Питер Мариц — юный бур из Трансвааля.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Смерть отца.

В 1878 году, в январе, по долине Нильстрома, к северу от Претории, медленно ехал чернобородый всадник на сильной лошади буланой масти. Рядом, держась за стремя, шагал высокий, стройный юноша, не отрывая тревожного взгляда от всадника. Это был рослый человек в темной блузе, перехваченной поясом из буйволовой кожи. На нем висел охотничий нож, за спину было перекинуто ружье, через плечо шла перевязь с патронами на груди, на ногах — высокие сапоги со шпорами. Лицо всадника было наполовину закрыто широкополой шляпой, из-под которой виднелась окровавленная перевязка из обрывков грубого холста.

Вдруг всадник пошатнулся. Умная лошадь остановилась.

— Ты слабеешь, отец! — воскликнул юноша.

— Да, силы мои иссякают. Возьми Скакуна под уздцы и веди в Пещеру Смерти. До дому мне не доехать...

Они свернули с дороги в ущелье, и лошадь зашагала по траве, побуревшей от зноя, лавируя между огромными колючими агавами, кактусами и ползучими растениями. Вскоре они свернули влево и, следуя по дну прозрачного звенящего ручья, вступили в гулкую пещеру, из которой вытекал ручей. Их голов почти касались причудливые иглы и стрелы сталактитов, слабый свет просачивался из какой-то трещины в своде пещеры и падал на груды черепов и костей, устилавших все ее дно.

— Помоги мне сойти.

Юноша протянул отцу свою крепкую руку, и раненый, опираясь на нее, с трудом слез с лошади и опустился на влажную почву.

— Дай мне напиться, — сказал он.

Утолив жажду, он долго молчал, потом, медленно раскрыв глаза и тяжело переводя дыхание, проговорил:

— Слушай внимательно, Питер Мариц. Это моя последняя беседа с тобой.

Юноша устремил на отца горящий взор, стараясь запечатлеть в своем мозгу завещание умирающего отца.

— Передай привет матери, братьям и сестрам. Будь честен, мужественен и трудолюбив. Ты получишь в наследство от меня честное имя Бурмана, — не запятнай его трусостью или бесчестием. Тебе предстоят трудные испытания, и они уже близки. Тучи надвигаются на нашу родину, хитрый и могущественный враг хочет ее поработить...

Он смолк и опять закрыл глаза. Лицо его быстро бледнело... Вдруг он сделал резкое движение раненой головой и раскрыл глаза, внезапно вспыхнувшие огнем.

— Помни: у нас только один единственный враг — это англичане! Ты видишь рану на голове своего отца? Ее нанес мне исподтишка зулус. Он скрылся, мы не видели его, но я знаю: это зулус. А груды костей вокруг нас — видишь их? Это кости зулусов. Много лет тому назад мы, буры, положили здесь несметное число зулусов. И твой отец — не последняя жертва... Но кто направил на меня руку убийцы? Кто сделал зулусов нашими врагами? Хитрые англичане! Наши единственные враги! Они понимают, что легче справиться в одиночку и с бурами, и с зулусами, и с кафрами, и со свази, и с другими племенами, чем сразу сражаться со всеми. Их стремление ясно: завладеть всей Южной Африкой. Они убаюкают нас сладкими обещаниями и нападут на зулусов. Потом наступит наша очередь. И близок час, когда вам придется вступить в борьбу с войсками королевы[1]. Вспомни тогда, сжимая в руках ружье, которое я тебе вручаю, мои последние слова: наш враг — Англия!

— Не забуду! — воскликнул Питер Мариц, склоняясь над отцом, который протягивал ему свое ружье.

Их руки встретились и замерли в крепком, последнем пожатии. Потом рука отца бессильно разжалась, он откинул назад голову, и свистящее дыхание вырвалось из его уст. Минуту длилось напряженное безмолвие... Вдруг по большому телу бура прошла судорога. Мгновение — и перед Питером Марицем лежал бездыханный труп любимого отца.

Он долго сидел в печальном безмолвии, жадно вглядываясь в дорогие черты умершего, перебирая в своей памяти бесчисленные картины совместной счастливой жизни с отцом. Как отец обучал мальчика сидеть верхом на лошади; первые уроки грамоты; как они кочевали в походной повозке по тучным степям и по долинам Трансвааля; как ходили на охоту и отец учил его владеть ружьем — и много-много светлых, безмятежных, счастливых картин пронеслось в его памяти... Теперь все это оставалось позади, и Питер Мариц чувствовал, что для него, старшего в семье, начинается новая, серьезная и ответственная жизнь, полная трудов и опасностей. Но он ни того, ни другого не боялся. С твердой решимостью выполнить завет отца взглянул он в последний раз на дорогое лицо, закинул за спину отцовское ружье и, взяв Скакуна за повод, покинул пещеру.

Перед ним стояла теперь задача — разыскать свою общину, которая перекочевала в новое место за то время, что они с отцом странствовали в горах. Время близилось к вечеру, и приходилось спешить. Он вышел на дорогу, вскочил на коня и повернул его вправо — на тропинку, по которой шел сюда с отцом. Но Скакун заупрямился, уперся всеми копытами в землю и, фыркая, стал подниматься на дыбы.

— Ладно, ладно! — пробормотал Питер Мариц. — У тебя чутье верное.

Он хорошо знал Скакуна и, решив не сопротивляться, свернул влево, в густую чащу.

Тропка извивалась между скалами, поросшими лесом. Навстречу всаднику доносилось фырканье павианов, вскоре превратившееся в какое-то дикое гоготанье. Потом на вершине одной скалы вдруг мелькнула тень огромного павиана, затем другая, третья. И вот они сотнями обступили тропинку. Они гримасничали, скалили зубы, делали вид, что собираются кинуться на него. Юноша снял ружье и направил дуло к ближайшей группе обнаглевших обезьян. Они отпрянули назад. Так, с ружьем наготове, он и подвигался в темневшем лесу, однако не выстрелил, потому что знал нрав этих животных: стоило убить или ранить хоть одного павиана — и они все с остервенением набросились бы на него и растерзали.

Выбравшись из чащи, Питер Мариц крепко надвинул свою шляпу, пригнулся к седлу и дал волю коню. Скакун помчался стрелой — недаром получил он свое прозвище. Это была необыкновенно выносливая и резвая лошадь, примечавшая дичь ранее самого охотника и догонявшая не только антилопу, но и страуса.

Между тем наступила ночь. Мириады звезд высыпали на небе, поразительно яркие, сверкающие, какие бывают только в южных странах. В безмолвии ночи ухо юноши ловило дальний вой шакалов, хохот гиен, покинувших свои логовища и выходивших на добычу... Вдруг над равниной пронесся звук, от которого разом все смолкло, а тело Скакуна содрогнулось: это лев зарычал в отдалении. Лошадь кинулась галопом, не сбиваясь все-таки с раз принятого направления, которое Питер Мариц узнавал по звездам. У него только кудри развевались по плечам в вихре стремительного бега, и он крепче прижимался к седлу.

Но вот впереди, в отдалении, мелькнул красноватый свет. Ближе и ближе — и Питер Мариц уже не сомневался, что этот свет исходит от костра. Сердце его радостно затрепетало. Еще минута — и зоркий глаз юноши уловил смутные очертания громадных фургонов с круглым парусиновым верхом, длиннорогих быков и обнесенный веревками загон. Внутри лагеря пылало множество костров, и возле одного из них юноша увидел многолюдное сборище членов своей родной общины. Чутье не обмануло верного Скакуна!

ГЛАВА ВТОРАЯ. Послы Сетевайо. Великан Октав.

Подъехав ближе к костру, Питер Мариц заметил среди собравшихся фигуру незнакомого ему человека, которая сразу поразила его. Это был настоящий гигант, резко выделявшийся даже среди крепких и рослых буров. Лицо его, с крупными чертами и высоким лбом, было не старым, глаза горели огнем, но густая шапка волос на громадной обнаженной голове была совершенно белая, как серебро. Он что-то говорил, и на лицах собравшихся было видно напряженное внимание.

Все это сильно заинтересовало юношу, но он ни на минуту не задержался, а, соскочив с лошади, прямо подошел к брату покойного отца, Клаасу Бурману, сидевшему на земле слева от незнакомца, и, нагнувшись, тихо шепнул ему что-то на ухо. Тот разом поднялся, и они отошли в сторону.

Выслушав рассказ племянника, Клаас Бурман долго молчал, поникнув головой.

— Погиб Андрей, — произнес он наконец в раздумье. — Какая потеря для тебя, для твоей матери, для всей нашей общины! Это был мужественный и честный бур. Несчастный день... Сегодня же мы лишились и Флитта, и еще трое наших ранено... Ну, пойдем к твоей матери, надо ей сказать.

Они подошли к фургону Андрея Бурмана. Дети — пять мальчиков и три девочки — уже спали, а мать, крепкая, высокая женщина, давала быкам корм. Увидя старшего сына с лошадью и ружьем мужа и печальные лица подошедших, она оставила работу и медленно пошла им навстречу. Откинув своими руками с лица Питера Марица длинные золотистые кудри, она молча вглядывалась в его глаза. Крупные медленные слезы потекли по ее лицу — она все поняла.

— Елизавета, — торжественно произнес Клаас Бурман, кладя ей на плечо свою тяжелую руку, — Андрей погиб. Но помни: я брат его, братом я буду и тебе.

Женщина крепко пожала ему руку и обняла сына. Потом она выпрямилась, вытерла слезы и сказала:

— Питер Мариц, Скакун заморился. Делай, что нужно.

Юноша убрал лошадь и затем вернулся к фургону. Дядя с матерью тихо о чем-то разговаривали. Увидя Питера Марица, дядя поднялся.

— Ну, — сказал он, пожимая руку вдове, — утро вечера мудренее. Пойду на собрание, послушаю приезжего человека. Вся община там.

— Кто он такой? — спросил племянник.

— Я и сам точно не знаю. Слухи о нем давно ходят между бурскими общинами. Говорили, что в нашей республике он появился уже давно, года два, но откуда он к нам попал, неизвестно. Называет себя французом, за что ни возьмется, все умеет делать. Хорошо лечит скот, дает полезные советы и садоводам и хлебопашцам. Его очень ценят и уважают в общинах. Пойдем со мной, если хочешь, послушаем его.

Когда они подходили к собранию, там уже знали о гибели Андрея Бурмана, и потому появление его сына и брата на короткое время привлекло всеобщее внимание. Старейшина общины, баас[2] фан-дер-Гоот, выразил им сочувствие от имени всего собрания.

— Завтра, — обратился он к Питеру Марицу, — ты расскажешь нам подробно, как погиб твой славный отец. А сейчас продолжайте, — кивнул он гостю.

Тот пристально взглянул на Питера Марица, и юноша уловил в его пламенных глазах мягкую, сочувственную ласку, как-то особенно оживлявшую это мужественное лицо. Юноша сразу проникся безотчетным доверием к незнакомцу.

— Вот вам пример, — заговорил тот низким, глубоким басом, — сегодняшние ваши утраты. Вы скотоводы и земледельцы. Зулусы — скотоводы и охотники. Пастбища и земли безграничны. Но ежедневно вы недосчитываетесь кого-нибудь из своих; зулусы, бечуаны, кафры и другие — то же самое. Вы, буры, я знаю, в долгу не остаетесь, — добавил он с едва заметной усмешкой. — А кто радуется? Кто потирает руки и втайне смеется над вами и над темными дикарями? Генералы и министры ее величества королевы английской.

Сразу раздалось несколько голосов:

— Верно, верно...

— Это всё козни Англии...

— Этому скоро конец...

— Не шумите, господа, — важно остановил всех баас фан-дер-Гоот, подняв руку. — Никто из нас не сомневается, что Англия — главный наш враг. Но можем ли мы сидеть спокойно, сложа руки, когда зулусы или бечуаны подстреливают из-за угла наших братьев, угоняют наш скот, нападают на наших пастухов? Их натравили англичане? Пусть так. Но, когда на нас нападают, мы отражаем... Мы не овцы...

Приезжий собирался что-то возразить, как вдруг все насторожились: из густой тьмы за кострами донесся какой-то шум, голоса людей, и вскоре в кругу, освещенном костром, появился вооруженный бурский дозор, сопровождавший двух чернокожих. Это были голые, с поясами на бедрах, мускулистые люди с гордой осанкой, высоко державшие свои курчавые затейливо причесанные головы. Их длинные ассагаи[3] держали дозорные, сами же чернокожие стояли перед собранием совершенно безоружные.

— Где вы их поймали? — спросил у дозорных фан-дер-Гоот.

— Они обходили вокруг стана, — пояснил старший дозорный. — Мы сразу на них налетели, но они не оказали сопротивления. Мы думаем, что это шпионы.

— Кто вы такие? — сурово спросил пленников баас.

Они ничего не ответили, но жестами показали, что не понимают.

Баас фан-дер-Гоот помолчал немного, потом мрачно произнес:

— Мошенники притворяются. Кто бы их ни подослал, спокойнее всего будет расстрелять этих молодчиков.

Он обвел взглядом собрание. Ему отвечали, кивая утвердительно головой. Участь пленников была решена. Несколько молодых буров окружили их, откуда-то появилась веревка... Но только попробовали связать им руки, как старший из пленников, очевидно поняв, что им грозит смерть, быстрым движением оттолкнул молодого бура, окинул взором окруживших его людей и, точно сделав мгновенно выбор, обратился с быстрой речью к гостю буров, колоссальная фигура и серебряная голова которого резко выделяли его среди всех.

— Что он вам сказал, господин Октав? Ведь вы понимаете по-зулусски, — спросил фан-дер-Гоот.

— Он говорит, что они посланы вождем их, Сетевайо, с предложением прекратить взаимные набеги и опустошения. Он говорит: "Нас теснят англичане. Мы слыхали, что и буры с ними враждуют. Мудрый вождь Сетевайо предлагает бурам прекратить распрю, и тогда англичане не посмеют нападать ни на вас, ни на нас".

Баас фан-дер-Гоот недоверчиво усмехнулся и покачал головой:

— Слыхали мы эти песни! Англичане пугают нас зулусами, зулусы — англичанами, а пограбить те и другие охотники... Я все-таки полагаю, что это шпионы и их следует расстрелять.

— Простите за непрошенное вмешательство, — сказал Октав, — но я вам не советую их убивать. Отправьте их в Преторию, пусть ваше правительство с ними поговорит.

— В Преторию? Не-ет. Это чтобы по дороге осмотреть наши лагери да при случае столковаться и с англичанами? Нет, спокойнее будет...

— В таком случае отпустите их обратно. Подумайте, баас: если они действительно посланы от Сетевайо, а вы их расстреляете, вражда лишь пуще разгорится. А между тем наступает грозное время. Говорю вам: бурские меткие ружья направлены не в ту сторону, куда надо.

Питер Мариц не сводил глаз с незнакомца. Его внешность, его слова, так напоминавшие ему предсмертный завет отца, еще звучавший в его ушах, гордый, полный достоинства вид пленников, которых готовились расстрелять, — все это поразило его, и он с нетерпением ждал приговора старого сурового бура, всем сердцем желая, чтобы он склонился на сторону Октава...

Баас фан-дер-Гоот долго молча испытующе смотрел на лица чернокожих, которые не дрогнули под этим пронизывающим взглядом, готовившим им смерть. Наконец старый бур нарушил напряженность ожидания:

— Выведите их за черту лагеря и крепко караульте до утра. А сейчас, братья, на отдых.

Рано поутру Питер Мариц был позван к баасу. Ласково, насколько позволял ему суровый характер, принял юношу старый бур, расспросил его подробно об отце, потом, положив ему на плечо руку, сказал:

— Питер Мариц, слушай меня внимательно. Твой отец был один из лучших наших людей, твоя мать — мужественная, достойная женщина. Надеюсь, в своей семье ты не окажешься уродом. Ты уже не мальчик. Мне кажется, что ты парень хороший.

Сердце у Питера Марица забилось от похвалы сурового бура.

— Ты видал этих вчерашних зулусов? — продолжал он. — Они мне подозрительны. Я хотел их прикончить, но чужестранец, господин Октав, меня отговорил. Ему я верю, он всегда на стороне правды и друг буров. Но он и сам может ошибаться. Вот мы с ним и порешили, что черномазых молодцов я отпущу, ты же отправляйся как бы сопровождать господина Октава, а сам проследи, куда направятся зулусы. Если восвояси — проследи до границы и возвращайся. Если же они вздумают свернуть на Преторию, то — отцовское ружье в руки и... — баас сделал жест, словно приложился и выстрелил. Понял?

— Понял, баас, — прерывистым голосом ответил Питер Мариц, сердце которого было переполнено гордостью.

— То-то же. Это поручение очень ответственное, но я не могу сейчас оторвать ни одного взрослого вооруженного человека. Для твоего возраста это не легкое дело, но ты сын Андрея Бурмана. Смотри же, не зевай и все время держись начеку.

Час спустя Питер Мариц, с ружьем за спиной, охотничьим ножом у пояса и с сумкой, где находился небольшой запас провизии, сидел уже на Скакуне. Господину Октаву привели его громадную гнедую лошадь. Зулусы стояли тут же: им уже объявили решение общины. Как в момент близости смерти в них не заметно было страха, так и сейчас на их гордых лицах не было радости. Чужестранец простился с окружающими, сел в седло, тяжело заскрипевшее под его могучим телом, и тронул шпорой коня. Но зулусы не сдвинулись с места, и старший из них быстро кинул Октаву несколько слов на своем гортанном языке. Тот слегка усмехнулся и перевел баасу:

— Они просят вернуть их ассагаи. Без этого они станут жертвами первого хищного зверя. И, кроме того, заявляют они, посланцы вождя Сетевайо предпочтут смерть позору вернуться без оружия.

Баас покачал головой и, в свою очередь, усмехнулся.

— Головорезы-то молодцы, — пробурчал он. — Впрочем, без оружия их и вправду первый встречный зверь слопает. Ладно, принесите их ассагаи, — добавил он, мельком, но выразительно взглянув на Питера Марица и поймав его ответный понимающий взгляд.

Через минуту зулусы, отдав низкий, но исполненный достоинства поклон баасу и не взглянув даже на всех остальных буров, зашагали своими литыми, крепкими ногами прочь от лагеря. За ними, в отдалении, ехали рядом два всадника: юный, стройный, с золотыми кудрями по самые плечи и среброголовый гигант.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. В дороге. Нападение львов. Охота за антилопами.

Дорога шла ровной степью, покрытой высокой травой. Порою всадник вместе с лошадью совершенно скрывался в ней, так что виднелся лишь конец ружейного дула. Множество куропаток, фазанов и цесарок взлетали прямо из-под ног лошади. Скакун беспокойно дергал своей умной, красивой головой, ноздри его раздувались — он чуял близость крупной дичи. И несколько раз Питер Мариц, вглядываясь в даль своими орлиными глазами, замечал стада антилоп и гну, мирно пасшихся на этих необозримых степях. Его так и подмывало поохотиться на Скакуне за быстроногой антилопой, но он помнил задание бааса зорко следить за зулусами и подавлял в себе порывы охотника. Господин Октав молчал, что-то насвистывая и поглядывая по сторонам.

— Как я рад, — заговорил Питер Мариц, — что вы избавили от казни этих людей!

— В самом деле? — живо отозвался тот, кинув на юношу одобрительный взгляд. — Это делает честь твоему уму и сердцу. Особенно если принять во внимание вчерашнюю твою утрату... Да еще вопрос, кто более виноват в этой нескончаемой вражде с зулусами. Они не церемонятся в борьбе, я знаю, но на их месте вы были бы не лучше. Как бы то ни было, с этим надо покончить, иначе англичане слопают и вас и их.

— Да, отец тоже так говорил... Скажите, господин Октав: чего они хотят от нас, эти англичане?

Великан громко и весело захохотал, так что Питер Мариц смутился, решив, что он, вероятно, сморозил большую глупость.

