей, в городе раздается вопль негодования и Англию предают проклятию вплоть до седьмого колена, чтобы, наконец, само ненавистное имя ее изгладилось из памяти человечества!

7. ОБЛАВА.

Необходимо уничтожить всех зверей, вторгшихся на Стандарт-Айленд. Если ускользнет хоть одна пара хищников, то на сколько-нибудь безопасное существование рассчитывать не придется. Эта пара расплодится, и тогда можно будет с таким же успехом селиться в джунглях Индии или Африки. Построить целый остров из стальных листов, пустить его на широкие просторы Тихого океана, чтобы он не имел ни малейшего соприкосновения с подозрительными берегами или архипелагами, принять все меры для того, чтобы он не подвергался никаким эпидемиям или вторжениям, и внезапно, за одну ночь… Немедленно же «Стандарт-Айленд компани» должна подать в Международный суд жалобу на Соединенное королевство и потребовать возмещения огромных убытков! Разве в данном случае не нарушены права человека? Да, нарушены, и если будут найдены доказательства…

Но, как постановил совет именитых граждан, надо начать с самого неотложного.

Притом, невзирая на требования отдельных охваченных ужасом семейств нельзя допустить, чтобы люди искали спасения на пароходах, находящихся в портах, и бежали со Стандарт-Айленда. Ведь судов просто не хватило бы для всех.

Нет, на этих напущенных англичанами зверей будет устроена охота, их уничтожат, и «жемчужина Тихого океана» вновь обретет свою прежнюю безопасность.

Миллиардцы, не теряя ни минуты, принимаются за дело. Некоторые из них предлагают пойти на самые крайние меры: затопить плавучий остров или поджечь парк, плантации и поля, для того чтобы таким образом утопить или выжечь всю эту нечисть. Но и тот и другой способ не помогут против амфибий, и поэтому лучше всего предпринять хорошо организованную облаву.

Так и поступили.

Следует заметить, что капитан Сароль, малайцы и новогебридцы предложили свои услуги, которые губернатор принял очень охотно. Эти славные люди, казалось, стремились отблагодарить за то, что для них было сделано. В действительности же капитан Сароль больше всего опасался, что это происшествие может прервать плавание, что миллиардцы со своими семьями захотят покинуть Стандарт-Айленд или заставят администрацию повернуть прямо в бухту Магдалены, и тогда из его замыслов ничего не выйдет.

Квартет оказался на высоте положения. Никто не скажет, что четверо французов побоялись пожертвовать собой, когда нависла опасность. Они отдали себя в распоряжение Калистуса Мэнбара, который, по его словам, не то еще видывал и теперь только пожимал плечами в знак презрения ко всем этим львам, тиграм, пантерам и другим безобидным тварям! Может быть, сей потомок Барнума сам был раньше укротителем или по крайней мере директором странствующего зверинца?..

Облава началась рано утром, и дело сразу пошло успешно.

Два крокодила неосмотрительно выползли из Серпентайн-ривер на берег, а известно, что ящеры, очень опасные в водной стихии, менее страшны на суше из-за своей неповоротливости. На них бросился бесстрашный капитан Сароль со своей командой, и хотя один из малайцев был ранен, парк все же очистили от крокодилов.

Но тут обнаружили еще не менее десятка этих животных, причем крупного размера — от четырех до пяти метров — и потому чрезвычайно опасных. Они укрылись в речке, но моряки залегли неподалеку стеречь их, зарядив ружья разрывными пулями, пробивающими самые твердые панцири.

В то же время отряды охотников разошлись во все стороны по полям. Один лев был убит Джемом Танкердоном, который не без основания говорил, что он в этом деле не новичок. Он, и правда, вновь обрел хладнокровие и ловкость бывалого охотника Дальнего Запада. Зверь был поистине великолепен. Свинец пронзил его сердце в тот момент, когда он бросился на музыкантов, и Пэншина уверяет, что «его так и обдало ветром, когда лев, прыгнув, летел мимо».

После полудня на зверей повели новую атаку, во время которой один солдат получил укус в плечо, а губернатору удалось убить прекрасную львицу. Этим свирепым животным не придется наплодить здесь детенышей, на что, по-видимому, рассчитывал Джон Буль.

К концу дня пара тигров погибает под пулями коммодора Симкоо, выступавшего во главе своих моряков, одного из которых, тяжело раненного ударом когтистой лапы, пришлось отправить в Штирборт-Харбор. Среди выпущенных на плавучий остров хищников, по-видимому, больше всего было этих страшных тварей кошачьей породы.

На склоне дня звери, которых все время неотступно преследовали, укрылись в зарослях около батареи Волнореза, откуда их решено вытеснить с наступлением утра.

Вплоть до самого утра грозный рев не перестает наводить трепет на женское и детское население Миллиард-Сити. Страх жителей ничуть не уменьшается, да и как от него отделаться? Разве есть уверенность в том, что Стандарт-Айленд покончит с этим авангардом британской армии? Поэтому все жители Миллиард-Сити не перестают осыпать проклятиями коварный Альбион.

Облава возобновляется на рассвете. По приказу губернатора, одобренному коммодором Симкоо, полковник Стьюарт готовится применить артиллерию, чтобы выбить хищников из укрытий. Из Штирборт-Харбора к батарее Волнореза подвозят две скорострельные пушки, заряжающиеся картечью, как пушки Гочкиса.

В этом месте линию электрической железной дороги, ведущей к обсерватории, перерезают заросли железного дерева. Как раз здесь и укрылись на ночь львы и тигры, — их горящие глаза сверкают среди зарослей. Моряки, солдаты, охотники, возглавляемые Джемом и Уолтером Танкердонами, Нэтом Коверли и Хабли Харкуром, занимают позицию слева от этих зарослей, чтобы встретить свирепых зверей, уцелевших после первых залпов картечи.

По знаку коммодора Симкоо обе пушки стреляют одновременно. В ответ слышится яростный рев. Без сомнения, многие из хищников убиты или ранены. Оставшиеся в живых — их около двадцати — выбегают из зарослей и проносятся мимо членов квартета; дружные выстрелы сваливают двух хищников. В то же самое мгновение на артистов кидается громадный тигр, и Фрасколен, сшибленный мощным прыжком, отлетает шагов на десять в сторону.

Товарищи бросаются к нему на помощь. Его поднимают, он почти без сознания, но, впрочем, довольно скоро приходит в себя. Ему достался только толчок… но какой толчок!

Одновременно принимаются меры для очистки Серпентайн-ривер от кайманов. Но как удостовериться в том, что эти кровожадные животные уничтожены все до единого? К счастью, помощнику губернатора Хабли Харкуру приходит в голову мысль спустить воду, открыв затворы речных шлюзов, чтобы в крокодилов можно было стрелять без промаха.

Единственная жертва — великолепный пес, принадлежавший Нэту Коверли. Бедное животное, схваченное аллигатором, мигом было перекушено пополам. Между тем солдаты убивают одного за другим около дюжины этих гадов, и теперь, возможно, Стандарт-Айленд будет окончательно очищен от амфибий.

В общем, день прошел удачно. Среди убитых зверей насчитывается шесть львов, восемь тигров, пять ягуаров, девять пантер — самцов и самок.

Вечером члены квартета, включая и Фрасколена, оправившегося после сотрясения, усаживаются за столик в ресторане казино.

— Хочется верить, что наши беды приходят к концу, — говорит Ивернес.

— Если только тот пароход не был вторым Ноевым ковчегом, — отвечает Пэншина, — и в нем не находились все земные твари!

Но это мало вероятно, и Атаназ Доремюс настолько осмелел, что решился опять водвориться в своих владениях на Двадцать пятой авеню. Там, в забаррикадированном доме, он нашел старушку служанку, которая в полном отчаянье считала уже, что от ее старого хозяина остались лишь рожки да ножки!

Ночь прошла довольно спокойно. Изредка со стороны Бакборт-Харбора доносилось отдаленное рычание. Можно надеяться, что завтра, после общей облавы по всей равнине, звери будут полностью истреблены.

На рассвете отряды охотников собираются опять. Само собой разумеется, что уже в течение суток Стандарт-Айленд стоит на месте, так как весь персонал машинного отделения занят в общем деле.

Отряды, каждый из двадцати человек, вооруженных скорострельными ружьями, получают приказ «прочесать» весь остров. Теперь, когда звери рассеялись в разных направлениях, полковник Стьюарт не счел нужным применять пушки. Было убито тринадцать хищников, выслеженных в окрестностях батареи Кормы. Но от них не без труда удалось отбить двух таможенных стражников соседнего поста, которые были подмяты — один пантерой, а другой тигром — и получили тяжелые ранения.

В этот день число животных, убитых с начала первой облавы, дошло до пятидесяти трех.

В четыре часа Сайрес Бикерстаф и коммодор Симкоо, Джем Танкердон и его сын, Нэт Коверли и оба помощника губернатора, а также кое-кто из именитых граждан, возвращаются в сопровождении воинского отряда к мэрии, где совет принимает донесения из обоих портов и с батарей.

Приближаясь к городу, уже в каких-нибудь ста шагах от здания мэрии, они вдруг слышат отчаянные крики и видят, что толпа народа, главным образом женщин и детей, охваченных внезапной паникой, бежит вдоль Первой авеню.

Тотчас же губернатор, коммодор Симкоо, их спутники бросаются к скверу, решетка которого должна была быть заперта… Но по чьей-то необъяснимой беспечности она осталась открытой, и нет сомнения, что один из хищников, быть может последний, проник за нее.

Нэт Коверли и Уолтер Танкердон, прибежавшие первыми, устремляются в сквер.

Внезапно Уолтера, в трех шагах от Нэта Коверли, опрокидывает огромный тигр.

У Нэта Коверли нет времени зарядить ружье, он выхватывает из-за пояса охотничий нож и бросается на помощь Уолтеру в тот момент, когда когти хищника уже вонзаются в плечо молодого человека.

Уолтер спасен, но тигр оборачивается и кидается на Нэта Коверли.

Тот ударяет зверя ножом, но, не попав ему в сердце, сам опрокидывается наземь.

Тигр отступает рыча, в разинутой пасти виднеется кроваво-красный язык.

Выстрел…

Это бьет ружье Джема Танкердона.

Второй выстрел…

Пуля разорвалась в теле зверя.

Уолтера поднимают, на плече его — рваная рана.

Нэт Коверли хоть и не ранен, но чувствует, что мгновение тому назад заглянул в глаза смерти.

Он встает и, подойдя к Джему Танкердону, говорит торжественно:

— Вы спасли меня… благодарю вас!

— Вы спасли мне сына… благодарю вас! — отвечает Джем Танкердон.

И оба подают друг другу руки в знак признательности, которая может стать искренней дружбой…

Уолтера тотчас же переносят в особняк на Девятнадцатой авеню, где укрылись его родные, а Нэт Коверли возвращается к себе, опираясь на руку Сайреса Бикерстафа.

Что касается тигра, то г-н директор позаботится, чтобы не пропала его роскошная шкура. Из этого великолепного зверя сделают отличное чучело, и оно будет красоваться в естественно-историческом музее Миллиард-Сити со следующей надписью:

«Дар Соединенного королевства Великобритании и Ирландии бесконечно признательному Стандарт-Айленду».

Если преступное покушение следует приписать Англии, трудно придумать более остроумное мщение. Во всяком случае так полагает «Его высочество» Пэншина, отличный знаток в делах такого рода.

Не приходится удивляться тому, что на следующий же день миссис Танкердон приехала с визитом к миссис Коверли, чтобы поблагодарить за услугу, оказанную Уолтеру, и что миссис Коверли отдала визит миссис Танкердон, чтобы поблагодарить за услугу, оказанную ее мужу. Добавим также, что мисс Ди пожелала сопровождать свою мать, и, разумеется, обе они справлялись у миссис Танкердон о здоровье дорогого раненого.

Словом, все теперь обстоит как нельзя лучше, и, избавившись от страшных гостей, Стандарт-Айленд может спокойно продолжать свой путь к архипелагу Фиджи.

8. ФИДЖИ И ФИДЖИЙЦЫ.

— Сколько ты сказал?.. — спрашивает Пэншина.

— Двести пятьдесят пять, друзья мои, — отвечает Фрасколен. — Да… в архипелаге Фиджи насчитывается двести пятьдесят пять островов и островков.

— А какое нам до этого дело, — говорит Пэншина, — раз «жемчужина Тихого океана» не собирается делать двухсот пятидесяти пяти стоянок?

— Ты никогда не будешь знать географии! — провозглашает Фрасколен.

— А ты… ты знаешь ее даже слишком хорошо! — возражает «Его высочество».

Вторая скрипка всегда получает такой отпор, когда пытается просвещать своих неподатливых товарищей.

Однако Себастьен Цорн, будучи покладистей других, позволяет подвести себя к карте, вывешенной у казино, где каждый день отмечаются координаты плавучего острова. По этой карте легко проследить весь путь, пройденный Стандарт-Айлендом с момента его выхода из бухты Магдалены. Этот путь образует на карте нечто вроде большого S, нижний завиток которого изгибается в направлении к архипелагу Фиджи.

Тут же Фрасколен показывает виолончелисту скопление островов, открытых Тасманом в 1643 году, — архипелаг, расположенный между 16 и 20o южной широты и 174o западной и 179o восточной долготы.

— И наша махина будет пробираться среди сотни, а то и двух сотен таких камешков, разбросанных по дороге? — интересуется Себастьен Цорн.

— Да, старый товарищ по струнному ремеслу, — отвечает Фрасколен, — и если ты поглядишь хоть сколько-нибудь внимательно…

— И притом закрыв рот… — добавляет Пэншина.

— Почему?

— Потому что пословица недаром говорит: в закрытый рот мухе не влететь!

— Какой такой мухе?

— А той самой, что кусает тебя, когда ты начинаешь разглагольствовать против Стандарт-Айленда.

Себастьен Цорн, презрительно пожав плечами, вновь обращается к Фрасколену:

— Что ты говорил?

— Я говорил, что к двум крупным островам Вити-Леву и Вануа-Леву можно добраться по одному из трех проливов, пересекающих восточную группу архипелага: по проливу Нануку, проливу Лакемба и проливу Онеата.

— Или по проливу, где разбиваются на тысячу кусков! — восклицает Себастьен Цорн. — В конце концов с нами это обязательно случится!.. Как можно плавать в подобных морях целому городу с таким населением? Нет, это противоречит всем законам природы!

— Муха!.. — восклицает Пэншина. — Вот она, вот она, цорнова муха!

И правда, опять начинаются мрачные предсказания, от которых упрямый виолончелист никак не может отвыкнуть.

В этой части Тихого океана первая группа островов Фиджийского архипелага действительно является как бы преградой для проходящих с востока кораблей. Но тревожиться нечего, проливы здесь достаточно широки, и коммодор Симкоо решился направить туда Стандарт-Айленд. Самыми значительными среди островов этого архипелага, помимо Вити-Леву и Вануа-Леву, расположенных в западной части, являются Оно-Илау, Нгау, Кандаву и другие.

Между горными вершинами, выступающими на поверхность океана, расстилается целое море, море Коро, но этот архипелаг, замеченный еще Куком, посещенный Блайем в 1789 и Вильсоном в 1792 годах, стал известен во всех подробностях благодаря замечательным путешествиям Дюмон-Дюрвиля в 1828 и 1833 годах, затем американца Уилкса в 1839 году, англичанина Эрскина в 1853 году и, наконец, экспедиции «Геральда» во главе с капитаном британского флота Даремом. После всех этих экспедиций карты составляются с точностью, которая делает честь инженерам-гидрографам.

Поэтому у коммодора Симкоо не возникает никаких колебаний. Идя с юго-востока, он входит в пролив Фуланга, оставив с левого борта остров того же названия, похожий на надкушенную лепешку, которую вам подают на коралловом блюде. А на следующий день Стандарт-Айленд входит во внутреннее море, защищенное от океанской волны мощными подводными хребтами.

Разумеется, страх, который звери, явившиеся под британским флагом, нагнали на миллиардцев, еще и сейчас не совсем рассеялся. Жители города все время начеку. На разведку высылаются отряды, которые обследуют рощи, поля и воды. Но никаких следов животных больше не замечено. Ни днем, ни ночью не слышно рычания. Вначале робкие люди не решались выходить из города на прогулку в парк или в поля. Ведь, может быть, с английского парохода сюда напустили еще и змей, как на Мартинике! Поэтому каждому, кто раздобудет змею, обещана денежная премия, которую уплатят чистым золотом, в зависимости от длины пресмыкающегося. Если змея окажется размером с большого удава, сумма получится немалая! Но поиски ни к чему не привели, и теперь, пожалуй, можно успокоиться. Стандарт-Айленд снова в полнейшей безопасности. Кто бы ни были люди, учинившие эту гнусную махинацию, они только даром потратились на зверей.

Положительным результатом всего этого явилось полное примирение между обеими частями города, После того как Коверли выручил Уолтера, а Танкердон спас Коверли, семьи правого и левого борта посещают, приглашают и принимают друг друга. Прием следует за приемом, празднество за празднеством. Каждый вечер у наиболее именитых господ устраивается какой-нибудь бал или концерт, чаще всего в особняке на Девятнадцатой авеню и в особняке на Пятнадцатой. Концертному квартету приходится чуть ли не разрываться. Впрочем, восторги, которые он вызывает, на только не уменьшаются, а еще больше растут.

Наконец, в одно прекрасное утро, когда Стандарт-Айленд уж бороздил своими винтами тихие воды моря Коро, распространилась великая новость. Мистер Джем Танкердон явился с официальным визитом в особняк мистера Нэта Коверли, чтобы просить руки его дочери, мисс Ди Коверли, для своего сына Уолтера Танкердона. И мистер Нэт Коверли дал согласие. Вопрос о приданом не вызвал никаких затруднений. Каждый из молодоженов получит по двести миллионов.

— Им уж как-нибудь хватит на жизнь… даже и в Европе! — справедливо заметил Пэншина.

Со всех сторон несутся поздравления и той и другой семье. Сайрес Бикерстаф не считает нужным скрывать свою радость. Благодаря этой свадьбе исчезнет всякий повод для вражды, угрожавшей безопасности Стандарт-Айленда.

Одними из первых посылают свои поздравления и пожелания жениху и невесте король и королева Малекарлии. Визитные карточки из алюминия с золотым текстом сыплются дождем в почтовые ящики особняков. Газеты беспрестанно помещают заметки о подготовляющихся великолепных празднествах, таких великолепных, каких никогда еще не видывали ни в Миллиард-Сити, ни в любом другом месте на земном шаре. Во Францию посланы каблограммы с заказами на свадебные подарки невесте. Магазины мод, мастерские знаменитейших портных, поставщики ювелирных изделий и предметов роскоши получают баснословные заказы. Специальный пароход, который отправится из Марселя через Суэц и Индийский океан, доставит на Стандарт-Айленд все эти чудеса французской промышленности. Свадьба назначена через пять недель, на 27 февраля. Впрочем, надо заметить, что и торговцы Миллиард-Сити получат свою долю в этом прибыльном деле: им тоже все время делают заказы на свадебные подарки для невесты, и, принимая во внимание, на какие траты идут обычно набобы Миллиард-Сити, — надо полагать, что тут можно составить целое состояние.

Устроителем празднеств самой судьбой предназначен господин директор управления искусств, Калистус Мэнбар. Невозможно описать его душевное состояние, после того как было официально объявлено о предстоящем бракосочетании Уолтера Танкердона и мисс Ди Коверли. Все знают, как он желал этого брака, как он старался ему содействовать. Сейчас его заветное желание воплощается в жизнь, и, поскольку муниципалитет намерен предоставить директору полную свободу действий, не приходится сомневаться, что он окажется на высоте положения и устроит ультрароскошное празднество.

Через газеты коммодор Симкоо доводит до всеобщего сведения, что в день, назначенный для свадебной церемонии, плавучий остров будет находиться в той части моря, которая простирается между островами Фиджи и Новыми Гебридами. Но сначала он подойдет к Вити-Леву, где стоянка продлится дней десять, — единственная стоянка, которую предполагается сделать в этом обширном архипелаге.

Какое восхитительное плаванье! На поверхности моря играет множество китов. Когда они выбрасывают тысячи высоко взметающихся фонтанов, море кажется гигантским бассейном Нептуна, «по сравнению с которым тот, что находится в Версале, — просто детская игрушка», — замечает Ивернес. Но зато появляются и сотни громадных акул, которые сопровождают Стандарт-Айленд, как они сопровождали бы плывущий корабль.

Эта часть Тихого океана является границей Полинезии; дальше начинается Меланезия, к которой и относится группа Ново-Гебридских островов. Тут проходит сто восьмидесятый градус долготы, условная меридиональная линия, разделяющая огромный океан на две половины.[27] Пересекая этот меридиан, моряки, плывущие с востока, вычеркивают один день из календаря, а моряки, плывущие с запада, прибавляют один день. Без такой предосторожности даты их записей не совпадали бы. В прошлом году Стандарт-Айленду не приходилось делать в календаре этого изменения, так как он не пересекал означенного меридиана. Но на сей раз надо подчиниться правилу, и, поскольку остров плывет с востока, 22 января превращается в 23 января.

Из двухсот пятидесяти пяти островов, составляющих архипелаг Фиджи, населено лишь около сотни. Общее количество обитателей не превышает ста двадцати восьми тысяч — плотность населения незначительная для пространства в двадцать одну тысячу квадратных километров.

Эти островки представляют собой атолловые образования или просто вершины подводных гор, опоясанные коралловой каймой. Среди атоллов нет ни одного, который занимал бы площадь обширней ста пятидесяти квадратных километров. В отношении политическом острова являются частью Британской Австралазии и с 1874 года зависят от короны, — иначе говоря, Англия преспокойно присоединила их к своим колониальным владениям. Если фиджийцы решились в конце концов подчиниться британскому протекторату, то лишь потому, что в 1859 году им угрожало нашествие тонганцев, которому Соединенное королевство воспрепятствовало, послав сюда пресловутого Притчарда, того самого Притчарда, который действовал на Таити. В настоящее время архипелаг разделен на семнадцать округов, управляемых мелкими туземными вождями, более или менее связанными узами родства с семьей последнего короля Такумбау.

— Является ли это неизбежным следствием английской колониальной системы, — рассуждает коммодор Симкоо, беседуя на эту тему с Фрасколеном, — и произойдет ли с Фиджи то же, что произошло с Тасманией, я не знаю! Но факт остается фактом: туземцы постепенно вымирают. Колония отнюдь не процветает, а население не увеличивается, доказательством чего служит меньшая численность женского населения по сравнению с мужским.

— Да, это действительно признак того, что данная раса в ближайшем будущем исчезнет, — отвечает Фрасколен, — и в Европе есть несколько государств, где соотношение обеих частей населения вскоре станет таким же.

— Вдобавок, — продолжает коммодор, — здешние туземцы — настоящие крепостные, как и жители соседних островов, которых плантаторы вербуют для распахивания невозделанных земель. Да и болезни производят среди них сильные опустошения; например, в тысяча восемьсот семьдесят пятом году только от оспы погибло более-тридцати тысяч человек. А ведь архипелаг Фиджи — благодатная страна, как вы сами можете судить! Если во внутренних частях островов средняя температура очень высока, то она довольно умерена на побережье, где прекрасно произрастают фрукты, овощи, всевозможные деревья, кокосовые пальмы, бананы и т. д. Только и труда, что собирать клубни ямса, таро[28] и добывать из стволов саговой пальмы питательное вещество.

— Саго! — восклицает Фрасколен. — Невольно вспоминается наш «Швейцарский Робинзон!».