— Они всегда хотят одного: золота. И чтоб никто им в этом не мешал. Впрочем, — добавил он, — в аппетитах им не уступает никто: ни Германия, ни "прекрасная" Франция... Но у бриттов руки длиннее. Ведь еще в 1806 году капландские колонисты вынуждены были признать господство англичан. Твои деды, паренек, знали вкус независимости, они со скрежетом зубовным удалились на север, чтобы освободиться от британского ига, и в 1837 году обосновались в этих краях, в Оранжевой республике и Трансваале. Если бы буры вели себя умнее, не притесняли туземное население, англичане ничего бы с ними не поделали. Но у англичан были союзники в лице ваших рабов, и это им помогло. Англичане — мастера пользоваться обстоятельствами. Они гнули свою линию, продвигались на север. Но тут коса нашла на камень. Рабство черных у буров пало, от этого они стали сильнее и в 1848 году, под предводительством Андреаса Преториуса, хорошенько всыпали англичанам. И хотя капский губернатор Генри Смит объявил в том же году королеву Викторию властительницей всей этой страны, буры, хорошенько укрепившись, провозгласили в 1852 году Трансвааль независимой республикой. То же самое спустя два года проделала и Оранжевая республика. И англичане долго помнили полученный урок. Но, видишь ли, паренек, несколько лет назад в вашем Трансваале густо запахло золотом...

— То есть как это запахло? — удивился Питер Мариц.

— Да очень просто: открылись богатейшие залежи этого презренного металла, а там и алмазные россыпи обнаружились. Ну, тут уж терпение английских лордов и купцов лопнуло, конечно. Ты знаешь, надеюсь, что они выкинули у вас в Претории в апреле прошлого года?

— Я слыхал, что комиссар из Наталя, Шепстон, осмелился явиться с полицейским отрядом в нашу столицу и водрузил там английское знамя! — вспыхнув, ответил Питер Мариц.

— Вот-вот! Он объявил Трансвааль английским владением.

— Ну, этому не бывать, — воскликнул юноша, судорожно сжав рукоятку охотничьего ножа, висевшего на поясе, — пока хоть один бур останется в живых!

— Да, — заметил Октав, внимательно поглядев на загоревшегося молодого спутника, — вы, буры, хорошие воины, но вам недостает умной политики. Жизнь научит вас, но боюсь, что будет уже поздно.

Он замолчал в глубокой задумчивости. Питер Мариц с невольным уважением поглядывал на него сбоку. Он чувствовал, что этот человек таит в себе громадный опыт жизни, что ему ясно многое из того, о чем Питер и догадываться не мог. Недаром даже суровый и непреклонный баас фан-дер-Гоот прислушался к его совету и пощадил этих зулусов. Ему страстно хотелось расспросить этого таинственного человека, откуда он родом, как он попал в этот край, к какому племени он принадлежит. Но все эти вопросы застывали на устах юного бура, воспитанного в почтительности к старшим.

Между тем время шло, пылающее солнце приближалось к зениту, всадники и их кони давно испытывали жажду, и только чернокожие легко шагали, словно не чувствуя ни зноя, ни усталости. Наконец на горизонте обрисовался на бледном, раскаленном небе невысокий холм, и Питер Мариц, указав на него рукой, объяснил, что там они найдут воду и переждут полдневный жар, чтобы двинуться дальше.

Действительно, перевалив через холм, они у подножья его нашли чудесное озеро со свежими еще следами львиных лап на влажном прибрежном песке. Зорко осмотревшись кругом, путники спустились к воде, утолили жажду и напоили животных.

Вдруг Питер Мариц заметил, что с противоположного берега взмыла к небу огромная птица, держа в когтях какой-то странный предмет. Юноша вскинул было ружье и приложился, но птица выпустила свою добычу, стремительно полетевшую на то самое место, откуда она была поднята. Вслед за этим птица вновь опустилась, опять взвилась с добычей и снова выпустила ее из когтей с большой высоты. Охваченный любопытством, Питер Мариц, забыв усталость, быстро обежал вокруг озера на тот берег и кинулся к предмету, прежде чем птица успела вновь его схватить.

Тут он сразу все понял: это была крупная, килограммов на десять, черепаха, с броней, разбитой о прибрежные камни. Все пространство кругом было усеяно осколками черепаховой брони. Юноша улыбнулся, подивившись остроумному приему охоты вспугнутой им птицы, а отбитую черепаху унес с собой, чтобы полакомиться ее вкусным мясом.

Они отдохнули и, когда жара спала, двинулись дальше с освеженными силами. Дорога пошла теперь песчаной степью с небольшими холмами, рассеянными там и сям. Взобравшись на один из них, они застыли, пораженные открывшимся перед ними сказочным зрелищем. Прекрасное зеркальное озеро, окаймленное стройными пальмами, расстилалось перед ними вдали. Между пальмами мелькали причудливые здания с башнями, с золотыми куполами, с островерхими крышами. От берега озера отделился длинный караван и двинулся прямо навстречу нашим путникам. Были тут и конные и пешие, в руках у них развевались знамена, сверкали копья и щиты... Приближаясь, они быстро вырастали, достигали чудовищных размеров, кони их превращались в слонов, в мамонтов, копья упирались в самое небо... Еще несколько шагов навстречу — и дивная картина дрогнула, стала бледнеть и как бы заволакиваться туманом. Мгновенье — и от нее не осталось и следа: мираж рассеялся.

К вечеру, дойдя до небольшой рощи с источником прекрасной воды, путники расположились на ночевку. Они быстро наготовили огромный запас хворосту, чтобы всю ночь жечь костер, отпугивающий хищников, а Питер Мариц и Октав решили по очереди дежурить и поддерживать огонь.

— Господин Октав, — робко, но решительно промолвил юноша, — если черные вздумают скрыться, подымите меня тотчас. Я обязался перед нашей общиной не упускать их из виду.

— Не беспокойся, друг, — с усмешкой ответил тот. — Ночью они не сделают попытки к бегству. Ваши ночи — это не то, что в Европе... Да они и не дураки, чтобы идти навстречу гибели и попасть в лапы хищному зверю. А вздумай они бежать, поверь, ты их и днем не укараулишь — путь-то ведь еще далек.

— Ну, днем это им будет не так легко сделать, — сжимая ружье, возразил Питер Мариц с таким выражением, что собеседник его невольно улыбнулся. — Конечно, было бы жалко, но... я свой долг исполню...

— Да, — задумчиво произнес Октав, — ты выполняешь свой долг и сжимаешь ружье, зулусы выполняют свой долг и сжимают в руках свои ассагаи, а англичане, также выполняя свой долг, направляют тем временем пушки и на вас и на них. Веселая картина, нечего сказать!.. Ну, да что толковать. Слова, к несчастью, до поры до времени бывают бессильны. Люди учатся на фактах, а за фактами дело не станет.

Прозрачная вода источника манила к себе. Путешественники напились, потом принялись мыться. Когда Октав засучил рукава своей синей холщовой блузы, Питеру Марицу бросились в глаза широкие темно-багровые рубцы, кольцами охватывающие его могучие руки повыше кистей. Сердце его сжалось болью и каким-то неясным страхом.

— Что это у вас, господин Октав? — невольно вырвалось у него. Но тут же краска залила все его лицо: он испугался нескромности своего вопроса.

Лицо среброголового великана нахмурилось, в глазах мелькнул мрачный огонек.

— Французские украшения... — проговорил он мрачно. — Браслеты... Они были в моде в Париже в 1871 году.

— Простите, ради бога, господин Октав... — в замешательстве пробормотал юноша.

Но тот прервал его и вдруг громко расхохотался, так что зулусы невольно обернулись.

— Ничего, ничего, не смущайся, — сказал он весело, потрепав Питера по плечу. — Погоди, путь еще далек, может быть, ты кое-что и узнаешь... Парень ты, кажется, славный. А пока давай ужинать, время не ждет. Разожги-ка костер побольше, чтоб веселей было да чтоб хищники нас не слопали.

Как только солнце закатилось, воздух резко похолодал и все вокруг покрылось обильной росой. Питер Мариц и Октав ближе придвинулись к костру. Зулусы же были, по-видимому, так же мало чувствительны к холоду, как днем к жаре. Они как сидели поодаль от костра, охватив руками колени, так и застыли, словно изваяния. Глаза их, обращенные к костру, грозно белели на черных лицах, и по ним пробегали красные отблески отраженного пламени. Вдруг они обменялись несколькими отрывистыми словами и затем, не меняя позы, глядя на пламя костра, запели своими гортанными голосами какую-то дикую и печальную песню, такую странную и жуткую для непривычного уха Питера Марица, что он невольно вздрогнул. Октав слушал с глубоким вниманием, время от времени занося что-то в книжку, которую он достал из кармана.

Так же внезапно, как начали, оборвали зулусы свою песню. Потом молча растянулись на земле, закинули руки под голову, положив подле себя ассагаи, и остались недвижны...

— Что они пели? — тихо спросил Питер Мариц.

— То же, что поют все, — с какой-то грустью в голосе ответил Октав. — Не всё я понял. Я не так уж хорошо знаю их язык... Мать снаряжает воина в поход, прощается с сыном, которого она больше никогда не увидит... Однако, Питер Мариц, пора и мне последовать их примеру. Не будем терять времени, надо завтра пораньше тронуться в путь. Разбуди меня, когда вон та звезда передвинется и станет над тем деревом.

Он лег, положив под голову седло, но долго ворочался и не мог заснуть. Наконец послышалось его ровное дыхание.

Питер Мариц один теперь бодрствовал среди безмолвия ночи, горевшей бесчисленными огнями южных сверкающих звезд. Мысли его уносились далеко, к оставленной общине, к сверстникам, к родной семье и любимой матери... Потом они перенеслись к пещере и к оставленному в ней телу отца. Без него предадут отца погребению... Едва слышный вой зверей доносился из раскинувшейся вокруг пустыни.

Внезапно раздалось тревожное фырканье Скакуна, за ним и гнедого. Кони, привязанные к стволу дерева у костра, стали храпеть, рваться и бить копытами. Питер Мариц вскочил, и его острые глаза быстро обежали все пространство вокруг костра.

Пламя в этот момент взметнулось и озарило головы двух громадных львов, вышедших из чащи на небольшую полянку, шагах в тридцати от костра. Они стояли рядом неподвижно, обратив к огню свои громадные желтые, гривастые великолепные головы, величаво глядя на пламя своими грозными глазами.

Ни минуты не колеблясь, Питер Мариц схватил ружье и приложился. Блеснул огонь, и один из львов грохнулся о землю, не издав ни звука. Пуля угодила ему прямо в голову. В то же мгновение раздалось ужасающее рычанье, и второй лев, ослепленный пламенем, с дикой отвагой сделал прыжок прямо к костру... Чудовищная пасть льва внезапно оказалась в двух шагах от юноши. Еще секунда — и он был бы смят и растерзан. Но, точно из-под земли, рядом с ним выросли две черные, как бы стальные фигуры, и два ассагая разом вонзились в раскрытую пасть и в сердце хищника. С диким рычаньем рухнул лев головой прямо в костер. Зулусы издали торжествующий крик, и старший из них гордо ступил ногой на содрогавшееся тело умирающего льва.

— Господин Октав, — воскликнул Питер Мариц, — сделайте милость, передайте им мою благодарность. Они спасли мне жизнь!

Октав перевел слова юноши, и впервые за все время на лицах черных людей появилась улыбка. Старший из них сказал что-то, взглянув на юношу.

— Он говорит, — перевел Октав, — что они уплатили тебе свой долг. Они чувствовали, что ты не желал их смерти и радовался их избавлению от расстрела... Вот такого рода долги — это я понимаю, — добавил он с удовлетворением. — Ну, ладно, ложись-ка теперь спать, а я подежурю. Ты заслужил отдых.

Через минуту беззаботный молодой сон сковал утомленные члены юноши. Зулусы улеглись в прежней позе. И только огромный человек с серебряной головой бодрствовал среди ночи. Лицо его было задумчиво и печально. Он достал из кармана книжку и долго записывал что-то карандашом.

На другой день, еще солнце не всходило, путники двинулись дальше. Часа через два песчаная степь кончилась, и дорога пошла вперемежку то лесом, то среди буйных трав. Всякого рода дичи было такое множество, что когда зулусы предложили поохотиться, Питер Мариц тотчас же к ним присоединился.

Тут он впервые оценил, каким звериным чутьем обладали его черные спутники. Словно собаки-ищейки, пробирались они меж кустов, выслеживая добычу. Вдруг один из них тихо и отрывисто свистнул и стрелою кинулся вперед. Второй зулус не отставал от него, и Питеру Марицу пришлось пустить Скакуна галопом, чтобы не остаться позади. Минуту спустя он увидел вдали рога двух антилоп, видневшиеся над высокой травой. Не будь лошади, зулусы, умевшие прятаться в траве и, подобно змеям, подкрадываться ползком, незаметно приблизились бы к животным. Но присутствие Скакуна скоро выдало их, и антилопы стремглав бросились прочь. Они мчались с такой быстротой, что Питер Мариц видел только полоски их спин да штопором завитые рога, мелькавшие над травой, как тень летящей птицы. Погоня предстояла долгая. Делая гигантские прыжки своими стройными ногами, антилопы неслись по степи во весь дух, и первое время расстояние между ними и охотниками даже несколько увеличилось. Тогда, зная нрав своего испытанного Скакуна, Питер Мариц дал ему волю и бросил поводья, держа наготове ружье.

Скакун мчался во весь опор, так что ветер свистел в ушах всадника. Но — поразительная вещь! — зулусы не уступали в быстроте доброму коню. Питер Мариц не раз наблюдал легкость и быстроту бега чернокожих туземцев — кафров, готтентотов, бечуан, намакуда и других, — но подобной сверхчеловеческой быстроты он не встречал дотоле никогда! Там, где трава была невысока и поверхность ровная, Скакун уходил от них вперед. Но они тотчас наверстывали упущенное, как только густая, высокая трава, кусты или какие-нибудь неровности затрудняли бег лошади. Их темные, обнаженные, словно отлитые из стали стройные тела точно летели над землей, не касаясь ее; украшавшие их головы длинные перья голубого журавля реяли над ними султанами, колеблемые ветром; крепко сжатые ассагаи молнией чертили воздух. Не раз охотникам попадались навстречу разные животные, среди них даже и антилопы, только помельче преследуемых, но никто не обращал на них внимания: охотничий азарт разгорался все сильнее и сильнее, да к тому же ясно было, что здесь происходит соревнование между Питером Марицем на Скакуне и зулусами. И все они, точно на крыльях, неудержимо неслись вперед.

Но вот дорога резко ухудшилась. Колючий кустарник пошел гуще и чаще, на шее и груди Скакуна появилась кровь от царапин, огромный кактус распорол блузу на всаднике, и отставшие было зулусы вскоре выровнялись с лошадью. Далее под ногами у охотников появилась болотная трясина, покрытая удивительно красивыми цветами — лилиями, орхидеями, но никто на них и не глядел. У Скакуна из-под копыт так и взлетали комья грязи, а чернокожие легкими, широкими скачками неслись по обе стороны лошади, с изумительной ловкостью перепрыгивая с кочки на кочку. Болото кончилось, но поперек дороги вырос внезапно широкий, шагов в двадцать, ручей. Скакун поплыл, но, в то время как он преодолевал быстрое течение, зулусы уже выскочили на другой берег и быстро взбирались на холм...

Лица их, всегда такие непроницаемые, словно по команде обернулись на мгновение в сторону юноши, и он увидел, что они горят торжеством. Он понял, что проигрывает состязание. За этим холмом следовала неширокая долинка, а за ней снова виднелся холм. Въехав на первый, он с вершины его увидел соперников шагах в двухстах впереди. Между тем антилопы уже изнемогали, и зулусы, подняв ассагаи, с минуты на минуту готовы были их настигнуть...

Молодой бур крепко стиснул зубы и в тот же миг принял решение. Резкое движение поводьев — и умный Скакун застыл на месте, тяжело нося взмыленными боками. Питер Мариц приложился. Гулкий выстрел... второй... и антилопы, высоко вскинув ноги, грохнулись о землю. Он знал меткость своего глаза и верность отцовского ружья!

Питер Мариц не спеша подъехал к добыче, возле которой стояли зулусы. Опираясь на свои ассагаи, они не обнаруживали никаких признаков утомления. Знаками выражали зулусы свое восхищение меткостью стрелка, доставив этим Питеру немалое удовольствие. Между тем подоспел и Октав, не принимавший участия в охоте. Зулусы принялись свежевать добычу остриями своих ассагаев. Они прежде всего вскрыли антилопам брюхо, извлекли внутренности и, по обычаю своему, выпили кровь, которая у африканских туземцев считается большим лакомством. Потом вырезали большие куски с середины спины, отделили окорока и, завернув все это в громадные листья, чтобы мясо не испортилось от солнца, выбросили все остальное.

Достигнув ближней рощи, путники развели огонь, и зулусы принялись по-своему жарить добычу. Они клали мясо прямо на горячие уголья, несколько раз поворачивали его, затем, ободрав прожарившуюся корку, угощали ею белых и ели сами, а с оставшимся мясом поступали точно так же, покуда оно не было обглодано до костей. Питер Мариц и Октав нашли, что пища, таким образом приготовленная, очень вкусна.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Гроза. Таинственные знаки Октава.

Насытившись и отдохнув в тени деревьев, путники двинулись дальше. Вскоре дорога потянулась опять через безжизненную песчаную пустыню с невысокими пологими холмами, медленно выплывавшими из-за горизонта. Солнце пылало над самой головой, как раскаленный очаг, наступило полное безветрие, и тонкая, едкая пыль, подымаемая копытами лошадей, недвижно стояла в воздухе, оседая на лицах путников, заползая в глаза, в ноздри, затрудняя дыхание. Бледное безоблачное небо простиралось от края до края, а под ним — желтый песок пустыни. Только эти два цвета безотрадно царствовали в природе... Прошел час, другой, третий... Животные в изнеможении вяло переставляли копыта, понурив головы и по временам фыркая от набившейся в ноздри пыли. Нечем становилось дышать, томительная, болезненная тоска овладевала людьми, в голове мутилось, перед глазами расплывались багровые круги, в висках стучало, как молотом по наковальне. Все приумолкли...

Вдруг Скакун поднял понурую голову, тотчас за ним и гнедой. В тот же миг обе лошади остановились и жадно втянули в себя воздух. Зулусы мгновенно насторожились, и старший бросил Октаву отрывистую фразу.

— Он говорит, что близится гроза, — перевел Октав.

Но Питеру Марицу уже не надо было объяснять. Потянув носом, он сразу почуял, как острая, влажная струя, словно напоенная ароматом дальних трав, врезалась в застоявшийся воздух. Кони сразу пошли бодрее, путники встрепенулись. Над пустыней уже явственно пронеслось свежее дыхание. Оно все крепло и крепло, и наконец над землей пронесся какой-то протяжный вой. Все разом преобразилось, как по волшебству. Небо потемнело, на горизонте появились мелкие облачка; они вырастали со сказочной быстротой и сливались в какие-то снежные горы с медной каймой по краям. Над пустыней понеслись, вертясь, песчаные вихри...

Внезапно наступило грозное затишье. Лошади остановились, дрожа всем телом. Снежные горы выросли и закрыли солнце, им навстречу низко над землей неслись бесформенные, клочковатые тучи. И вот гроза грянула...

Молнии изломанными зигзагами рассекали потемневшее небо, земля содрогалась от чудовищных раскатов грома, удары которого следовали один за другим, сливаясь в хаотический гул. Мрак все сгущался, и наконец хлынул такой ливень, словно между небом и землей встала сплошная водяная стена.

Питер Мариц и Октав сошли с коней, как только те остановились, и крепко держали их под уздцы. Внезапно сзади них послышался какой-то топот, быстро нараставший и приближавшийся к ним. Еще минута — и мимо них промчалось, освещаемое во мраке вспышками молнии, стадо каких-то животных, уродливых свиней, как им сперва показалось. Приглядевшись, однако, поближе, они разглядели, что это зловещие гиены, в панике искавшие спасения от разбушевавшейся непогоды. Ужас их перед грозой был так очевиден, что даже лошади на этот раз не обнаружили обычного своего страха при виде хищников. Вскоре яростные потоки устремились отовсюду в долину, расположенную под холмом, на котором находились путники. Случись гроза несколько позднее, она застигла бы их в этой котловине, и гибель была бы неминуема.

Между тем гром стихал, вспышки молний становились все реже и реже. Наконец тучи впереди разорвались, показывая в прогалинах изумительное лазоревое небо. Еще минута — и живительные лучи солнца брызнули из-за туч, сразу разогнав мрак и обогревая путников. Песчаная почва начала обсыхать, поглощая и всасывая влагу. Путешественники, опасавшиеся вначале, что дорога надолго сделается непроходимой, могли теперь продолжать свой путь. Они не стали мешкать, чтобы поскорее добраться до удобного ночлега. И действительно, отъехав мили две, они увидели, что пустыня кончилась, а впереди, невдалеке, темнеет роща. Освеженные грозою животные прибавили шагу, и вскоре путники уже делали привал — расседлывали лошадей, ломали хворост для костра и чистились после пыльной дороги и бешеной скачки по грязному болоту. Слева от места, выбранного ими для привала, видно было небольшое овальное озеро, и они отправились туда купаться.

Когда Октав разделся, Питер Мариц увидел на его ногах повыше ступни такие же темно-багровые круги, какие поразили его давеча на руках великана. Кроме того, на теле его он подметил несколько рубцов — на плече, на бедре и повыше локтя левой руки, явные следы ранений. Перехватив его изумленный и вопросительный взгляд, Октав заметил с улыбкой:

— Ты, парень, не удивляйся: раны — раны и есть. Больше ничего.

— Вы сражались с чернокожими дикарями? — простодушно поинтересовался Питер Мариц.

Октав расхохотался.

— С дикарями, друг мой, ты догадлив; именно с дикарями... Но вот насчет цвета ты ошибся. Они белей тебя, пожалуй. Мы их так и называли — белыми.

— Где же это происходило?

— О, далеко, — махнул он рукой на восток, — за тысячи миль отсюда.

— В Европе?

— Да, дружок, в Европе, недалеко от тех мест, откуда родом твои предки, голландцы. Это было во Франции. В "прекрасной" Франции... Слыхал ты что-нибудь про эту страну?

— О да, теперь я понимаю! Мне учитель наш рассказывал, что Франция недавно воевала с немцами[4]. Так это вас немцы, стало быть, изрешетили? Теперь я понимаю...

— На этот раз ты, парень, ошибся. Изрешетили-то меня все-таки именно французы.

— Стало быть, вы, господин Октав, немец?

Тот снова расхохотался.

— Опять ты ошибся. Я француз, чистейший француз.

— И сражались с французами?

— А сражаться — сражался с французами. Что правда, то правда. И сражался, по правде говоря, неплохо...

— Но ведь вы сказали, что это были дикари, белые дикари... Я ничего не понимаю! — воскликнул Питер горестно, в сильнейшем замешательстве. — Разве белые дикари бывают? Среди французов есть дикари?.. Вы шутите надо мной, господин Октав... Из-за чего француз стал бы с французом же сражаться? Вы шутите!

— Ты парень смышленый, пожалуй, я объясню тебе, из-за чего, и ты поймешь, что я с тобой не шучу, — сказал Октав, и лицо его вдруг сделалось строгим. — Если один француз занимает дворец, ест на золоте и серебре, ничего не делает, катается на дорогих лошадях и распоряжается десятками и сотнями работающих на него слуг, а другой француз живет в собачьей конуре и по десять-двенадцать часов в день проводит на работе в подземных шахтах, вот как здешние кафры — в алмазных копях, и питается со своей семьей впроголодь, а потом его вдруг, здорово живешь, отрывают от семьи и посылают на убой черт знает ради чего, на какую-нибудь дурацкую и подлую войну, — то рано или поздно между этими двумя французами и произойдет сражение. Понял? Одному надоест все работать, работать и голодать, а другому не захочется расстаться со своей великолепной праздной жизнью. Вот они и подерутся... А дикарем я называю этого ошалевшего от бездельной жизни француза, который готов весь свет, все человечество истребить, только бы удержать в своей власти все эти дворцы и драгоценности.

Лицо его пылало гневом, и Питер Мариц видел, что он действительно не шутит.

— Вам, бурам, даже тем, кто постарше тебя, эти вещи не совсем еще ясны. У вас нет пока ни королей, ни вельмож и миллионеров, ни голодных батраков. В своих общинах вы, здоровые мужики, все много работаете и сытно живете. Оттого-то и англичане долго с вами возятся, никак не могут слопать. Но и у вас не вечно так будет... Тогда и вы станете лучше понимать, как это могут французы с французами сражаться.

Питер Мариц слушал его с глубоким вниманием. Душа его волновалась тем новым и еще неясным, что открывал ему в горячих словах этот странный человек, так не похожий на людей, которых он знал.

— Чем же кончилась война? — спросил он после долгого раздумья.

— О-о! — воскликнул гигант, выпрямляясь. — Она не кончилась... Она еще не кончилась! И не скоро кончится... не скоро...

Питеру Марицу ужасно хотелось спросить о странных, невиданных следах на руках и ногах господина Октава, но он не посмел.

Вернувшись к лошадям, они застали зулусов уже спящими у костра. Вскоре, поужинав, улегся и молодой бур, но долго не мог заснуть, перебирая в уме все услышанное от своего необыкновенного спутника, и время от времени, приоткрыв глаза, поглядывал на его мощную фигуру, склонившуюся у костра в сосредоточенной неподвижности. Глаза Октава, обращенные к костру, были строги и задумчивы.

ГЛАВА ПЯТАЯ. Диковинные животные.

Следующий день доставил путешественникам чрезвычайно редкое развлечение. Дорога попеременно шла то лесами и травянистыми степями, то по безжизненной песчаной пустыне, и это чередование постепенно как бы убаюкивало путников. После вчерашнего разговора на привале Октав был молчалив и задумчив, на вопросы Питера Марица отвечал односложно и рассеянно, так что молодой бур вскоре замолчал и, отделившись от спутника, незаметно уехал вперед. Долгая дорога начинала наскучивать его кипучей юной натуре... С грустью и с завистью вспоминал он о сверстниках, оставшихся в общине. Где-то она сейчас? Где застанет он ее по возвращении? И когда еще возвратится?..

Дав волю Скакуну идти, как ему вздумается, юноша тихо покачивался в седле, уносясь мыслями назад, к покинутым родным местам... Дорога вынырнула из леса. Впереди показалась довольно широкая река, и он тронул было лошадь, посылая ее искать брода, как вдруг вытянулся в седле и, вглядываясь вперед, быстрым движением натянул поводья. Скакун замер на месте. На противоположном берегу реки, на опушке чудесной рощи мимоз, глазам его представилась картина, какой он отроду не видывал. В первый момент, несмотря на его острое зрение, ему показалось, что перед ним группа каких-то странных, усеянных лишаями, высохших стволов мимоз. Но тут же он заметил, что стволы эти... шевелятся! Питер Мариц в изумлении протер глаза и стал наблюдать, затаив дыхание.

Это было стадо из двенадцати животных. Головы их походили на голову арабской породистой лошади, но их громадные и необыкновенно выразительные кроткие глаза были еще красивее да спереди торчали коричневые изящные рожки. Плечи и шея их, казалось, были заимствованы у верблюда, только шея была гораздо длиннее; уши — от быка; хвост — от осла; ноги — от антилопы; а песочного цвета пятнистая кожа с гладким, как атлас, мехом — от леопарда. Всего удивительнее были ноги и шея: такие длинные, что без труда животные, подняв голову, ощипывали листья с верхушек мимоз. Что-то забавное, смешное было в их фигуре, и Питер Мариц с невольной улыбкой залюбовался ими. Одно из животных подошло к реке напиться, и поза, которую оно при этом приняло, совершенно развеселила юношу: раскорячив передние, более длинные ноги на расстояние не менее трех метров, животное изогнуло свою журавлиную шею и таким образом припало к воде, время от времени отрывая от нее свою красивую голову.

Заслышав позади себя приближавшихся спутников, Питер Мариц оглянулся и, приложив к губам палец, подал сигнал предосторожности. Они бесшумно присоединились к нему, и Октав, так же как и он улыбаясь, шепнул:

— Жирафы.

Ветер дул в сторону путников, так что жирафы не могли их почуять. Они продолжали мирно пастись и играть на опушке рощи, и, пользуясь благоприятным направлением ветра, путешественники решили сделать попытку приблизиться к этим необыкновенно чутким, пугливым и осторожным животным. Они отступили обратно в лес и, следуя вдоль реки вправо, выбрались на берег приблизительно в расстоянии километра от прежнего места, все время не теряя из виду жирафов. Затем с величайшей осторожностью, не производя ни малейшего шума, они перешли реку вброд и, выйдя в рощу мимоз по ту сторону реки, стали подкрадываться в тыл пасущемуся стаду, которое ничего не подозревало.

Октав достал из-за спины ружье. Питер Мариц взглянул на него и чуть слышно промолвил:

— А я не стану стрелять. Уж очень милые животные...

Не успел Октав ответить, как жирафы разом вытянули свои длинные шеи и насторожились: ветер теперь дул уже в их сторону, и они учуяли опасность. Почти одновременно Октав выстрелил, а стадо кинулось бежать, так что нельзя было даже сказать, что вспугнул животных выстрел. Один жираф, вероятно легко раненный, вздрогнул на бегу, но от других не отставал.

Охотники помчались вдогонку. Они сразу пустили лошадей во весь опор, но расстояние между ними и убегавшими животными не убывало, а вырастало. На первый взгляд казалось, что жирафы бегут лениво и их легко догнать, но в действительности это было не так. Они скакали галопом, причем скачки их, не частые, но громадные, метров по пяти, были так комичны, что преследователи невольно хохотали, глядя на них. Всё удаляясь и удаляясь, они вскоре как бы слились с желтым песком начавшейся пустыни и пропали из виду.

— А я доволен, что охота наша была неудачна, — признался Питер Мариц, когда они возвращались на дорогу. — Жалко было стрелять в таких чудесных зверей.

— Да и я доволен, — сказал Октав. — Что за стрельба, когда тебя смех разбирает! Точно живая колокольня перед тобою прыгает...

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Граница. Встреча с английскими драгунами.

День за днем проходил, и путешественники приблизились к границам земли зулусов. Питер Мариц все более начинал скучать по родной земле и общине, но в то же время все более сближался со своими спутниками. С Октавом он давно подружился, подолгу с ним беседовал и уже яснее понимал, как это могло случиться, что француз сражался с французами. По-видимому, и француз привязался к Питеру Марицу: он последовал за ним на остаток пути к границе зулусов, хотя раньше намерен был сопровождать его только до Утрехта. Им предстояла всего еще одна ночевка, и Питер Мариц собирался с духом, чтобы спросить наконец о происхождении этих странных багровых следов на руках и ногах Октава.

К концу пути уже и зулусы не казались юноше столь враждебными и чуждыми. Питер Мариц теперь знал, как их зовут: старшего — Гумбати, младшего — Молигабанчи. По просьбе юноши, Гумбати обучал его искусству обращаться с ассагаем, а Молигабанчи — как подражать голосам разных птиц и зверей, — трудное искусство, которым зулусы обладали в изумительном совершенстве. При помощи Октава молодой бур ознакомился с некоторыми наиболее употребительными словами зулусского наречия, что давалось ему первое время гораздо труднее, нежели метание ассагая и подражание птицам, так что и зулусы, и Октав, и сам ученик приходили в веселое настроение на этих уроках.

Едва забрезжил рассвет, когда зулусы поднялись для последнего перехода. Они торопили своих спутников, стремясь во что бы то ни стало достигнуть к вечеру границ родной земли и поскорее дать отчет вождю своему Сетевайо о посольстве в страну буров. Местность, по мере приближения к границе, становилась все более гористой, дикой и труднопроходимой, но зулусы безостановочно шагали, так что Скакун и гнедой то и дело переходили на легкую рысь, чтобы поспевать за ними.

Уже солнце перекочевало через зенит, когда Гумбати, указав рукой по направлению вершины дальней горы, открывшейся на горизонте, объяснил Октаву, что это его родная земля. Еще миля-другая, и всадники, переглянувшись, остановились. Питер Мариц понял Октава: он советовал ему поворотить назад, чтобы у гордых, свободолюбивых зулусов не осталось впечатления, что они вступают на родину словно под конвоем чужестранцев. По лицам чернокожих Питер Мариц понял, что они оценили по достоинству этот поступок, хотя из деликатности ни словом этого не высказали. Октав достал из сумки табак и оделил им обоих зулусов. Питер Мариц после минутного колебания отстегнул от пояса свой охотничий нож (при нем оставался отцовский) и, покраснев, протянул его Гумбати. Тот принял улыбнувшись; он поблагодарил юношу, выразил сожаление, что сейчас ничем не может отдарить его, но обещал, что этого подарка не забудет. Затем, отвесив поклон, Гумбати и Молигабанчи двинулись дальше, а всадники, поворотив лошадей, поехали обратно. Оглянувшись, Питер Мариц увидел зулусов, быстро шагающих рядом. Они также оглянулись и сделали приветственный знак ассагаями, сверкнувшими на солнце.

— Знаете, — первый нарушил молчание юноша, — я счастлив, что эти черные не сделали попытки бежать. У меня была инструкция от бааса застрелить их тогда. Это было бы очень печально.

— Я догадывался о твоем намерении, — с улыбкой заметил француз. — Да, ваши буры — мужики серьезные. Но я уверен, что баас проявил тут чрезмерную подозрительность. Я не сомневаюсь, что эти зулусы и без твоего сопровождения никуда бы не свернули, а вздумай они бежать, ты все равно бы их не укараулил.

— Они вам это говорили? — вспыхнул Питер Мариц.

— Не надо и говорить. Легче проследить ночью полет летучей мыши, чем зулуса, когда он крадется. Вспомни: когда ты гнался за антилопами, Скакун твой выбился из сил, а они были свежи, и в случае побега твое преследование потерпело бы неудачу. Вспомни также погоню за жирафами: черные спокойно оставались на месте, ожидая, покуда мы вернемся на наших заморенных лошадях. Нет, я уверен, что они являлись к вам действительно с намерением сговориться, чтобы заодно действовать против англичан, и ваша община допустила большую ошибку, что этим не воспользовалась и лишь обострила отношения с воинственным, свободолюбивым народом, унизив посланцев их гордого вождя.

Разговаривая таким образом, всадники въехали на высокий холм, который они час тому назад покинули вместе с зулусами. Они только собирались пустить под гору своих лошадей, как вдруг остановились. Навстречу взбирался в гору целый отряд всадников, внешность которых поразила бура. Все они были в ярко-красных мундирах и с головы до ног вооружены. Головы их были покрыты касками с блестящими в лучах заходящего солнца козырьками. Лошади под всадниками были все как на подбор, рослые, крепкие, глянцевитые, одинаковой вороной масти. Зоркие глаза Питера Марица насчитали в отряде двадцать четыре всадника. Впереди всех ехал совсем молодой их командир, а следом за ним бородатый солдат с золотыми нашивками на рукаве.

— Это английская разведка, драгуны, я их узнаю, — тихо произнес Октав.

— Это они, враги! — воскликнул Питер Мариц, побледнев и сверкая глазами. Он гневно сжимал рукоятку отцовского охотничьего ножа.

— Не глупи и не горячись, — ровным голосом сдержал его француз. — Война еще не объявлена, и своей неосторожностью ты можешь лишь навредить. Будем спокойно следовать своим путем и вооружимся хладнокровием, а там видно будет.

Они стали спускаться с холма навстречу подымавшемуся отряду. Поравнявшись, командир остановил движением руки свою великолепную лошадь и, не здороваясь, сказал, взглянув на широкополую шляпу юноши:

— Послушай, ты, молодчик! Ты, видно, бур и знаешь эти места. Выведи-ка нас в Утрехт. Мы, кажется, взяли не то направление... Да не мешало бы тебе снять шляпу, когда с тобой говорят.

Из сказанного офицером Питер Мариц понял кое-что с грехом пополам, но надменный тон англичанина поразил и оскорбил юношу. Помня совет Октава, он делал над собой невероятные усилия, чтобы сдержаться.

— Что же ты молчишь, как чурбан? — вспылил офицер. — Этот народ неотесанных мужиков надо еще обучать приличным манерам!

— Мой молодой друг, — вмешался тогда Октав, — мало знаком с языком, на котором вы преподаете ему урок вежливости.

И он перевел молодому буру требование англичанина. Совершенно незаметно при этом он подмигнул ему и указал глазами в сторону земли зулусов, откуда они сейчас возвращались. Питер Мариц сразу понял его и, в свою очередь, подал Октаву знак следовать своей дорогой, оставив его одного с отрядом.

Молниеносно и молчаливо заключив соглашение со своим другом, Питер Мариц сразу повеселел и вежливо обратился к офицеру:

— Простите, мингеер, что я не сразу вас понял. Я лишь недавно начал обучаться вашему языку. Вы просите проводить ваш отряд в Утрехт?..

— Прошу! — с усмешкой прервал его англичанин. — Я этого требую от тебя — подданного ее величества королевы.

— Я бы покорнейше просил вас освободить меня от этого, так как я обязался проводить в Ледисмит вот этого господина, который обещал щедро меня вознаградить...

Октав перевел его слова. Офицер, наливаясь краской раздражения, нетерпеливо прервал француза:

— Да, да, я немного понимаю уродливый язык этих буров, не трудитесь переводить... Так вот, любезнейший, — продолжал он, обращаясь к Питеру Марицу, — мне дела нет до твоих намерений и желаний. Этот господин найдет себе другого провожатого. А твои гроши ты получишь от меня с лихвой, можешь успокоиться. Итак, спрашиваю тебя в последний раз: подчиняешься ли ты приказанию офицера армии ее величества королевы Англии?

— Конечно, мингеер, — смиренно ответил юноша, — у меня и в мыслях не было оказывать неповиновение такой могущественной госпоже, какова, по-видимому, королева Англии. Ведь я простой бур. Местность эту я знаю превосходно и охотно укажу дорогу в Утрехт вашему отряду. Об одном только прошу вас: считайтесь с тем, что подо мной простая крестьянская лошадь, которой не угнаться за великолепными скакунами вашего отряда. Сделайте милость, прикажите вашим солдатам сдерживать лошадей.

Англичанин громко рассмеялся.

— Хорошо, хорошо, — снисходительно успокоил он Питера Марица, — мы не будем спешить и твоего коня не заморим. Хотя должен сказать, — добавил он, взглянув опытным глазом кавалериста на Скакуна, — твоя лошадь не так уж плоха. В руках умелого наездника, под хорошим седлом конь был бы хоть куда. Как раз впору для легкой кавалерии... Ну, мешкать нечего, собирайся живее!

Питер Мариц подъехал к Октаву и шепнул ему:

— Не задерживайтесь долго в Утрехте, поезжайте дальше, в Вакерстром.

Они крепко пожали руки друг другу, и Октав, тронув гнедого, направился по дороге в Утрехт, а Питер Мариц повернул своего Скакуна к только что оставленной ими границе зулусской земли. Рядом с ним ехал на своем чудном жеребце офицер, несколько поодаль — бородатый солдат с нашивками, а позади длинной блестящей цепью растянулись драгуны.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Бешеное состязание.

Ровное движение отряда, бряцание оружия, фырканье лошадей, скрип седел и лязганье удил — все это с непривычки как-то возбуждало Питера Марица и настраивало на веселый лад. Он представлял себе, как в близком будущем он с отрядом буров будет рыскать по этой же стране, совершая набеги на оскорбителей его родины.

С час времени драгуны ехали шагом. Наконец командиру это, по-видимому, наскучило и, отдав, не оборачиваясь, приказание бородатому солдату перейти на рысь, он тронул шпорой своего вороного. Скакун легко пошел с ним голова в голову. Спустя час Питер Мариц, приглядываясь к отряду, с радостью убедился, что лошади у всех в мыле, между тем как его Скакун еще не чувствовал усталости. Совершенно свежим шел также вороной жеребец офицера, громадный, блестящий, точно выточенный из могучего ствола черного дерева.

— Чего ты, лентяй, жаловался на свою лошадь? — заметил офицер, вперемешку употребляя английские и голландские слова. — Она великолепно идет. Да и ездок ты неплохой. Что, у вас, у буров, многие так ездят?

— Да, мингеер, — простодушно ответил Питер Мариц, — мы с малых лет на лошадях. Но вот уж сбруя у нас совсем не то, что у солдат вашей королевы. — И он с притворной завистью перевел свой взгляд с простенькой уздечки и своего старого, почерневшего и видавшего виды седла на серебряные удила и блестящее, как зеркало, желтое седло на вороном жеребце.