— Что касается свиней и кур, — продолжает коммодор Симкоо, — то эти животные чрезвычайно размножились, с тех пор как их завезли на остров. Поэтому здесь совсем не трудно удовлетворять все жизненные потребности. К сожалению, туземцы склонны к лености, к far niente,[29] несмотря на то, что отличаются живым умом, остроумны…

— Известно, что когда дети слишком развиты… — говорит Фрасколен.

— Они недолговечны? — отвечает коммодор Симкоо.

И правда, разве все эти туземцы — полинезийцы, меланезийцы и прочие — сильно отличаются от детей?

Направляясь к Бита-Леву, Стандарт-Айленд встречает на пути множество островов, например Вануа-Вату, Моала, Нгау, но остановок там не делают.

Со всех сторон к плавучему острову устремляются, огибая его берега, целые флотилии длинных пирог с балансирами из скрещенных бамбуковых палок, который поддерживают лодку в равновесии. Пироги снуют взад и вперед, изящно маневрируют, но даже не пытаются зайти ни в Штирборт-Харбор, ни в Бакборт-Харбор. Да, вероятно, их туда и не допустили бы, принимая во внимание довольно скверную репутацию фиджийцев. Правда, с тех пор как европейские миссионеры в 1835 году обосновались на Лакембе, почти все туземцы приняли христианство уэслианского толка, хотя среди них и есть несколько тысяч католиков. Но предки их были привержены к людоедству, и, возможно, что она и теперь не окончательно еще потеряли вкус к человечине. Вдобавок тут замешана и религия. Их боги любили кровь. Эти племена расценивали добрые чувства как слабость и даже как грех. Съесть врага значило оказать ему честь. Человека презираемого, правда, тоже варили, но не съедали. На пирах главным лакомством было мясо детей, и не столь уж много времени прошло с той поры, когда король Такумбау с удовольствием усаживался под деревом, на каждой ветви которого торчала какая-нибудь часть человеческого тела, предназначенная для королевского стола. Иногда случалось, что целое племя, — так произошло с племенем нулока на Вити-Леву, недалеко от Намози, бывало съедено все целиком, за исключением нескольких женщин: одна из них дожила до 1880 года.

Уж если Пэншина не обнаружит на каком-либо здешнем островке внуков людоедов, еще соблюдающих древние обычаи, то ему придется окончательно распроститься с надеждой найти хотя бы след «местного колорита» на архипелагах Тихого океана.

Западная группа Фиджи состоит из двух больших островов, Вити-Леву и Вануа-Леву, и двух меньшего размера, Кандаву и Тавеуни. Северо-западнее находятся острова Ясава, и там же открывается проход Раунд-Айленд. Коммодору Симкоо надо будет пройти через него, чтобы взять курс на Новые Гебриды.

После полудня 25 января на горизонте появляются высоты Вити-Леву. Этот гористый остров — самый значительный в архипелаге, он на треть больше Корсики, то есть занимает площадь в десять тысяч шестьсот сорок пять квадратных километров.

Его вершины поднимаются на тысячу двести — тысячу пятьсот метров над уровнем моря. Это — потухшие или по крайней мере временно уснувшие вулканы, которые обычно пробуждаются в очень скверном настроении.

Вити-Леву соединен со своим северным соседом, Вануа-Леву, подводным скалистым барьером, который наверно выступал на поверхность в эпоху формирования этой части нашей планеты. Теперь Стандарт-Айленд мог безопасно плыть над ним. С другой стороны, к северу от Вити-Леву, глубина моря — от четырехсот до пятисот метров, а к югу — от пятисот до двух тысяч метров.

Прежде столицей архипелага была Левука на острове Овалау, к востоку от Вити-Леву. Может быть, фактории, основанные там английскими фирмами, и теперь важнее, чем фактории Сувы, нынешней столицы, на острове Вити-Леву. Но этот порт очень удобен для навигации, ибо расположен на юго-восточной оконечности острова, между двумя речными дельтами, чьи воды обильно орошают побережье. Что касается порта, где швартуются пароходы, совершающие рейсы на Фиджи, то он располагается в глубине бухты Нгалао, на юге острова Кандаву, в пункте, наиболее близком к Новой Каледонии, к Австралии, к французским островам Новой Зеландии и Лоялти.

Стандарт-Айленд останавливается у входа в порт Сува. Формальности выполнены, и свободный доступ на остров разрешен в тот же день. Так как посещения острова гражданами Миллиард-Сити только выгодны для колонистов и для туземцев, миллиардцы могут быть уверены в отличном приеме, хотя тут, вероятно, больше расчета, чем чувства. Но не надо забывать все-таки, что Фиджи — колония британской короны, а отношения между Форин Офис[30] и «Стандарт-Айленд компани», ревниво блюдущей свою независимость, остаются по-прежнему натянутыми.

На следующий день, 26 января, торговцы Стандарт-Айленда рано утром съезжают на берег, чтобы закупить нужные им товары или продать свои. Туристы, к между ними наши парижане, тоже не заставляют себя ждать. Хотя Пэншина и Ивернес любят подшучивать над Фрасколеном — прилежным учеником коммодора Симкоо — по поводу его «этно-нудно-географических штудий», как выражается «Его высочество», они тем не менее пользуются его познаниями. У второй скрипки всегда найдется какой-нибудь поучительный ответ на вопросы товарищей о жителях Вити-Леву, их обычаях и нравах. Сам Себастьен Цорн при случае удостаивает его расспросами, и тот же Пэншина, узнав, что эти места были главной ареной людоедства, не может удержаться от вздоха.

— Да… но мы явились слишком поздно, и вы увидите, что эти изнеженные цивилизацией фиджийцы опустились до жареных цыплят и вареной ветчины с горошком!

— Людоед! — кричит ему Фрасколен. — Тебя бы следовало подать к столу короля Такумбау.

— Хэ, хэ! Антрекот Пэншина по-бордосски…

— Ну, ладно, — вмешивается Себастьен Цорн. — Если мы будем терять время в праздных спорах…

— То не сможем идти вперед, к прогрессу — восклицает Пэншина. — Вот фразочка по твоему вкусу, не так ли, мой старый виолончеллулоидист! Ну, что ж — шагом марш вперед!

Дома города Сува, расположенного на правой стороне небольшой бухты, рассыпались по склону зеленеющего холма. В городе имеются набережные, приспособленные для причала кораблей, улицы с дощатыми тротуарами, совсем такие, как на пляжах крупных морских курортов. Деревянные одноэтажные дома, изредка и со вторым этажом, имеют веселый и чистый вид. В окрестностях города — туземные хижины с крышами, заостренными в виде рогов и украшенными раковинами. Крыши эти очень прочны и хорошо выдерживают зимние дожди, ливмя льющие с мая по октябрь.

И действительно, в марте 1871 года, если верить Фрасколену, хорошо подкованному по части статистики, Мбуа, расположенная в восточной части острова, получила за одни сутки тридцать восемь сантиметров воды.

Вити-Леву подвержен причудам климата не в меньшей степени, чем другие острова, и растительность на одном берегу сильно отличается от растительности на другом. На одной стороне, овеваемой юго-восточными пассатными ветрами, атмосфера влажная, и там произрастают роскошные леса. На другой — простираются огромные саванны, которые отлично можно возделывать и засевать. Замечено, что некоторые деревья на архипелаге начинают пропадать, между прочим сандаловое, почти совсем исчезнувшее, а также фиджийская сосна — «дакуа».

Все же, гуляя по острову, квартет убеждается, что флора его осталась тропически роскошной. Повсюду леса кокосовых и всяких других пальм, со стволами, облепленными паразитирующими орхидеями, заросли казуарин, панданусов, акаций, древовидных папоротников, а в заболоченных местах много мангровых деревьев с воздушными корнями. Однако возделывание хлопка и чая не дало тех результатов, какие обещает теплый и влажный климат. И в самом деле, почва на Вити-Леву та же, что и на всех других островах архипелага — глинистая, желтоватого цвета, состоящая из одного вулканического пепла, которому перегной придает плодородные свойства.

Фауна здесь не разнообразнее, чем на других островах Тихого океана: до сорока пород птиц — акклиматизировавшиеся попугаи и канарейки, летучие мыши, легионы крыс, неядовитые пресмыкающиеся, которых туземцы очень охотно употребляют в пищу, ящерицы в таком количестве, что неизвестно, куда от них деваться, и отвратительные тараканы, прожорливые, как людоеды. Зато хищных зверей совсем нет, и поэтому Пэншина не может не пошутить:

— Нашему губернатору, Сайресу Бикерстафу, следовало бы сохранить несколько пар львов, тигров, пантер и крокодилов и высадить их на Фиджи… Тем самым он только вернул бы полученное, — острова-то ведь принадлежат Англии.

Туземцы — смешение полинезийской и меланезийской рас — довольно красивы, хотя и не так, как на Самоа или Маркизских островах. Мужчины — с бронзовым, почти черным цветом кожи, с пышными вьющимися волосами, — отличаются высоким ростом и крепким сложением; среди них много метисов. Одежда их примитивна, часто на них только набедренная повязка или плащ из туземной ткани, так называемой «маси», вырабатывающейся из волокна особой шелковицы, которое идет только на изготовление бумаги. Ткань сначала получается чисто белая, но фиджийцы умеют красить ее и покрывать пестрым узором; она пользуется большим спросом на всех архипелагах восточной части Тихого океана. Следует добавить, что туземцы не брезгуют при случае одеваться в старые европейские обноски, попавшие сюда через старьевщиков Соединенного королевства или Германии. Парижанину не удержаться от веселых замечаний при виде фиджийцев, обезображенных потерявшими свою первоначальную форму брюками, истрепанными пальто или даже фраком, который, пережив разнообразные стадии упадка, заканчивает свое существование на плечах уроженца Вити-Леву.

— О таком фраке можно написать целый роман… — говорит Ивернес.

— Роман о фраке, который в конце концов так обкорнали! — добавляет Пэншина.

Что касается женщин, то они, несмотря на уэслианские проповеди, более или менее пристойно одеты в юбку и кофточку из той же маси. Они отлично сложены, и, обладая привлекательностью юного возраста, некоторые из них могут сойти за хорошеньких. Но какая отвратительная и у них и у мужчин привычка пропитывать известковым раствором свои черные волосы, превращая их таким образом в своего рода твердый головной убор, предохраняющий от солнечного удара!

Так же как их мужья и братья, они курят местный табак, пахнущий паленым сеном, и если папироса не торчит у них в зубах, то она воткнута в мочку уха, где у европейских женщин мы привыкли видеть бриллиантовые или жемчужные серьги.

Женщины большей частью находятся на положении рабынь, выполняющих самые тяжелые домашние работы, и еще не так давно их удавливали на могиле мужа, — это после того как они столько лет трудились, давая ему возможность бездельничать!

Много раз во время экскурсий по окрестностям Сувы, которым были посвящены целых три дня, наши туристы пытались войти в туземную хижину. Однако их неизменно отталкивал отнюдь не недостаток гостеприимства со стороны хозяев, но царящий там ужасный запах. Кокосовое масло, которым натерты тела туземцев, близкое соседство свиней, кур, собак, кошек в зловонных соломенных хижинах, удушливый дым горящей смолы «даммара», которой они освещаются… нет! Вынести все это невозможно. К тому же, подсев к фиджийскому очагу, пришлось бы для соблюдения вежливости омочить губы в чашке с «кавой», обычным фиджийским напитком. Не говоря уже о том, что эта жгучая кава из сушеного корня перечного дерева совершенно непереносима для европейской глотки, надо принять во внимание также способ ее приготовления. Разве не вызывает он непреодолимого отвращения? Ведь перец не размалывают, его разжевывают, растирают между зубами, а затем выплевывают в сосуд с водой и угощают вас с дикарской настойчивостью, да так, что не откажешься. А дальше остается только выразить благодарность ходячим на всем архипелаге выражением: «Э мана ндина», — иначе говоря: «Аминь».

Тут мы еще раз упомянем о тараканах, которыми кишат соломенные подстилки, о белых муравьях, которые грызут эту солому, и москитах, целых сонмах москитов, которые сомкнутыми рядами покрывают стены, пол и одежду туземцев.

Нечего удивляться поэтому, что «Его высочество», увидев ужасных насекомых, восклицал с тем нарочито комическим акцентом, к которому прибегают английские клоуны:

— Мьюстик!.. Мьюстик!..[31] Словом, ни у его товарищей, ни у него самого не хватило мужества зайти в фиджийские хижины. Таким образом этнографические штудии остаются незавершенными, даже ученый муж Фрасколен отступился, почему здесь в его воспоминаниях о путешествии остается белая страница.

9. CASUS BELLI[32].

Пока наши артисты увлекались прогулками и изучали нравы архипелага, некоторые из именитых граждан Стандарт-Айленда все же решили завязать отношения с местными властями. «Папаланги» — так называют на этих островах чужеземцев — могли не опасаться дурного приема.

Европейские власти представлены прежде всего генерал-губернатором, являющимся одновременно английским генеральным консулом для всей западной группы островов, которая находится под протекторатом Соединенного королевства. Сайрес Бикерстаф не счел необходимым нанести официальный визит консулу. Встретившись, они посмотрели друг на друга сердито, как две фаянсовые собачки, но дальше этого отношения между ними не пошли.

Что касается германского консула, одного из крупнейших коммерсантов страны, то тут дело ограничилось обменом визитными карточками.

Во время стоянки семейства Коверли и Танкердонов устраивали экскурсии в окрестности Сувы и в леса, покрывающие горы до самых вершин.

По этому поводу господин директор высказывает в беседе со своими друзьями-музыкантами весьма справедливое замечание:

— Наши миллиардцы потому и падки до прогулок в горы, что местность на Стандарт-Айленде слишком ровная… Слишком все плоско, однообразно… Но я уверен, что со временем на нем соорудят искусственную гору, которая поспорит с самыми высокими вершинами Океании. А пока что наши граждане, всякий раз как только представляется возможность, стараются забраться на высоту нескольких сот футов и подышать чистым и живительным воздухом… Видимо, этого требует человеческая природа.

— Отлично, — отвечает Пэншина. — Но разрешите дать вам один совет! Когда вы будете воздвигать вашу гору из стальных листов или алюминия, не забудьте устроить внутри небольшой вулкан… вулкан с бенгальскими огнями и фейерверком…

— А почему бы и нет, господин насмешник?.. — отвечает Калистус Мэнбар.

— Да я же как раз и говорю: почему бы и нет?..

Само собой разумеется, Уолтер Танкердон и мисс Ди Коверли принимают участие в экскурсиях и при этом идут всегда под руку.

На Вити-Леву туристы осмотрели достопримечательности столицы, например «мбуре-калу», — то есть храмы духов, а заодно и постоянное место политических собраний. Эти постройки, воздвигнутые на упорах сухой каменной кладки, сделаны из бамбуковой плетенки, балки украшены растительным орнаментом, а искусно размещенные брусья поддерживают соломенную кровлю. Туристы посетили также больницу, где прекрасно соблюдаются все правила гигиены, и ботанический сад, амфитеатром расположенный на высотах за городом. Часто прогулки эти продолжаются до темноты, и тогда обратно приходится идти с фонарем в руках, как в доброе старое время. На островах Фиджи городские власти еще не дошли до газометра, рожков Ауэра, дуговых фонарей, ацетилена, но все это не замедлит появиться — «под просвещенной опекой Великобритании!» — саркастически замечает Калистус Мэнбар.

А что во время этой стоянки поделывают капитан Сароль, его малайцы и новогебридцы, принятые на Самоа? Ничего особенного. Они не съезжают на берег, так как им хорошо знаком Вити-Леву: они уже бывали на нем во время каботажных плаваний либо работали там на плантациях. Они предпочитают оставаться на Стандарт-Айленде и все обследуют его, усердно посещая город, порты, парк, поля, батареи Кормы и Волнореза. Еще несколько недель, и благодаря доброжелательному отношению Компании, благодаря губернатору Сайресу Бикерстафу эти славные люди, после пятимесячного пребывания на плавучем острове, высадятся на родном берегу.

Иногда наши артисты беседуют с Саролем, который отличается недюжинным умом и бегло говорит по-английски. Сароль с восторгом рассказывает им о Новых Гебридах, о туземцах этих островов, о том, что они едят, какова их кухня. Последнее особенно занимает «Его высочество». Тайная мечта Пэншина — открыть какое-нибудь новое кушанье, рецептом которого он мог бы одарить гастрономические клубы старушки Европы.

Тридцатого января Себастьен Цорн и его товарищи, в распоряжение которых губернатор предоставил одну из электроходных лодок Штирборт-Харбора, покидают Стандарт-Айленд с намерением подняться вверх по течению Ревы, одной из главных рек острова. Кроме них, в лодке находятся командир, механик и два матроса с туземным лоцманом. Тщетно предлагали Атаназу Доремюсу присоединиться к экскурсантам. Учитель грации и изящных манер совершенно лишился чувства любознательности. Кроме того, в его отсутствие к нему может прийти ученик, и потому он предпочитает не покидать танцевального зала казино.

Лодка хорошо снаряжена и снабжена провиантом, так как в Штирборт-Харбор раньше вечера ей не вернуться. Около шести часов утра она выходит из бухты Сува и плывет вдоль побережья до бухты Рева.

В этих местах не только много рифов, но имеются также в большом количестве акулы, и надо остерегаться как тех, так и других.

— Эх, — говорит Пэншина, — ваших акул не назовешь людоедами соленых вод!.. Английские миссионеры, наверно, обратили их в христианство, как они обратили фиджийцев!.. Держу пари, что эти чудовища потеряли вкус к человечине.

— Не полагайтесь на это, — отвечает лоцман, — а кстати не доверяйте и фиджийцам из дальних районов острова.

Пэншина только пожимает плечами. Пусть ему не рассказывают сказок о так называемых людоедах, которые не людоедствуют теперь даже по праздникам!

Что касается лоцмана, он превосходно знает бухту и течение Ревы. На этой довольно большой реке, называемой также Ваи-Леву, прилив ощущается на расстоянии сорока пяти километров, и лодки могут по ней подниматься километров на восемьдесят.

Вблизи устья ширина Ревы превышает сто туазов.[33] Она течет среди песчаных берегов, низких слева и крутых справа, где бананы и кокосовые пальмы резко выделяются на фоне всей прочей зелени. Ее настоящее название Рева-Рева, сообразно тому удвоению слов, которое распространено почти повсеместно среди народностей Океании.

И разве, как замечает Ивернес, это не подражание детскому произношению, которое мы находим во всех этих «па-па», «ма-ма», «бай-бай», «ням-ням» и т. п.? Ведь и вправду, туземцы едва-едва вышли из младенческого возраста!

Выйдя из устья реки, лодка проплывает мимо деревни Камба, утопающей в зелени и цветах. Чтобы иметь возможность использовать всю силу приливной воды, остановки не делают ни там, ни в деревне Найтасири. К тому же как раз теперь деревня со всеми ее домами, жителями и даже омывающими ее водами Ревы объявлена на положении табу. Туземцы никому не дали бы высадиться здесь. Табу — обычай, если и не слишком достойный уважения, то во всяком случае весьма уважаемый (Себастьен Цорн кое-что об этом знает), и поэтому к данному табу относятся с должным уважением.

Когда экскурсанты проезжают мимо Найтасири, лоцман обращает их внимание на высокое дерево, отдельно стоящее на побережье.

— А что в нем примечательного, в этом дереве?.. — спрашивает Фрасколен.

— Ничего, — отвечает лоцман, — кроме того, что его кора от корней до кроны испещрена насечками. А насечки обозначают количество человеческих тел, сваренных в этом месте, а затем съеденных…

— Так булочник зарубками на палке отмечает количество выпеченных булок, — говорит Пэншина и пожимает плечами в знак недоверия.

Но он не прав. На островах Фиджи людоедство было особенно распространено, и следует заметить, оно и сейчас не окончательно исчезло. В глубине острова оно удержится еще долго у племен, любящих «полакомиться». Именно «полакомиться», ведь по мнению фиджийцев с человечиной ничто не может сравниться по вкусу и нежности; говядине до нее далеко. Если верить лоцману, некий вождь по имени Ра-Ундренуду, ставил в своих владениях высокие камни, и когда он умер, их оказалось восемьсот двадцать два.

— И знаете, что обозначали эти камни?..

— При всех своих исполнительских способностях мы не можем догадаться, — отвечает Ивернес.

— Они означали количество людей, которых сожрал этот вождь.

— Сам?..

— Сам!

— Хороший был едок! — только и отвечает Пэншина, у которого составилось свое собственное мнение насчет этих «фиджийских россказней».

Около одиннадцати часов на правом берегу раздается звон колокола. Среди зелени, в тени кокосовых пальм и бананов, возникает деревня Наилилли, состоящая из нескольких соломенных хижин. В ней находится католическая миссия. Туристы высказывают пожелание задержаться тут на часок, пожать руку миссионеру, своему соотечественнику. Механик не возражает, и лодку пришвартовывают к древесному пню.

Себастьен Цорн с товарищами сходят на берег и, пройдя не более двух минут, встречают настоятеля миссии.

Это человек лет пятидесяти, с открытым лицом и энергичной внешностью. Радуясь тому, что может приветствовать французов, он уводит их в свою хижину в центре деревни, имеющей около сотни жителей фиджийцев, и настаивает на том, чтобы прибывшие согласились отведать туземного угощения. Пусть они успокоятся — речь идет не об отвратительной каве, а о напитке или, вернее, бульоне, довольно приятном на вкус, из цирей — ракушек, в большом количестве попадающихся на берегах Ревы.

Миссионер все свои силы отдает пропаганде католичества, однако это не обходится без трудностей, ибо серьезным конкурентом для него является обосновавшийся неподалеку уэслианский пастор. В общем, он доволен достигнутым, но признает, что очень и очень нелегко ему отучить новообращенных христиан от приверженности к «букало», то есть человеческому мясу.

— Раз уж вы поднимаетесь вверх по течению, дорогие гости, — добавляет он, — будьте поосторожнее и не ослабляйте бдительности.

— Слышишь, Пэншина! — говорит Себастьен Цорн.

Отъезд совершается еще до того, как на колокольне церквушки благовестят к обедне.

На своем пути электроходная лодка встречает несколько пирог с балансиром, груженных бананами. Бананы — ходячая монета, которой местное население расплачивается со сборщиками податей. Берега везде поросли лаврами, акациями, лимонными деревьями, кактусами с кроваво-красными цветами. Бананы и кокосовые пальмы высоко вздымают над ними гроздья своих тяжелых плодов, и все это зеленое царство простирается до самых гор, замыкающих задний план, где возвышается пик Мбугге-Леву.

Среди зарослей виднеются одна-две фабрики европейского типа, имеющие весьма мало общего с дикой природой страны. Это сахарные заводы, снабженные самыми современными машинами. Здешняя продукция, по словам путешественника Фершнура, «может с честью выдержать сравнение с сахаром Антильских островов и других колоний».

К часу дня лодка достигает цели своего путешествия в верховьях реки Рева. Через два часа начнется отлив, и надо будет воспользоваться им, чтобы спуститься вниз по течению. Обратный путь будет недолог, и около десяти вечера экскурсанты вернутся в Штирборт-Харбор.