— Главное-то ведь все-таки лошадь, — успокоил его самолюбие офицер, — седло и уздечка — дело второстепенное. А, что, скажи, много у буров хороших верховых лошадей?

— Порядочно, — уклончиво ответил юноша.

— А сколько бойцов могут выставить буры, если бы случилось драться с бечуанами или зулусами?

— Кто его знает! Против зулусов пойдут тогда буры, которые живут поблизости к зулусской границе, а против бечуан — тамошние буры. Едва ли, впрочем, эти вещи для вас интересны, не правда ли, мингеер?

— Напротив. Раз мы приняли над вами власть, мы обязаны взять вас и под свою защиту от черных. Сколько же всего наберется буров, способных стать под ружье?

— Право, не могу вам сказать. Мы живем небольшими общинами. Да немало, пожалуй, и не счесть.

— Полно тебе хвастать! Будь вас много, не так-то легко вы бы нам подчинились.

— Мы народ смирный. Да и солдат у вашей королевы, вероятно, еще больше. Как вы думаете, сколько солдат у госпожи королевы в Капланде и Натале?

Офицер пристально и подозрительно посмотрел на юношу и, не ответив ничего, спросил в свою очередь:

— Ты сам откуда? Где находятся твои родители?

— Я с севера, — неопределенно показал рукой Питер Мариц. — Наша община не сидит на одном месте. Мы разбиваем лагерь, где понравится, а когда охота или пастбища истощатся, переходим на новые места.

— Стало быть, вы попросту бродяги, — заметил презрительно англичанин. — Вот погодите, мы наведем у вас порядок!

— Давно пора, — покорно согласился молодой бур. — Ах, что за конь у вас, мингеер! Вы его с собой из Англии привезли?

— Да, я с ним не разлучаюсь.

— Сколько же вы за него заплатили, смею спросить?

— Какой ты любопытный! Не так много: пятьсот фунтов стерлингов.

Питер Мариц был ошеломлен и с искренним изумлением воскликнул:

— Пятьсот фунтов! Да ведь за эти деньги можно приобрести целый табун... А здорово он берет препятствия? — продолжал расспрашивать юноша.

— Неплохо... А ты, оказывается, парень болтливый, как я погляжу.

Он придержал вороного и отдал распоряжение снова перейти на шаг, чтобы дать отдых лошадям. Питер Мариц оправил на себе ружье и патроны и, не замедляя рыси, сжал слегка бока своему Скакуну. Тот поднял голову, поставил торчком уши и прибавил шагу.

— Не спеши, не спеши! — строго крикнул ему офицер. — Разве не видишь, как мы едем?

— Как хотите, а я не согласен плестись, — добродушно смеясь, крикнул молодой бур, слегка повернув голову. — Этак мы с лошадью соскучимся. Счастливо оставаться! Мой Скакун вот как привык идти.

И, повернув коня, он сразу перешел на галоп.

— Ах, проклятый мальчишка! — яростно закричал англичанин. — Остановись! Стой, тебе говорят!.. В погоню! Держите его! Не стрелять, мы его живьем возьмем! За мной!..

Питер Мариц слышал за спиною конский топот и фырканье, возгласы преследователей, бряцанье оружия. Оглянувшись, он увидел, что за ним мчится весь отряд. Драгуны рассыпались цепью, их ярко-красные мундиры так и сияли на солнце, словно алые маки по зеленой траве. Далеко впереди всех мчался взбешенный офицер на своем прекрасном жеребце.

Молодой бур пригнулся к шее коня, гикнул, и Скакун понесся стрелой. Впереди лежала река, которую Питер Мариц незадолго до того переезжал вброд с Октавом и зулусами, широко разлившаяся после недавних ливней. Он направил коня мимо брода и, не колеблясь, толкнул его в воду. Скакун без заминки поплыл. На середине реки юноша обернулся. Из всего отряда только пятеро драгун последовали за командиром и бородатым солдатом, остальные в нерешительности замялись на берегу. Когда Скакун выходил уже на ту сторону, преследователи его еще боролись с течением на середине реки.

Выбравшись на берег, Питер Мариц, словно издеваясь, спокойно пустил лошадь неторопливой рысью, умышленно выбрав дорогу по пересеченной местности, усеянной крупными валунами, покрытой цепким кустарником, колючими кактусами и алоэ. Кинув взгляд назад, он увидел, что и офицер с драгунами уже по эту сторону реки. Вода стекала с их мундиров, и вид у них был жалкий. Юноша невольно рассмеялся. Вновь пустил он коня вскачь. Перед ним промчалось громадными прыжками испуганное стадо газелей, далее — стадо похожих на буйволов гну. Топот погони позади становился все тише и тише, и, оглянувшись, Питер увидел, что его преследует один лишь офицер. Вороной жеребец англичанина все убыстрял аллюр, и между ним и Скакуном оставалось не более полусотни шагов.

Тогда Питер Мариц пронзительно свистнул, и Скакун вихрем понесся вперед, прямо на чащу колючих мимоз, усеянных шипами, похожими на рыболовные крючки. Молодой бур, направляя сюда коня, по опыту знал, что Скакун с привычной ловкостью будет лавировать меж кустов. И действительно, он даже не сбавил шагу, проскальзывая, как змея, среди острых шипов, офицеру же с его вороным дорого обошлось это новое препятствие: блестящий мундир англичанина был весь изодран колючками, и на нем болтались лохмотья, по груди и ногам коня струилась кровь, окрашивая покрывшую его мыльную пену.

Скоро беглец, а за ним и преследователь выбрались из чащи на широкую поросшую невысокой травой равнину. Дело принимало для Питера Марица неблагоприятный оборот: его преимущество состояло в более легком преодолении препятствий, на ровном же месте перевес был на стороне англичанина, породистая лошадь которого была крупнее, с более широким, чем у Скакуна, шагом. И действительно, как ни мчался Скакун, понукаемый юношей, вороной стал настигать его. Громкое дыхание раздавалось все ближе и ближе за спиной беглеца; вот уже голова жеребца выдвинулась впереди крупа Скакуна... Еще секунда — и офицер с криком торжества протянул на скаку руку, чтобы схватить юношу. Но в то же мгновение Питер Мариц круто и неожиданно увернулся в сторону, и на этот раз радостный, бодрый крик вырвался из груди преследуемого. Крик этот точно толкнул вперед Скакуна. Он еще наддал и опять отделился от вороного. Ни тот, ни другой всадник не пускал в ход оружия — оба они чувствовали, что состязание между ними идет на первенство в искусстве езды и на резвость их коней.

Еще две-три минуты бешеной скачки, и вдруг неожиданное препятствие: дорогу пересекала глубокая балка, по дну которой извивался серебристый ручей. Оба ската были довольно круты и усеяны камнями, нанесенными ливнями. Препятствие для усталых коней не из легких. Но для Скакуна это было делом привычным. Питер Мариц бросил поводья, и умная лошадь, ступая боком, спустилась к ручью, перемахнула через него и таким же манером взобралась по противоположному скату вверх.

Вороному, не привыкшему к таким местам, пришлось гораздо труднее. Он замялся, и офицер должен был подбодрять его ударами шпор, чтобы заставить последовать за Скакуном. В конце концов, однако, и он взял это препятствие, но промедлил, благодаря чему Питер Мариц выиграл время и на минуту дал отдых Скакуну, пустив его шагом. В сущности, жизнь англичанина всецело находилась в его руках: юноше было достаточно взять в руки ружье, и все было бы кончено. Но он и не подумал об этом.

Как только вороной выбрался из оврага, англичанин возобновил преследование. Теперь он пустил в ход все силы и все свое наездническое искусство, чтобы догнать бура. Он приходил в ярость от одной мысли, что молодой бур на своей мужицкой лошади оставит позади и навеки осрамит его славного жеребца и его самого, блестящего драгунского офицера ее величества королевы английской!

И, однако, парень мчался впереди него! Минутами казалось, что он составляет как бы одно существо со своим Скакуном, с легкостью ускользающее от бешеного преследования. Питер Мариц то и дело оглядывался с веселой улыбкой, точно дразня англичанина. Вся кровь кипела в том от бешенства. Казалось, что он гонится за неуловимым призраком...

Впереди вырисовывался огромный лес, и офицер понимал, что там юноша легко уйдет от него. Он всадил шпоры в бока вороного, тот подпрыгнул и стал наседать. Они почти поравнялись. Вдруг, точно из-под земли, перед всадниками вырос на самой опушке леса высокий природный вал с крутым скатом. Скакун на мгновение призадумался, потом сжался всем телом и прянул, как тигр, на гребень вала. Второй такой же скачок — и он оказался уже по ту сторону препятствия.

Вороной, увидя вал, резко свернул в сторону. В исступлении всадник рванул его прямо к валу, изо всей силы ударив шпорами. Лошадь вздрогнула от боли и сделала чудовищный прыжок. Но всадник неверно направил ее, а лошадь, не рассчитав, попыталась взять препятствие одним прыжком; она перемахнула через гребень вала, но задними ногами зацепила за него и на всем скаку покатилась через голову вместе с всадником.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Питер Мариц попадает в плен.

Когда все это произошло, Питер Мариц находился еще неподалеку от вала. Услышав позади себя шум от падения, он оглянулся, и глазам его представилась картина катастрофы: придавив к земле всадника, вороной бился всем телом, пытаясь подняться на ноги.

Вмиг юноша соскочил с лошади и кинулся к своему преследователю. Освободив его ногу из стремени, он потянул за повод коня, и вороной тотчас вскочил, вздрагивая и дико озираясь. Питер Мариц наклонился к англичанину, но тот лежал неподвижно, а у головы его медленно расползалось кровавое пятно. Юноша стал звать его, повернул к себе его голову, расстегнул воротник мундира — всё было напрасно: англичанин не подавал никаких признаков жизни. Он припал ухом к его груди — сердце не билось. Тогда юноша кинулся влево, в чащу, откуда доносилось журчание ручья, зачерпнул своей шляпой воды и, поспешив назад, принялся смачивать голову офицеру, надеясь привести его в чувство. Землистое лицо и холодеющее тело пострадавшего убедили вскоре Питера Марица в том, что перед ним бездыханный труп. Молодой бур присел над ним на корточки, ошеломленный неожиданностью, не зная, что ему предпринять.

Не успел он привести в порядок свои мысли и сообразить обстановку, как внезапно почувствовал себя схваченным десятком стальных рук. Торжествующий крик раздался над его головой. Быстро оглянувшись, он увидел группу зулусов, непостижимым образом бесшумно подкравшихся к нему сзади. Часть из них крепко держала его за руки, другие потрясали в бешенстве ассагаями на его головой. Двое черных держали под уздцы вороного и его Скакуна. Питер Мариц понял, насколько серьезно его положение: он был совершенно один, и притом на территории зулусов. О сопротивлении не могло быть и речи... Минуту спустя он был уже обезоружен, а руки его были туго стянуты сзади веревкой, конец которой держал рослый зулус.

Пленника повели в глубь леса. Смеркалось, и в лесу становилось уже совсем темно. Выведя юношу на небольшую полянку, зулусы передали его другой группе таких же чернокожих, а сами вернулись назад. Питер Мариц понял, что его захватил пост пограничного передового отряда. С минуты на минуту ждал он своей гибели, мечтая только о том, чтобы она не была мучительна. Мысли его уносились в родные места. Он прощался с ними...

Немного погодя зулусы свернули с лесной дороги в сторону, на узкую тропинку, полого уходившую вниз. Спустившись в какое-то ущелье, они подвели пленника к узкой расщелине в скале, развязали руки и втолкнули его в пещеру. Вслед за этим Питер Мариц тотчас услышал глухой и тупой звук; он понял, что вход зулусы завалили камнями. Он находился в полной тьме, густой, как чернила.

Юноша принялся ощупью обследовать место своего заключения. Под ногами у него шуршал мелкий щебень, устилавший дно пещеры. Вытянув руки, он местами упирался в ее неровные выступы. Справа и слева пещера расширялась и образовывала род камеры. Впереди она постепенно сужалась, так что и ползти уже нельзя было, а только рука входила в какую-то узкую расщелину. Тогда Питер Мариц решил, что ему ничего больше не остается, как ждать. Может быть, его замуровали в пещере, избрав для него формой казни медленную голодную смерть, а может быть, его лишь временно сюда заключили. Это, во всяком случае, должно было выясниться само собой, а предпринять что бы то ни было он бессилен. Юноша добрался до заваленного камнями устья пещеры, нащупал место поудобнее и опустился на камни. Все пережитое за этот день сильно его утомило, и крепкий сон овладел им почти мгновенно.

Проснулся он от стука отваливаемых камней. Свет проникал через открывавшийся вход, чьи-то черные руки проворно мелькали и хватались за громадные глыбы, доносились звуки незнакомой речи. Вскоре отверстие было очищено, и в пещеру проник рослый зулус, обнаженный, с повязкой на бедрах и с причудливой прической на курчавой голове. Он подал знак пленнику следовать за ним. Перед входом в пещеру его ждало еще четверо зулусов. Поговорив между собой, они вытянулись цепью, с пленником посередине, и стали взбираться вверх по боковому скату оврага. В том месте, где они ранее свернули с лесной дороги на тропинку, Питер Мариц увидел новую группу черных, которые тотчас присоединились к провожатым и, окружив его кольцом, принялись о чем-то оживленно совещаться. Он мог уловить смысл лишь немногих отдельных слов, среди которых всего чаще произносилось имя Сетевайо, вождя зулусов. Оглянувшись по сторонам, молодой бур с радостью заметил верного Скакуна, который громко заржал при виде своего хозяина.

Совещание черных продолжалось недолго. Питеру Марицу дали кусок полусырого мяса антилопы, которое он проглотил с жадностью, так как давно, еще с вечера, испытывал сильный голод. Затем отряд в двенадцать зулусов, из которых у десяти были в руках ассагаи, а у двух, сверх того, за спиною ружья, повел его по дороге в глубину леса. Юноша понял, что казнь его отсрочена; надолго ли, он не знал. Рук ему больше уже не связывали.

Шесть дней продолжалось путешествие Питера Марица с отрядом зулусов. Многое пришлось ему за это время перевидать, и все это по большей части было для него интересно и ново, и если бы не неизвестность, в которой он находился, да еще неотвязная мысль о роковом конце, который ждал его, юноша был бы, в общем, доволен. Обращались зулусы с ним хорошо, кормили тем же, что ели сами, — обыкновенно дичью, за которой они охотились тут же в пути. Однажды Питеру Марицу посчастливилось увидеть носорога — его вспугнул говор людей, и вдруг гигант поднялся из травы, сонно озираясь на непрошенных гостей. Зулусы попробовали преследовать его, метнули ассагаи, несколько раз выстрелили вдогонку, но ни пули, ни острия ассагаев не могли пробить эту чудовищную кожу, и носорог преспокойно ушел в лес, ломая по пути деревья. Только его и видели!

По мере движения вперед все чаще и чаще встречались развалины бывших здесь некогда крупных поселений. Остатки сгоревших жилищ, их значительные размеры, правильно устроенные каменные ограды, затейливая резьба на уцелевших от пламени деревянных частях — всё это указывало, что жившие здесь племена находились на сравнительно высоком уровне культуры. О том же свидетельствовали остатки заброшенных плантаций, огородов. Земля здесь была необыкновенно плодородная, тучная — жирный чернозем, орошение обильное. Жилища имели круглую форму, с конусообразными крышами, кое-где еще уцелевшими. Всё это теперь было заброшено и имело крайне запустелый вид. Только следы человеческого трудолюбия да обильно рассыпанные повсюду черепа и кости былых обитателей говорили о том, что здесь жили люди, место которых заняли теперь хищные звери да ядовитые змеи, извивавшиеся среди руин.

Заинтересованный виденным, Питер Мариц, пользуясь тем, что старший в отряде понимал немного по-голландски, и пустив в ход маленький запас знакомых ему зулусских слов, узнал, что здесь некогда обитало многочисленное племя бакони, сплошь истребленное в нескончаемой войне с зулусами. И снова пришли ему на память речи его спутника Октава... "Туземцы ослабят, истребят друг друга и приготовят легкую добычу англичанам", — думал он.

Бичом населения, жившего в этих местах, были львы и другие хищники. Питеру Марицу довелось по пути познакомиться с чрезвычайно оригинальным способом предохранения от набегов зверей. В узкой долине, расположенной между двумя лесистыми горами, росло колоссальное раскидистое дерево из породы фиговых. Приглядевшись к его кроне, Питер Мариц заметил мелькающие среди листвы конусообразные крыши туземных хижин и черные физиономии их обитателей. Оказалось, что на ветвях дерева уместилось около двадцати хижин с довольно многочисленным населением. С разрешения старшего провожатого юноша взобрался на дерево и проник в одну из хижин. Обстановка ее была крайне убога: на пол была брошена подстилка из сухой травы, лежало копье да стоял горшок с деревянной ложкой, полный сушеной саранчи. У двери хижины сидела женщина и кормила грудью ребенка. Другие дети ее сидели с отцом на ближних ветках. Туземцы оказались очень гостеприимными и любопытными. Отовсюду стали сползаться к хижине черные обитатели этих воздушных жилищ, по большей части женщины и дети. Они с изумлением глядели на гостя и угощали его сушеной саранчой.

Чем дальше подвигался отряд с пленником, тем гуще становилось население. На речных бродах, которые они переходили, сотни туземцев барахтались в воде. При виде белого одни спешили поглядеть на него, другие, преимущественно женщины, убегали в страхе. По-видимому, белый человек был здесь диковинкой.

На седьмой день пути вдали показалась обширная долина, в которой расположено было Улунди — резиденция вождя зулусов Сетевайо. Множество кружков, похожих издали на венки, темнело по склонам холмов и на лугах, окаймлявших Улунди. Предводитель отряда объяснил Питеру Марицу, что это краали воинов, составляющих гарнизон столицы. Первый круг — Улам-бангвем, следующий — Квикази, далее — Ундабакамби, а четвертый и есть Улунди, в котором живет великий вождь.

Питера Марица повели прямо в Улунди. Хижины столицы ничем не отличались от обычных туземных хижин, круглых, с конусообразными крышами. Расположены были хижины тоже по кругу, с обширной площадью внутри его. Еще издали на этой площади заметно было какое-то движение, сверкание, блеск. Навстречу отряду высыпали толпы туземцев. Особняком выделялась группа рослых зулусов, по-видимому военачальников и сановников, с необыкновенной прической: у одних жирно смазанные волосы возвышались в виде двух рогов, с которых свисала на лоб пластинка из слоновой кости, у других вся прическа была в мелких завитках. Перья украшали голову тех и других. На плечи накинуты великолепные обезьяньи шкуры, на бедрах — повязки с белыми бычачьими хвостами спереди. На руках все носили золотые браслеты.

У входа на площадь выстроились по обе стороны шпалерами по пятьсот вооруженных воинов. Они держали перед собой гигантские красные, разукрашенные узорами остроконечные щиты. У каждого воина было по нескольку легких ассагаев, по тяжелому копью и по короткой палице "кирри". Красные перья украшали их головы, и по всему телу висели бахромой бычачьи хвосты. Все это были рослые, как на подбор, мускулистые, точно из стали отлитые люди, стоявшие в строю неподвижно, как изваяния. Их выразительные глаза горели любопытством.

Миновав шеренги воинов, отряд с пленником вступил на площадь, и Питер Мариц был поражен представшим перед ним зрелищем: вся она была заполнена вооруженными воинами, разделенными, по-видимому, на правильные полки, которые отличались окраской щитов и цветом головных перьев у воинов. Были тут и голубые, и красные, и белые, и черные, и желтые, и в разноцветных полосах. А всего воинов находилось здесь не менее десяти тысяч. Раздалась команда, и среди полного безмолвия тысяча воинов в шеренгах у входа на площадь быстро перестроилась и замкнула ее позади отряда с пленником. Как только Питер Мариц занял указанное ему место в центре площади, отовсюду разом грянула боевая песня. Прикрываясь щитами, воины изо всей силы ревели, в то же время отбивая ногами такт, так что в целом получился какой-то бесконечный раскат грома. Внезапно гул оборвался, шеренга воинов, стоявших против пленника, разомкнулась, и в проходе появилась фигура вождя Сетевайо.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Вождь зулусов Сетевайо. Роковая минута.

Вождь торжественно выступал в сопровождении целой толпы приближенных. Это был человек громадного роста, плечистый и тучный, с огромной головой и широким лицом, с небольшой бородой и с необыкновенно крупными, мускулистыми руками, ногами и шеей. Одежду его составляла львиная шкура, стянутая на бедрах так, что все его мощные мускулы выступали как на статуе. Оружия при нем не было, а в руках он держал длинную, из слоновой кости палицу, унизанную золотыми кольцами. Три страусовых пера и золотая стрела украшали его курчавые волосы. Вокруг шеи лежало в несколько рядов ожерелье из крупного жемчуга, такое же ожерелье спускалось на грудь, в ушах красовались жемчужные серьги, а на левой руке — два золотых браслета.

Подойдя вплотную к пленнику, он остановился и вперил в него испытующий, подозрительный, тяжелый взгляд. Питер Мариц глядел прямо в эти грозные и повелительные глаза. Внезапно им овладело тягостное смущение, не ускользнувшее от внимания вождя: глаза Сетевайо загорелись недобрым торжеством... Юноша потупился, но тотчас же овладел собой, тряхнул золотыми кудрями и, вскинув гордо голову, уже без смущения стал глядеть на вождя.

— Говори, кто ты! — раздался властный голос Сетевайо.

Высокий, стройный зулус из свиты вождя тотчас перевел эти слова на голландский язык.

— Я Питер Мариц Бурман, — ответил юноша свободно. — Родители мои — буры.

— Зачем ты пришел с английским воином в нашу землю? Как вы осмелились перешагнуть нашу границу? Отвечай без утайки, иначе тебя немедленно постигнет мучительная казнь.

Питер Мариц задумался всего лишь на минуту. Он понимал, что вождю многое известно и что совершенно умолчать о своей миссии проводов Гумбати и Молигабанчи к зулусским границам было бы неразумно. И он решил правдиво обо всем рассказать вождю, скрыв от него лишь инструкцию бааса фан-дер-Гоота — пристрелить зулусов при попытке их к бегству.

Долго длился рассказ Питера Марица. Сетевайо внимательно, не прерывая, слушал его, заставляя переводчика в иных случаях переспрашивать пленника о той или другой подробности его приключений. Когда молодой бур рассказал, как гнался за ним отряд английских драгун и как упал с коня английский офицер, лицо вождя изобразило недоверие, и он презрительно и злобно усмехнулся.

Питер Мариц кончил свой рассказ, и на площади, залитой войском, воцарилась гнетущая, напряженная тишина. Наконец Сетевайо прервал тягостное молчание. Брови его сдвинулись, и он произнес зловеще:

— Позвать сюда Гумбати и Молигабанчи!

Произошло небольшое движение — и стройные знакомые фигуры, точно из-под земли, выросли перед вождем. Не повернув к ним головы, Сетевайо сказал что-то, после чего Гумбати, а вслед за ним Молигабанчи, стоя в почтительной позе, давали свои ответы, которые вождь слушал, все так же нахмурясь и не поворачивая головы.

Вдруг лицо его передернулось судорогой гнева. Он топнул ногою и угрожающим голосом стал кричать, кидая взгляды то на пленника, то на обоих зулусов. Потом, сжав правую руку в кулак, сделал резкое движение сверху вниз и оборвал свою речь.

— Великий Сетевайо говорит: ты обманщик, враг и шпион, — бесстрастно перевел зулус. — Собаки буры и собаки англичане сговорились поработить нашу землю и истребить наше войско. Вместе с английским воином ты явился в нашу землю шпионить и донести своим вождям о том, что вам удалось бы узнать. Но силы неба вступились за нас: англичанин погиб на самой границе нашей земли, а тебя схватили храбрые наши воины. Своим слугам Гумбати и Молигабанчи, хотя они показали в твою пользу, великий Сетевайо не верит: они плохо выполнили возложенное на них поручение и вернулись ни с чем. Они подлежали бы казни, но должны будут заслужить себе жизнь храбростью в первой же битве. Тебя же, шпиона и обманщика, великий вождь приговорил отдать на растерзание хищному льву.

Сетевайо, мрачно взглянув на юношу, подал знак, и тотчас руки Питера Марица были скручены веревкой. Его вывели из круга площади и поместили в одной из хижин, под крепким караулом нескольких вооруженных воинов. До самого вечера вокруг хижины толпились любопытные туземцы, заглядывавшие в дверь и обменивавшиеся замечаниями по адресу заключенного.

Питер Мариц спокойно и твердо выслушал приговор, но эта назойливость раздражала его. Поэтому он обрадовался наступлению темноты, когда наконец мог предаться своим мыслям.

Лежа на земле со связанными руками, Питер думал. Приговор не поразил его неожиданностью. Нескончаемая распря буров с зулусами была ему известна, как и жестокости, которые сопровождали ее с той и другой стороны.

Тень надежды на заступничество Гумбати и Молигабанчи мелькнула было у него, но слабая и ненадолго. Он понимал, что со стороны спасение не могло прийти. Оставалось надеяться на самого себя. Но, обдумав положение, он признал его безнадежным.

Первое, что пришло ему в голову, это побег. Он прекрасно помнил правило своих соотечественников: всегда пытаться бежать, когда попадаешь в неволю. Но бежать из-под караула со связанными руками? Положим, он поработает и ослабит путы на руках; что же дальше? Он безоружен, а вокруг него караул вооруженных врагов. Пусть он вырвется из-под караула (положение позволяло идти напролом) — он единственный белый в стране черных людей, в незнакомой земле, в шести днях ходьбы от границы по незнакомой дороге. Бежать в таких условиях немыслимо.

И все же Питер решился бежать!

План его был таков. Всю ночь работать, чтобы ослабить веревку, на случай если ее не снимут с рук, прежде чем на него выпустят льва. Затем, когда приведут хищника, сорвать с себя путы, если поблизости окажется воин, выхватить из рук его ассагай и бороться не на жизнь, а на смерть. Если удастся избежать гибели от льва, то бежагь, с ассагаем или без него, и бороться, бороться до конца.

Решение успокоило его, и Питер Мариц немедленно принялся за работу. Он долго и упорно напрягал на руках мускулы, пока не растянул веревки настолько, что мог шевелить кистями. После этого, нащупав руками выдавшийся из земли острый камень, он непрерывным трением об него стал пилить узел веревки. Настойчивой и осторожной работой, продолжавшейся всю ночь, Питер достиг того, что узел по виду крепко держался на его руках, но веревки были настолько подпилены, что в нужный момент, он был уверен, путы будут разорваны. Когда начало светать, пленник принял то положение, в котором его с вечера видели в последний раз караульные, и заснул, чтобы отдохнуть и собраться с силами.

Солнце стояло уже высоко, когда толчок ногою в бок разбудил его. Питер Мариц, пользуясь знакомыми ему зулусскими словами, попросил есть. Ему принесли кусок мяса, положив его на землю у самого рта, и, уподобляясь животному, юноша принялся за еду, чтобы подкрепиться перед задуманным безумным предприятием.

В полдень его вывели из хижины. Площадь, на которой он выслушал свой приговор, была пуста и безлюдна, и Питер Мариц понял, что не здесь назначено место его казни. Пленника вывели из круга Улунди и направились по дороге в горы, к северу от столицы.

Более двух часов продолжался этот путь. Наконец Питер Мариц завидел несметные толпы черных, отряды воинов, группы сановников, расположившихся на каменистой возвышенности у подножия высокой горы. Его взвели на эту возвышенность, и тут, у края ее, обрывом спускавшегося в неглубокую котловину, Питер увидел Сетевайо с его свитой. Вождь сидел прямо на земле, лицом к котловине, расположенной внизу у его ног, так что вся она была на виду. Когда к нему подвели приговоренного, он взглянул на него и произнес:

— Готовься, хитрый бур. Сейчас ты получишь достойное возмездие.

Он махнул рукой, и караульные повели Питера Марица налево, откуда спускалась узкая тропинка вниз, к котловине. Питер Мариц шел, оглядывая стражу и мысленно намечая того воина, у которого он попытается вырвать из рук ассагай. Один из них был на вид несколько слабее других, и на нем остановил свой выбор молодой бур.

Вот он уже в центре котловины. Тысячи глаз устремлены на обреченного. Отряд остановился, и в ту же минуту оглушительная боевая песня зулусов потрясла воздух глухим громом...

Питер Мариц с лихорадочной быстротой изучал обстановку, составлял план действий. Несомненно, караул будет удален, перед тем как на него выпустят зверя. Если вырвать ассагай сейчас, когда льва еще не привели, зулусы навалятся на него всей массой, и побег сорвется в самом начале. Если ждать льва, ему не у кого будет отнять оружие, и тогда тоже верный конец.

Он остановился на среднем: когда лев будет поблизости и караул начнет удаляться, он разорвет путы и выхватит ассагай. Присутствие льва будет способствовать панике, и тогда поле действия будет шире, возможностей и случайностей больше.

Не успел он прийти к этому решению, как боевая песня разом смолкла, и вдруг наступившую грозную тишину прорезало дикое рычание хищника. Питер Мариц кинул быстрый взгляд. Справа от того места, где находился Сетевайо, с противоположной стороны котловины, откуда ввели пленника, на гребне возвышенности стоял чудовищной величины лев с желтой гривой и с черной бахромой на лапах. Он яростно хлестал себя хвостом по бокам и, опустив голову с налитыми кровью глазами, грозно рычал и скреб когтями землю. Все тело его было опутано веревками, концы которых держало множество зулусов. Другие, с ассагаями и ружьями наперевес, стеною стояли позади него, готовясь, в случае внезапной атаки со стороны зверя, тотчас отразить ее и направить льва в сторону приговоренного.

Зулусы, державшие веревки, начали тянуть зверя к скату в котловину. Питер Мариц кинул незаметный взгляд направо от себя, где стоял караул, и сжался, как могучая стальная пружина. Он видел, что караул ждет сигнала, чтобы удалиться. Лев заметил приготовленную жертву и, глухо зарычав, рванулся. Веревки натянулись, как струны.

Еще секунда...

Громовой голос, от звука которого сердце у юноши затрепетало бурной радостью, внезапно покрыл львиное рычанье. Он вскинул глаза и вблизи Сетевайо увидел исполинскую фигуру среброголового гиганта, который простер руку в сторону его, Питера Марица, и о чем-то властно кричал на языке зулусов.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Октав-заступник. Армия Сетевайо.

В лагере черных царило полное замешательство. Воины, нарушив строй, теснились к вождю; за ними напирали толпы зрителей. Сетевайо, вскочив с земли, в изумлении взирал на Октава. О льве на минуту все точно позабыли, кроме тех, кто его держал.

Прошло несколько томительных минут, и вдруг — сигнал вождя: увести льва. Еще сигнал — и стража повела обратно к Сетевайо молодого бура, тем же путем, каким вела только что на казнь.

Питер Мариц долго не мог прийти в себя. Когда его привели к Сетевайо и Октаву, стоявшим друг против друга, как два разъяренных быка, он, забыв все предосторожности, разорвал веревки, — что в общем замешательстве никого, к счастью, не удивило, — и кинулся к французу.

— Стой! — крикнул тот, отстраняя его от себя. — Пусть не подумает Сетевайо, что мы с тобой сговорились. Не подходи ко мне близко, покуда он не убедится, что я говорю ему всю правду. Спрашивай, Сетевайо!

Поступок величественного и мужественного незнакомца произвел сильное впечатление на вождя и всех присутствующих и расположил их к доверчивости.

— Кто ты и зачем сюда явился? — обратился Сетевайо по-зулусски прямо к великану.

— Я Октав Кардье, друг всех угнетаемых. Стало быть, я друг и вашего народа, зулусов, угнетаемых англичанами. Сюда я явился в поисках этого юноши, опасаясь, что над ним стряслась беда.

— Откуда ты мог это знать? Сколько дней прошло, как ты расстался с ним?

— Семь дней тому назад мы вместе с ним проводили до границ зулусской земли твоих посланцев в страну буров, Гумбати и Молигабанчи. В тот же день, направляясь обратно, мы наткнулись на отряд англичан, командир которого принуждал этого юношу отвести отряд в Утрехт. Но храбрый юноша, рискуя жизнью, повел врагов своей родины по неверному пути, надеясь по дороге скрыться от них, о чем он и подал мне тайный знак. Здесь мы с ним и расстались, и что последовало за этим, мне неизвестно. Но я догадываюсь, что, преследуемый англичанами, он оказался вблизи границы и был схвачен твоими воинами...

— Не вблизи границы, как ты говоришь, а на земле зулусов, — прервал его Сетевайо. — Позвать сюда начальника отряда, сопровождавшего пленника в Улунди! — приказал он строго и, когда тот появился, спросил его: — Сколько дней находился белый в пути?

— Шесть дней, великий Сетевайо, — ответил тот.

— Да, — произнес вождь в раздумье, — со вчерашнего дня он здесь. Семь дней всего... Ты жил в нашей стране? Откуда знаком тебе наш язык?

— Я не жил здесь, но я встречался с зулусами, работал с ними и научился их понимать, как и они меня. Слушай меня, вождь Сетевайо! — продолжал он, повысив свой голос. — Я обращаюсь к тебе с тем самым предупреждением, с каким обращался к старейшинам общины буров, когда они собирались казнить твоих посланцев. Они вняли моему совету. Неужто они благоразумнее тебя? Я убеждал буров: потушите огонь вражды между вами и зулусами, ибо этот огонь спалит ваши страны. Вы истребляете и разоряете друг друга, облегчая англичанам задачу поработить и их и вас. Сплотитесь дружно против общего врага, и англичане отступят перед вашими объединенными силами...

— Но я ведь за этим самым и направил к разбойникам бурам своих доверенных людей! — в изумлении вскричал Сетевайо. — Что же сделали буры? Они хотели их казнить!

— Но не казнили! — подхватил Октав. — Да, они одержимы подозрительностью, как и ты и твои зулусы, они глупо поступили, что не сговорились с Гумбати и Молигабанчи, а ты не повторяй их ошибок. Англичане — вот кто твои враги!

Питер Мариц с изумлением наблюдал за действием слов Октава на зулусов. Обычное выражение покорности всему, что прикажет вождь, сменилось живым огнем сочувствия, горевшего в глазах у этих людей. Из рядов окружающих стали даже вырываться возгласы одобрения и восхищения, и это, по-видимому, подействовало на вождя. Он задумался в глубоком молчании, потом поднял голову, обвел вокруг глазами и объявил:

— Я отменяю казнь. Я верю, что не все белые — злые люди.

Он протянул руку Октаву, и оба гиганта — черный, разукрашенный перьями, и белый — крепко стиснули руки друг другу. Вероятно, за всё время существования племени зулусов это было первое сердечное и доверчивое рукопожатие туземца и европейца.

— А теперь, — продолжал Сетевайо, повеселев, — угощение всем!

Сразу появилось угощение: апельсины, гранаты, дыни, всё в искусно сплетенных корзинках; затем жареное мясо диких животных; кувшины с чистой водой; чаши с молоком и медом. Самое большое лакомство было доставлено двумя зулусами в огромном, ведерном сосуде: теплая бычачья кровь с примесью разных пряностей.

По окончании трапезы, уже на закате солнца, празднество продолжалось при свете тысяч факелов, которые держали воины. Несколько десятков женщин из гарема Сетевайо, в длинных белых одеждах, начали пляски. Они мерно двигались под такт песни, которую сами же и пели, сходились и расходились, переплетались в сложных фигурах, на все лады драпируя на себе свои длинные одежды. Тут же вертелись какие-то проворные люди вроде клоунов или шутов, одетые в пестрые плащи, с пестрыми пучками перьев и погремушками на голове. В руках они держали жезлы из слоновой кости, которыми беспрестанно размахивали перед собой, причем громко прославляли боевую славу вождя Сетевайо.

Празднество закончилось уже под утро. Вождь зулусов распорядился отвести белых — теперь уже своих гостей — в жилище, приставив к ним для услуг двух зулусов.

— Вы поживете у меня, — обратился он к ним на прощанье, — и мы будем вместе думать, как одолеть англичан.

Оставшись наедине в отведенной им хижине, Октав и Питер Мариц рассказали друг другу обо всем, что произошло в течение их разлуки. Оказалось, что, встревоженный судьбой юноши, Октав, укрывшись в лесу близ места, где их разлучил драгунский отряд, стал поджидать возвращения Питера Марица. Прождав день, он увидел из засады, что драгуны вернулись сильно встревоженные, без своего командира и без бура. Поняв, что произошло что-то недоброе, он помчался к границам зулусов и тут узнал на сторожевом посту, что его спутник попал в плен. Тогда он потребовал и добился, чтобы его допустили к Сетевайо, и поспел как раз вовремя.

Радость их свидания была безгранична и для Питера Марица омрачалась лишь грядущей неизвестностью. Что же касается Октава, то он был доволен, что попал к зулусам, надеясь повлиять на Сетевайо в смысле объединения его с бурами против англичан. Он понимал, — и Питер Мариц совершенно был с ним согласен, — что Сетевайо не скоро отпустит их от себя, частью из предосторожности, частью чтобы использовать для своих целей.

На другой день рано поутру двое зулусов принесли им разнообразную пищу и объявили, что Сетевайо в честь своих гостей устраивает маневры, за которыми последует охота на слонов.

Выйдя из хижины, Питер Мариц и Октав увидели Скакуна и вороного, которых держали под уздцы двое черных. Это был новый знак внимания со стороны Сетевайо. Питер Мариц кинулся к верному своему коню, который радостно заржал, приветствуя своего хозяина.

— Этот черный вождь ведет себя довольно хитро, — заметил Октав. — Вот увидишь: и маневры и охоту он затевает для того, чтобы блеснуть перед белыми своим могуществом. Но он не понимает главного: что среди управляемых им племен всё держится на страхе перед его жестокостью, и первая его военная неудача поведет к тому, что удерживаемые страхом различные племена черных покинут зулусов, а то и присоединятся к их врагам. Веди он себя иначе с этими племенами да будь несколько умнее ваши буры, в Южной Африке была бы создана такая скала, о которую англичане наверняка расшибли бы себе голову. Я не испугаюсь и выложу напрямик всю правду, но боюсь, что словами многого не достигнешь, а когда события научат Сетевайо уму-разуму, как бы не оказалось уже поздно.

Сетевайо любезно приветствовал своих гостей (которые только наполовину чувствовали себя гостями и не забывали ни на минуту, что они пленники) и, вернув им оружие, предложил следовать за собой. Сам Сетевайо, его приближенные, военачальники и вся армия пешком двинулись на север от Улунди, причем войско шло впереди, а Сетевайо со свитой замыкал шествие. Отойдя на несколько миль, армия остановилась на ночевку, а наутро возобновила продвижение на север. На третий день пути достигли места, предназначенного для маневров. Это была обширная равнина с высоким холмом, возвышавшимся в центре ее. На него взошел Сетевайо со своими гостями и приближенными.

Количество сосредоточенных здесь войск достигало двадцати тысяч. Они были разделены на полки численностью от пятисот до двух тысяч человек, причем каждый полк состоял из воинов одного возраста, начиная с пятнадцатилетнего. Вся армия была разделена на две колонны, которыми командовали братья Сетевайо, Дабуламанци и Сирайо. Полки строились, маршировали и двигались по всем правилам военного искусства, брали штурмом намеченные пункты. Желая показать своим гостям быстроту передвижения зулусских воинов, Сетевайо предложил им сесть на лошадей и сопровождать один полк, которому было приказано пройти беглым шагом взад и вперед по равнине.

Питер Мариц и Октав сели на лошадей, воины, вооруженные тяжелыми красными щитами, ассагаями и пиками, двинулись. Скакуну и вороному сразу же пришлось взять с места галопом. Солнце жгло немилосердно, красные перья на головах зулусов развевались по ветру, золотые бусы и браслеты из слоновой кости, бычачьи хвосты мелькали в глазах в этом стремительном движении, а полк ровным беглым шагом катился у подножия холма. Лошади фыркали от жары и едва поспевали за пешими зулусами, а те не выказывали никаких признаков усталости, словно это были машины, а не живые люди. Даже дыхание их нисколько не учащалось. Когда по истечении часа непрерывной бешеной маршировки полк в образцовом порядке остановился против стоянки вождя, Сетевайо, в ответ на высказанное белыми изумление, с гордостью заметил:

— Мои воины могут безостановочно маршировать целый день и целую ночь.