Артисты решают употребить свое время на осмотр деревни Тампоо, хижины которой виднеются на расстоянии полумили. Условились, что механик и двое матросов останутся при лодке, а лоцман проведет своих пассажиров в селение, где древние обычаи сохранились во всей своей фиджийской неприкосновенности. В этой части острова миссионеры даром тратили свои труды, и все их проповеди оказались тщетны. Тут езде господствуют колдуны; тут езде в ходу волшебство, особенно то, которое носит сложное название «Вака-Ндран-ни-Кан-Така», то есть «чарование посредством листьев». Тут поклоняются катоаву, богам, которые «были до начала времен и пребудут вечно» и которые не брезгуют принимать человеческие жертвы; правительство же бессильно не только предупреждать, но и карать подобные деяния.

Конечно, было бы благоразумнее не забираться к таким подозрительным племенам. Но наши артисты, любопытные, как все парижане, настаивают, и лоцман соглашается сопровождать их, советуя не отходить друг от друга.

Едва они входят в деревню Тампоо, состоящую из сотни соломенных хижин, как на глаза попадаются настоящие дикарки. Вместо одежды у них одна только тряпка вокруг бедер. Они не испытывают никакого удивления при виде чужестранцев, наблюдающих за их работой: с тех пор как архипелаг находится под протекторатом Англии, подобные посещения их не смущают.

Женщины заняты приготовлением куркумы. Куркума — это корни одного растения; их хранят в ямах, устланных травой и листьями банана; корни извлекают оттуда, поджаривают, скоблят, отжимают в корзинах, выложенных папоротником, и сок собирают в стаканы из полых стволов бамбука. Куркума идет в пищу, а также употребляется для умащения кожи. Она имеет самое широкое распространение и в качестве продукта питания и в качестве помады.

Маленький отряд европейцев проходит по деревне. Никто их не приветствует, туземцы не проявляют никакого радушия, ни малейшего желания оказать гостеприимство своим посетителям. Внешний вид хижин весьма непривлекателен. Принимая во внимание исходящий оттуда запах — больше всего несет прогорклым кокосовым маслом, — музыканты квартета даже радуются тому, что законы гостеприимства здесь не слишком в чести.

Однако, когда они подходят к жилищу вождя, он выходит к ним навстречу в сопровождении целой свиты туземцев. Это высокий мрачный фиджиец со свирепой физиономией. У него жесткие, курчавые, выбеленные известью волосы. На нем парадная одежда — полосатая, стянутая поясом, рубаха, на левой ноге старая ковровая туфля и — Пэншина едва удержался от смеха! — синий с золотыми пуговицами фрак, кое-где заплатанный, с разными фалдами, одна из которых доходит ему до колена, а другая до лодыжки.

И вот, приближаясь к явившимся в его селение «папаланги», вождь этот спотыкается о пень, теряет равновесие и валится на землю.

Тут же, согласно этикету «бале мури», вся его свита в свою очередь спотыкается и почтительно растягивается на земле, «чтобы оказаться в том же смешном положении, что и вождь».

Такое объяснение дал лоцман, и Пэншина вполне одобряет это правило, не более смешное, чем столько других, которые в ходу при европейских дворах.

Все поднялись на ноги. Вождь перекидывается с лоцманом несколькими фразами по-фиджийски. Квартет не понимает ни слова, лоцман переводит. Это все вопросы о том, с какой целью чужестранцы явились в деревню Тампоо. Следуют ответы, что они, мол, желают только осмотреть деревню и погулять по окрестностям; затем еще несколько вопросов и ответов, и, наконец, дается милостивое разрешение на осмотр селения и прогулку.

Впрочем, вождь не обнаруживает по поводу появления туристов в Тампоо ни удовольствия, ни досады и дает туземцам знак расходиться по домам.

— В конце концов с виду они не очень злы! — замечает Пэншина.

— Все равно, будем осторожны, — отвечает Фрасколен.

В течение целого часа артисты разгуливают по деревне, и никто их не трогает. Вождь в синем фраке удалился к себе в хижину, и, как видно, туземцы относятся к пришельцам с полнейшим равнодушием.

Ни одна соломенная дверь так и не открылась перед ними, и, побродив по улицам Тампоо, Себастьен Цорн, Ивернес, Пэншина, Фрасколен и лоцман направляются к развалинам храмов, похожих на заброшенные лачуги. Неподалеку от них стоит дом, в котором обитает один из местных колдунов.

Колдун этот, стоя в дверях своего жилья, бросает на пришельцев не слишком дружелюбные взгляды, и, судя по его странным жестам, можно подумать, что он насылает на них злые чары.

Фрасколен пытается при помощи лоцмана завязать с ним разговор. Но тут у колдуна делается такое свирепое выражение лица, он принимает столь угрожающий вид, что приходится распроститься с надеждой вытянуть из этого фиджийского дикобраза хоть одно слово.

Тем временем, несмотря на все предостережения, Пэншина отделился от своих друзей и углубился в густую чащу бананов, покрывающую сверху донизу склон холма.

Когда Себастьен Цорн, Ивернес и Фрасколен, раздосадованные неприветливостью колдуна, собрались уходить из Тампоо, оказалось, что их товарища нигде не видно.

Между тем пора возвратиться к лодке. На море скоро начнется отлив, который продолжится несколько часов; необходимо использовать оставшееся время, чтобы спуститься вниз по течению Ревы.

Фрасколен, обеспокоенный отсутствием Пэншина, начинает громко звать его.

Никакого ответа.

— Да где же он?.. — спрашивает Себастьен Цорн.

— Не знаю… — отвечает Ивернес.

— А кто-нибудь из вас видел, как отошел в сторону ваш друг? — спрашивает лоцман.

Нет, никто не видел!

— Наверно, он пошел к лодке по тропинке, которая ведет от деревни… — замечает Фрасколен.

— Напрасно он это сделал, — отвечает лоцман, — но не будем зря терять времени, пойдем за ним.

Все отправляются, испытывая довольно сильное беспокойство. Этот Пэншина вечно выкидывает какие-то штуки, а между тем, если даже считать свирепость туземцев, столь упорно пребывающих в диком состоянии, плодом вымысла, все-таки их друг может подвергнуться весьма реальной опасности.

Проходя через Тампоо, лоцман с тревогой замечает, что нигде не видно ни одного фиджийца. Двери соломенных хижин закрыты. Перед хижиной вождя никого нет. Женщины, занимавшиеся приготовлением куркумы, тоже исчезли. Впечатление такое, будто жители ушли уже давно.

Тогда маленький отряд ускоряет шаг. Несколько раз музыканты принимаются звать товарища, но тот не отвечает. Неужели его не окажется и на берегу, в месте причала лодки? Или, может быть, лодка, оставленная на попечении механика и двух матросов, тоже исчезла?

До условленного места остается несколько сот шагов. Друзья торопятся и, выйдя на опушку леса, замечают лодку и трех моряков, которые остались сторожить ее.

— А наш товарищ?.. — кричит Фрасколен.

— Разве он не с вами? — в свою очередь интересуется механик.

— Нет… уже с полчаса, как его нет…

— А он сюда не приходил? — спрашивает Ивернес.

— Нет.

Что же случилось с этим беспечным человеком? Лоцман уже не скрывает своей тревоги.

— Надо вернуться в деревню, — говорит Себастьен Цорн. — Не можем же мы бросить Пэншина на произвол судьбы…

Лодку оставляют под охраной лишь одного из матросов, хотя, может быть, это и небезопасно. Но не лучше ли на этот раз возвратиться в Тампоо, взяв с собой побольше вооруженных людей?

Если бы даже пришлось обыскать все селение, они не уйдут из деревни и не вернутся на Стандарт-Айленд, пока не найдут Пэншина.

Пускаются в обратный путь. В деревне и кругом нее все та же тишина. Куда девалось население? Улицы — словно вымерли, соломенные хижины пусты.

Увы, не может быть никакого сомнения… Пэншина забрел в банановую рощу… его схватили и поволокли… Но куда?.. Легко представить, какую участь уготовили ему эти каннибалы, над которыми он потешался. Искать его в окрестности Тампоо совершенно бесполезно… Как обнаружить хоть какой-нибудь след в лесу, среди чащи, которую знают одни фиджийцы? К тому же есть все основания опасаться, что они попытаются захватить и лодку, оставшуюся под охраной одного матроса… Если случится такая беда, — исчезнет всякая надежда спасти Пэншина, да и сами товарищи его окажутся в опасности.

Невозможно передать отчаянье, охватившее Фрасколена, Ивернеса и Себастьена Цорна. Что делать? Рулевой и механик тоже не знают, на что решиться.

Тогда Фрасколен, сохранивший присутствие духа, говорит:

— Возвратимся на Стандарт-Айленд.

— Без нашего товарища?! — восклицает Ивернес.

— Мыслимое ли это дело? — добавляет Себастьен Цорн.

— Другого выхода я не вижу, — отвечает Фрасколен. — Надо сообщить обо всем губернатору Стандарт-Айленда… и властям Вити-Леву, чтобы они приняли меры…

— Да… поедем, — советует лоцман, — нельзя тратить ни минуты, если мы хотим воспользоваться отливом!

— Это единственный способ спасти Пэншина, — восклицает Фрасколен, — если еще не поздно!

Да, единственный способ.

Охваченные страхом за судьбу лодки, они выходят из Тампоо. Тщетно они выкрикивают имя Пэншина! Если бы лоцман и его товарищи не были так взволнованы, они, возможно, заметили бы, что несколько дикарей следят за ними из-за кустов.

Лодка в целости и сохранности. Матрос не видел, чтобы кто-нибудь шнырял по берегу Ревы.

У Себастьена Цорна, Фрасколена и Ивернеса мучительно сжимается сердце, когда они, наконец, решаются сесть в лодку… Они еще колеблются… зовут… Но Фрасколен торопит с отъездом… И он совершенно прав.

Механик пускает в ход динамо, и лодка, уносимая отливом, с необычайной быстротой летит вниз по течению Ревы.

В шесть часов они выходят из восточного рукава дельты.

В половине седьмого лодка уже у дамбы Штирборт-Харбора.

За четверть часа Фрасколен и двое его товарищей добираются в электрическом поезде до Миллиард-Сити и являются в мэрию.

Узнав о случившемся, Сайрес Бикерстаф тотчас же отправляется в Суву, требует там свидания с генерал-губернатором архипелага и добивается его.

Этот представитель английской королевы, узнав обо всем, происшедшем в Тампоо, не скрывает, что дело очень серьезно… Француз попал в руки одного из племен внутренней части острова, не подчиняющихся никаким властям…

— К несчастью, до завтра мы не в состоянии ничего предпринять, — добавляет он. — Наши лодки не могут подняться к Тампоо против течения Ревы. Кроме того, надо выступить крупным отрядом. Самое верное — двигаться через лес.

— Хорошо, — говорит Сайрес Бикерстаф, — но только идти надо не завтра, а сегодня, сейчас…

— В моем распоряжении нет сейчас необходимого количества людей, — отвечает губернатор.

— У нас они есть, милостивый государь, — отвечает Сайрес Бикерстаф. — Примите меры, чтобы присоединить к ним солдат вашей охраны под командой одного из ваших же офицеров, знающих местность…

— Простите, сударь, — сухо возражает его превосходительство, — но я не привык…

— Простите, — в свою очередь отвечает Сайрес Бикерстаф, — но я предупреждаю вас, что если вы не начнете действовать немедленно, если наш друг, наш гость, не будет нам возвращен, ответственность падет на вас и…

— И?.. — высокомерным тоном переспрашивает губернатор.

— Батареи Стандарт-Айленда разрушат до основания вашу столицу Суву и все, чем владеют здесь иностранцы, — будь то англичане или немцы!

Ультиматум предъявлен, и приходится ему подчиниться. Несколько пушек, имеющихся на острове, ничего не поделают против артиллерии Стандарт-Айленда. Поэтому губернатор подчиняется, хотя, надо признать, ему следовало бы во имя гуманности решиться на это по доброй воле.

Через полчаса в Суве высаживаются сто человек моряков и солдат вместе с коммодором Симкоо, который сам пожелал возглавить эту операцию. Господин директор, Себастьен Цорн, Ивернес и Фрасколен находятся при нем. В помощь им придан полицейский отряд с Вити-Леву.

Экспедиция в сопровождении лоцмана, который хорошо знает малоисследованные внутренние части острова, сразу же углубляется в чащу леса, обходя бухту Ревы. Выбрав кратчайший путь, идут быстрым шагом, чтобы как можно скорее добраться до Тампоо.

До деревни идти не пришлось. Около часу пополуночи колонне дана была команда остановиться.

В самой глубине почти непроходимой чащи замечен был свет костра. Нет сомнения, что здесь собрались жители Тампоо, — ведь деревня всего в получасе ходьбы к востоку.

Коммодор Симкоо, лоцман, Калистус Мэнбар и трое парижан идут впереди…

Пройдя какую-нибудь сотню шагов, они останавливаются как вкопанные…

У ярко горящего костра, окруженного шумящей толпой мужчин и женщин, стоит привязанный к дереву, обнаженный до пояса Пэншина… и фиджийский вождь уже направляется к нему с поднятым топором…

— Вперед… вперед! — кричит коммодор Симкоо своим морякам и солдатам.

Среди изумленных туземцев возникает внезапная паника, потому что отряд не скупится ни на выстрелы, ни на удары прикладом. Полянка мгновенно опустела, вся толпа разбежалась по лесу…

Пэншина, отвязанный от дерева, падает в объятия своего друга Фрасколена.

Как передать счастье артистов, слезы радости, а также их вполне справедливые упреки!

— Сумасшедший ты этакий, — говорит виолончелист. — С чего это тебе вздумалось отойти в сторону?..

— Пусть я хоть сто раз сумасшедший, старина Себастьен, — отвечает Пэншина, — но подожди ругаться, пока я оденусь. Передай-ка мне лучше рубашку, чтобы я поприличнее выглядел перед представителями власти!

Одежду обнаруживают под деревом, и он принимает ее с самым невозмутимым хладнокровием. Затем, вновь обретя пристойный вид, он подходит к коммодору Симкоо и господину директору и пожимает им руки.

— Ну, — говорит ему Калистус Мэнбар, — теперь вы поверили в людоедство фиджийцев?

— Не такие уж они людоеды, эти собачьи дети, — отвечает «Его высочество», — ведь я цел и невредим!

— Тебя не исправить, проклятый сумасброд! — кричит на него Фрасколен.

— А знаете, чем я особенно терзался, находясь в положении человеческой дичины, которую вот-вот насадят на вертел?.. — спрашивает Пэншина.

— Пусть меня повесят, если я догадаюсь! — отвечает Ивернес.

— Совсем не тем, что я попаду на закуску туземцам!.. Нет! Обиднее всего было знать, что тебя сожрет дикарь во фраке, в синем фраке с золотыми пуговицами… с зонтиком под мышкой… с безобразным британским зонтиком!

10. СМЕНА ВЛАДЕЛЬЦЕВ.

Отплытие Стандарт-Айленда назначено на 2 февраля. Накануне, закончив свои экскурсии, все туристы вернулись в Миллиард-Сити. История с Пэншина наделала много шуму. Концертный квартет вызывает у всех такую симпатию, что все население «жемчужины Тихого океана» собиралось броситься на выручку Пэншина. Совет именитых граждан полностью одобрил энергичные действия Сайреса Бикерстафа. Газеты расточали ему хвалы. И Пэншина нежданно-негаданно стал героем дня. Подумать только, — альт, едва не закончивший своей артистической карьеры в желудке фиджийского вождя!.. Теперь он охотно соглашается с тем, что туземцы Вити-Леву не совсем отреклись от своих людоедских вкусов. Ведь, по их мнению, человечина — блюдо превкусное, а проклятый Пэншина на вид очень аппетитен!

На заре Стандарт-Айленд трогается с места и берет курс на Новые Гебриды. Делая такой крюк, он отклоняется от своего обычного пути на десять градусов, то есть на двести миль к западу. Но это неизбежно, поскольку предполагается высадить на Новых Гебридах капитана Сароля и его товарищей. Впрочем, жалеть об этом не приходится. Все рады помочь молодцам, проявившим такую храбрость во время облавы на зверей. И как они счастливы, что, наконец, попадут к себе на родину после столь продолжительного отсутствия! Для миллиардцев же это будет предлогом посетить острова, которых они еще не знают.

Стандарт-Айленд нарочно плывет очень медленно в расчете на то, чтобы именно здесь, между Фиджи и Новыми Гебридами, на 170°35 восточной долготы и 19°13 южной широты, встретить пароход из Марселя, зафрахтованный Танкердоном и Коверли.

Разумеется, сейчас все только и заняты предстоящей свадьбой Уолтера и мисс Ди. Да и можно ли думать о чем-нибудь другом? У Калистуса Мэнбара нет ни одной свободной минуты. Он подготовляет и обдумывает различные подробности такого празднества, какого еще не бывало на плавучем острове. Никто не удивится, если от подобной работы он похудеет.

В среднем Стандарт-Айленд проходит не более двадцати — двадцати пяти километров в сутки. В пути юн еще раз приближается к Вити-Леву, чудесные берега которого окаймлены роскошными темно-зелеными лесами. Три дня уходит на плавание по спокойным водам от острова Ванара до Круглого острова. Пролив, носящий на картах название этого последнего, открывает «жемчужине Тихого океана» широкий проход, куда она и проникает без малейших затруднений. Множество потревоженных китов в испуге налетают на стальной корпус Стандарт-Айленда, содрогающийся от этих ударов. Но беспокоиться нечего: стальные стенки отсеков прочны и аварии можно не опасаться.

Наконец, 6-го в середине дня за горизонтом скрываются последние высоты Фиджи. В этот миг плавучий остров покидает полинезийскую и входит в меланезийскую область Тихого океана.

В течение последующих трех дней Стандарт-Айленд, достигнув девятнадцатого градуса южной широты, продолжает плыть на запад. 10 февраля он уже в тех местах, где к нему должен подойти пароход из Европы. Место встречи обозначено на картах, вывешенных в Миллиард-Сити, и известно всем его жителям. Наблюдатели обсерватории бдительно следят за горизонтом. Его обшаривают сотни подзорных труб и биноклей, и как только корабль будет замечен… Весь город в ожидании… Это совсем как пролог пьесы, в развязке которой, к великому удовольствию публики, состоится свадьба мисс Ди Коверли с Уолтером Танкердоном!

Теперь Стандарт-Айленду надо только удерживаться на месте, наперекор течениям этих морей, зажатых между архипелагами. Коммодор Симкоо отдает соответствующие распоряжения, и его офицеры следят за их выполнением.

— Ситуация и в самом деле очень занятна, — заявил в тот день Ивернес.

Это было во время двух часов far niente, которые он и его товарищи разрешают себе после полуденного завтрака.

— Да, — отвечает Фрасколен, — и нам не придется пожалеть о плаванье на борту Стандарт-Айленда… что бы ни думал на этот счет наш друг Цорн…

— С его вечным пиликаньем… в минорном тоне! — добавляет Пэншина.

— Да… особенно когда плаванье это, наконец, окончится, — отвечает виолончелист, — и мы положим в карман последнюю четверть своего гонорара, который честно заработали…

— Да, — говорит Ивернес, — со дня отъезда Компания выплатила нам уже три четверти, и я очень одобряю нашего драгоценного казначея Фрасколена за то, что эту круглую сумму он отослал в Нью-Йоркский банк.

Действительно, драгоценный казначеи счел благоразумным поместить эти деньги через посредство банкиров Миллиард-Сити в одну из наиболее солидных касс Союза. Не то, чтобы он чего-либо опасался, а просто касса, постоянно пребывающая на одном месте, как-то надежнее кассы, плавающей над обычными для Тихого океана глубинами в пять-шесть тысяч метров.

Именно во время этой беседы, среди благоухания вьющихся дымков от сигар и трубок, Ивернесу пришло в голову следующее соображение:

— Свадебные празднества, друзья мои, будут, по всей видимости, великолепны. Известно, что наш директор не щадит ни своего воображения, ни трудов. Хлынет долларовый дождь, и я не сомневаюсь, что из фонтанов Миллиард-Сити потекут самые лучшие вина. Но знаете, чего на этой церемонии будет не хватать?

— Золотого водопада, стекающего с бриллиантовых скал! — восклицает Пэншина.

— Нет, — отвечает Ивернес, — кантаты…

— Кантаты?.. — переспрашивает Фрасколен.

— Конечно, — говорит Ивернес. — Музыка будет, мы исполним самые подходящие к случаю номера своего репертуара… но если не будет кантаты, свадебной песни, эпиталамы в честь новобрачных…

— Почему же нет, Ивернес? — говорит Фрасколен. — Если ты возьмешь на себя труд рифмовать «пламень» и «камень», «любовь» и «вновь» на концах двенадцати строчек разной длины, то Себастьен Цорн, который уже проявил себя в качестве композитора, охотно положит твои стихи на музыку.

— Прекрасная идея! — восклицает Пэншина. — Тебе это подходит, старый брюзга?.. Что-нибудь этакое очень свадебное, с большим количеством spiccato, allegro, molto agitato[34] и исступленной кодой… по пять долларов за ноту…

— Нет… на этот раз… даром… — отвечает Фрасколен. — Это будет лепта Концертного квартета богатеям Стандарт-Айленда.

Вопрос решен, и виолончелист заявляет, что он готов молить о вдохновении бога музыки, если божество поэзии прольет вдохновение в сердце Ивернеса.

Это благородное сотрудничество и должно породить кантату кантат в подражание библейской «Песне песней» и в честь брачного союза между Танкердонами и Коверли.

После полудня, 10 февраля, распространился слух, что на горизонте показался большой пароход, идущий с северо-востока. Национальной принадлежности его распознать пока нельзя, так как он находится на расстоянии десяти миль, а на море начинают как раз спускаться сумерки.

Похоже на то, что пароход набирает скорость, и уже можно с уверенностью сказать, что он направляется к Стандарт-Айленду. Вероятно, он причалит только завтра на заре.

Новость производит неописуемое впечатление. Особенно возбуждают воображение женщин мысли о чудесных произведениях ювелиров, портных, модисток и художников, которые везет этот корабль, ставший огромной свадебной корзиной… в пятьсот — шестьсот лошадиных сил.

Ошибки быть не может. Корабль действительно направляется к Стандарт-Айленду. И наутро, обогнув мол Штирборт-Харбора, он выкинул флаг «Стандарт-Айленд компани».

И вдруг — вторая новость, сообщенная по телефону в Миллиард-Сити: флаг парохода приспущен.

Что случилось?.. Какое-нибудь несчастье… кто-нибудь умер в пути?.. Это послужило бы дурным предзнаменованием для свадьбы, которая должна упрочить будущее Стандарт-Айленда.

Но это еще не все: судно, о котором идет речь, не то, которое ожидали, и прибыло оно не из Европы, а от берегов Америки, из бухты Магдалены. Впрочем, пароход со свадебными подарками еще не запаздывает. Ведь свадьба назначена на 27-е, а сейчас только 11 февраля, — он еще успеет прийти.

Но что же означает появление этого корабля?.. Какие новости он привез?.. Почему флаг приспущен? Зачем Компания направила корабль в район Новых Гебрид навстречу Стандарт-Айленду?

Может быть, он привез миллиардцам какое-то срочное сообщение исключительной важности?..

Так оно и есть. Скоро все выяснится.

Едва пароход успел причалить к пристани, как с него сходит пассажир.

Это один из главных агентов Компании. Он отказывается отвечать на нетерпеливые расспросы множества любопытных, собравшихся на дамбе Штирборт-Харбора.

Электрический поезд вот-вот отойдет, и, не теряя времени, агент вскакивает в один из вагонов.

Через десять минут агент прибывает в мэрию, просит аудиенции у губернатора «по неотложному делу» и сразу же получает ее.

Сайрес Бикерстаф принимает его в своем кабинете, за плотно запертой дверью.

Не проходит и четверти часа, как все тридцать членов совета именитых граждан извещены по телефону о необходимости срочно прибыть на заседание.

Между тем у людей, и в портах и в городе, тревога, сменившая любопытство, разыгралась не на шутку и достигла крайних пределов.

Без двадцати восемь под председательством губернатора, при котором находятся оба его помощника, собирается совет, и агент делает следующее сообщение:

— Двадцать третьего января «Стандарт-Айленд компани лимитед» потерпела финансовый крах, и мистер Уильям Т.Померинг облечен всеми полномочиями для ликвидации ее дел в целях соблюдения интересов означенной Компании.

Прибывший агент и есть мистер Уильям Т.Померинг, на которого возложены все эти функции.

Новость быстро распространяется, но, по правде сказать, она не производит того впечатления, какое произвела бы в Европе. Подумаешь! Ведь Стандарт-Айленд — по выражению Пэншина — это кусок от одного из листов партитуры Американских Соединенных Штатов! Финансовый крах не такая вещь, которая может удивить американцев и тем более застать их врасплох… Ведь это одна из естественных фаз деловой жизни… Случай вполне допустимый, с которым все мирятся. И миллиардцы смотрят на дело со свойственным им хладнокровием. Так, значит, Компания лопнула… Ну что ж, это бывает и с самыми солидными фирмами. Пассив значителен?.. Весьма значителен, как видно из баланса, предъявленного агентом по ликвидации: пятьсот миллионов долларов… или два миллиарда пятьсот миллионов франков… А что привело к краху?.. Спекуляция, — безрассудная, пожалуй, раз она так плохо кончилась, а ведь она могла и удаться… Громадное дело… постройка нового города в штате Арканзас… Но внезапно произошло геологическое смещение, которое невозможно было предусмотреть… В конце концов Компания здесь ни при чем, и если почва уходит из-под ног, то следует ли удивляться, что акционеры проваливаются вместе с ней?.. Уж на что Европа кажется прочной, а и с ней может когда-нибудь приключиться такое… Но со Стандарт-Айлендом ничего подобного произойти не может, — и разве это не победоносное свидетельство его преимуществ над материками и островами, прикованными к земной поверхности?

Самое главное — действовать. Актив Компании состоит hic et nunc[35] из стоимости плавучего острова, его остова, заводов, особняков, зданий, плантаций, флотилии, — словом, из всего, что, вместе взятое, составляет самоходную конструкцию инженера Уильяма Терсена, и, кроме того, из учреждений, находящихся в бухте Магдалены. А что, если образуется новое общество, которое откупит его, так сказать, оптом, в результате полюбовного соглашения или с аукциона?.. Да… так и будет сделано, и все полученное от этой продажи пойдет на ликвидацию долгов Компании. Но вызывает ли создание нового Общества необходимость прибегнуть к помощи чужих капиталов?.. Разве миллиардцы недостаточно богаты, чтобы приобрести Стандарт-Айленд на свои собственные средства?.. Не лучше ли из простых жильцов превратиться во владельцев «жемчужины Тихого, океана»?.. Неужели они станут управлять своим имуществом хуже, чем Компания, только что потерпевшая крах?

Сколько миллиардов имеется в бумажниках членов совета, всем хорошо известно. Сходятся на том, что надо купить Стандарт-Айленд и притом незамедлительно. Имеет ли агент по ликвидации соответствующие полномочия?.. О да, имеет. Впрочем, если уж Компания и надеется немедля найти где-нибудь суммы, нужные ей для своей ликвидации, так именно в карманах именитых особ Миллиард-Сити, многие из которых уже состоят в числе самых богатых акционеров. Теперь, когда соперничество между двумя главными семьями и двумя частями города прекратилось, все пойдет как по маслу. В Соединенных Штатах сделки заключаются быстро. Средства для покупки собираются тут же, на месте. По мнению совета именитых граждан, незачем прибегать к подписке. Джем Танкердон, Нэт Коверли и еще кое-кто, сложившись, предлагают четыреста миллионов долларов. Впрочем, торговаться насчет цены не приходится… Хочешь — бери, не хочешь — не надо… и агент по ликвидации берет.

Совет собрался в зале мэрии в восемь тринадцать. В девять сорок семь заседание закончилось, и Стандарт-Айленд перешел в руки двух «сверхбогачей» Миллиард-Сити и их присных под фамилией «Джем Танкердон, Нэт Коверли и K°».

Подобно тому как сообщение о крахе Компании, можно сказать, ничуть не смутило население плавучего острова, точно так же не произвело особого впечатления известие о приобретении Стандарт-Айленда главнейшими из именитых граждан. Все находят, что это в порядке вещей, и если бы пришлось собрать еще более значительную сумму, за деньгами дело не стало бы. Миллиардцы вполне довольны тем, что теперь, наконец, они «дома» и что во всяком случае они не зависят ни от какой посторонней компании.

В тот же день в парке устраивается общее собрание; по этому вопросу вносится предложение, встреченное многократными криками «ура!» и «гип-гип!». Тут же называют делегатов, и к Танкердону и Коверли направляется депутация.

Она принята вполне милостиво и получает обещание, что в правилах, порядках и обычаях Стандарт-Айленда не последует никаких изменений. Администрация будет та же! Все служащие останутся на своих местах, все рабочие на своей работе.

Да и могло ли быть иначе?

Следовательно, в ведении коммодора Этеля Симкоо остаются все навигационные функции, то есть верховное руководство перемещением Стандарт-Айленда, согласно маршрутам, установленным советом именитых граждан. Не произойдет никаких перемен и в командовании милицией, которое остается за полковником Стьюартом; в обслуживании обсерватории тоже не предполагается никаких изменений. Королю Малекарлии не угрожает потеря должности астронома. Ни в обоих портах, ни на энергетических установках, ни в управлении городским хозяйством никого не сместят с занимаемой им должности. Даже Атаназ Доремюс, несмотря на всю свою бесполезность, не получает расчета, хотя у г-на учителя грации и хороших манер по-прежнему нет учеников.

Само собой разумеется, что ничто не изменяется и в договоре, заключенном с Концертным квартетом, который до конца плавания будет получать неслыханное вознаграждение, назначенное ему при найме.

— Эти люди просто необыкновенны! — говорит Фрасколен, узнав, что дело улажено ко всеобщему удовольствию.

— Все потому, что миллиард у них — разменная монета! — отвечает Пэншина.

— Может быть, нам следовало бы воспользоваться переменой владельцев, чтобы отказаться от договора… — предлагает Себастьен Цорн, который упорно сохраняет свое предубеждение против Стандарт-Айленда.

— Отказаться! — восклицает «Его высочество». — А ну-ка, попробуй только!

И сжав левую руку так, точно в кулаке у него гриф инструмента, он угрожает нанести виолончелисту добрый удар со скоростью не меньше восьми метров пятидесяти сантиметров в секунду.

Однако в положении губернатора все же последуют известные изменения. Сайрес Бикерстаф, как прямой представитель «Стандарт-Айленд компани», считает необходимым отказаться от своего поста. При настоящем положении вещей это решение представляется, в общем, довольно логичным. Поэтому отставка его принята, но с соблюдением самых почетных для губернатора условий. Что касается двух его помощников, Бартелеми Рэджа и Хабли Харкура, которые, будучи крупными акционерами Компании, почти разорены ее банкротством, то они намерены покинуть плавучий остров с одним из ближайших пароходов.

Все же Сайрес Бикерстаф соглашается остаться во главе муниципального управления до конца плавания.

Так свершилась без шума, без споров, без волнений, без борьбы важнейшая операция — переход Стандарт-Айленда из одних рук в другие. Все было проделано так разумно и так быстро, что агент по ликвидации в тот же день снова сел на пароход, забрав с собою подписи главных покупателей и гарантию совета именитых граждан.

Что касается необычайно важной личности, именуемой «Калистус Мэнбар, директор управления искусств и развлечений», то он попросту утвержден в своих прежних функциях, с тем же жалованьем и привилегиями. Да, по правде сказать, можно ли найти заместителя такому незаменимому человеку?

— Ну, — говорит Фрасколен, — все идет к лучшему, будущее Стандарт-Айленда обеспечено, ему ничего больше не грозит.

— Поживем — увидим, — бормочет упрямый виолончелист.

Вот при каких новых обстоятельствах совершится бракосочетание Уолтера Танкердона с мисс Ди Коверли. Обе семьи будут соединены денежными интересами, которые в Америке, как, впрочем, повсюду, образуют самые прочные социальные связи. Теперь граждане Стандарт-Айленда обретут полную уверенность в своем благополучии! С той минуты, как остров перешел во владение виднейших граждан Миллиард-Сити, он как бы обрел еще большую независимость, стал в еще большей мере хозяином своей судьбы! Если раньше некий причальный канат привязывал его к бухте Магдалены в Соединенных Штатах, то теперь этот канат разорван!

И вот начинаются сплошные празднества!

Нужно ли еще говорить о радости жениха и невесты, пытаться выразить невыразимое? Как рассказать о том сиянии счастья, которое их окружает? Они не расстаются друг с другом. То, что представлялось во всех отношениях подходящим браком и для Уолтера Танкердона и для мисс Ди Коверли, в действительности оказалось браком по любви. Оба испытывали друг к другу чувство — да не усомнится в этом никто, — в котором расчет не играет ни малейшей роли. И у молодого человека и у девушки — все те качества, которые должны обеспечить им блаженнейшее существование. Уолтер — золотая душа, и, поверьте, что душа мисс Ди сделана из того же металла, — разумеется, в метафорическом смысле, а не в материальном, что при их миллионах было бы тоже вполне уместно. Они созданы друг для друга, и никогда еще это избитое выражение не было так кстати. Они считают дни, они считают часы, отделяющие их от вожделенной даты — 27 февраля. Они жалеют лишь об одном, — что Стандарт-Айленд не направляется к сто восьмидесятому градусу долготы, ибо если бы он шел теперь с запада, то в календаре пришлось бы зачеркнуть одни сутки. Счастье молодоженов стало бы на один день ближе. Но нет! Церемония совершится только у Новых Гебрид, и с этим надо примириться.

Заметим, кстати, что корабль, груженный всеми чудесами Европы, «корабль — свадебная корзина», еще не пришел. Правда, жених и невеста охотно обошлись бы безо всех этих великолепных вещей: зачем им такая почти царская роскошь? Они одаряют друг друга любовью, и чего им больше желать?

Но семьи, друзья, все население Стандарт-Айленда хотят, чтобы свадебная церемония была обставлена с наивозможной пышностью. Поэтому бинокли упорно вперяются в восточный горизонт. Джем Танкердон и Нэт Коверли даже обещали большое вознаграждение тому, кто первым увидит этот пароход, гребной винт которого, по мнению нетерпеливой публики, вращается недостаточно быстро.

Тем временем разрабатывается со всей тщательностью программа празднества. В ней предусмотрены игры, приемы, двойная религиозная церемония — в протестантском храме и в католическом соборе, званый вечер в мэрии, фестиваль в парке. Калистус Мэнбар хозяйским глазом наблюдает за всем, он старается изо всех сил, он не щадит себя, можно сказать — он просто губит свое здоровье. Но что поделаешь! Его увлекает темперамент, и остановить его теперь так же трудно, как поезд, мчащийся на всех парах.

Готова и предназначенная для этого события кантата. Ивернес в качестве поэта и Себастьен Цорн в качестве композитора показали себя достойными друг друга. Ее исполнит специально основанная хоровая капелла. Впечатление будет тем сильнее, что кантата грянет вечером, в сквере обсерватории, ярко освещенном электричеством. Затем молодожены предстанут перед чиновником, ведающим регистрацией браков, а религиозный обряд будет совершен в полночь среди волшебных огней, которые заблистают над Миллиард-Сити.

Наконец ожидаемый корабль появился на горизонте. Один из наблюдателей Штирборт-Харбора по праву получает в награду солидное количество долларов.

Девятнадцатого февраля в девять утра пароход подходит к молу, и тотчас же начинается разгрузка.

Не стоит подробно перечислять все предметы, драгоценности, платья, модные вещи, произведения искусства, словом, все то, из чего состоит свадебный груз. Достаточно сказать, что выставка всего этого, устроенная в просторных гостиных особняка Коверли, имеет неслыханный успех. Все население Миллиард-Сити изъявило желание продефилировать перед такими чудесными вещами. Понятно, что только люди, обладающие несметными богатствами, могут, не посчитавшись с затратами, приобрести все это великолепие. Но надо еще принять во внимание проявленный здесь тонкий вкус, художественное чутье, сказавшееся при выборе вещей, и они-то заслуживают всяческого восхищения. Впрочем, иностранки, которые пожелали бы ознакомиться с описью означенных предметов, могут посмотреть номера «Стандарт-кроникл» и «Нью-геральд» от 21 и 22 февраля. Если этого им покажется мало — пусть вспомнят, что полного счастья на свете не бывает.

— Черт побери! — только и произносит Ивернес, выходя со своими тремя друзьями из гостиной особняка на Пятнадцатой авеню.

— Тут, пожалуй, ничего другого и не скажешь, кроме «черт побери»! — заявляет Пэншина. — Хочется жениться на мисс Ди и без приданого… ради нее самой!..

Что касается жениха и невесты, то, по правде сказать, они весьма рассеянно оглядели весь этот склад шедевров искусства и моды.

Между тем после прибытия парохода Стандарт-Айленд снова взял курс на запад к Новым Гебридам. Если до 27-го он окажется в виду какого-либо из островов этого архипелага, капитан Сароль и его спутники сойдут на берег, а плавучий остров пустится восвояси.

Плавание в этой области Тихого океана чрезвычайно облегчается благодаря тому, что она очень хорошо известна капитану-малайцу. По просьбе коммодора Симкоо, который обратился к помощи капитана, тот все время находится на башне обсерватории. Как только на горизонте появятся первые высоты, можно будет сразу подойти к Эроманга, одному из самых восточных островов группы, и таким образом избежать подводных камней и мелей, которыми изобилуют Новые Гебриды.

Случайно ли, или желая присутствовать на свадебных празднествах, но капитан Сароль маневрировал с такой нарочитой медленностью, что первые острова показались только утром 27 февраля — как раз в день, на который намечена была брачная церемония.

Впрочем, это несущественно. Брак Уолтера Танкердона с мисс Ди Коверли не будет менее счастливым от того, что свадьбу отпразднуют в виду Новых Гебрид, и если это доставит славным малайцам такое большое удовольствие — чего они и не скрывают, — пусть себе принимают участие в празднествах на Стандарт-Айленде.

Повстречав сперва несколько островков и миновав их, согласно точнейшим указаниям капитана Сароля, плавучий остров направляется к Эроманга, оставляя к югу высоты острова Танна.

Себастьен Цорн, Фрасколен, Ивернес и Пэншина сейчас совсем неподалеку, всего в каких-нибудь трехстах милях, от французских владений западной части Тихого океана; здесь, у антиподов Франции, находятся острова Лоялти и Новой Каледонии, служащие местом ссылки.

Эроманга, заросший в глубине густыми лесами, покрыт множеством холмов, у подножия которых расстилаются широкие плато, вполне пригодные для земледелия. Коммодор Симкоо останавливается в одной миле от бухты Кука, на восточном берегу острова. Подходить ближе было бы неосторожно, ибо коралловые рифы, только-только не выступающие на поверхность моря, простираются на расстоянии полумили от берега. К тому Же губернатор Сайрес Бикерстаф не намерен ни задерживаться у острова, ни устраивать стоянки где-либо в архипелаге. После празднества малайцы будут высажены, и Стандарт-Айленд пойдет к экватору и дальше в бухту Магдалены.

В час пополудни Стандарт-Айленд останавливается.

По распоряжению властей все освобождаются от работы, служащие и рабочие, моряки и солдаты, за исключением таможенной охраны на береговых постах, которая никогда не должна отвлекаться от своего дела.

Нечего и говорить, что погода прекрасная, веет свежий морской ветерок. По ходячему выражению, «и само солнце принимает участие в празднестве».

— И это гордое светило, по-видимому, тоже служит богатым рантье! — восклицает Пэншина. — Если они прикажут ему, как Иисус Навин в библейской легенде, не заходить, оно послушается!.. О, могущество золота!

Не стоит перечислять все номера потрясающей программы, составленной г-ном управляющим развлечениями в Миллиард-Сити. С трех часов дня все жители города, окрестностей и портов стекаются в парк к берегам Серпентайн-ривер. Именитые граждане благодушно смешиваются с простыми людьми. Все увлечены играми, чему, возможно, способствует стремление получить объявленные призы. Начинаются танцы под открытым небом. Самый блестящий бал дается в одном из больших залов казино, где молодые люди, молодые женщины и девушки соревнуются в изяществе и веселости. Ивернес и Пэншина принимают участие в танцах и никому не уступают первенства, если надо танцевать с какой-нибудь хорошенькой миллиардкой. Никогда «Его высочество» не был так любезен, так остроумен, никогда еще не имел такого успеха, поэтому нечего удивляться, что на восклицание своей дамы после бурного вальса: «Ах, сударь, я вся мокрая!», он осмелился ответить: «Это воды Вальса, мисс, это воды Вальса!»[36] Фрасколен, подслушавший этот разговор, краснеет до ушей, а Ивернес, до которого он тоже дошел, призывает все громы небесные на голову нечестивца.

Добавим, что семейства Танкердонов и Коверли присутствуют в полном составе, и прелестные сестры невесты, по-видимому, искренне радуются ее счастью. Мисс Ди прогуливается под руку с Уолтером, что отнюдь не является нарушением приличий, поскольку в Америке так принято. Все приветствуют милую парочку, подносят цветы и говорят любезности, которые жених с невестой весьма приветливо принимают.

Часы идут, и подаваемые в изобилии яства только подогревают хорошее настроение у публики.

С наступлением вечера парк засиял электрическими лучами, которые ослепительными потоками изливают алюминиевые луны. Солнце правильно поступило, скрывшись за горизонтом! Оно почувствовало бы себя униженным перед этим искусственным освещением, превращающим ночь в день.

Между девятью и десятью часами исполняется кантата. Успех необыкновенный, но ни поэту, ни музыканту не пристало им хвастаться. Даже виолончелист в этот миг, может быть, почувствовал, что его предубеждение против «жемчужины Тихого океана» исчезает…

Бьет одиннадцать часов, и к мэрии направляется торжественное шествие. Уолтер Танкердон и мисс Ди выступают, окруженные каждый своей семьей. Все население провожает их по Первой авеню.

Губернатор Сайрес Бикерстаф ждет их в парадной гостиной мэрии. Самая прекрасная из свадеб, которые ему приходилось справлять за все время его административной деятельности, вот-вот будет завершена.

Внезапно из дальнего квартала левобортной части доносятся громкие крики.

Шествие останавливается на полпути.

Почти одновременно раздаются отдаленные выстрелы, а крики все усиливаются и усиливаются.

Еще мгновение, и несколько таможенников — среди них есть раненые — выбегают из сквера перед мэрией.

Тревога достигла предела. Толпу охватывает панический ужас, порождаемый неизвестной опасностью…

У подъезда мэрии появляется Сайрес Бикерстаф, за которым следуют коммодор Симкоо, полковник Стьюарт и присоединившиеся к ним именитые граждане.

В ответ на град вопросов таможенники объявляют, что на Стандарт-Айленд вторглась банда новогебридцев — три-четыре тысячи человек — и что предводительствует ими капитан Сароль.

11. НАПАДЕНИЕ И ОБОРОНА.

Так началось ужасное дело, затеянное капитаном Саролем с помощью малайцев, спасенных вместе с ним, новогебридцев, взятых на борт Стандарт-Айленда с островов Самоа, туземцев Эроманга и соседних островков. Каков будет исход? Это невозможно предвидеть, принимая во внимание условия, при которых произошло столь внезапное и грозное нападение.

Ново-Гебридский архипелаг состоит по крайней мере из ста пятидесяти островов, которые, находясь под протекторатом Англии, географически представляют собой часть Австралии. Однако здесь, как и на Соломоновых островах, расположенных к северо-западу в тех же широтах, вопрос о протекторате является яблоком раздора между Францией и Соединенным королевством. К тому же и Соединенным Штатам совершенно не нравится возникновение европейских колоний в океане, которым они хотели бы распоряжаться безраздельно. А Великобритания, поднимая свой флаг на различных архипелагах, пытается создать себе здесь базы снабжения, которые понадобятся ей, в случае если австралийские колонии ускользнут из-под власти Форин Офис.

Население Новых Гебрид состоит из негроидов и малайцев канакского происхождения. Но в характере этих туземцев, их темпераменте, склонностях имеются существенные различия в зависимости от того, обитают ли они в северной или, южной части архипелага, что позволяет разделить его на две группы островов.

В северной группе, на острове Эспириту-Санто, в бухте святого Филиппа, жители принадлежат к более благородному типу, цвет лица у них не такой темный, волосы не так сильно курчавятся. Они коренасты, сильны, но уступчивы, миролюбивы и никогда не нападали на европейские фактории или корабли. То же самое относится к острову Эфате, или Сандвич, где имеется несколько процветающих поселений, например, Порт-Вида, столица архипелага, носящая также название Франсвиль. Французские колонисты используют там плодородие замечательной почвы, пышные пастбища, поля, подходящие для земледелия, удобные для посадки кофейных деревьев, бананов, кокосовых пальм, а также с успехом выступают в качестве «копрамекеров».[37] Здесь нравы туземцев с приходом европейцев изменились коренным образом. Поднялся их нравственный и умственный уровень. Благодаря заботам миссионеров случаи людоедства, когда-то очень распространенного, не повторяются вновь. К сожалению, канакская раса начинает вымирать и, очевидно, скоро окончательно исчезнет, что будет весьма печально для северной группы островов, где жители так изменились от соприкосновения с европейской цивилизацией.

Совсем иначе обстоит дело на южных островах архипелага. И капитан Сароль, замыслив преступный заговор против Стандарт-Айленда, не без основания искал помощи у населения южной группы. На этих островах, на острове Танна и особенно на Эроманга туземцы остались настоящими папуасами и находятся на самой низкой ступени развития. Именно на Эроманга некий бывший торговец сандаловым деревом сказал доктору Гойену: «Если бы этот остров мог говорить, он рассказал бы такое, что волосы на голове стали бы дыбом».

И в самом деле, у этих южных канаков, происходящих от наименее развитых племен, почти нет полинезийской крови, облагородившей население северных островов. На Эроманга англиканским миссионерам, из которых пятеро, начиная с 1839 года, были убиты, удалось обратить в христианство лишь половину населения, состоящего из двух тысяч пятисот человек. Другая так и осталась преданной язычеству. Впрочем, и христиане и язычники в равной степени относятся к тем свирепым дикарям, которые вполне оправдывают свою печальную репутацию, хотя они и ниже ростом и слабее туземцев острова Эспириту-Санто или острова Сандвич. Поэтому туристы, посещающие острова южной группы, должны, конечно, учитывать, что они подвергаются здесь весьма серьезной опасности.

Приведем несколько примеров. Лет пятьдесят назад имели место пиратские нападения на бриг «Аврора», и Франции пришлось принять репрессивные меры. В 1869 году кастетом был убит миссионер Гордон. В 1875 году предательскому нападению подвергся английский корабль — члены его экипажа были перебиты, а затем съедены каннибалами. В 1894 году жертвой людоедов с архипелагов, находящихся по соседству с Луизиадой, на острове Россел, пали французский негоциант и его рабочие, капитан китайского корабля и его экипаж. Наконец английский крейсер «Роялист» вынужден был предпринять карательную экспедицию против дикарей, истребивших большое количество европейцев. Теперь-то, слыша все эти рассказы, Пэншина, только что вырванный из фиджийских зубов, уже не пожимает плечами.