После этого зулусы показывали свое искусство в метании ассагаев, попадая в небольшую цель на расстоянии ста шагов. Сетевайо при этом объяснил своим гостям, что во время боя зулусы сперва кидают во врага легкие ассагаи, а затем, взяв тяжелую пику, сходятся с противником грудь с грудью и либо побеждают, либо гибнут, но не отступают.

За этим последовал обед, по окончании которого большая часть войск была распущена по их краалям, а с меньшей частью Сетевайо, пригласив гостей следовать за собой, двинулся дальше на север. Октав попытался узнать, что еще предстоит им увидеть в этот день, но вождь в ответ лишь загадочно улыбнулся.

К вечеру они достигли селения какого-то племени, которое тотчас же было окружено зулусами. Жители его в страхе заметались во все стороны, не отходя, однако, далеко от своих хижин. Войско, оглашая воздух яростными криками, накинулось на несчастных. Над обреченным селением взвилось пламя, осветившее отвратительную картину: воины набрасывались на жителей, беспощадно избивая их, не разбирая ни пола, ни возраста, кидая в пламя детей... Раздались вопли ужаса, стоны и крики погибающих.

Вне себя от негодования Октав кинулся к Сетевайо и стал требовать прекращения этой бойни. Но тот изобразил на своем лице удивление и спокойно возразил:

— Ты их не знаешь. Эти собаки замышляли против меня измену. Я хотел показать вам, белым, как расправляются зулусы со своими врагами.

— Ты показал ненужную и вредную жестокость! — воскликнул Октав. — По одному подозрению ты истребляешь целое селение, не щадя даже младенцев, которые ни в чем не повинны. Ты множишь врагов против себя, которые воспользуются для своей мести первой твоей неудачей...

— Мне не нравятся твои слова, — прервал его вождь, мрачно взглянув на него исподлобья. — Ты не знаешь наших обычаев... Ваши белые с целыми народами поступают так, как я поступил с этими собаками...

— Для меня все равны, белые и черные, — возразил Октав. — Если я вмешиваюсь в твои распоряжения, то делаю это как друг черных. Я готов помочь тебе борьбе с белыми англичанами, чем только смогу, но я не стану восхвалять твои ошибки.

Лицо Сетевайо смягчилось. Он подумал и сказал:

— Вот об англичанах я охотно буду с тобой советоваться, а в наши дела не вмешивайся: ты в них ничего не понимаешь.

С этими словами он отошел от француза и отдал распоряжение располагаться на ночлег. Питер Мариц с Октавом улеглись рядом, положив седла под головы и привязав лошадей к дереву. Зулусы, обнаженные, заснули на земле вокруг костров. Вдруг среди ночи лагерь всполошился, раздалось рычание льва, человеческий крик, бряцанье оружия... Поднялась суматоха. Оказалось, к одному потухшему костру подобрался лев и унес воина...

 Сетевайо в ярости приказал отряду, допустившему оплошность, в наказание поймать льва живым. И тотчас воины побросали оружие, которое становилось ввиду приказания вождя лишней обузой, и, захватив пучки веревок, кинулись искать льва. Октав видел, что новое его вмешательство ни к чему хорошему не приведет, и отправился вместе с молодым буром посмотреть на эту дикую охоту безоружных людей против могучего хищника.

Надлежало прежде всего разыскать зверя. Двести зулусов потянулись по его следу при свете занимающейся зари. Но на широкой равнине, куда они вышли, след терялся среди других звериных следов. Тогда они решили обыскать все небольшие рощицы, которыми была усеяна равнина, полагая, что зверь укрылся со своей добычей в одной из них. Они переходили от рощицы к рощице, оцепляя каждую кольцом.

Шесть рощиц обыскали зулусы, и все тщетно. Наконец они окружили небольшую заросль высоких мимоз с разбросанными между ними глыбами красноватых скал. Живое кольцо начало стягиваться, и вдруг из середины его раздалось грозное рычанье, на которое тотчас отозвался вопль охотников. Питер Мариц и Октав приготовили ружья как раз в тот момент, когда на вершине одной из скал показалась страшная голова зверя. Он пришел в совершенное исступление при виде наступавших на него ошалелых зулусов... И вот зверь присел и прыгнул. Тотчас в сторону отлетел черный воин с разодранной грудью, но сотни стальных рук уже вцепились в хищника... Еще несколько изувеченных, истерзанных людей посыпалось во все стороны. Белые хотели стрелять, но стрелять было невозможно, потому что между скалами катился и прыгал чудовищный живой ком, облепленный черными телами... И, прежде чем белые могли опомниться, лев лежал на земле, опутанный веревками, и рычал в бессильной ярости. Шестеро убитых и более десятка раненых людей раскидано было вокруг. Из логовища зверя были вынесены остатки похищенного львом воина, и отряд двинулся со своими трофеями и жертвами в обратный путь.

Увидя пленного зверя, Сетевайо приказал ослабить веревки и поставить льва перед собой. Подойдя ближе, вождь долго на него глядел злыми глазами, затем, взмахнув палицей из слоновой кости, ударил льва по голове и приказал тут же его прикончить. В то же мгновение казнь провинившегося льва была приведена в исполнение: десятки острых ассагаев вонзились ему в грудь, в бока, в шею, и огромный зверь повалился мертвый у ног Сетевайо.

Октав наблюдал всю эту картину пасмурный и печальный.

— Вот, — обратился он к Питеру Марицу, — подтверждение тому, о чем я вчера тебе говорил. Истребление черного племени, приказание безоружным идти на льва... Он не щадит людей, и они не пощадят его при случае. Всё держится на страхе. А какое великолепное мужество, какая отвага! Как можно было бы ее использовать, открыв глаза этим людям на их настоящих врагов, обращаясь к их воле и стремлению к независимости, а не к привычке рабски повиноваться деспоту!.. Я попробую кое-что сделать, только вижу, что действовать придется медленно и осторожно. Тут напором и возмущением ничего не достигнешь...

— Вы уверены, — грустно заметил Питер Мариц, — что нам не скоро отсюда выбраться?

Октав рассмеялся и потрепал юношу по плечу.

— Вооружись, друг мой, терпением: мы останемся здесь надолго, если только нас не скормят льву, как хотели это сделать с тобой. Но я пока и не рвусь отсюда: задача у меня трудная, но заслуживает того, чтобы над ней поработать. А ты утешься тем, что будешь мне оказывать помощь.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Охота на слонов.

В полдень гонцы Сетевайо принесли с севера известие, что на реке Черная Умфолози обнаружено стадо слонов. Тотчас же вождь в сопровождении свиты, отряда Синих Щитов и обоих белых двинулся на север. Вследствие массового истребления слонов в Африке охота эта довольна редка, и Питеру Марицу, как и Октаву, раньше никогда не приходилось видеть ее, так что оба были рады представившемуся теперь случаю.

Отряд шел весь день. Местность с каждым шагом становилась всё более дикой, дорога — всё труднее и труднее. То и дело перед глазами путников открывались отвесные скалы, крутые стремнины, мрачные, узкие ущелья... Уже при свете луны отряд вышел к реке Умфолози, вступил в лесную чащу, в которой разведчиками было выслежено стадо, и в полном безмолвии потянулся вдоль берега. Около полуночи в авангарде колонны раздался осторожный условный сигнал, и вся колонна замерла на месте. Сетевайо поманил к себе белых и молча указал впереди на берег реки, залитый лунным светом: там, на расстоянии тысячи шагов, шевелились у воды исполинские тела слонов. К этому месту вела через чащу боковая долина, по которой слоны проложили себе дорогу к водопою, и Сетевайо, отделив часть своего отряда, приказал ей совершить боковое движение, чтобы занять эту долину и таким образом запереть слонам выход, если во время охоты они попытаются искать спасения в этом направлении. С оставшейся главной частью отряда Сетевайо двинулся дальше, но очень медленно, чтобы дать время отделившимся от него выполнить план и запереть устье боковой долины.

Подойдя к стаду на такое расстояние, что при лунном свете уже явственно вырисовывались характерные очертания слонов с их хоботами и клыками, Сетевайо со своей свитой, не принимавшей личного участия в охоте, взошел на высокую прибрежную скалу, откуда вся местность была видна, как на ладони, а охотники, к которым присоединились и Питер Мариц с Октавом, оставив своих лошадей на попечение одного из зулусов в свите вождя, начали подкрадываться к слонам.

Спустя полчаса, показавшиеся Питеру Марицу бесконечностью, охотники оказались совсем уже близко к животным. Притаившись за кустом, Питер жадно вглядывался в невиданное зрелище. Всего тут было десять больших слонов и три слоненка. Они неторопливо переступали в воде своими колоннообразными ногами, набирали хоботами воду и затем поливали себя, помахивая от наслаждения своими короткими хвостами. Иные валялись в речном иле. Гигантский слон, по-видимому, вожак стада, стоял по колена в воде, по временам подымая голову с громадными сверкающими, словно серебро, клыками и осторожно прислушиваясь, не грозит ли откуда опасность.

Притаившись в двухстах шагах от слонов, Питер Мариц и Октав на всякий случай приготовили ружья, хотя и не намеревались стрелять: они не знали ни плана, ни приемов охоты и, кроме того, боялись выстрелами вспугнуть животных. Вдобавок они сомневались, чтобы пули их могли пробить толстую кожу слона, попасть же в единственное уязвимое место — в глаз — нечего было рассчитывать при лунном свете.

Вдруг вожак фыркнул, и сразу воцарилась тишина: слоны все разом перестали шлепаться и плескаться в воде и замерли, как каменные глыбы. Вожак вышел из воды, оттопырил гигантские уши, ловя малейший шорох, подняв хобот, потянул в себя воздух и затем издал трубный звук, предупреждающий об опасности. Он двинулся, за ним всё стадо. И в то же мгновение сорок охотников во главе со старшим выскочили из кустов и кинулись на исполинских животных.

Человек двадцать набросились на вожака, как толпа лилипутов на великана. Двое охотников преградили ему дорогу, а затем притворились, что бегут от него, желая вовлечь его в преследование по дороге, где с копьями в руках стояли остальные охотники. Но вожак не поддался на хитрость. Он снова затрубил громче прежнего, скликая к себе стадо, и, когда все животные оказались в сборе и три слоненка в самой середине, вожак кинулся прямо в боковую долину, увлекая за собою остальных. Стадо неслось с такой быстротой и мощью, что в лесу гул стоял от треска падающих деревьев. Охотники не преследовали вожака. Выстроившись в две шеренги, они стали с копьями наготове.

Стоны и боевые клики, донесшиеся из глубины боковой долины, возвестили, что слоны наткнулись на заградительный отряд зулусов. То и дело раздавался вдали трубный звук слонов вперемежку с боевой песней охотников и воплями раненых: слоны дорого продавали свою жизнь. И вот — снова треск сокрушаемых деревьев, и из чащи показался вожак со стадом, отступавшим обратно к реке.

Питера Марица поразило, что вожак и другие взрослые слоны стремились не столько убежать, сколько защитить детенышей: все время они заботливо их окружали, не подпуская к ним охотников... План вожака состоял, по-видимому, в том, чтобы пробиться обратно к реке и затем уйти вдоль берега. Внезапно на дороге перед вожаком выросла могучая фигура предводителя охотников. Он понесся впереди слонов сумасшедшими скачками, а остальные охотники, не отставая, преследовали их с боков, забегали сзади вожака, стараясь перерезать копьями сухожилия его задних ног, чтобы он не мог двигаться. Но тут вожак рассвирепел и, несмотря на поразительную ловкость и увертливость предводителя охотничьей команды, схватил его хоботом за длинные волосы, поднял, раскачал и, швырнув на землю, растоптал в кровавую лепешку. Почувствовав в то же время прикосновение острой стали к задним ногам, вожак обернулся и страшным ударом клыка пробил грудь нападавшего охотника. Однако другие охотники успели в эту минуту подскочить к вожаку сзади и лезвием копий перерезать ему сухожилия. Исполин со стоном грузно осел, заливая землю кровью. Остальные слоны, невзирая на нападение охотников, обступили вожака, пытаясь поднять его своими хоботами, издавая при этом горестные стоны, а раненый вожак обхватил своим гигантским хоботом самого меньшего слоненка, как бы укрывая его от ударов охотников, с торжествующим воем обступивших сбившееся стадо.

Вскоре, однако, стадо рассеялось: из долины примчались все остальные охотники. Нападая на животных, они разделили их и порознь облепили каждого слона, точно рои мух. Сотни ассагаев и копий поражали гигантов, то и дело валились со стоном охотники, но исход был уже ясен... Одному громадному слону, с торчащими в боках и на спине ассагаями, удалось все-таки прорвать кольцо охотников, и он кинулся от них прочь — прямо на куст, за которым засели Питер Мариц с Октавом. Еще минута — и они были бы растоптаны. Но в то самое время, как столбообразные ноги бегущего слона готовы были опуститься на голову молодого бура, он выстрелил в массивную тушу. Ошеломленный никогда не слыханным звуком, слон остановился, затрубил и бросился в сторону. Но тут подоспели охотники и прикончили великана. 

Медленно исходя кровью, умирали гиганты, протягивая хоботы к своим убитым детенышам.

Никто в отряде уже не ложился спать до самого рассвета, а утром у слонов вырезали клыки, и, нагрузив ими носильщиков, Сетевайо двинулся берегом реки на юго-восток. К полудню достигли слияния рек Черной и Белой Умфолози, где отряд соединился с новой большой армией, которой командовал брат вождя, Дабуламанци.

— В Улунди, — обратился с гордостью Сетевайо к белым, — вы видели только часть войск. Вот новая моя армия. Мои воины неисчислимы.

Вооружение армии Дабуламанци приближалось уже к европейскому: кроме обычных щитов и ассагаев, в руках у воинов были и ружья, а войдя в крааль, белые были поражены, увидя среди туземных круглых хижин большое здание, построенное по европейскому образцу, с возвышавшеюся над ним дымовой трубой. Оказалось, что это пороховой и патронный завод, которым управлял какой-то белый человек неизвестной национальности, удалившийся по знаку Сетевайо, как только Октав с Питером Марицем к нему приблизились.

И здесь, в этом лагере, носившем название Майнце-Канце, что означает "Пусть-ка враг сунется", устроены были маневры, прошедшие, однако, не так гладко, как в Улунди: пока упражнения происходили с холодным оружием, воины двигались, как машины, как огромный стройный механизм. Но с применением огнестрельного оружия вышла заминка: для зулусов это было непривычное дело.

Завершились маневры стрельбой в цель. Воины выстроились в двухстах шагах от мишени, изображавшей бура. Стреляли они довольно метко, каждым выстрелом пробивали то голову, то грудь мишени. Сетевайо с самодовольством поглядывал на белых, как бы приглашая их выразить восхищение искусством стрелков, но он заметил, что молодой бур, глядя на происходящее, сжимает свое ружье в руках и весьма далек от восхищения. Сетевайо почувствовал свою гордость задетой.

— Что, белый юноша, тебе охота поспорить с моими воинами в верности глаза и твердости руки? — обратился он к нему с усмешкой. — Что же, попробуй.

Питер Мариц весь вспыхнул от этого вызова, глаза его загорелись решимостью. Он отвесил поклон вождю, выступил вперед и, поравнявшись с шеренгой стрелков, заявил:

— Я буду целиться в правый глаз мишени.

С этими словами он приложился, мысленно произнося: "Не выдай меня, отцовское ружье!" Раздался выстрел. Правый глаз мишени был пробит.

— Молодец! — с плохо скрываемым раздражением похвалил Сетевайо. — Пусть-ка теперь проделают это же самое мои воины.

Отделили десять лучших стрелков и поставили перед мишенью. Все с напряжением следили за происходившим состязанием. Из десяти выстрелов девять попало в голову и в шляпу мишени, но десятый, последний, угодил в глаз. Сетевайо похвалил стрелка. Все считали, что состязание закончилось, как вдруг Питер Мариц сказал:

— Неловко мне, буру, стрелять в мишень, изображающую бура. К тому же цель чересчур крупна, да и поставлена близко. Не пожелает ли вождь отодвинуть цель и заменить эту фигуру журавлиным пером, воткнутым на острие копья?

Сетевайо тотчас согласился. Черное журавлиное перо прикрепили к острию копья, а самое копье водрузили в трехстах шагах от стрелков. Октав не мог даже разглядеть пера на таком расстоянии.

Первыми стреляли зулусы. Все они промахнулись, кроме воина, попавшего перед тем в глаз мишени; пера он не задел, но пуля его расщепила древко копья как раз под острием. Сетевайо остался очень доволен и наградил стрелка золотым браслетом.

Очередь была за молодым буром. Поставили новое копье с пером на острие. Питер Мариц выступил, медленно взвел ружье и прицелился. Он сделался неподвижен, точно окаменел. Грянул выстрел. Копье осталось на месте, но перо на нем исчезло!

Сетевайо сверкнул глазами, но, преодолев себя, снял с пальца перстень с рубином и молча протянул его буру. Состязание больше не возобновлялось, и все принялись за трапезу. После трапезы последовал отдых, а утром следующего дня Сетевайо объявил маневры оконченными и двинулся со своим отрядом, свитой и гостями обратно в Улунди.

Сидя на лошадях, Октав и Питер Мариц делились впечатлениями от всего виденного и пережитого ими за последние дни. Октав был задумчив. Он подметил раздражение вождя после победы юноши в состязании на стрельбу в цель, а также то внимание, какое Сетевайо уделил этому событию.

— Знаешь ли, паренек, я боюсь, что ты был чересчур меток. Ты вошел в азарт, тебя привела в негодование их мишень, но всё это безделица... Пожалуй, было бы умнее сдержаться. Да что поделаешь, молодость...

— Что вас, собственно, тревожит, господин Октав? — спросил несмело юноша. — Пусть они знают, как стреляют буры!

— Ты еще молод... "Пусть знают!" А что, если Сетевайо сделает отсюда такой вывод: "Эти буры — дьявольские стрелки, тягаться с ними моим зулусам будет не под силу... Если я соединюсь с ними и сообща мы прогоним англичан из Африки, то не наступит ли вслед за англичанами и наша очередь испытать на себе меткость бурских пуль? А если так, то не соединиться ли мне с англичанами и с их помощью расколотить этих мужиков, которые так метко стреляют?" Понял ты, что меня беспокоит?

— Понял, — ответил Питер Мариц смущенно.

Но вслед за этим он вскинул голову и с блеском задора в глазах заметил, улыбаясь:

— Господин Октав, а не может разве Сетевайо подумать как раз наоборот?

— Как это "подумать наоборот"? Что ты этим хочешь сказать?

— Не подумает ли он так: "Я соединюсь с англичанами, побью буров, а после этого англичане возьмут и нас побьют"? Вот что хотел я сказать.

Октав весело засмеялся.

— А ты, право, неглупый парень. Конечно, он и так может подумать. И вся задача в том, чтобы натолкнуть его на эти мысли...

— А если бы, — прервал его в азарте юноша, ободренный похвалой, — я промазал и осрамился, то что же в том хорошего? Он бы подумал: "Какая цена таким союзникам, которые и стрелять не умеют!" Право же, нечего жалеть, что я сшиб перо.

Француз улыбнулся его горячности, но с сомнением покачал головой.

— Конечно, большого значения вся эта история не может иметь, — промолвил он. — Зулусы по печальному опыту знают, что вы прекрасные стрелки, и твоя меткость только лишний раз подтвердила, но, пожалуй, именно лишний. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что из двух союзников Сетевайо предпочтет все-таки англичан.

И Октав снова погрузился в размышления.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Заклинатель.

День за днем тянулось пребывание Октава и Питера Марица в стране зулусов. Они жили на положении гостей Сетевайо, но в действительности были его пленниками. Вождь оказывал им внимание и покровительство, особенно французу, щедро удовлетворял их потребности, не вмешивался в их личную жизнь. Но в то же время они чувствовали и замечали, что все время, днем и ночью, находятся под неусыпным наблюдением приставленных от Сетевайо людей, исполнительность которых, в свою очередь, контролировалась. Стоило им выехать за черту Улунди, как откуда-то, точно из-под земли, вырастали фигуры черных с ассагаями в руках. Под тем или иным предлогом зулусы присоединялись к ним, начинали наивные и в то же время хитрые расспросы о цели путешествия белых, о направлении. Вначале это их раздражало, но потом они поняли неизбежность слежки и привыкли.

Октав и Питер Мариц старались не терять времени по-пустому. Француз много писал, изучал язык зулусов и других черных племен, часто виделся с Сетевайо и подолгу с ним беседовал, причем вождь старательно отводил разговоры от внутренних дел и столь же старательно направлял их в сторону обсуждения своей внешней политики. Октав чувствовал, что в этом отношении вождь зулусов проникается всё большим доверием к нему, но в то же время ясно видел, что он только узнаёт его мнение, оценивает его, поступает же по-своему.

Кроме того, француз старался ближе сойтись с населением Улунди, но запуганность черных и подозрительность Сетевайо сильно затрудняли эти попытки. Всё же кое-что ему удалось сделать, главным образом благодаря своему большому опыту и обширным познаниям. Особенный вес у Сетевайо и населения получил Октав после того, как энергично принятыми мерами ему удалось прекратить массовый падеж скота в обширных стадах зулусов. К нему стали приводить и больных людей, требуя, чтобы он их вылечил. Вначале француз отказывался, уверяя, что не умеет лечить людей, но темные зулусы не хотели ему верить и обиженно говорили:

— Быка ты, белый, лечишь, а меня не хочешь. Разве я хуже быка? Полечи, пожалуйста, — я тебе золота принесу, мяса принесу.

В конце концов Октав увидел, что иногда он все-таки может чем-нибудь помочь, а так как вдобавок он знал, что в случае его отказа больной обратится к хитрым заклинателям, дурачившим этих невежественных людей, то он время от времени давал врачебные советы и людям. Эти случаи он к тому же стремился использовать и для просвещения туземцев, для борьбы с их суевериями. Он им объяснял, что помогает не заклинаниями, которые никому помочь не могут и являются грубым обманом, а простыми средствами, значение и действие которых он тут же разъяснял.

Несколько часов в день Октав проводил с Питером Марицем, горячо к нему привязавшимся. Он обучал его английскому языку, арифметике, беседовал по истории, развивая перед ним те мысли, которые впервые высказал ему во время путешествия с зулусами. Тогда юношу поразила возможность борьбы французов с французами; теперь Питер Мариц уже знал происхождение багровых следов на руках и ногах великана. Это были следы от тесных кандалов. Он дрался на баррикадах, воздвигнутых в 1871 году Парижской Коммуной; после яростного сопротивления его отряд был разбит, его, раненного, схватили, заковали, судили и сослали в Новую Каледонию на каторгу. Оттуда он спустя три года бежал на юг Африки, воспользовавшись содействием матроса с голландского корабля, доставившего товары на каторжный остров... Перед молодым буром проходили картины восставшего великого города, ожесточенной борьбы, мстительной жестокости победителей, страданий побежденных, и сердце его наполнялось любовью и уважением к человеку, с которым его столкнула судьба.

По временам юноша впадал в тоску по семье, по своей общине, по родным местам, его мучила мысль, что мать считает его уже погибшим. Но он твердо верил, что в конце концов ему удастся вырваться из плена.

Порой же у него все-таки являлось сильное желание предпринять побег. Скакун был теперь при нем, старое отцовское ружье — также при нем. И как ни было это рискованно, он, вероятно, решился бы на побег. Но теперь ко всем прежним препятствиям присоединялось новое, непреодолимое. Октав считал, что ему необходимо как можно дольше оставаться при Сетевайо, чтобы влиять на вождя в нужном направлении, а побег Питера Марица без Октава был бы предательством по отношению к французу.

К концу года пребывания белых у Сетевайо страну зулусов постигло несчастье: страшная засуха поразила пастбища и поля. Скот бродил по выжженным степям, не находя корма, ручьи и источники иссякли, реки мелели. Население было в отчаянии. Многие приходили к Октаву, умоляя его вызвать заклинанием дождь, а когда он объяснял им бессмысленность их просьб, они с грустью уходили от него и обращались к своим черным заклинателям. Последние, чтобы не нанести ущерба своему званию, объявили, будто гнев неба так велик, что одними своими заклинаниями они не в силах исторгнуть влагу. Им требуется помощь со стороны знаменитого заклинателя, живущего в области свази. Хитрые обманщики таким образом оттягивали время в надежде, что дожди в конце концов должны начаться.

Обычно не слишком внимательный к голосу народа, Сетевайо на этот раз охотно согласился отправить гонцов за знаменитым заклинателем. Последнему были при этом обещаны весьма щедрые награды.

И вот в один прекрасный день по Улунди пронеслась весть, что заклинатель приближается к селению. Октав и Питер Мариц, дремавшие в полуденный зной в своей хижине, услышали громкий шум и ликование жителей и выскочили наружу. Они увидели, что густые толпы людей устремились к реке. Расспрашивая бегущих, они узнали, в чем дело: заклинатель потребовал, чтобы все жители столицы совершили омовение ног, прежде чем он вступит в Улунди.

— Важно мошенник начинает, — заметил с усмешкой француз, направляясь со своим другом навстречу заклинателю. — И смотри, как везет негодяю! — добавил он, указывая на небо.

В течение нескольких недель на нем не появлялось ни облачка: это был какой-то гигантский бледно-голубой очаг, непрерывно дышавший огнем. Теперь оно заволакивалось тучами, на которые с жадной надеждой поглядывали повеселевшие жители. И как раз в ту минуту, как заклинатель, сойдя с холма, вступил на землю столицы зулусов, среди туч блеснула молния, заворчал гром, и редкие тяжелые капли шлепнулись на иссохшую землю...

Черными овладела бурная радость, началось всеобщее ликование, клики веселья огласили воздух, многие пустились в пляс, невообразимая суматоха пошла по столице... Среди поднявшейся сумятицы невозмутимо спокойно, в сознании своей власти и торжества, медленно шествовал прославленный чародей.

Это был человек крупного сложения, в плаще из звериных шкур, весь в блестящих украшениях из золота, жемчуга и слоновой кости, с необычайно пышной прической, украшенной цветными перьями. Он милостиво принимал подобострастные приветствия жителей и тут же указал, что им следует отныне охранять свой скот в долинах, потому что они будут затоплены ливнями, которые он вскоре вызовет своими заклинаниями.

— Посмотрите на вашу бедную страну, — говорил он, обводя вокруг рукой. — Она суха, как огонь в очаге. Но пройдет день-другой — и вы не узнаете ее: люди не будут успевать убирать тучную жатву, скот будет утопать в сочной траве. Я всемогущ. Недавно бечуан постигло тяжкое горе: великий вождь хереро пошел на них войной. В страхе прислали за мной бечуаны, предлагая несметные сокровища, чтобы я спас их от гибели. Я внял их мольбе и отправился навстречу хереро. Приблизившись к их вождю, я бросил перед ним на землю свой жезл. И что же? Земля на этом месте расселась, из трещины забил поток и смыл до единого всех хереро вместе с их вождем...

Заметив среди толпы гигантскую фигуру и белое лицо Октава, прорицатель внезапно остановился в замешательстве. По-видимому, его слуха уже коснулись вести об этом человеке, о его влиянии среди зулусов и о его разоблачениях шарлатанства заклинателей. Но тотчас он овладел собой и обратился к белому со снисходительным приветствием:

— Я слыхал, что и тебе известны многие тайны, белый человек. Вместе с тобой мы теперь общими силами постараемся снять заклятие с разгневанного неба. Ты будешь помогать мне?

— На меня не надейся, — с мрачной усмешкой возразил Октав, пронизывая взглядом обманщика. — Я всё время доказываю этим людям, что их надувают, чтобы грабить, и что все заклинатели — лжецы.

— Так всегда говорят бессильные заклинатели, — пробормотал чародей, злобно взглянув на белого. — Но вот, смотри! — воскликнул он с торжеством, указывая рукою вверх.

Увлеченные спором зулусы подняли глаза к небу. Увы! Тучи медленно расходились, и пылающее солнце выступало из-за них... Но заклинатель был находчив и изворотлив.

— Смотри! — повторил он. — Одно мое появление покрыло небеса благодатными тучами. Пролились первые вестники обильного дождя. Но твои кощунственные слова снова замкнули небеса, и они окаменели.

Среди напряженно прислушивавшихся к спору жителей начал прокрадываться ропот, и сомнений не было, против кого он направлен. Неизвестно, чем бы могло окончиться это состязание ясной прямоты с корыстным и ловким обманом.

Население было так наэлектризовано долгим ожиданием прорицателя, а затем блеснувшей, но тотчас сорвавшейся надеждой на дождь, чародей так коварно сумел настроить суеверных людей против Октава, что положение мужественного француза сразу сделалось опасным. Однако прорицатель счел более благоразумным не доводить спора до вспышки: он знал, что влияние белого велико, и сомневался в том, как поступит Сетевайо, если распаленная толпа растерзает его противника. И он сказал, снова впадая в свой важный и снисходительный тон:

— Сейчас не время для спора, белый человек. Мы еще поговорим с тобой.

И он торжественно проследовал дальше, к жилищу зулусского прорицателя, который его к себе пригласил.

В течение ближайших нескольких дней чародей не раз делал попытки привлечь Октава на свою сторону. Беседуя с ним с глазу на глаз, он совершенно открыто говорил о приемах, к каким прибегал, чтобы дурачить народ, и соблазнял француза обещаниями делиться с ним богатыми подношениями, которые он получал.

— Ты только мне не мешай, — убеждал он. — Так мы оба будем богаты. А восстановить народ против меня тебе все равно не удастся: мне ты вреда не принесешь, а себя погубишь. Вспомни нашу первую встречу. Ведь жизнь твоя была в ту минуту в моей власти. Я тебе зла не желаю, и ты мне не делай зла.

Если во время их беседы появлялся кто-либо из зулусов, заклинатель тотчас же менял тон, откровенность его исчезала и он принимался доказывать Октаву, что его неверие в заклинание пугает дождевые тучи и они уходят прочь от зулусской земли.

Наконец, видя невозможность соблазнить француза, заклинатель оставил его в покое и прекратил свои посещения, объявив зулусам, что белый — безнадежный нечестивец.

А дождя между тем не было. Заклинатель всякий раз, как тучи проходили стороной, объяснял по-новому свои неудачи и снова принимался за колдовские приемы. То он приказывал жителям совершать в полночь какие-то таинственные шествия по полям; то всходил на холм и, воздевая руки к небу, подолгу шептал свои заклинания; то отдавал распоряжение принести ему особенные какие-то травы и сжигал их среди поля, сопровождая это дикими телодвижениями. Дождя, однако, не было. Наконец однажды рано утром хлынул обильный, но короткий дождь. Обрадованные зулусы кинулись к заклинателю, но тут их постигло разочарование: он спал как убитый и даже не знал о дожде.

— А мы думали, — недоумевали зулусы, — что дождь вызван тобою...

Но обманщик мигом нашелся. Указав на служанку, которая в это время сбивала масло, болтая молоко в кожаном мешке, он воскликнул с притворным гневом:

— О, маловеры! Разве не видите вы, что по моему заклинанию эта женщина болтает дождь для вашей земли?

И темные люди поверили обманщику и на этот раз. Когда же дождь прекратился, они прибежали к заклинателю и умоляли его, чтобы он приказал еще наболтать им дождя. Но он объявил, что маловерие жителей разгневало подобревшие было небеса.

Всякое свое нелепое требование, всякую глупую затею он неизменно сопровождал вымогательством, и обнищавшие, голодные люди покорно приносили ему в изобилии хлеб, плоды, мясо, утварь, шкуры зверей, драгоценности. А хитрец становился с каждым разом все жаднее и жаднее.

Октав выходил из себя, видя всё это, и однажды отправился к Сетевайо, чтобы уговорить его прогнать из Улунди жадного колдуна. Он с жаром доказывал вождю, что это обманщик, обирающий население, и что его необходимо немедленно удалить. К удивлению француза, вождь зулусов отнесся к его разоблачениям совершенно невозмутимо.

— Ты помесь мудреца с младенцем, — возразил он с усмешкой разгневанному Октаву. — Сколько раз я тебе говорил, что ты мудро рассуждаешь о моих внешних делах. Но ты ровно ничего не смыслишь во внутренних делах моей страны. Я не хуже тебя знаю, что этот человек — обманщик. Но народ страдает от засухи, приходит в отчаяние. Должен же я чем-нибудь его успокоить! Если бы не было прорицателей, население требовало бы дождя от меня, от тебя. Так уже лучше пусть они возлагают свои надежды на прорицателя: это им утешение, а для меня спокойнее. Хорошо, что он чужеземец: к своим зулусы уже привыкли и мало им верят. Зато когда беда случится у свази, они призовут зулусских прорицателей. Итак, ступай домой и не мешай этому ловкачу дурачить моих бедных зулусов.

А засуха между тем делала свое губительное дело. Скот падал от бескормицы, зерно лежало в изборожденной трещинами сухой земле и не давало всходов. Люди питались древесной корой, какими-то травами, кореньями, бродили, как тени, в поисках пищи. Начались голодные смерти. Население стало поглядывать с подозрением на заклинателя.

Видя, что дело худо, он пустился на новую хитрость и объявил жителям, что осталось единственное, но зато уж верное средство вызвать дождь:

— Изловите мне живого павиана, но при этом ни один волосок на нем не должен пострадать. Тогда будет у вас дождь.

Лукавец знал, что это невозможно. Эти умные и увертливые животные, обитающие среди скал, не даются в руки охотнику, а уж добыть павиана совершенно неповрежденным и думать было нечего. И однако доведенные до отчаяния темные люди пошли и на это. Несколько сот лучших охотников отправились в горы за обезьянами.

Обнаружив стадо павианов, охотники начали осторожно к ним приближаться. Вначале павианы, любившие наблюдать охоту зулусов за антилопами, с любопытством поглядывали на охотников. Но когда те вдруг кинулись прямо к ним, павианы с дьявольской ловкостью пустились наутек, прыгая со скалы на скалу, взбираясь по отвесным крутизнам, увиливая в ущелья. Однако охотники, ежеминутно срываясь и падая, преследовали их по пятам. Несколько человек убились при этом насмерть, многие сломали ноги, руки, но все же к вечеру охотники вернулись в Улунди с трофеем — с живым павианом.

С торжеством привели его черные к заклинателю. В первую минуту он остолбенел от изумления и не мог слова вымолвить, тараща глаза на обезьяну. Но, как всегда, быстро нашелся. Внимательно осмотрев павиана, он вдруг закричал, хватаясь за голову:

— О, несчастные люди! Разве вы не видите, что вы попортили на нем шерсть? Глядите, сколько выдранных волосков, а я предупреждал вас, что должны быть целы все до единого. Нет, такой павиан может только разгневать небеса, а не смягчить. Уведите его прочь!

С недобрым блеском в глазах уходили зулусы. А утром обнаружилось, что заклинатель куда-то бесследно исчез, точно в воду канул. Скрыться он не мог, очевидно, он был ночью схвачен теми, у кого иссякло терпение и раскрылись глаза на его обманы, и брошен в реку.

Узнав о происшедшем, Октав тотчас отправился к Сетевайо.

— Вот видишь, — обратился он к вождю, — наглый обман колдуна не мог продолжаться вечно. Таков неизбежный конец тех, кто обманывает народ. Не заклинаниями надобно бороться с засухой, я говорил это тебе. Нужно улучшать орошение садов, нужно сеять хлеб не на холмах, а в долинах, еще много другого можно сделать. Но надежды на колдунов только отвлекают население от полезных мер, и оно ничего не предпринимает в борьбе с засухой.

Сетевайо молча слушал его, опустив голову.

— Да, ты прав, — оказал он наконец, — я попробую следовать в этих делах твоим советам. Ты полезный для моей страны человек. Но сейчас у меня другая неотложная забота. Мне стало известно, что англичане, узнав про голод в моей стране, собирают поспешно войска, чтобы обрушиться на меня. Да и буры, как видно, не прочь со мною разделаться и отомстить зулусам за недавние набеги. Как ты посоветуешь мне поступить?

— Я уже думал об этом, — сказал Октав, — и понимаю, что англичане постараются воспользоваться удобным случаем. Мой совет тебе таков: отправь послов и к англичанам, и к бурам. Первым предложи отодвинуть войска от твоих границ, обещая строго наблюдать, чтобы зулусы не проникали в те земли, которые англичане считают своими. А бурам предложи союз против Англии, если она нападет на них или на вас. Это всё, что ты можешь сделать.

— Я и сам так думал, — ответил Сетевайо. — Но кого мне послать? Как ты думаешь?

— К англичанам пошли одного из твоих братьев. А вот к бурам — труднее. Они не доверяют зулусам, принимают их за шпионов, и как бы твоих послов не постигла участь Гумбати и Молигабанчи.

— Вот и я этого боюсь. И знаешь, что мне пришло в голову? Отправить к бурам вместе с моими послами белого молодца, который так метко стреляет. Что ты на это скажешь?

Октав с сомнением покачал головой.

— Ты плохо знаешь буров, — возразил он. — У них дела решают старейшины. Такой юнец, как Питер Мариц, не осмелится вмешаться в их решения, а тем более поспорить с ними. Он будет, конечно, полезен уже тем, что его увидят целым и невредимым после годичного пребывания в стране зулусов. Но этого недостаточно... Вот что, Сетевайо, — вдруг решительно добавил француз, — и мне также необходимо отправиться с твоими послами к бурам.

— Тебе?! — воскликнул вождь зулусов. — Нет, ты мне нужен здесь. Или ты стремишься в трудное время покинуть меня? Вспомни, ты говорил, что ты друг черных людей.

— Я и сейчас это говорю, — горячо и внушительно сказал Октав. — И поверь мне: самое нужное и самое трудное для тебя — объединиться с бурами. У тебя нет сейчас дела важнее. Повторяю, буры недоверчивы, а к действиям в союзе непривычны и несклонны. Но я умею с ними разговаривать. Не ручаюсь тебе, что добьюсь успеха, но добиваться его я буду всеми силами.

Сетевайо погрузился в глубокую задумчивость. Наконец он поднял голову и произнес, испытующе глядя в глаза великану:

— Завтра я сообщу тебе мое решение.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Посольство к англичанам. Ответ хищников.

Октав вернулся к себе от Сетевайо в возбужденном состоянии духа. Его так и подмывало обрадовать Питера Марица вестью о возможном в близком будущем прекращении его плена, но, опасаясь, что решение вождя зулусов может неожиданно оказаться неблагоприятным, он воздержался что-либо сообщить своему молодому другу. Однако тот заметил состояние Октава и спросил:

— У вас какие-то новости, господин Октав?

Трудно было Октаву удержать слова, которые доставили бы такое огромное счастье юноше, но он сделал усилие над собою и произнес с напускной сухостью:

— Не будь слишком любопытен, мой милый.

Утром рано Сетевайо прислал за Октавом гонца. Явившись тотчас к вождю, тот застал его в окружении свиты. У всех был торжественный и озабоченный вид. Рядом с восседавшим вождем стоял брат его Сирайо, командир армии, расположенной по границе зулусов с Наталем, где находилась главная квартира англичан. Как только француз приблизился к вождю, Сетевайо важным тоном обратился к нему:

— Выслушай, белый наш друг, мое решение. Сейчас, в твоем присутствии, я отправлю послом к англичанам моего родного брата, храброго Сирайо. Он получит при тебе указания, как говорить с англичанами. Ему будет приказано, не щадя сил, поскорее достигнуть назначенного места и поспешно вернуться к нам с ответом англичан. А как только он вернется, я отправлю второго посла к бурам, которого будешь сопровождать ты с другим белым.

"Хорошо, что я вчера ничего не сообщил Питеру Марицу", — промелькнуло в голове француза.

— Слушай меня, возлюбленный брат Сирайо, — продолжал между тем вождь зулусов. — Отправляйся немедленно в Наталь к англичанам и от моего имени передай их главному начальнику, что я хочу жить с ними в дружбе. Скажи ему, что я опечален ссорами, которые между нами происходят. Я хочу со всеми жить в мире. А для того, чтобы этого достигнуть, я предлагаю такие меры: пусть англичане прекратят увеличение численности войск и перестанут стягивать войска к границам нашей земли. Такое же распоряжение я отдам и моим армиям. Кроме того, я приму самые строгие меры, чтобы никакие набеги в Наталь из страны зулусов не совершались, а тех, кто в этом провинится, я буду беспощадно карать. Ты понял, брат Сирайо?