Среди дикарей южных островов капитан Сароль и набрал себе сообщников. Он обещал отдать им на разграбление богатейшую «жемчужину Тихого океана», жителей которой он собирался истребить всех до единого. В числе дикарей, ожидавших его появления у Эроманга, были обитатели и соседних островов, отделенных друг от друга узкими морскими проливами, — главным образом, обитатели Танны, расположенного лишь в тридцати пяти милях к югу. Этот остров послал Саролю сильных бойцов, уроженцев округа Ванисси, свирепых поклонников бога Теаполо, которые ходят почти совершенно голыми. Прибыли также туземцы с Черного берега и Сангалли — из самых опасных районов.

Но из того, что северная группа относительно менее дикая, не следует делать вывода, будто она не вложила своей доли в дело капитана Сароля. К северу от острова Сандвич находится остров Эпи с восемнадцатью тысячами жителей. Там пленников съедают: туловище предоставляется юношам, руки и ноги людям зрелого возраста, а внутренности отдают собакам и свиньям. Есть и остров Паама, населенный свирепыми племенами, ни в чем не уступающими туземцам Эпи, и остров Малекула с его канаками-людоедами. Наконец имеется остров Аврора, один из опаснейших, где белые вовсе не селятся: несколько лет назад здесь был перебит экипаж французского катера.

Со всех этих островов капитан Сароль тоже получил подкрепление.

Когда Стандарт-Айленд прибыл и оказался в нескольких кабельтовых от Эроманга, капитан Сароль дал сигнал, которого ожидали туземцы.

В течение нескольких минут по скалам, чуть видным из воды, три-четыре тысячи дикарей перебрались на плавучий остров.

Опасность очень велика, так как новогебридцы, напавшие на Миллиард-Сити, способны на всякое насилие, на любую жестокость. Им помогает внезапность нападения, и вооружены они не только длинными ассагаями — копьями с костяными наконечниками, наносящими опасные раны, не только стрелами, отравленными растительным ядом, но также ружьями Снайдерса, которые в ходу на всем архипелаге.

Как только начался этот приступ, так хорошо подготовленный Саролем, пришлось поставить на ноги солдат, моряков, служащих, всех здоровых и боеспособных мужчин Стандарт-Айленда.

Сайрес Бикерстаф, коммодор Симкоо, полковник Стьюарт сохранили полное хладнокровие. Король Малекарлии тоже предложил свои услуги, ибо, утратив с молодостью свою силу, он не утратил храбрости. Туземцы находятся еще довольно далеко, у Бакборт-Харбора, где начальник порта пытается организовать сопротивление. Но, без сомнения; нападающие скоро ринутся к городу.

Немедленно отдается приказ закрыть ворота в ограде Миллиард-Сити, где собралось на свадебное торжество почти все население. Следует ожидать, что поля и парк подвергнутся опустошению. Приходится опасаться, что оба порта и энергетические установки могут быть разгромлены и что батареи Волнореза и Кормы будут уничтожены, — но предотвратить этого нет возможности. Если противник обратит против города пушки Стандарт-Айленда, это будет величайшим несчастьем, какое только может произойти, а ведь вполне вероятно, что малайцы умеют с ними обращаться.

Прежде всего по предложению короля Малекарлии в мэрию переводят большую часть женщин и детей.

Огромное здание муниципалитета погружено в глубокий мрак, как, впрочем, и весь остров: электрические установки перестали работать, так как механикам пришлось спасаться от нападающих.

Однако благодаря предусмотрительности коммодора Симкоо оружие, хранившееся в мэрии, роздано солдатам и морякам. В боеприпасах у них не будет недостатка. Оставив мисс Ди с миссис Танкердон и миссис Коверли, Уолтер присоединился к группе, в которой находятся Джем Танкердон, Нэт Коверли, Калистус Мэнбар, Пэншина, Ивернес, Фрасколен и Себастьен Цорн.

— Ну вот, я же говорил, что все это кончится таким образом!.. — бормочет виолончелист.

— Но ведь еще ничего не кончилось! — восклицает г-н директор. — Нет, не кончилось, и наш дорогой Стандарт-Айленд не попадет в руки шайки пиратов!

Хорошо сказано, Калистус Мэнбар! Вполне понятно, что ты пылаешь гневом, — ведь эти негодяи новогебридцы прервали столь замечательное празднество! Да, надо надеяться, что они получат отпор: они обладают численным превосходством и в то же время имеют все преимущества нападающей стороны.

Выстрелы по-прежнему раздаются далеко в районе портов. Капитан Сароль начал с того, что остановил вращение винтов, чтобы Стандарт-Айленд не мог далеко отойти от острова Эроманга, где находится операционная база туземцев.

Губернатор, король Малекарлии, коммодор Симкоо, полковник Стьюарт, образовавшие комитет обороны, сперва предлагали сделать вылазку. Но тогда пришлось бы пожертвовать слишком большим количеством защитников, а сейчас каждый человек на счету. Ждать пощады от этих дикарей нельзя, — так же как нельзя было ждать ее от хищников, заполонивших Стандарт-Айленд две недели назад. Вдобавок, чтобы легче было разграбить плавучий остров, туземцы могут попытаться посадить его на скалы Эроманга…

Через час нападающие находятся уже у решетки Миллиард-Сити. Они пробуют проломить ее, но она не поддается. Они пытаются перелезть через нее, но их отгоняют выстрелы защитников.

Поскольку не удалось застигнуть Миллиард-Сити врасплох, в ночном мраке оказывается не так-то просто прорвать линию обороны. Поэтому капитан Сароль отзывает туземцев на поля и в парк, где они будут дожидаться рассвета.

Между четырьмя и пятью утра горизонт на востоке начинает светлеть. Солдаты и моряки под начальством коммодора Симкоо и полковника Стьюарта разделились на две половины — одна остается в мэрии, другая сосредоточивается в сквере обсерватории, ибо можно предполагать, что капитан Сароль попытается в этом месте прорваться через ограду. А так как ни на какую помощь извне рассчитывать не приходится, надо любой ценой воспрепятствовать туземцам проникнуть в город.

Члены квартета присоединились к защитникам, которые идут за своими офицерами к самому концу Пятой авеню.

— Спастись от фиджийских каннибалов, — восклицает Пэншина, — и быть вынужденным защищаться от каннибалов новогебридских!..

— Ни черта, целиком-то они нас не слопают! — возражает Ивернес.

— О, я буду защищать себя до последнего кусочка! — вторит ему Фрасколен.

Себастьян Цорн молчит. Известно, что он думает обо всей этой истории, однако ничто не помешает ему выполнить свой долг.

Едва рассвело, как через решетку сквера начинается обмен выстрелами. Храбро отбиваются и защитники обсерватории. С обеих сторон уже есть жертвы. Из миллиардцев ранен в плечо Джем Танкердон, — рана легкая, и он не хочет покидать своего поста. Нэт Коверли и Уолтер сражаются в первых рядах, король Малекарлии, не обращая внимания на пули снайдерсов, старается взять на мушку Сароля, который все время в первых рядах туземцев.

По правде говоря, нападающих чересчур много! Все бойцы, которые имелись на Эроманга, Танна и соседних островах, вторглись в Миллиард-Сити. Впрочем, коммодору Симкоо удалось подметить одно благоприятное обстоятельство: Стандарт-Айленд не стоит на месте возле Эроманга, но под воздействием слабого течения движется к северной группе островов; было бы еще лучше, если б его уносило в открытое море.

Но время идет, туземцы удваивают усилия, и защитникам, несмотря на героическое сопротивление, уже не удается сдерживать их. К десяти часам решетка сорвана. Коммодор Симкоо вынужден отступить перед воющей толпой, ворвавшейся в сквер, и отойти к мэрии, где придется обороняться, как в крепости.

Отступая, солдаты и моряки защищают каждую пядь. Может быть, теперь, прорвавшись за ограду, новогебридцы, увлеченные, своими грабительскими инстинктами, рассеются по кварталам, что позволило бы миллиардцам получить хоть какое-нибудь преимущество…

Тщетная надежда! Капитан Сароль не позволяет туземцам бросаться в стороны. Продвигаясь по Первой авеню, они достигнут мэрии, и сопротивление осажденных будет окончательно сломлено. Когда капитан Сароль захватит мэрию, победа будет полная. Настанет час грабежа и убийств.

— Да… их слишком много! — повторяет Фрасколен, плечо которого задето ассагаем.

Стрелы сыплются дождем, пули тоже, отступление все продолжается.

К двум часам дня защитники отброшены к муниципальному скверу. С обеих сторон насчитывается до пятидесяти убитых, раненых вдвое или втрое больше. Здание муниципалитета пока еще не захвачено туземцами, защитники успели забаррикадироваться, отправив женщин, и детей во внутренние помещения, где они будут в безопасности от стрел и пуль. Затем Сайрес Бикерстаф, король Малекарлии, коммодор Симкоо, полковник Стьюарт, Джем Танкердон Нэт Коверли, их друзья, солдаты и моряки становятся у окон и с новой силой открывают огонь.

— Здесь надо держаться до конца, — говорит губернатор. — Это наш последний шанс… Теперь нас может спасти только чудо!

Капитан Сароль отдает приказ идти на приступ, считая, что успех обеспечен, хотя задача предстоит нелегкая. Действительно, двери очень прочны и без помощи артиллерии пробить их трудно. Туземцы бросаются на них с топорами, но огонь из окон не прекращается и наносит нападающим большие потери. Это не останавливает их предводителя. Если бы он был убит, может быть, его смерть изменила бы положение…

Проходит два часа. Мэрия продолжает сопротивляться. Ружейный огонь опустошает ряды осаждающих, но на месте убитых появляются все новые и новые. Тщетно самые умелые стрелки — Джем Танкердон и полковник Стьюарт — стараются попасть в капитана Сароля. Вокруг него падают люди, а он как будто неуязвим.

И не его настигает пуля снайдерса в разгар ожесточенной перестрелки, а Сайреса Бикерстафа. Сраженный выстрелом в самое сердце, он упал, успев произнести лишь несколько невнятных слов. Его отнесли в заднюю гостиную, где он вскоре испустил последний вздох. Так умер тот, кто был первым губернатором Стандарт-Айленда, умелым администратором, человеком большого и благородного сердца.

Приступ продолжается с удвоенной яростью. Под ударами топоров двери вот-вот поддадутся. Как предотвратить захват этого последнего оплота? Как спасти от ужасного избиения женщин, детей и всех остальных, укрывшихся там?

Король Малекарлии, Этель Симкоо, полковник Стьюарт советуются, не имеет ли смысла бежать через задние выходы. Но где искать прибежища?.. На батарее Кормы? Удастся ли до нее добраться?.. В одном из портов?.. Но ведь их захватили туземцы… А раненые, которых уже много, как оставить их?

В этот момент происходит счастливый случай, который может изменить положение.

Король Малекарлии вышел на балкон, не обращая внимания на пули и стрелы, которые дождем падают вокруг. Он вскидывает ружье и целится в капитана Сароля как раз в то мгновение, когда одна из дверей начинает поддаваться…

Капитан Сароль падает, убитый наповал.

Малайцы внезапно останавливаются, затем пятятся назад, унося с собою труп предводителя, и вся масса туземцев откатывается к решетке сквера.

Почти в то же самое время на другом конце Первой авеню раздаются громкие крики, и стрельба возобновляется там с удвоенной силой.

Что же случилось?.. Может быть, пиратов одолели защитники портов и батарей?.. Может быть, они устремились к городу и пытаются, несмотря на свою малочисленность, атаковать туземцев с тыла?..

— Кажется, стрельба у обсерватории усилилась!.. — замечает полковник Стьюарт.

— Эти негодяи получили какое-то подкрепление!.. — говорит коммодор Симкоо.

— Не думаю, — высказывает свое мнение король Малекарлии. — Кто же это стреляет?

— Да, там что-то новое! — восклицает Пэншина. — И притом новое в нашу пользу!..

— Смотрите, смотрите! — подхватывает Калистус Мэнбар. — Они начинают удирать…

— Ну, друзья мои, — восклицает король Малекарлии, — выгоним-ка этих негодяев из города… Вперед!..

Офицеры, солдаты, моряки спускаются в первый этаж и выбегают из парадных дверей…

Толпа дикарей уже очистила сквер, и они убегают, одни вдоль Первой авеню, другие по соседним улицам.

В чем же истинная причина столь быстрого и неожиданного поворота событий?.. Приписать ли ее гибели капитана Сароля?.. Потере ли руководства, происшедшей из-за его гибели?.. Неужели нападающие, имевшие такое количественное превосходство, могли настолько растеряться после смерти своего главаря, как раз в тот момент, когда, казалось, они уже захватили мэрию?.

Почти двести моряков и солдат, возглавляемых коммодором Симкоо и полковником Стьюартом, а также Джем и Уолтер Танкердоны, Нэт Коверли, Фрасколен и его товарищи ведут наступление по Первой авеню, преследуя беглецов, которые даже не оборачиваются, чтобы выпустить последнюю стрелу, последнюю пулю, и бросают свои снайдерсы, луки, ассагаи.

— Вперед!.. Вперед!.. — громовым голосом кричит коммодор Симкоо.

На подступах к обсерватории выстрелы учащаются… Ясно, что там дерутся с ужасающим ожесточением.

Неужели Стандарт-Айленд получил помощь?.. Но какую?.. И откуда она могла прийти?..

Как бы там ни было, но нападавшие, охваченные необъяснимой паникой, повсюду обратились в бегство. Может быть, их атаковали подкрепления из Бакборт-Харбора?..

Да… около тысячи новогебридцев с острова Сандвич проникли на Стандарт-Айленд вместе с французскими колонистами.

Нечего удивляться тому, что членов квартета приветствовали на их родном языке, когда они встретились со своими мужественными соплеменниками!

Вот при каких обстоятельствах произошло это неожиданное и, можно сказать, почти чудесное вмешательство.

В течение всей предшествующей ночи и утра Стандарт-Айленд продолжал дрейфовать к острову Сандвич, где, как помнит читатель, находится процветающая французская колония. И вот, прослышав о нападении капитана Сароля на Стандарт-Айленд, колонисты сразу же решили с помощью тысячи туземцев, находившихся под их влиянием, поддержать защитников плавучего острова. Но переправиться на Стандарт-Айленд было невозможно из-за недостатка транспортных средств.

Можно представить себе радость честных колонистов, когда утром Стандарт-Айленд, уносимый течением, оказался в виду острова Сандвич! Колонисты тотчас же бросились к рыбачьим лодкам и переправились в Бакборт-Харбор, вслед за ними — туземцы, многие просто вплавь. К ним сразу присоединилась прислуга батарей Волнореза и Кормы, а также все, оставшиеся в портах. Через поля и парк устремились они к Миллиард-Сити, и благодаря их атаке мэрия не попала в руки нападающих, которые и так уже дрогнули из-за смерти капитана Сароля.

Еще через два часа банды новогебридцев, преследуемые со всех сторон, искали спасения уже только в море, куда они бросались, чтобы добраться вплавь до острова Сандвич. Большая часть при этом погибала под пулями милиции.

Теперь Стандарт-Айленду нечего опасаться: он спасся от грабежа, убийств, истребления.

Казалось бы, исход этого страшного дела должен был вызвать публичные проявления радости и благодарности. Но нет! О, эти странные американцы! Можно подумать, что конечный результат их нисколько не удивил… что они его предвидели… А ведь покушение капитана Сароля едва-едва не привело к ужасающей катастрофе!

Все же, можно полагать, главные владельцы Стандарт-Айленда молчаливо поздравляли себя с тем, что сохранили свою собственность стоимостью в два миллиарда, да еще теперь, когда брак Уолтера Танкердона с Ди Коверли вполне упрочивал будущее этого владения.

Отметим, что, когда жених и невеста свиделись вновь, они упали друг другу в объятия. Впрочем, никому не пришло в голову усмотреть здесь нарушение приличий: ведь они должны были стать мужем и женой еще двадцать четыре часа тому назад.

Но уж в том, как встречаются наши парижские музыканты и французские колонисты с острова Сандвич, не найти ничего похожего на ультраамериканскую сдержанность. Какие рукопожатия! Какие поздравления получает Концертный квартет от своих соплеменников! Правда, пули помиловали артистов, но эти две скрипки, альт и виолончель храбро выполняли свой долг. Что касается добрейшего Атаназа Доремюса, спокойно остававшегося в зале казино, то ведь он ждал там учеников, которые упорно не появляются… И кто его за это упрекнет?..

Единственное исключение — господин директор. Хоть он и сверх-янки, а радуется просто исступленно. Что же тут странного? В его жилах течет кровь знаменитого Барнума, и, разумеется, потомок такого предка не обладает хладнокровием своих североамериканских сограждан!

Когда все кончилось, король Малекарлии вместе с королевой вернулся в свой дом на Тридцать седьмой авеню; там совет именитых граждан выскажет ему свою благодарность, которой вполне заслуживает его мужество и преданность общему делу.

Итак, Стандарт-Айленд цел и невредим. Спасение стоило ему-дорого: Сайрес Бикерстаф пал в разгаре битвы, среди моряков и солдат — около шестидесяти убитых или раненных пулями и стрелами, почти столько же жертв среди храбро сражавшихся служащих, рабочих и торговцев. Все население оплакивает убитых, и на «жемчужине Тихого океана» сохранят о них долгую память…

Впрочем, со свойственной им быстротой в выполнении раз принятого решения, миллиардцы быстро приведут все в порядок. Придется задержаться на несколько дней у острова Сандвич, и все следы этой кровавой битвы будут стерты.

Пока же установлено полное согласие в вопросе о военном руководстве, которое остается за коммодором Симкоо. Здесь не возникает никаких трудностей, не может быть никакого соперничества. Ни мистер Джем Танкердон, ни мистер Нэт Коверли в данном случае ни на что не притязают. Позже последуют выборы, которые и решат важный вопрос о губернаторе Стандарт-Айленда.

На следующий день к набережной Штирборт-Харбора стеклось все население на торжественную церемонию.

Трупы малайцев и туземцев просто бросают в море, но с останками граждан, погибших при защите плавучего острова, так поступить нельзя. Их тела разысканы, перенесены в католический или протестантский храм, и там произведены подобающие церемонии. И губернатор Сайрес Бикерстаф и самые скромные из граждан почтены теми же молитвами и той же скорбью.

Затем погребальный груз поручается одному из быстроходных судов Стандарт-Айленда, и корабль отплывает, увозя драгоценные останки в бухту Магдалены, где они будут похоронены в христианской земле.

12. ШТИРБОРТ И БАКБОРТ НА НОЖАХ.

Третьего марта Стандарт-Айленд покинул остров Сандвич. Перед отплытием миллиардцы говорили слова горячей благодарности французским колонистам и их туземным союзникам: друзьями они встретятся вновь; с братьями прощаются Себастьен Цорн и его товарищи на этом острове Ново-Гебридской группы, который отныне войдет в число островов, ежегодно посещаемых Стандарт-Айлендом.

Под наблюдением коммодора Симкоо быстро сделаны все необходимые исправления. Впрочем, повреждения оказались незначительными. Машины энергетических установок в полном порядке. Наличный запас нефти обеспечивает работу динамо еще на много недель. К тому же плавучий остров скоро попадет в ту часть Тихого океана, откуда по подводным кабелям можно связаться с бухтой Магдалены. Поэтому можно сказать с уверенностью, что плавание закончится благополучно. Не пройдет и четырех месяцев, как Стандарт-Айленд прибудет к берегам Америки.

— Будем надеяться… — произносит Себастьен Цорн, слушая, как г-н директор расточает свое обычное красноречие насчет блестящего будущего, которое предстоит прославленному плавучему сооружению.

— Но, — замечает при этом Калистус Мэнбар, — какой мы получили урок!.. Эти малайцы, такие услужливые, и этот капитан Сароль — кто бы их заподозрил!.. Нет, Стандарт-Айленд предоставил убежище иностранцам в последний раз.

— А если встретятся потерпевшие кораблекрушение?.. — спрашивает Пэншина.

— Друг мой, я теперь не верю ни в потерпевших кораблекрушение, ни даже в самые кораблекрушения!

Однако из того, что коммодору Симкоо, как и прежде, поручено управлять машинами плавучего острова, вовсе не следует, что в его руках находится и гражданское управление. После смерти Сайреса Бикерстафа в Миллиард-Сити нет больше мэра, и, как известно, прежние помощники не сохранили своих полномочий. Следовательно, придется назначить нового губернатора.

Кроме того, раз некому совершать гражданские акты, то нельзя заключить брак между Уолтером Танкердоном и мисс Ди Коверли. Вот еще одна трудность, возникшая из-за махинаций негодяя Сароля! А ведь не только будущие молодожены, но и все именитые граждане Миллиард-Сити и все население заинтересовано в скорейшем завершении этого дела. В нем — одна из важнейших гарантий будущего. Медлить нельзя, ибо Уолтер Танкердон уже поговаривает о том, чтобы сесть на один из пароходов Штирборт-Харбора и доплыть вместе с членами обоих семейств до ближайшего архипелага, где любой мэр совершит брачную церемонию!.. Черт побери! Да их сколько угодно и на Самоа, и на Тонга, и на Маркизских островах, а плыть туда меньше недели, если идти на всех парах…

Люди умудренные стараются образумить нетерпеливого молодого человека. Сейчас идет подготовка к выборам… Через несколько дней Стандарт-Айлендом начнет управлять новый губернатор… Первым его актом в должности мэра будет торжественное совершение долгожданного брака… Возобновятся празднества по прежней программе… Мэра!.. Мэра!.. Единый крик рвется из всех уст!..

— Только бы избрание мэра не разбудило былых распрей… они, может быть, не совсем затухли!.. — говорит Фрасколен.

Нет, этого не может быть, и Калистус Мэнбар готов, как говорится, «в лепешку расшибиться», чтобы довести дело до благополучного окончания.

— Да в конце концов, — восклицает он, — наши влюбленные-то на что?.. Надеюсь, вы не сомневаетесь, что любовь окажется сильнее борьбы самолюбий?

Стандарт-Айленд продолжает идти в северо-восточном направлении, к пункту, в котором перекрещиваются двенадцатая южная параллель и сто семьдесят пятый западный меридиан. К этому именно месту были вызваны последними каблограммами, отправленными еще до стоянки на Новых Гебридах, корабли из бухты Магдалены с новым запасом горючего и продовольствия. Впрочем, вопрос о запасах не слишком заботит коммодора Симкоо. Их хватит больше чем на месяц, и на этот счет беспокоиться нечего. Правда, давно уже не поступает известий из-за границы. Газетам нечем заполнять отдел внешней политики. «Старборд-кроникл» жалуется, и «Нью-геральд» горюет… Ничего не поделаешь! Разве Стандарт-Айленд сам по себе не целый мирок, — какое ему дело до того, что происходит в других частях земного шара? Быть может, ему внушают зависть политические страсти?.. Ну, скоро их и здесь будет достаточно… возможно даже, сверх всякой меры!

И правда, начинается избирательная кампания. Усиленной обработке подвергаются все тридцать членов совета именитых граждан, где левобортники и правобортники насчитывают равное число представителей. Сейчас уже совершенно ясно, что выборы нового губернатора приведут к большим разногласиям, ибо соперниками опять будут Джем Танкердон и Нэт Коверли.

В течение нескольких дней происходят подготовительные совещания. С самого начала выясняется, что самолюбие обоих кандидатов не даст возможности договориться. Глухое волнение царит в Миллиард-Сити и в портах. Агенты обеих частей города стараются возбудить население, чтобы оказать давление на именитых граждан. Время идет, но не похоже, чтобы дело кончилось миром. А вдруг Джем Танкердон и наиболее влиятельные левобортники попытаются теперь навязать свои идеи, отвергнутые главными правобортниками и провести свой злополучный проект — превратить Стандарт-Айленд в промышленное и торговое предприятие?.. Другая часть острова с этим никогда не согласится! Короче говоря, — иногда кажется, что одолевает партия Коверли, иногда представляется, что перевес на стороне партии Танкердона. Отсюда брань и взаимные упреки, взаимное раздражение в обоих лагерях, заметное охлаждение между двумя семьями, — охлаждение, которого Уолтер и мисс Ди не желают даже замечать. Какое им дело до всей этой политической возни?..

Есть, однако, очень простой способ устроить все к общему удовольствию и по крайней мере разрешить вопрос о власти; надо объявить, что оба соперника будут выполнять губернаторские функции по очереди — полгода один, полгода другой; пусть даже по целому году, если так покажется лучше. Зато никакого соперничества уже не будет, оно уступит место договоренности, которая вполне удовлетворит обе партии. Но решения, внушаемые здравым смыслом, никогда не пользуются успехом в нашем грешном мире, и хотя Стандарт-Айленд независим от земных материков, он тем не менее подвержен всем страстям, присущим человеческому роду.

— Вот, — сказал однажды Фрасколен своим товарищам, — вот они, те осложнения, которых я опасался.

— А какое нам дело до всех этих споров! — ответил Пэншина. — Мы-то какой ущерб от них потерпим?.. Через несколько месяцев мы будем уже в бухте Магдалены, наш ангажемент окончится, и каждый из нас благополучно ступит на твердую землю… с миллиончиком в кармане.

— Если не произойдет какая-нибудь катастрофа! — вставляет неукротимый Себастьен Цорн. — Разве на такой плавучей штуковине можно быть уверенным в завтрашнем дне?.. После столкновения с английским кораблем — нападение хищных зверей, после зверей — нашествие новогебридцев, после туземцев…

— Да когда же ты перестанешь каркать? — восклицает Ивернес. — Замолчи, или мы заткнем тебе рот.

Тем не менее приходится пожалеть о том, что свадьба Танкердон — Коверли не была отпразднована в назначенный день. Семьи объединила бы новая связь, и, вероятно, атмосфера легко разрядилась бы… Вмешательство молодоженов помогло бы еще больше… Но все равно общественное возбуждение скоро придет к концу: выборы должны состояться 15 марта.

Коммодор Симкоо со своей стороны хлопочет о сближении между двумя частями города. Но коммодора просят не вмешиваться в то, что его не касается. Ему надо вести по морям этот плавучий остров, пусть он его и ведет!.. Ему надо избегать подводных камней и мелей, пусть он их избегает!.. Политика — вовсе не его дело.

Коммодору Симкоо остается только подчиниться.

Религиозные распри тоже начали играть свою роль, и духовенство вмешивается теперь в политику больше, чем ему пристало бы. А ведь протестантская церковь и католический собор, пастор и епископ жили доселе в таком добром согласии!

Само собою разумеется, что газеты тоже вступили в бой: «Нью-геральд» сражается за Танкердонов, «Старборд-кроникл» — за Коверли. Чернила текут рекой, и к ним, пожалуй, еще примешается кровь!.. Разве мало ее пролилось на девственную почву Стандарт-Айленда во время борьбы с новогебридскими дикарями?..

В общем же, население больше интересуется женихом и невестой, чей роман прервался на первой главе. Но что можно сделать для того, чтобы упрочить их счастье? Отношения между обеими частями Миллиард-Сити уже прекратились. Ни приемов, ни приглашений, ни музыкальных вечеров. Если так будет продолжаться, инструменты Концертного квартета заплесневеют в футлярах и наши артисты будут получать свои огромные гонорары, не пошевелив пальцем.

Господина директора грызет смертельная тревога, хотя он не желает в этом сознаться. Положение его ложное, он и сам это чувствует. Все свои способности он употребляет на то, чтобы не оказаться в плохих отношениях ни с теми, ни с другими, — а ведь это верный способ оказаться в плохих отношениях со всеми.

К 12 марта Стандарт-Айленд уже основательно приблизился к экватору, но все еще не достиг широты, где может сойтись с кораблями, посланными из бухты Магдалены. Выборы назначены на 15-е. Хотелось бы, чтобы корабли подоспели до наступления этой даты.

Тем временем и правобортники и левобортники подсчитывают и прикидывают возможное число голосов. И все указывает, что голоса разделятся поровну. Ни один кандидат не соберет большинства, если та или другая сторона не потеряет хотя бы несколько голосов. И дело как раз в том, что голоса эти держатся на своей стороне так же крепко, как зубы у тигра в челюсти.

Тут вдруг возникает гениальная мысль. Она как будто сразу зародилась у всех тех, с которыми не предполагалось советоваться. Мысль эта проста, благоразумна, она положит конец распрям соперников. Сами кандидаты наверняка согласятся на этот столь справедливый исход.

Почему бы не предложить управление Стандарт-Айлендом королю Малекарлии? Он мудрец, человек большого и широкого ума. Его терпимость и его философия окажутся лучшей защитой при любых неожиданностях в будущем. Он знает людей, потому что близко сталкивался с ними. Он понимает, что надо считаться с их слабостями и с их неблагодарностью. Он не честолюбец, и ему никогда не придет в голову подменить личной властью демократические учреждения общественного строя на плавучем острове. Он будет просто председателем административного совета нового акционерного общества «Танкердон, Коверли и K°».

Большая группа купцов и должностных лиц Миллиард-Сити, к которой присоединяются несколько офицеров и портовых моряков, решает пойти к королю-согражданину и обратиться к нему с этим предложением. Их величества принимают депутацию в нижней гостиной своего дома на Тридцать девятой авеню. Депутация выслушана благосклонно и тут же получает решительный отказ. Свергнутые властители припоминают прошлое, и это решает дело.

— Благодарю вас, господа, — говорит король. — Ваша просьба тронула нас обоих, но мы счастливы сейчас и надеемся, что и в будущем наше счастье не будет нарушено. Подумайте только! Ведь мы покончили с иллюзиями, с которыми связана любая власть. Теперь я простой астроном и не хочу быть ничем иным.

После такого твердого ответа настаивать больше не имеет смысла, и депутация удаляется.

Перед самым голосованием возбуждение умов еще усиливается. Ни о какой договоренности не может быть и речи. Сторонники Джема Танкердона и Нэта Коверли избегают встречаться друг с другом даже на улице. Из одной части города в другую просто перестали ходить. Правобортники и левобортники не переступают Первой авеню. Миллиард-Сити разделился на два враждебных стана. Единственный человек, который бегает и туда и сюда, расстроенный, изнуренный, подавленный, получая щелчки и справа и слева, это охваченный отчаянием директор управления искусств и развлечений Калистус Мэнбар. И три-четыре раза в день он появляется, как потрепанный бурей корабль, в гостиных казино, где квартет донимает его своими тщетными утешениями.

Что касается коммодора Симкоо, то он ограничивается порученной ему деятельностью. Он ведет плавучий остров по установленному маршруту. Испытывая величайшее отвращение к политике, он согласится на любого губернатора. Его офицеры, так же как и офицеры полковника Стьюарта, проявляют, подобно ему, полнейшую незаинтересованность в вопросе, вокруг которого кипят такие страсти. Стандарт-Айленду нечего опасаться военных переворотов.

Тем временем члены совета именитых беспрерывно заседают в мэрии, обсуждают кандидатуры и ссорятся между собою. Дело доходит до личных выпадов. Полиции приходится принимать кое-какие меры, ибо с утра до вечера перед зданием муниципалитета толпятся люди и подчас слышны угрожающие выкрики.

Кроме того, повсюду разнеслась весьма печальная новость: вчера Уолтер Танкердон явился в особняк Коверли, и его не приняли. Жениху и невесте запрещено видеться друг с другом, и уж если брак не совершился до нападения новогебридских банд, кто осмелится утверждать, что он вообще когда-либо совершится?..

Наконец наступает 15 марта. В большом зале мэрии начинаются выборы. Взволнованная толпа собирается в сквере, как некогда население Рима собиралось перед Квиринальским дворцом, где конклав кардиналов[38] выбирал нового папу.

К чему приведет последнее обсуждение кандидатур? Предварительные наметки возможного распределения голосов по-прежнему указывают на то, что голоса распределятся поровну. Что же произойдет, если правобортники останутся верны Нэту Коверли, а левобортники будут, как и прежде, стоять за Джема Танкердона?

Великий день настал. Между часом и тремя нормальная жизнь на Стандарт-Айленде приостанавливается. Толпа, состоящая из пяти-шести тысяч человек, взволнованно шумит под окнами муниципалитета. Ожидают результатов голосования в совете именитых, — результатов, которые будут немедленно сообщены по телефону в обе части города и в оба порта.

Первый тур голосования происходит в час тридцать пять.

Кандидаты получают равное число голосов.

Через час — второй тур.

Он ни в малейшей степени не изменяет результатов первого тура.

В три часа тридцать пять — третий и последний тур.

И на этот раз ни один из кандидатов сверх своей половины голосов не получает ни одного лишнего голоса.

Тогда члены совета расходятся, и правильно делают. Если бы они продолжали заседать, то при охватившем их возбуждении они могли бы сцепиться друг с другом.

Когда они проходят через сквер, направляясь, кто в особняк Танкердона, кто в особняк Коверли, толпа встречает их крайне неодобрительным ропотом.

Надо же, однако, как-то выйти из этого положения, которое не может длиться долее. Оно причиняет слишком большой ущерб интересам Стандарт-Айленда.

— Между нами, — говорит Пэншина товарищам, узнав от г-на директора результаты трех туров голосования, — мне кажется, есть очень простой способ разрешить этот вопрос.

— Какой же?.. — спрашивает Калистус Мэнбар, в отчаянии воздевая руки к небу. — Какой?..

— Разрезать остров посередине… разделить его на две равные половины, как лепешку, и обе половины поплывут каждая в свою сторону с избранным ею губернатором.

— Разрезать наш остров!.. — восклицает г-н директор так, словно Пэншина предложил ампутировать одну из его конечностей.

— С помощью молотка и клещей-кусачек, — объясняет «Его высочество», — лишние болты будут вынуты, и вопрос разрешится очень просто, а на поверхности Тихого океана вместо одного плавучего острова окажется два.

Даже в таких тревожных обстоятельствах этот Пэншина, видимо, не способен проявить серьезность!

Если его совету нельзя последовать в материальном смысле, если нельзя пустить в ход молоток и клещи-кусачки и разъединить кессоны плавучего острова вдоль оси по Первой авеню — от батареи Волнореза до батареи Кормы, — то все-таки надо признать, что в моральном смысле разделение острова уже произошло. Левобортники и правобортники стали так же чужды друг другу, как если бы их разъединяли сотни морских миль. Тридцать именитых и в самом деле решили голосовать порознь, раз уж им никак не столковаться. Джем Танкердон избран губернатором своей стороны, которой он и будет управлять, как ему вздумается. Нэт Коверли избран губернатором своей, и он станет управлять ею, как ему заблагорассудится. Каждая сторона сохранит свой порт, свои корабли, своих офицеров, своих солдат, своих служащих, своих торговцев, свою энергетическую установку, свои машины, свои двигатели, своих механиков, своих монтеров. Каждый кусок будет сам себе владыка.

Все это допустимо, но как раздвоиться коммодору Симкоо и г-ну директору Калистусу Мэнбару, которые должны выполнять свои функции так, чтобы все были довольны?

Правда, последнему не стоит беспокоиться. Его должность будет отныне только синекурой. Может ли подниматься вопрос о празднествах и развлечениях, когда над Стандарт-Айлендом нависает угроза гражданской войны, ибо примирение стало невозможным?

Это подтверждается и таким признаком: 17 марта газеты сообщили об окончательном разрыве помолвки между Уолтером Танкердоном и мисс Ди Коверли.

Да, разрыв — несмотря на их просьбы, несмотря на их мольбы! Вопреки утверждению, высказанному однажды Калистусом Мэнбаром, — любовь побеждена! Так нет же! Уолтер и мисс Ди не разлучатся… Они убегут прочь из дома… Они уедут венчаться за границу… Они в конце концов найдут в мире такой уголок, где можно быть счастливыми без всех этих тягостных миллионов!

Однако после избрания губернаторами Джема Танкердона и Нэта Коверли маршрут Стандарт-Айленда не изменился. Коммодор Симкоо продолжает держать направление на северо-восток. Когда Стандарт-Айленд прибудет в бухту Магдалены, весьма вероятно, многие миллиардцы предпочтут вернуться на материк искать спокойствия, которого уже не может дать им «жемчужина Тихого океана». Может быть, плавучий остров и вовсе будет покинут всем своим населением?.. И тогда с ним совсем покончат, его пустят с молотка, его продадут на вес, как старый, никому не нужный железный лом, и отправят в переплавку!

Пожалуй, так и случится, но пока осталось пройти еще пять тысяч миль, что означает около пяти месяцев плавания. А вдруг за это время маршрут будет изменен по прихоти или упрямству вожаков? К тому же население заражено духом мятежа. Что, если дело дойдет до рукопашных схваток между левобортниками и правобортниками, до ружейной стрельбы, которая зальет человеческой кровью металлические мостовые Миллиард-Сити?

Нет, без сомнения, так далеко партии не пойдут! Новой гражданской войны, пусть даже не между Севером и Югом, а всего лишь между правым и левым бортом Стандарт-Айленда, не будет… И тем не менее роковой час пробил и нависает угроза самой настоящей катастрофы.

Утром 19 марта коммодор Симкоо ждет в своем кабинете в обсерватории, чтобы ему сообщили первые сведения о местонахождении Стандарт-Айленда, который, по его мнению, подошел уже близко к тем местам, где должны встретиться корабли с припасами. Наблюдатели с верхушки башни, следящие за горизонтом по всей окружности, сообщат об этих пароходах, как только они появятся. Вместе с коммодором в обсерватории сейчас король Малекарлии, полковник Стьюарт, Себастьен Цорн, Пэншина, Фрасколен, Ивернес, несколько офицеров и служащих, из числа тех, кого можно назвать нейтральными, так как они не принимают участия во внутренних распрях. Для них самое главное — поскорее добраться до бухты Магдалены, где, наконец, прекратится это неприятное состояние.

Вдруг раздаются два телефонных звонка, и коммодору передают два приказа. Они исходят из мэрии, где Джем Танкердон со своими главными сторонниками распоряжается в правой половине, а Нэт Коверли со своими — в левой. Оттуда они и управляют Стандарт-Айлендом, причем распоряжения их — что не удивительно — во всем противоречат друг другу.

В это самое утро вопрос о маршруте, который, казалось бы, не должен был вызывать разногласий между двумя губернаторами, так и не удалось разрешить. Один — Нэт Коверли — решил, что Стандарт-Айленд должен держать направление на северо-восток, к архипелагу Гилберта. Другой — Джем Танкердон, — упорствуя в своем стремлении завязывать торговые отношения, захотел идти на юго-запад, в район Австралии.

Вот до чего дошли оба соперника, а их друзья клянутся оказывать им поддержку во всем.

Получив два приказа, одновременно посланных в обсерваторию, коммодор говорит:

— Произошло то, чего я так боялся.

— И чего нельзя допускать в интересах всего населения, — добавляет король Малекарлии.

— Как же вы поступите?.. — спрашивает Фрасколен.

— Черт побери, — восклицает Пэншина, — ужасно любопытно знать, как вы сманеврируете, господин Симкоо!

— Дело дрянь, — замечает Себастьен Цорн.

— Сперва сообщим Джему Танкердону и Нэту Коверли, — отвечает коммодор, — что приказы невыполнимы, так как они противоречат один другому. Впрочем, лучше будет, чтобы Стандарт-Айленд стоял на месте в ожидании кораблей, которым здесь назначена встреча!

Этот весьма мудрый ответ немедленно передан по телефону в мэрию.

Проходит час, и никаких других сообщений обсерватория не получает. Весьма вероятно, что оба губернатора отказались от намерения повернуть остров по-своему…

И вдруг весь корпус Стандарт-Айленда начинает как-то странно дрожать… Чем это вызвано?.. Тем, что Джем Танкердон и Нэт Коверли дошли в своем упрямстве до последней черты.

Все собравшиеся в кабинете коммодора переглядываются, превратившись в вопросительные знаки.

— Что случилось?.. Что случилось?..

— Что случилось?.. — говорит коммодор Симкоо, пожимая плечами. — Случилось то, что Джем Танкердон послал свой приказ непосредственно мистеру Уотсону, главному механику Бакборт-Харбора, а Нэт Коверли — другой приказ, совершенно противоположный, мистеру Сомуа, главному механику Штирборт-Харбора. Один велел идти вперед, на северо-восток, другой приказал дать задний ход, чтобы двинуться на юго-запад. В результате же Стандарт-Айленд вертится на месте, и верчение будет продолжаться до тех пор, пока не прекратятся причуды двух упрямцев.

— Замечательно! — восклицает Пэншина. — Все и должно было кончиться вальсом!.. Вальс твердолобых!.. Атаназ Доремюс может подать в отставку!.. Миллиардцам его уроки больше не нужны!..

Быть может, такое нелепое, в какой-то степени даже комическое положение и могло вызвать смех. Но, к сожалению, утверждает коммодор, этот двойной маневр крайне опасен. Десять миллионов лошадиных сил тянут Стандарт-Айленд в противоположные стороны, с риском разорвать его на части.

Действительно, машины работают во всю свою мощь, винты крутятся с максимальной скоростью, и это чувствуется по дрожанию стальной подпочвы. Если вообразить себе запряжку, где одна из лошадей мчится вперед по крику «но! но!», а другая пятится назад по окрику «тпру! тпру!», то легко можно представить, что происходит с островом!

Между тем движение ускоряется. Стандарт-Айленд продолжает вращаться вокруг своей оси. Парк и поля описывают концентрические круги; пункты, расположенные на побережье, по окружности острова, перемещаются со скоростью от десяти до двенадцати миль в час.

Не стоит пытаться пробудить здравый смысл в механиках, которые своим управлением вызывают это вращение. Коммодор Симкоо не имеет над ними никакой власти. Они повинуются голосу тех же страстей, что и все прочие правобортники и левобортники. Верные слуги своих хозяев, мистер Уотсон и мистер Сомуа будут держаться до конца, машина против машины, динамо против динамо.

И вот начинается неприятное явление, которое могло бы прояснить головы уже одним тем, что от него становится мутно на сердце.

Вследствие вращения Стандарт-Айленда многие миллиардцы, в особенности миллиардки, начинают испытывать во всем своем существе некое непонятное смятение. У людей обнаруживаются мучительные приступы тошноты и рвоты; особенно это чувствуется в тех домах, которые удалены от центра и где, следовательно, сильнее сказывается вращательное движение.

Надо признаться, что такие архикомические последствия заставляют Ивернеса, Пэншина и Фрасколена хохотать до упаду, несмотря на то, что общее положение становится все более и более критическим. И действительно, «жемчужине Тихого океана» угрожает теперь физический распад, который может оказаться пострашнее морального разрыва.

Что касается Себастьена Цорна, то под влиянием непрекращающегося вращения он все бледнеет… бледнеет… «С него сходит краска», по выражению Пэншина, а к горлу подступает тошнота. Да неужели же этой подлой шутке так и не будет конца?.. Чувствовать себя пленником на огромном вертящемся столе, который, не в пример вертящимся столикам спиритов, даже не обладает даром предсказывать будущее…

В течение целой бесконечной недели Стандарт-Айленд не переставал вращаться вокруг центра, а центр его — Миллиард-Сити. Поэтому город всегда полон народа, который ищет в нем спасения от тошноты — ведь в средней части острова вращение ощущается меньше всего. Тщетно коммодор Симкоо и полковник Стьюарт пытались вмешаться в распрю между двумя мэрами, засевшими в одном муниципалитете. Ни один не пожелал спустить флага… Воскресни сам Сайрес Бикерстаф, — и его усилий оказалось бы недостаточно, чтобы поколебать это ультраамериканское упрямство.

А в довершение всех бед, в течение последних восьми дней небо все время затянуто облаками и поэтому нельзя определить широту и долготу… Коммодор Симкоо не знает теперь точного местоположения Стандарт-Айленда. Мощные гребные винты тянут его в противоположные стороны, слышно, как дрожат самые стенки кессонов. Жители не решаются расходиться по домам. Они переселились под открытое небо. Парк переполнен людьми. С одной стороны раздаются крики: «Ура Танкердону!», с другой: «Ура Коверли!» Глаза мечут искры, кулаки сжимаются. Неужели среди окончательно обезумевшего населения начнется гражданская война со всеми ее ужасами?

Как бы там ни было, ни те, ни другие не желают видеть близкой опасности. Никто не уступит, пусть даже «жемчужина Тихого океана» разлетится на тысячу кусков! Она будет вертеться и вертеться, пока динамо из-за отсутствия тока не перестанут вращать винты…

Среди всеобщего возбуждения, не принимая в нем никакого участия, Уолтер Танкердон терзается ужасной тревогой. Не из-за себя, а из-за мисс Ди Коверли страшится он внезапного взрыва, который может уничтожить Миллиард-Сити. Уже неделю он не виделся с той, которая была его невестой и должна была стать его женой. Сколько раз в полном отчаянии умолял он отца не упорствовать и отменить свое злосчастное распоряжение. Но Джем Танкердон прогнал его, не желая ничего слышать.

В ночь с 27 на 28 марта, воспользовавшись темнотой, Уолтер пытается пробраться к молодой девушке. Он хочет быть рядом с ней, если произойдет катастрофа. Проскользнув через толпу, заполняющую Первую авеню, он проникает во вражескую часть города, чтобы добраться до особняка Коверли…

Перед самым рассветом взрыв чудовищной силы сотрясает атмосферу до самых высоких ее слоев. Не выдержав непосильной нагрузки, котлы левого борта взлетели на воздух вместе со всеми машинными зданиями. И так как источник электрической энергии с этой стороны внезапно иссяк, половина Стандарт-Айленда погрузилась в глубочайший мрак…

13. КАК ПЭНШИНА ОПРЕДЕЛИЛ ПОЛОЖЕНИЕ.

Если машины Бакборт-Харбора вышли теперь из строя вследствие взрыва котлов, то машины Штирборт-Харбора в целости и ничуть не повреждены. Правда, это все равно что остаться вовсе без двигателей. Имея винты только с правого борта, Стандарт-Айленд будет по-прежнему кружиться на месте, не продвигаясь вперед.

Несчастный случай в Бакборт-Харборе еще ухудшил дело. Ведь если бы обе машины Стандарт-Айленда могли работать одновременно, достаточно было бы соглашения между партией Танкердона и партией Коверли, чтобы покончить с таким положением вещей. Двигатели вновь обрели бы добрую привычку работать в лад, и плавучий остров, потеряв всего несколько дней, снова взял бы направление на бухту Магдалены.

Теперь же совсем другое дело. Даже если бы соглашение и состоялось, плавание становится невозможным, так как коммодор Симкоо не располагает двигателем достаточно мощным, чтобы вывести остров из этих далеких морей.

И если бы еще Стандарт-Айленд в течение последней недели действительно оставался неподвижным, если бы ему удалось встретиться с долгожданными пароходами, тогда, возможно, он достиг бы Северного полушария…

Но это не так. Сегодня астрономические наблюдения показали, что за время длительного вращения вокруг своей оси Стандарт-Айленд переместился в южном направлении. От двенадцатой параллели он продрейфовал к семнадцатой.

Действительно, между Ново-Гебридским и Фиджийским архипелагами существуют течения, возникающие благодаря близости обоих архипелагов друг к другу и распространяющиеся к юго-востоку. Пока машины работали согласно, Стандарт-Айленд без труда преодолевал эти течения. Но с момента, когда началось вращение, плавучий остров стало неодолимо относить к тропику Козерога.

Узнав это, коммодор Симкоо не стал скрывать серьезности положения от всех честных людей, которых мы назвали нейтральными. И вот что он им сказал:

— Нас отнесло на пять градусов к югу. Между тем здесь, на Стандарт-Айленде, я не в состоянии сделать того, что может сделать моряк на пароходе, если его машины остановились. Наш остров не имеет парусного оснащения, которое позволило бы использовать силу ветра, и мы сейчас во власти течения. Куда оно нас занесет? Не знаю. И пока пароходы, посланные из бухты Магдалены, тщетно ищут нас в условленном месте, мы со скоростью восьми или десяти миль в час дрейфуем в сторону самых пустынных и отдаленных областей Тихого океана.

Так в нескольких фразах Этель Симкоо определил обстоятельства, которые он бессилен изменить. Плавучий остров подобен теперь гигантскому обломку кораблекрушения, отданному на произвол течений. Если течение направляется на север, его отнесет к северу, если оно распространяется к югу, он попадет на юг, — и может даже оказаться у крайних пределов Южного полярного моря. И тогда…

Положение вещей скоро становится известно населению — и в Миллиард-Сити и в обоих портах. Все остро ощущают, чем оно грозит. Страх перед новой опасностью производит — что весьма свойственно человеческой природе — некоторое умиротворение в умах. Теперь уже никто не помышляет о кровавых братоубийственных схватках, и если ненависть между противниками не угасла, она все же не выльется в насильственные действия. Мало-помалу жители возвращаются к себе — в свою часть города, в свой квартал, в свой дом, а Джем Танкердон и Нэт Коверли отказываются от борьбы за первенство. Поэтому по предложению самих губернаторов совет именитых принимает единственно разумное решение, которое подсказывают обстоятельства: он передает бразды правления коммодору Симкоо, и этому одному руководителю отныне доверяется спасение Стандарт-Айленда от гибели.

Этель Симкоо без колебаний принимает на себя эту обязанность. Он рассчитывает на самоотверженность своих друзей, своих офицеров, всего своего персонала. Но что может он предпринять на огромном плавучем сооружении площадью в двадцать семь квадратных километров, которое потеряло управление, лишившись двигательной силы?..

И, в общем, не есть ли все это окончательный приговор Стандарт-Айленду, который считался до последнего времени шедевром кораблестроительного искусства, а теперь стал игрушкой ветра и волн?

Правда, в происшествии повинны не силы природы, ибо с первых же своих дней «жемчужина Тихого океана» всегда победоносно противостояла ураганам, бурям и циклонам. Причиной всему — внутренние разногласия, борьба миллиардеров за власть, исступленное упрямство, с которым одни рвались на юг, а другие на север! Только их ни с чем не соизмеримая глупость привела к взрыву котлов!

Но что толку в упреках? Прежде всего надо отдать себе отчет в размере аварии, которая произошла в Бакборт-Харборе. Коммодор Симкоо собирает своих офицеров и инженеров. К ним присоединяется король Малекарлии. Король-философ ничуть не удивлен, что людские страсти привели к такой катастрофе!

Комиссия направляется туда, где возвышались энергетическая установка и машинное помещение. Взрыв выпаривательных аппаратов, подвергшихся крайнему перегреву, все уничтожил, явившись к тому же причиной гибели двух механиков и шести кочегаров. Столь же безнадежно вышла из строя установка, вырабатывавшая электрическую энергию для самых различных потребностей этой половины Стандарт-Айленда. К счастью, динамо правого борта продолжают еще работать, и, по словам Пэншина, Стандарт-Айленд «отделался потерей одного глаза»!

— Это так, — добавляет Фрасколен, — но мы потеряли также одну ногу, а на той, что осталась, далеко не уйдешь.

Сразу окриветь и охрометь — это уж слишком.

Из обследования приходится сделать вывод, что так как повреждения исправить невозможно, то и дрейфу к югу нельзя положить конец. Остается ждать, чтобы Стандарт-Айленд выбрался сам из этого течения, уносящего его за пределы тропической зоны.

Определив повреждения, Этель Симкоо решил проверить и состояние металлического остова. Не пострадали ли кессоны от вращательного движения, которое сотрясало их в течение последней недели? Не расселись ли в пазах стальные листы, не выскочили ли стальные заклепки?.. Если где-нибудь появилась течь, то надо по возможности заткнуть щели…

Инженеры приступают ко второму обследованию. Их доклады коммодору Симкоо малоутешительны. В ряде мест от растяжения треснули пластины и разошлись швы. Вывалились тысячи болтов, образовались разрывы. Некоторые отсеки уже наполнились водой. Но так как ватерлиния не понизилась, то устойчивости металлической почвы серьезная опасность не грозит и новые владельцы Стандарт-Айленда могут быть спокойны за свое владение. Больше всего щелей у батареи Кормы. Что касается Бакборт-Харбора, то один из его молов поглощен океаном при взрыве… Но Штирборт-Харбор невредим и может предоставить кораблям надежное убежище от океанских волн.

Отданы распоряжения в кратчайший срок привести в порядок все, что можно исправить. Необходимо успокоить население относительно устойчивости Стандарт-Айленда. Достаточно, даже более чем достаточно, и того, что за отсутствием двигателей левого борта Стандарт-Айленд не может направиться к ближнему берегу. Но тут уж ничего не поделаешь.

Остается самый важный вопрос — как спастись от голода и жажды?.. Надолго ли хватит запасов — на месяц?.. на два?

Вот что установил коммодор Симкоо.

Недостатка воды опасаться нечего. Хотя одна из опреснительных установок уничтожена взрывом, другая продолжает работать и может удовлетворить все потребности.

Что касается съестных припасов, то здесь положение менее утешительно. После подсчетов выясняется, что хватит их не более чем на месяц, если посадить все десятитысячное население на строгий рацион. За исключением фруктов и овощей, все, как известно, получается извне… А где этот внешний мир?.. На каком расстоянии находится ближайшая земля и как до нее добраться?..

Поэтому, как ни прискорбно применять такую меру, но коммодор Симкоо вынужден отдать приказ об ограничении потребления. В тот же вечер по телефону и телеавтографу повсюду передается эта печальная новость.

В Миллиард-Сити и в обоих портах она вызвала всеобщий ужас и предчувствие еще худших бедствий. Может быть, в скором времени на горизонте появится призрак голода — если позволено прибегнуть к столь затасканному, но впечатляющему образу, — ведь пополнить запасы продуктов неоткуда… Действительно, у коммодора Симкоо нет ни одного корабля, который можно было бы послать на американский материк… По воле рока последний из них вышел в море три недели тому назад, увозя останки Сайреса Бикерстафа и других защитников Миллиард-Сити, павших в битве с дикарями Эроманга, Никому тогда и в голову не могло прийти, что из-за борьбы самолюбий Стандарт-Айленд окажется в еще худшем положении, чем в момент, когда его захватили банды новогебридцев!

И правда, для чего обладать миллиардами, быть богатым, как Ротшильд, Маккей, Астор, Вандербилт, Гульд, если богатство не может спасти от голода! Правда, большая часть состояния набобов лежит в полной сохранности в банках Нового и Старого Света! Но, как знать, может быть близок день, когда даже за миллион долларов им не купить на плавучем острове фунта мяса или фунта хлеба.

В конце концов всему виною их нелепые раздоры, глупейшее соперничество, стремление захватить власть! Они во всем виноваты, они — Танкердоны и Коверли — причина всех бед! Так пусть же они остерегаются возмездия, страшатся гнева служащих, рабочих, офицеров, торговцев, всего населения, которое они подвергли смертельной опасности! Кто знает, до каких крайностей люди способны дойти, когда их начнут терзать муки голода!

Оговоримся все же, что упреки эти не относятся к Уолтеру Танкердону и мисс Ди Коверли, которых не может коснуться осуждение, заслуженное их семьями! Нет, молодой человек и его невеста ни в чем не повинны. Они были той связью, которая должна была упрочить будущее благополучие обеих частей города, и не они разорвали эту связь!

Состояние неба таково, что уже двое суток не производилось измерений, и местоположение Стандарт-Айленда нельзя определить даже с приблизительной точностью.

Тридцать первого марта небосвод расчистился и туман в море рассеялся. Можно надеяться, что теперь удастся определить широту и долготу.

Результатов наблюдений ожидают с лихорадочным нетерпением. Несколько сот жителей собралось у батареи Волнореза. К ним присоединился Уолтер Танкердон. Но ни его отец, ни Нэт Коверли, ни один из тех именитых, которых можно с полным правом обвинять в создавшемся положении вещей, не вышли из своих особняков, где они сидят, словно замурованные негодованием народа.

В полдень наблюдатели готовятся уловить момент кульминации солнечного диска. Два секстанта — один в руках короля Малекарлии, другой в руках коммодора Симкоо — наведены на горизонт.

Определив высоту солнца, приступают к вычислениям со всеми надлежащими поправками, и вот результат: 29°17 южной широты.

Около двух часов второе наблюдение, проведенное в столь же благоприятных условиях, заканчивается следующим выводом: 179°32 восточной долготы.

Итак, с тех пор как Стандарт-Айленд начал свое безумное вращение, его отнесло течением приблизительно на тысячу миль к юго-востоку.

Отметив на карте местоположение Стандарт-Айленда, можно установить следующее.

Ближайшие острова — на расстоянии по меньшей мере ста миль, — это архипелаг Кермадек, на его бесплодных, почти необитаемых скалах не найти ничего; и к тому же — как до них добраться? В трехстах милях к югу находится Новая Зеландия, но как туда попасть, если течение уносит миллиардцев в просторы океана? В тысяче пятистах милях к западу — Австралия. В нескольких тысячах миль на восток — Южная Америка на широте Чили. Южнее Новой Зеландии — полярный океан с антарктической пустыней. Неужели Стандарт-Айленду суждено разбиться о земли Южного полюса?.. Неужели мореплаватели найдут там когда-нибудь останки множества людей, погибших от голода и холода?..

Что касается течений в этих морях, то коммодор Симкоо изучит их с величайшей тщательностью. А если они не изменятся, если Стандарт-Айленд не встретит обратных течений, если разразится одна из тех бурь, которые так часто свирепствуют в этих приполярных областях?..

Новости вызывают всеобщий ужас. Люди все больше негодуют против виновников бедствия, зловредных набобов Миллиард-Сити, которые в ответе за создавшееся положение. Требуется все влияние короля Малекарлии, энергия коммодора Симкоо и полковника Стьюарта, вся преданность их офицеров, весь авторитет, которым они пользуются у солдат и моряков, чтобы предотвратить восстание.

День прошел безо всяких изменений. Каждый вынужден был согласиться на урезанное снабжение пищевыми продуктами и ограничиться только насущно необходимым — и самый богатый и тот, кто победнее.

Тем временем службе наблюдения уделяется величайшее внимание, горизонт обследуется непрерывно и строжайшим образом. Только бы появился какой-нибудь корабль; ему тотчас же сигнализируют, и, может быть, с его помощью удастся восстановить прерванную связь с внешним миром. Но, к несчастью, плавучий остров отнесло к областям, лежащим в стороне от обычных морских путей, к областям, расположенным в близком соседстве с антарктическим морем и мало посещаемым судами. И воображению обезумевших от страха людей рисуется — там, далеко на юге, — призрак полюса, озаренный вулканическим пламенем Эребуса и Террора.[39].

Однако в ночь с 3 на 4 апреля произошла перемена к лучшему. Ветер, в течение нескольких дней изо всех сил дувший с севера, внезапно стих. Наступил полный штиль, а затем начал дуть легкий юго-восточный ветер: подобные атмосферные причуды часто наблюдаются в период равноденствия.

К коммодору Симкоо возвращается некоторая надежда. Если Стандарт-Айленд будет отброшен на несколько сот миль к западу, то этого окажется достаточным, чтобы противное течение подхватило его и приблизило к Австралии или к Новой Зеландии. Во всяком случае, его дрейф к полюсу, по-видимому, прекратился, и возможно, что на подступах к австралийским землям он повстречает какие-нибудь корабли.

С восходом солнца юго-восточный ветер сильно свежеет. Стандарт-Айленд заметно ощущает его воздействие. Высокие здания острова, обсерватория, мэрия, храм, собор до известной степени перенимают ветер. Они выполняют роль парусов на огромном судне водоизмещением в четыреста тридцать два миллиона тонн.

Хотя по небу быстро бегут облака, солнечный диск от времени до времени появляется между ними, и наверное это позволит хорошо провести наблюдения.

Действительно, дважды удалось уловить солнце, вынырнувшее из облаков.

Вычисления показывают, что со вчерашнего дня Стандарт-Айленд переместился на два градуса к северо-западу.

Однако трудно допустить, чтобы плавучий остров подчинялся в данном случае одной лишь силе ветра. Приходится поэтому прийти к заключению, что он уже попал в одно из тех противотечений, которые отделяют великие течения Тихого океана одно от другого. Выпади ему счастье попасть в то, которое идет в северо-западном направлении, и шансы на спасение станут вполне реальными. Но только бы это случилось поскорей, так как выдачу пищи снова пришлось урезать, запасы уменьшаются с угрожающей быстротой, а ведь надо прокормить десять тысяч человек!

Когда последние астрономические данные были сообщены населению обоих портов и города, в умах наступило некоторое успокоение. Известно, как быстро переходит толпа от одного чувства к другому, от отчаяния к надежде. Так случилось и сейчас. Понятно, что население Стандарт-Айленда, столь не похожее на несчастные людские массы, скученные в больших городах материка, менее подвержено панике, более рассудительно, более терпеливо. Но чего только не приходится опасаться, когда возникает угроза голода?

В течение первой половины дня ветер продолжает крепчать. Барометр медленно понижается. Море набухает длинными и мощными волнами — следовательно где-то на юго-востоке поднимается буря. Раньше для Стандарт-Айленда все это было нипочем. Однако сейчас ему уже не легко переносить такую сильную качку. Некоторые дома страшно сотрясаются сверху донизу, вещи сдвигаются с места, как при землетрясении. Для миллиардцев такие ощущения внове и вызывают у них большую тревогу.

Коммодор Симкоо и весь его персонал не покидают обсерватории, где теперь сосредоточены все отрасли управления. Здание время от времени дрожит, и это очень беспокоит собравшихся, которые вынуждены признать, что дело — очень серьезно.

— Очевидно, — говорит коммодор, — поврежден самый кузов Стандарт-Айленда… Скрепления между отсеками ослабли… Остов уже не имеет той прочности, которая делала его устойчивым. Только бы не встретиться ему с сильной бурей: теперь уже не удастся противостоять ей так, как раньше.

Да, и население больше не доверяет этой искусственной почве… Все чувствуют, что точка опоры может ускользнуть из-под ног… Во сто крат лучше было бы разбиться о скалы антарктического материка!.. Ежесекундный страх, что Стандарт-Айленд может расколоться надвое и затонуть в безднах Тихого океана, которых не измерил еще ни один зонд, заставляет сжиматься даже самые смелые сердца.

К тому же не приходится уже сомневаться, что в некоторых отсеках произошли новые повреждения. Кое-где не выдержали переборки, появились щели и повыскакивали заклепки, скрепляющие стальные листы. В парке, вдоль берегов Серпентайн-ривер, на дальних улицах города от разрывов в металлической подпочве причудливо вспучивается поверхность земли. Многие здания уже наклоняются и, обваливаясь, могут пробить основание, на котором держится город. Имеются течи, но и думать нечего их заделывать. В то же время совершенно ясно, что в некоторые отсеки подпочвы уже проникла вода, потому что изменилась ватерлиния. Почти по всей окружности острова, в обоих портах, у батарей Волнореза и Кормы она понизилась на один фут, и если понижение будет продолжаться, волны начнут захлестывать побережье. Если же Стандарт-Айленд потеряет остойчивость, он затонет через несколько часов.

Коммодор Симкоо хотел бы скрыть эти обстоятельства, чтобы не вызвать паники, а то и еще чего-нибудь похуже. На какую только расправу с виновниками всех этих бедствий не окажутся способны жители острова! Ведь они не могут искать спасения в бегстве, как пассажиры гибнущего корабля, не могут броситься в шлюпки, построить плот, на котором спасается экипаж в надежде, что его подберет какой-нибудь корабль… Нет, сейчас сам Стандарт-Айленд стал таким плотом, которому уже грозит гибель!..

Ежечасно в течение дня по распоряжению коммодора Симкоо отмечается положение ватерлинии. Она продолжает понижаться. Следовательно, вода продолжает просачиваться в отсеки, медленно, но непрерывно и неодолимо.

Вместе с тем портится и погода. Небо принимает оттенок свинцовый, медный, красноватый. Барометр падает все быстрее. В атмосфере все предвещает близкую бурю. Воздух так насыщен парами, что дальше побережья Стандарт-Айленда ничего не видно.

К вечеру поднимается ужасный ветер. Под ударами волн, бьющими по основанию острова, отсеки распадаются, болты лопаются, стальные листы разрываются. Улицы города, лужайки парка вот-вот провалятся… Поэтому с приближением ночи все покидают Миллиард-Сити и уходят за город, где безопаснее, так как там меньше тяжелых сооружений. Все население разбрелось по полям между обоими портами и батареями Волнореза и Кормы.

Около девяти часов Стандарт-Айленд вдруг сотрясается до самого основания. Энергетическая установка Штирборт-Харбора, дававшая электрический свет, поглощена морской пучиной. Воцаряется полнейший мрак, не видно ни неба, ни моря.

Вскоре новые сотрясения почвы указывают на то, что здания начинают валиться, словно карточные домики. Не пройдет и нескольких часов, и на Стандарт-Айленде не останется ни одной постройки!

— Господа, — говорит коммодор Симкоо, — нам больше нельзя оставаться в обсерватории: она может обрушиться… Идем в поле и переждем там бурю…

— Это циклон, — добавляет король Малекарлии, указывая на барометр, упавший до 713 миллиметров.

Действительно, плавучий остров попал в один из тех циклонов, которые действуют, как мощные конденсаторы. Круговое движение урагана поднимает массы воды, бушующей вокруг почти вертикальной оси, и распространяется с запада на восток, отклоняясь в Южном полушарии к югу. Циклон — атмосферное явление огромной разрушительной силы, и чтобы выбраться из него, надо достичь его относительно спокойного центра или хотя бы правой части траектории, «полукруга, в котором возможно управление», где волны не так свирепствуют… Но за неимением двигателей Стандарт-Айленд не в состоянии маневрировать. На этот раз его увлекает к гибели не людская глупость, не дурацкое упрямство обоих владельцев, а ужасное явление природы, которое и довершит уничтожение острова.

Коммодор Симкоо, полковник Стьюарт, Себастьен Цорн и его товарищи, астрономы и офицеры покидают обсерваторию, где становится небезопасно. Как раз вовремя! Не успели они пройти и двухсот шагов, как огромная башня с ужасным грохотом рухнула, пробила почву сквера и исчезла в пучине. Через мгновение от всего здания осталась лишь груда обломков.

Тем временем членам квартета пришла в голову мысль добежать вдоль Первой авеню до казино, где находятся их инструменты, которые они все-таки хотели бы спасти. Казино пока что стоит на месте, они добираются до него, поднимаются в свои комнаты, хватают обе скрипки, альт и виолончель и бегут с ними в парк, ища спасения.

Там уже собралось несколько тысяч человек из обеих частей города. В их числе — семьи Танкердона и Коверли, и, вероятно, хорошо, что в такой темноте им нельзя ни увидеть, ни узнать друг друга.

Уолтеру удалось все же пробраться к мисс Ди Косерли. Он попытается спасти ее, когда наступит окончательная катастрофа… Он постарается уцепиться смеете с нею за какой-нибудь обломок…

Девушка угадала, что молодой человек подле нее, и у нее вырывается крик:

— Ах, Уолтер!..

— Ди, дорогая Ди… я здесь!.. Я вас больше не оставлю…

Наши парижане тоже не хотят разлучаться… Они держатся вместе. Фрасколен не утратил привычного хладнокровия. Ивернес нервничает. Пэншина полон иронической покорности. А Себастьен Цорн повторяет Атаназу Доремюсу, который наконец-то отважился присоединиться к своим соотечественникам:

— Я все время говорил, что это плохо кончится!.. Я это предсказывал!

— Прекрати свои тремоло в миноре, старый Нсайя, — кричит «Его высочество», — довольно с нас твоих нудных покаянных псалмов!

Около полуночи сила циклона удваивается. Ветры, сходясь в одной точке, поднимают чудовищные валы и бросают их на Стандарт-Айленд. Куда увлечет его борьба стихий?.. Разобьется ли он о подводные скалы? Распадется ли на части в открытом море?

Теперь его корпус пробит во многих местах. Со всех сторон раздается треск ломающихся болтов и заклепок. Здания, церковь, храм, мэрия — все провалилось в разверзшиеся щели, и через них бурно врываются морские волны. Ни следа не осталось от великолепных сооружений. Сколько богатств, сколько сокровищ, картин, статуй, произведений искусства исчезло навеки! На рассвете миллиардцы не увидят своего роскошного Миллиард-Сити, если рассвет для них наступит, если они не погибнут в пучине вод вместе со Стандарт-Айлендом.

И действительно, вода начинает проникать в парк, на поля, где подпочва все еще держалась. Ватерлиния еще больше опустилась. Уровень плавучего острова сравнялся с уровнем моря, и циклон обрушивает на него волны океана.

Нигде не найти ни прибежища, ни укрытия. Батарея Волнореза, находящаяся на самом ветру, не может защитить ни от морских волн, ни от порывов ветра, которые бьют, словно картечь. Отсеки разверзаются, и вдоль и поперек всего острова с грохотом, который заглушил бы самые сильные громовые раскаты, возникают трещины… Гибель близка…

Около трех часов утра парк вдоль течения Серпентайн-ривер прорезает трещина длиной в два километра, вода выступает из нее широкой волной. Надо скорее бежать, и все население рассеивается по полям. Одни бегут к портам, другие к батареям. Семьи разлучаются, матери напрасно ищут детей, а неистовствующие волны гигантским приливом захлестывают поверхность Стандарт-Айленда.

Уолтер Танкердон не покидает мисс Ди Коверли и пытается увлечь ее в сторону Штирборт-Харбора. У нее нет сил идти за ним. Он поднимает ее, почти бездыханную, несет на руках в ужасающем мраке, среди воплей обезумевшей от ужаса толпы…

В пять утра в восточном направлении снова раздается треск разрывающегося металла.

Обломок, величиною около половины квадратной мили, отделяется от Стандарт-Айленда.

Это Штирборт-Харбор, со своими заводами, машинами, складами, уносится куда-то по воле ветра…

Циклон достигает наивысшей силы, и под его непрестанными ударами Стандарт-Айленд несется по волнам, как обломок разбитого судна… Его остов разваливается окончательно. Отсеки отделяются друг от друга, иные исчезают в морской пучине.

— После краха Компании — крах плавучего острова! — восклицает Пэншина.

И эта шутка верно определяет положение.

Теперь от чудесного Стандарт-Айленда остались только разметанные в разные стороны обломки, подобные случайным осколкам раздробленной кометы, плавающие, правда, не в воздушном пространстве, а на поверхности безбрежного Тихого океана.

14. РАЗВЯЗКА.

Вот что увидел бы на рассвете наблюдатель, который обозревал бы эти места с высоты нескольких сот футов: на волнах колышутся три обломка Стандарт-Айленда, каждый площадью от двух до трех гектаров, и приблизительно в десяти кабельтовых от них еще несколько обломков меньших размеров.

Циклон начинает стихать с первыми проблесками дня. С быстротой, свойственной этим мощным атмосферным явлениям, центр его переместился миль на тридцать к востоку. По взбаламученному морю все еще катятся чудовищные валы, и обломки, крупные и мелкие, качает и бросает, как корабли в бушующем океане.

Больше всего пострадала та часть Стандарт-Айленда, на которой находился Миллиард-Сити. В сущности она целиком затонула под тяжестью возвышавшихся на ней сооружений. Тщетно было бы искать хоть каких-нибудь следов зданий, особняков, окаймлявших главные авеню обеих частей города! Никогда еще левобортники и правобортники не были столь основательным образом разъединены, и уж, конечно, не так представляли они себе это разъединение.

Велико ли количество жертв?.. Можно опасаться, что очень велико, хотя население вовремя разбежалось по полям, где почва оказывала большее сопротивление разрывам.

Ну что, довольны теперь все эти Коверли и Танкердоны последствиями своей преступной распри?.. Ни один из них не будет управлять, одолев другого!.. Миллиард-Сити пошел на дно и вместе с ним — огромные деньги, которые они за него заплатили!.. Но нечего их жалеть! В сундуках американских и европейских банков у них осталось еще достаточно миллионов, чтобы на старости лет им не пришлось заботиться о куске хлеба насущного!

Самый большой обломок представляет собою та часть острова, которая простиралась между обсерваторией и батареей Волнореза. Поверхность его — около трех гектаров, на которых столпилось не менее трех тысяч потерпевших кораблекрушение, — как иначе назвать этих людей?

На втором обломке, несколько меньших размеров, еще сохранились некоторые строения, находившиеся вблизи от Бакборт-Харбора, порт с несколькими продовольственными складами и одна из цистерн с пресной водой. Что касается энергетической установки и строений, в которых помещались машины и двигатели, — все это исчезло при взрыве котлов. На этом втором обломке нашли приют две тысячи человек. Может быть, если не все лодки Бакборт-Харбора погибли, удастся установить какую-нибудь связь с первым обломком.

Что же до Штирборт-Харбора, то известно, что эта часть Стандарт-Айленда оторвалась от него около трех часов утра. Вероятно, она затонула, ибо, насколько хватает глаз, никаких следов ее не видно.

Помимо этих двух обломков, на воде плавает еще и третий, размерами в четыре-пять квадратных километров; это та часть острова, которая примыкала к батарее Кормы, на ней находится сейчас около четырех тысяч человек.

Наконец еще на десятке обломков, каждый размером в несколько сот квадратных метров, приютилось прочее население, спасшееся от гибели.

Вот и все, что уцелело от бывшей «жемчужины Тихого океана». Жертв катастрофы, очевидно, не менее нескольких сот. И хорошо еще, что не весь Стандарт-Айленд затонул в водах Тихого океана.

Но, оказавшись так далеко от всякой суши, как достигнут эти обломки берега?.. Не грозит ли потерпевшим кораблекрушение голодная смерть? И останется ли в живых хоть один свидетель этого бедствия, не имеющего себе равных в истории морских катастроф?

Нет, отчаиваться не следует. Даже отданные на волю ветров и течений, эти деятельные люди сделают все, что только можно, для общего спасения.

На обломке, примыкавшем к батарее Волнореза, собрались коммодор Этель Симкоо, король и королева Малекарлии, служащие обсерватории, полковник Стьюарт, кое-кто из его офицеров, несколько именитых граждан Миллиард-Сити, духовенство, — словом, значительная часть населения.

Тут же семьи Коверли и Танкердонов, подавленные тяжким бременем ужасной ответственности, лежащей на их главах. Их самих уже поразило несчастье — они потеряли тех, кто им всего дороже, — ведь Уолтер и мисс Ди исчезли!.. Может быть, они на другом обломке? Есть ли надежда свидеться с ними когда-нибудь?

Концертный квартет здесь в полном составе вместе со своими замечательными инструментами. Вспомним избитую формулу — «только смерть могла бы их разлучить»!

Фрасколен хладнокровно оценивает положение; он не совсем потерял надежду. Ивернес, которого всегда привлекает необычное, восклицает, глядя на это бедствие:

— Нельзя представить себе более грандиозного финала!

Что касается Себастьена Цорна, то он вне себя от ярости. Его нисколько не утешает, что он так же верно предсказал несчастье Стандарт-Айленда, как пророк Иеремия беды, постигшие Сион. Он голоден, зябнет, он простудился, его мучат отчаянные приступы кашля, не дающие никакой передышки. А неисправимый Пэншина говорит ему:

— Нельзя, старина Цорн, нельзя так повторяться… правила гармонии этого не допускают.

Виолончелист охотно придушил бы «Его высочество», если бы хватило сил, но их-то у него и нет.

А Калистус Мэнбар?.. Ну, г-н директор попросту герой… да, герой! Он не желает отчаиваться ни в спасении потерпевших, ни даже в спасении Стандарт-Айленда… Все вернутся на родину… Плавучий остров отремонтируют… обломки его прочны… и никто не посмеет сказать, что стихии одолели такой шедевр кораблестроительной техники!

Несомненно одно: непосредственная опасность уже миновала. Все, что во время циклона было под угрозой гибели, погибло: Миллиард-Сити, его сооружения, особняки, дома, фабрики, батареи, все тяжеловесные постройки. Сейчас обломки острова находятся в хорошем состоянии: ватерлиния сильно повысилась, и волны уже не захлестывают их.

Это все-таки заметное улучшение, — люди могут перевести дух, а так как непосредственная опасность миновала, общее состояние потерпевших кораблекрушение тоже стало лучше. Понемногу все начинают успокаиваться. Только женщины да дети, не способные рассуждать, не могут совладать с терзающим их страхом.

А что случилось с Атаназом Доремюсом?.. Когда начался распад Стандарт-Айленда, учителя грации и хороших манер вместе с его старушкой служанкой сразу отнесло в сторону на одном из обломков. Но потом течение опять прибило их к тому куску, где находились музыканты.

Между тем коммодор Симкоо, как настоящий капитан пострадавшего от бури судна, принялся, с помощью самоотверженных подчиненных, за работу. Самое главное сейчас — как-нибудь соединить эти разрозненные обломки. Если это невозможно, то нельзя ли установить между ними связь? Этот вопрос вскоре получает положительное решение, потому что в Бакборт-Харборе обнаруживают много исправных лодок. Объехав на лодке отдельные куски плавучего острова, коммодор Симкоо будет знать, какие имеются ресурсы, сколько осталось пресной воды, сколько съестных припасов.

Но есть ли возможность установить, на какой широте и долготе находится эта флотилия обломков?

Нет, за отсутствием инструментов для измерения высоты солнца над горизонтом этого установить нельзя, и потому невозможно получить представление о том, находится ли означенная флотилия поблизости от какого-нибудь острова или материка.

В девять часов утра коммодор Симкоо садится с двумя своими офицерами в шлюпку, присланную из Бакборт-Харбора. На этой лодке он посещает прочие обломки. Вот что выяснилось во время обследования: опреснительные аппараты Бакборт-Харбора уничтожены, но в водохранилище хватит еще недели на две питьевой воды, если расходование ее будет строго ограничено. Что касается запасов портового склада, то они могут обеспечить спасшихся пропитанием примерно на такой же срок.

Значит, потерпевшим кораблекрушение необходимо не позже чем через две недели высадиться в каком-либо пункте Океании.

Сведения эти могут считаться до известной степени успокоительными. Все же коммодору Симкоо приходится с огорчением признать, что ужасная ночь стоила многих сотен жизней. Страдания семейств Танкердонов и Коверли нельзя описать. Ни Уолтер, ни мисс Ди не были обнаружены на обломках, которые объездил коммодор. В момент катастрофы молодой человек, неся на руках свою потерявшую сознание невесту, направлялся к Штирборт-Харбору, а от этой части Стандарт-Айленда на поверхности Тихого океана не осталось ничего.

После полудня ветер постепенно начинает спадать, море успокаивается и куски острова только чуть покачиваются на волнах. Благодаря быстрым шлюпкам Бакборт-Харбора коммодор Симкоо может заняться распределением продовольствия, причем каждый потерпевший получит ровно столько, чтобы лишь не умереть с голоду.

Впрочем, людям теперь стало легче общаться друг с другом. Отдельные обломки острова, повинуясь закону взаимного притяжения, подобно кусочкам пробки на поверхности налитой в таз воды, понемногу сближаются друг с другом. И это кажется хорошим предзнаменованием доверчивому Калистусу Мэнбару, который уже предвидит возрождение своей «жемчужины Тихого океана».

Ночь проходит в полнейшем мраке. Как далеко то время, когда авеню Миллиард-Сити, улицы его торговых кварталов, лужайки парка, поля и луга сияли электрическими огнями, когда алюминиевые луны щедро заливали своим ослепительным светом весь плавучий остров!

В темноте произошло несколько столкновений между отдельными обломками. Ударов избежать было нельзя, но, к счастью, они не были сильны и не причинили беды.

На рассвете все убедились, что обломки сильно сблизились между собою и плывут вместе по спокойному морю, не задевая друг друга. Чтобы перебраться с одного на другой, достаточно нескольких взмахов весла. Коммодору Симкоо не стоит никакого труда упорядочить снабжение водой и продовольствием. Потерпевшие сами понимают, что это сейчас главное, и спокойно мирятся с лишениями.

Лодки перевозят целые семьи. Люди разыскивают потерянных родных. Какая радость обрести своих близких, не помышляя о грядущих опасностях! Какое горе — тщетно взывать к отсутствующим!

Штиль, установившийся на море, — обстоятельство весьма радостное. Все же, может быть, надо пожалеть о том, что юго-восточный ветер спал. Он помог бы течению, которое в этой части Тихого океана направляется к австралийским землям.

По приказу коммодора Симкоо повсюду расставлены наблюдатели, тщательно обозревающие горизонт по всей его окружности. Если появится какой-нибудь корабль, ему тотчас же станут подавать знаки. Но в этих отдаленных областях океана корабли редки, особенно же теперь, когда начинаются равноденственные бури.

Надежда заметить дымок, расстилающийся над линией, которая отделяет небо от воды, или увидеть парус, вырисовывающийся на горизонте, следовательно, очень мала… И, однако, около двух часов пополудни коммодор Симкоо получает от одного из наблюдателей следующее донесение:

«В северо-восточном направлении заметна перемещающаяся точка, и, хотя нельзя различить самый корпус, мимо Стандарт-Айленда, очевидно, проходит какое-то судно».

Эта новость вызывает необычайное волнение. Король Малекарлии, коммодор Симкоо, офицеры, инженеры, все устремляются на ту сторону, откуда замечен корабль. Отдан приказ привлечь внимание взмахами флагов, укрепленных на длинных шестах, и залпами из имеющихся в наличии ружей. Если наступит ночь, а сигналы не будут замечены, на головном обломке зажгут костер, в темноте он будет виден на большом расстоянии, его обязательно приметят.

Но до вечера ждать не пришлось. Судно, о котором идет речь, явно приближается. Над ним расстилается густой дым, и нет сомнения, что оно идет к останкам Стандарт-Айленда. Поэтому бинокли не теряют его из виду, хотя корпус судна лишь незначительно приподнят над уровнем моря, и оно не имеет ни мачт, ни парусов.

— Друзья мои, — раздается вскоре восклицание коммодора Симкоо, — теперь можно сказать с уверенностью: это обломок нашего острова… и это может быть только Штирборт-Харбор, который течением отнесло далеко в море!.. По всей вероятности, мистеру Сомуа удалось исправить машину и он направляется к нам!

Новость эта встречена с безумным восторгом. Всем кажется, что теперь спасение обеспечено! С этим обломком Штирборт-Харбора к Стандарт-Айленду словно возвращается жизненно необходимый орган.

Все действительно произошло так, как предположил коммодор Симкоо. Оторвавшись от Стандарт-Айленда, Штирборт-Харбор, подхваченный противотечением, был отнесен к северо-востоку. С наступлением утра мистер Сомуа, произведя кое-какую починку слегка поврежденных машин, вернулся к месту крушения, везя еще несколько сот оставшихся в Живых.

Через три часа Штирборт-Харбор находится на расстоянии одного кабельтова от флотилии… И с какой радостью, какими восторженными криками его встречают! Уолтер Танкердон и мисс Ди Коверли, которым удалось обрести на нем прибежище перед катастрофой, находятся тут же, друг подле друга…

С прибытием Штирборт-Харбора возникают кое-какие шансы на спасение. На складах порта достаточно горючего, чтобы в течение нескольких дней приводить в движение машины, поддерживать работу динамо и вращение винтов. Пять миллионов лошадиных сил, которыми он располагает, помогут добраться до ближайшей земли. Согласно наблюдениям, проделанным коммодором Симкоо, такой землей является Новая Зеландия.

Но трудность состоит в том, что на Штирборт-Харборе надо разместить несколько тысяч человек, а поверхность его — всего шесть-семь тысяч квадратных метров. Не послать ли его искать подмоги за пятьдесят миль?

Но это потребовало бы слишком много времени, а часы остаются считанные. Ведь чтобы уберечь потерпевших кораблекрушение от мучений голода, нельзя терять ни одного дня.

— Есть выход гораздо лучше, — говорит король Малекарлии. — На обломках Штирборт-Харбора, батареи Волнореза и батареи Кормы можно разместить всех оставшихся в живых. Соединим эти три обломка крепкими цепями и расположим их гуськом, как баржи, которые тянет буксир. Затем Штирборт-Харбор встанет во главе каравана и при помощи своих пяти миллионов лошадиных сил приведет нас в Новую Зеландию!

Совет отличный, практически осуществимый и имеет все шансы на успех, раз Штирборт-Харбор обладает столь мощной двигательной силой. В сердца людей снова возвращается уверенность в спасении, как будто они уже видят желанную гавань.

Остаток дня все трудятся, спеша пришвартовать цепями друг к другу осколки Стандарт-Айленда. Коммодор Симкоо полагает, что такое плавучее ожерелье может делать от восьми до десяти миль в сутки. Следовательно, с помощью течения оно в пять суток пройдет расстояние, отделяющее его от Новой Зеландии. На это время съестных припасов наверняка хватит. Однако, осторожности ради и в предвидении возможных задержек, ограничения в пище будут строжайше соблюдаться.

Около семи часов вечера, когда все было готово, Штирборт-Харбор занял свое место во главе каравана. Его винты вращаются, и, ведя на буксире два других обломка, он начинает медленно двигаться по морю, на котором царит полный штиль.

На рассвете следующего дня наблюдатели потеряли из виду последние остатки Стандарт-Айленда.

Никаких происшествий не случилось 4, 5, 6, 7 и 8 апреля. Погода благоприятная, зыбь едва ощущается, и плавание проходит в отличных условиях.

Девятого апреля около восьми часов утра с левого борта замечена земля — высокий берег, видный издалека.

При помощи инструментов, сохранившихся в Штирборт-Харборе, сделаны измерения, и уже не остается никаких сомнений, что это оконечность И-ка-на-мауи, большой северный остров Новой Зеландии.

Проходит еще один день, еще одна ночь, и назавтра, 10 апреля утром, Штирборт-Харбор останавливается на расстоянии одного кабельтова от берега бухты Равараки.

Какое успокоение, какое чувство безопасности охватывает людей, когда они ощущают под ногами настоящую землю вместо искусственной почвы Стандарт-Айленда!

И, однако, прочно построенное самоходное судно существовало бы еще очень долго, если бы страсти человеческие, оказавшиеся сильнее ветров и волн, не способствовали его разрушению!

Потерпевшие гостеприимно приняты новозеландцами, которые немедленно снабжают их всем, в чем они нуждаются.

По прибытии в Окленд, столицу острова И-ка-намауи, со всей торжественностью, которой требуют обстоятельства, справляют свадьбу Уолтера Танкердона и мисс Ди Коверли. Добавим, что Концертный квартет в последний раз выступал перед публикой Стандарт-Айленда при совершении этой церемонии, на которой пожелали присутствовать все миллиардцы. Это будет счастливый брачный союз, и как жаль, что в интересах общественного благополучия он не был заключен раньше! Каждый из молодоженов имеет сейчас ежегодный доход размером не более одного жалкого миллиона…

— Но, — как выразился по этому поводу Пэншина, — надо полагать, что и при этих скудных средствах они все же обретут счастье!

Что касается Танкердонов, Коверли и прочих именитых семей, то они намерены возвратиться в Америку, где им не придется оспаривать друг у друга власти губернатора плавучего острова.

То же решение принимают коммодор Этель Симкоо, полковник Стьюарт и их офицеры, служащие обсерватории и даже г-н директор Калистус Мэнбар, который ни в какой мере не склонен отказываться от мысли построить новый искусственный остров.

Король и королева Малекарлии не скрывают, что они сожалеют о Стандарт-Айленде, на котором они думали мирно закончить свои дни… Будем надеяться, что бывшие венценосцы найдут на земле такой уголок, где их жизнь пойдет в стороне от политических схваток!

А Концертный квартет?

Ну, для Концертного квартета, что бы там ни говорил Себастьен Цорн, дело получилось выгодное, и если бы виолончелист и сейчас сердился бы на Калистуса Мэнбара за то, что тот поселил его на острове против воли, то это было бы чистейшей неблагодарностью.

И правда, с 25 мая прошлого года до 10 апреля текущего прошло немногим менее одиннадцати месяцев, в течение которых наши артисты вели, как известно, жизнь подлинно роскошную. Они получили гонорар за весь год, причем три четверти этих денег уже лежат в банках Сан-Франциско и Нью-Йорка, откуда их можно взять в любой момент.

После свадебной церемонии в Окленде Себастьен Цорн, Ивернес, Фрасколен и Пэншина распрощались со своими друзьями, в том числе и с Атаназом Доремюсом. Затем они сели на пароход и отплыли в Сан-Диего.

Прибыв 3 мая в столицу Нижней Калифорнии, они прежде всего через местные газеты принесли свои извинения в том, что не сдержали слова одиннадцать месяцев назад, и теперь выражали живейшее сожаление, что заставили себя ждать.

— Господа, мы ждали бы вас хоть двадцать лет!

Таков приветливый ответ, который они получают от распорядителя музыкальных вечеров Сан-Диего.

Можно ли рассчитывать на большую снисходительность и любезность? Единственный способ выказать свою благодарность — дать, наконец, давно объявленный концерт!

И когда они исполняют перед многочисленной и восторженно настроенной публикой квартет Моцарта фа-мажор, соч. 9, на долю виртуозов, спасшихся при крушении Стандарт-Айленда, выпадает чуть ли не наибольший успех за всю их артистическую деятельность.

Вот как кончилась история «девятого чуда света», несравненной «жемчужины Тихого океана». Говорят — все хорошо, что хорошо кончается… но все плохо, что кончается плохо. Ну, а каков же конец Стандарт-Айленда?

Конец? Ну, нет! Рано или поздно, а его построят заново — так по крайней мере утверждает Калистус Мэнбар.

И все-таки — повторим мы опять — построить искусственный остров, остров, плавающий по морям, не значит ли это перейти границы, определенные человеческому гению? И разве дозволено человеку, который не властен над ветрами и течениями, так необдуманно посягать на права творца?..

_1895 г.

Примечания.

1.

Упражнение в пении для развития слуха.

2.

Количество звезд на американском флаге соответствует количеству штатов.

3.

Буальдье (1775–1834) — французский композитор: одна из его опер называется «Опрокинувшаяся карета».

4.

Глас вопиющего в пустыне (лат.).

5.

«Астрея» — пасторальный роман французского писателя XVII в. Оноре д'Юрфе, где несчастный влюбленный бросается в реку Линьон.

6.

Большой, огромный (англ.).

7.

Гавань правой стороны и гавань левой стороны; в подлиннике Жюль Верн объединяет в одно составное слово французские морские термины tribord (правый борт судна) и babord (левый борт судна) с английским словом harbour (гавань); соответственно этому в русском переводе сохранено английское слово «харбор», а французские слова заменены принятыми у нас равнозначными морскими терминами «штирборт» и «бакборт».

8.

В библейской легенде Давид чудесной игрой на арфе излечил больного иудейского царя Саула.

9.

Герцог Омальский — один из сыновей французского короля Луи-Филиппа, собирал художественные коллекции; Шошар — известный французский антиквар.

10.

Вперед! (англ.) — девиз американских промышленников.

11.

Сумма, ежегодно предоставляемая парламентом в личное пользование монарху и на содержание его двора.

12.

Имеется в виду конституция VIII года (1799) первой французской республики.

13.

В философско-сатирическом романе французского писателя Лесажа «Хромой бес» (1707) бес Асмодей снимает крыши с домов и дает возможность студенту Клеофасу наблюдать за жизнью людей, застигнутых врасплох.

14.

Ларусс Пьер (1817–1875) — издатель французского энциклопедического и толкового словаря, который до сих пор выходит в новых изданиях под названием: «Большой Ларусс» и «Малый Ларусс».

15.

То есть при крещении по обряду католической церкви.

16.

Имеется в виду междоусобная война английских феодалов, известная как война Алой и Белой розы.

17.

Имеется в виду Панамский канал, строительство которого закончилось в 1913 г.

18.

Созвучно французскому слову «reve» — мечта, греза.

19.

Сдержанно, с выражением (итал.).

20.

Французское название острова созвучно французскому глаголу «manger» — есть, съедать.

21.

Рождество.

22.

Помпея и Геркуланум — древние города в Италии, разрушенные и засыпанные пеплом во время извержения Везувия в 79 г.

23.

В древнегреческом языке слово «каллистос» означало «самый лучший», а «эвкаллистос» означало бы «лучший из самых лучших».

24.

Накидка из древесной коры, листьев или растительных волокон.

25.

Кустарник, в листьях которого содержится кокаин.

26.

Оперетта Оффенбаха.

27.

Все это по французским картам, на которых нулевой меридиан проходил через Париж; в эпоху, когда происходит действие романа, меридиан этот являлся общепринятым (прим. авт.).

28.

Растение из семейства ароидных; широко используется для питания жителями островов Тихого океана (прим. авт.).

29.

Безделью (итал.).

30.

Министерство иностранных дел Великобритании.

31.

Moustiques (франц.) — москиты.

32.

Повод для войны (лат.).

33.

Туаз — старинная французская мера длины (около двух метров).

34.

Музыкальные термины, означающие: отрывисто, весело, очень взволнованно.

35.

Здесь и в настоящее время (лат.), правовая формулировка, обозначающая фактическое на данный момент положение вещей.

36.

Вальс — курорт с минеральными водами в департаменте Ардеш (Франция).

37.

Торговцев копрой, то есть мякотью кокосового ореха, высушенной на солнце или в печи и применяемой при изготовлении марсельского мыла (прим. авт.).

38.

Квиринальский дворец, или Квиринал, — до 1870 г. служил летней резиденцией папы римского; конклав — совет кардиналов, собирающийся для избрания папы.

39.

Вулканы, находящиеся в Антарктиде, на острове Росса (у берегов Земли Виктории); Эребус — действующий вулкан, Террор — потухший.