Тот молча поклонился.

— Теперь подкрепись пищей и ступай. Лети, как птица, возвращайся, как пантера. А ты, белый друг, ступай к себе и готовься отправиться в землю буров. Сирайо тебя не надолго задержит.

Октав поклонился и вышел. Он уже хорошо изучил обычаи зулусов и многое умел понимать по неуловимым намекам. Таким намеком в настоящем случае были слова вождя: "подкрепись пищей". Француз отлично знал, что когда нужно спешить, зулусы не тратят времени на принятие пищи, а едят на ходу. Он понял, что это был предлог для удержания Сирайо на некоторое время, чтобы дать ему дополнительные инструкции тайно от него, Октава. "Какая смесь хитрости и детской наивности", — с усмешкой размышлял француз, покачивая своей серебряной головой.

Его соображения были справедливы — как только француз удалился, Сетевайо обратился к брату:

— Всё, что я сказал тебе, передай точно начальнику англичан в Натале. Если ответ его будет для нас благоприятен, то ни о чем больше говорить тебе с ним не следует. Но если ему будет мало того, что я предлагаю англичанам, добавь следующее: вождь зулусов Сетевайо велик и могуч. Он всегда был другом англичан и помогал им бороться с их злейшими врагами — бурами. Одолев буров и соединившись с зулусами, англичане будут полными владыками всей Африки. У Сетевайо будет всегда наготове могучая армия в тридцать тысяч воинов, из которых половина вооружена ружьями. Пусть подумают англичане, что им выгоднее: драться против этой армии или вместе с этой армией драться против буров? Я всё сказал. Поспеши.

Октав видел, что Сирайо почти вслед за ним ушел от Сетевайо, и он еще больше убедился, что Сирайо получил дополнительные инструкции, а не подкреплял свои силы пищей. Но ему ничего больше не оставалось, как выжидать.

Ждать пришлось более месяца. За это время положение зулусов несколько улучшилось: прошли обильные и продолжительные дожди, поля и луга, как по волшебству, зазеленели, скот быстро отъелся, падеж прекратился, и население приободрилось. Сетевайо повеселел и принял прежний гордый вид. В беседах с Октавом он не раз выражал твердую уверенность, что англичане не осмелятся отвергнуть протянутую им руку мира.

Долгожданный день наконец наступил: в хижину к белым примчался гонец с требованием, чтобы Октав немедленно явился к вождю. Француз поспешил на зов и застал Сетевайо в торжественном окружении всей свиты, важно восседающим на кресле из слоновой кости. Рядом стоял только что возвратившийся Сирайо. Перед вождем красовалась небольшая деревянная шкатулка, на которую все присутствующие взирали с жадным любопытством и нетерпением. Лицо вождя выражало, сверх того, явное раздражение.

— Я нуждаюсь в твоей помощи, — обратился он к белому. — Я отправил к англичанам своего родного брата, а они взамен прислали мне не человека, а бумажку. Погляди, что в ней сказано.

И, вынув из шкатулки, он протянул Октаву объемистый пакет. Письмо гласило:

— "Служба ее величества королевы. Генерал-губернатор Капланда и верховный комиссар пограничной области сэр Бэртль Фрер — вождю зулусов Сетевайо. Правительство ее величества уведомляет вождя Сетевайо, что данное им брату его Сирайо поручение выполнено последним. Сэр Бэртль Фрер благодарит Сетевайо за выраженные им дружбу и доброжелательство правительству ее величества и надеется, что за этими словами дружбы последуют поступки, которые подтвердят их на деле и укрепят дружественные отношения между страной зулусов и Наталем.

К сожалению, подобного рода поступков не наблюдается. Как раз наоборот: в последнее время наблюдаются поступки враждебного свойства. Так, например: вооруженные зулусы переходили реки Нижнюю Тугелу и Буффало, нападали на пограничных жителей, состоящих под покровительством королевы, и угоняли их скот.

Сэр Бэртль Фрер далее указывает, что вождь зулусов Сетевайо, к сожалению, обнаруживает незнакомство с законами Англии, на основе которых управляются британские владения в Южной Африке. Вождь зулусов Сетевайо предлагает правительству Капской колонии военный союз против трансваальских буров, в то время как буры Трансвааля являются верноподданными ее величества королевы Англии, состоящими под ее защитой.

Британскому правительству давно известно, что вождь Сетевайо притязает на область Утрехт, но раз навсегда он должен знать, что эти притязания никогда не осуществятся...".

Дойдя до этого места, Октав прервал чтение и перевод письма: вождем овладел припадок яростного гнева, который грозил задушить его. Рука его судорожно сжимала палицу из слоновой кости, точно он собирался поразить ею чтеца.

— Овладей своими чувствами, Сетевайо, — обратился к нему Октав, — иначе ты не уловишь содержания письма...

— Продолжай! — крикнул Сетевайо. — Я до конца хочу узнать, чего надо этим собакам!

— "...Генерал-губернатор и верховный комиссар стремится к миру с вождем зулусов, потому что лишь в этом случае будет обеспечено процветание как британских, так и зулусских владений. Но поведение Сетевайо внушает сомнения. Для чего Сетевайо держит у границ британских владений сорокатысячную армию в боевой готовности, беспрерывно усиливая ее вооружение? Это тревожит правительство ее величества и является вечной угрозой миру.

А посему, в целях достижения мира и подтверждения дружественных чувств, выраженных вождем зулусов Сетевайо, правительство ее величества делает ему следующие предложения.

Во-первых, пусть Сетевайо вступит в переговоры с генерал-губернатором и верховным комиссаром относительно сокращения своей армии.

Во-вторых, Сетевайо должен уступить правительству ее величества бухту Санта-Лючия, в которую иностранные корабли доставляют ему оружие, предназначаемое, по-видимому, для войны с англичанами.

В-третьих, наконец, необходимо, чтобы в столицу зулусов Улунди был допущен постоянный уполномоченный ее величества королевы Англии, который принимал бы участие в совещаниях вождя зулусов Сетевайо со своими сановниками по всем важнейшим делам.

Если Сетевайо согласится принять эти три условия, то правительство ее величества получит твердую уверенность в стремлении к миру вождя зулусов, и тогда дружественные отношения между обоими правительствами будут упрочены, а генерал-губернатор и верховный комиссар пойдет навстречу всем добрым желаниям Сетевайо, направленным ко благу его страны и народа. Пусть не опасается вождь зулусов враждебных шагов со стороны правительства ее величества королевы Англии: оно лишь стремится к миру и желает оградить себя от покушений со стороны воинственно настроенных зулусов. В заключение генерал-губернатор и верховный комиссар посылает свой привет вождю зулусов Сетевайо".

Невозможно описать бешенство, овладевшее к концу чтения письма вождем зулусов. Глаза его налились кровью и дико вращались, из груди вырывались проклятия и какие-то нечленораздельные звуки, пальцами он судорожно разрывал висевшие на его шее украшения. Октав опасался, что Сетевайо тут же хватит удар.

Придя немного в себя, он с лихорадочной поспешностью принялся отдавать приказания по войскам, проявляя невероятную энергию и распорядительность. Для всех было ясно, что война с англичанами неизбежна и близка. Теперь главная забота Сетевайо состояла в том, чтобы в этой войне буры стали на его сторону против англичан и уж в худшем случае не помогли бы последним против зулусов. Поэтому, отдав ряд распоряжений по армии для усиления ее боевой готовности и бдительности, он удалил всю свиту и, оставшись наедине с Октавом, обратился к нему с горячим призывом повести переговоры с бурами.

— Мудрый белый человек! — воскликнул он. — Ты теперь моя главная опора. Ты честный человек. Теперь я верю каждому твоему слову. Всё, что ты говорил об англичанах, всё, решительно всё исполнилось, как прорицание. Говори же, как повести дело с бурами. Ты сам видишь, какая мне грозит опасность!

— Я скажу тебе правду, Сетевайо, — отвечал Октав. — Трудно давать тебе советы после того, как ты обманул меня.

— Чем я обманул тебя? — воскликнул Сетевайо.

— Вспомни. Ты в моем присутствии отправил Сирайо к англичанам и указал, какие предложения надлежит ему сделать от твоего имени. О союзе с англичанами против буров тогда не было речи. Между тем английский генерал-губернатор в письме отвергает твой союз против буров. Стало быть, за спиной у меня ты действовал против буров. Как же могу я теперь выступить от твоего имени послом перед бурами? Если они узнают о твоем предложении англичанам, они не придадут значения ни мне, ни моим советам. Узнав, что ты замышляешь против них, они предпочтут соединиться с англичанами, чтобы раз навсегда покончить с опасностью, которая грозит им с твоей стороны. Вот что ты наделал, Сетевайо!

— Но ты скажи им то, что всегда говорил мне: англичане разделаются с нами, а потом и за них примутся.

— Да, так это, вероятно, и будет. Но вот видишь: я говорил это тебе, а ты все-таки обратился к англичанам. Я скажу им, но боюсь, что они тоже могут поступить не умнее: ведь твой пример посеял в них недоверие. Все вы здесь, в Южной Африке, натравлены друг на друга Англией и не доверяете друг другу. И вместо того, чтобы постараться это доверие завоевать, ты ухудшил дело.

— Белый друг! — вскричал Сетевайо. — Ты прав, я схитрил с тобой, но не будем ссориться. Надо исправить ошибку. Обещаю тебе, что я ни слова не утаю в переговорах с бурами, но уладь это дело! Исполни мою просьбу — и я щедро награжу тебя. Требуй от меня и сейчас всё, чего желаешь, — тебе ни в чем не будет отказа.

— Ничего мне не надо, — усмехнулся Октав. — Ты прав, сейчас не время для упреков за прошлые ошибки, но пусть они послужат уроком для твоих отношений с англичанами. Ну, хорошо: готовь к утру своего посла к бурам; завтра с ним и с молодым буром мы отправимся в путь.

— Благодарю тебя, белый друг. Так помни же: настаивай, чтобы буры заключили со мной военный союз, и мы побьем англичан.

— Не обольщайся преувеличенными надеждами, — возразил Октав. — Если удастся склонить буров хотя бы к тому, чтобы они не помогали англичанам, то и это будет успехом, которого я не жду. Их положение сейчас очень трудное: отказ в помощи англичанам, после того как те провозгласили подчинение Трансвааля Англии, будет сочтен уже за мятеж, за присоединение буров к зулусам, а это дело нешуточное. Я думаю, что скорей всего буры проявят свои обычные приемы: выдержку и осторожность. На словах они в помощи англичанам не откажут, а на деле сведут эту помощь к каким-нибудь пустякам.

Простившись с Сетевайо, Октав поспешил в свою хижину, чтобы поделиться с Питером Марицем важной новостью. Он нашел юношу крепко спящим. Растолкав его, он сказал, улыбаясь:

— Хочешь, парень, домой?

— А сейчас-то я где? — недоумевал тот спросонок. — Разве не дома?

— Протри глаза, — пошутил француз. — Домой, говорю я, домой, к матери, к своим, к овцам и быкам хочешь? Так собирайся, завтра чуть свет мы едем...

Юноша бурей сорвался со своей незатейливой постели и чуть не задушил француза в объятиях. Он заставил Октава раз пять со всеми подробностями передать всю историю переговоров его с Сетевайо, высказывал соображения насчет предстоящего путешествия, высчитывал, сколько дней проведут они в дороге, и под конец совершенно задергал Октава.

В течение этой сумбурной беседы француз только одно обстоятельство скрыл от юноши: неудавшуюся попытку Сетевайо заключить с англичанами союз против буров. О предложении, которое Сетевайо делал бурам, Октав рассказал решительно всё.

Ввиду важности миссии, которая была возложена на Октава, между ним и Питером Марицем было после долгого совещания твердо решено, что в случае какого-либо злоключения с одним из них второй продолжает свой путь к бурам и, лишь выполнив поручение, может вернуться к товарищу на выручку.

Вся ночь прошла в разговорах, совещаниях и подготовке, а рано утром, простившись с Сетевайо и знакомыми зулусами, Октав, Питер Мариц и брат вождя Сирайо, накануне вернувшийся от англичан, двинулись в сопровождении нескольких воинов к границам зулусской земли.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Возвращение в Трансвааль.

Исполненный радостного возбуждения, ехал Питер Мариц на своем верном Скакуне. Только сейчас, предвкушая возвращение на родину, он почувствовал, как он по ней истосковался! Но странное дело: наряду с радостью, бившей из него через край, какая-то едва заметная грусть мелькала в его глазах, озиравших зулусские поля и селения, через которые пролегала дорога. И это не ускользнуло от проницательного француза.

— Ты что же, — заметил он приветливо, — не выспался или жаль чего-то?

И тут только юноша сам понял и распознал то смутное чувство, которое примешивалось к его радости.

— Представьте, господин Октав! — воскликнул он удивленно. — Вы, кажется, угадали: мне будто и впрямь чего-то жаль.

— И превосходно, — заметил гигант, сжимая ему руку выше локтя. — Очень бы плохо тебя рекомендовало, если бы не было этой жалости. Да, я постоянно тебе говорил: люди — везде люди, и люди — всегда люди. Вот мы год прожили среди зулусов, в чужой обстановке. Но в основном и главном — это те же люди, что и мы с тобой, только темнее. Так же трудятся, так же печалятся при неудачах и радуются при удачах, так же помогают друг другу в невзгоде, иной раз чаще, иной раз реже, чем среди белых, так же способны на великодушие и на низость и так же чутки, когда с ними поступаешь справедливо, чем они бедняги, не избалованы. О, если бы к внутреннему своему порабощению они были так же чувствительны и непримиримы, как к иноземному! И какой вздор эти сказки, распускаемые их врагами, будто черные не доросли до нормальных человеческих отношений, будто они вероломны, лживы и прочее! Вот тебе лучший пример — наши отношения с ними. Как они привязались к нам, как чутки были к малейшей услуге, к заступничеству за них, к справедливому и вежливому обращению с ними! Это и у нас, белых, наблюдается среди угнетенных слоев населения, но у зулусов это проявляется с особенной ясностью, потому что угнетение у них чудовищное...

— Да, господин Октав, вы правы, — прервал его Питер Мариц. — Я не раз замечал, что они готовы были последним со мной поделиться, и мне то и дело приходилось прибегать к хитрости, чтобы, не обижая их, отказываться от подарков, которые они мне приносили. Они, особенно женщины, жалели меня, как пленника.

— Так смотри же не забудь о своих словах и чувствах, когда ты вернешься домой.

— Нет, нет, господин Октав, никогда не забуду! — воскликнул юноша.

Он замолчал, внимательно присматриваясь к местности, через которую они проезжали. Долины сменялись холмами, степи — лесными чащами, но, в общем, путь их шел вдоль по долине реки Илангианга. Привалы и ночевки они делали либо в краалях, которые случались по дороге, либо где-нибудь поблизости от воды, у костров.

Шесть дней спустя они достигли уже пограничных аванпостов зулусских войск. Сопровождавшие их воины простились с ними и повернули обратно в Улунди, а двое друзей с Сирайо перешли границу и двинулись вперед. На аванпосте они узнали, что по ту сторону границы уже тревожно, повсюду рыщут английские разведчики, зорко наблюдая за передвижением зулусских армий. Путникам советовали соблюдать величайшую осторожность, чтобы не попасться в лапы англичанам. Обсудив все обстоятельства, они приняли решение — всем троим направиться прямо в Преторию: война могла вспыхнуть со дня на день, и переговоры зулусов с бурами не терпели ни малейшего отлагательства. Чтоб не быть захваченными англичанами, решено было двигаться только ночью, избегая большого тракта, а днем отсиживаться в лесах и ущельях. Это было небезопасно в смысле возможных нападений ночью со стороны хищных зверей, но иного выбора не было. Грустно было Питеру Марицу — оттягивалось его свидание с родными, о котором он мечтал, — но он ни словом этого не выдал. Правда, его брало сомнение, как последние отнесутся к тому, что он приведет зулуса в Преторию: пример Гумбати и Молигабанчи, которых только вмешательство Октава спасло от приговора бааса фан-дер-Гоота, был еще жив в его памяти. Пожив год с зулусами, а главное — убедившись, как нуждаются они в содействии буров, он уже не разделял подозрительности сурового бааса, да и твердость Октава вселяла в него уверенность.

Целая неделя прошла, покуда они достигли Претории. Но тут возникло новое затруднение: как доставить Сирайо к кому-нибудь из членов бурского правительства? Черные не составляли редкости в Претории, но все же это было рискованно. Тут им помог счастливый случай. Когда среди наступившей темноты они, глядя на сияющие вдали огоньки города, совещались, как им быть, позади раздался конский топот и затем долетели звуки говора. Сирайо отступил на несколько шагов, припал к земле и сразу стал невидим, точно растаяв в густом сумраке. Минуту спустя группа всадников, ехавших неторопливой рысью, нагнала Питера Марица с Октавом. Это были пожилые буры в широкополых шляпах, невооруженные. Всех их отличала какая-то особенная осанка: простая, как у всех буров, но в то же время важная. Поравнявшись с путниками, один из буров придержал свою лошадь, чтобы она шла рядом со Скакуном, и, пристально вглядываясь в юношу, спросил:

— Ты, парень, кто такой будешь?

— Я бур, — почтительно ответил юноша.

— Вижу, что бур, но звать тебя как?

— Я Питер Мариц Бурман.

— Бурман? — раздался густой голос из группы всадников. — Любопытно! А ну-ка спросите его, кем он доводится Андрею или Клаасу Бурману.

— Сейчас, господин Жубер, — сказал первый. — Попридержи-ка, молодец, своего коня. Ты слыхал вопрос? Объясни нам, что ты за Бурман.

— Я сын покойного Андрея Бурмана и племянник Клааса, — отвечал Питер Мариц, у которого сердце замерло, когда он услыхал, что одного из всадников назвали "господин Жубер". "Неужто это тот самый знаменитый Жубер, — подумал он, — о подвигах которого рассказывают столько удивительных историй?".

— Покойного Андрея Бурмана? — переспросил тот же густой голос, и из группы всадников выдвинулся человек сурового вида, острые глаза и резкие черты которого юноша разглядел даже в сумерках. — Почему же покойного? Разве он умер?

— Да, уже с год, — ответил Питер Мариц.

По требованию всадника, он тут же рассказал обстоятельства гибели его отца.

— Так ты его сын? — выслушав его, ласково переспросил бур. — Хороший был человек твой отец. Для нас, для нашей республики это большая потеря. Но я надеюсь, что сын Андрея Бурмана не посрамит памяти своего славного отца и в нужную минуту послужит республике.

У Питера Марица волнение перехватило голос при этих словах. И вдруг внезапное решение созрело в его голове. Он придвинул Скакуна вплотную к коню всадника и прерывающимся голосом произнес:

— Вы господин Жубер?.. Если вы знаменитый господин Жубер, то умоляю вас: разрешите мне поговорить с вами об очень важном деле!

Петрус Якобус Жубер (1831-1900) — трансваальский генерал и политический деятель.

Жубер улыбнулся наивному тону и удивился смелости юноши, столь непривычной среди буров, где младший обычно лишь отвечает на вопросы старшего.

— По важному делу? — с оттенком иронии повторил он его слова. — Ну, хорошо, давай поговорим.

Они отъехали в сторону. Прошло всего несколько минут, и они снова вернулись к группе.

— Оказывается, этот парень является сейчас в некотором роде послом Сетевайо, — произнес густым басом Жубер, причем голос его звучал полунасмешливо, полусерьезно. — Можешь, можешь говорить обо всём не скрываясь... Но прежде всего: кто такой этот человек с тобою?

— Это наш друг, — поспешил ответить юноша, — с которым мы прожили вместе целый год у зулусов...

— Превосходно! — заметил пожилой бур с окладистой бородой. — Но как звать этого господина?

— Я Октав Кардье, — раздался мощный голос француза.

— Мингеер Крюгер, — тотчас отозвался Жубер, — можете не беспокоиться: мне известно это имя, как и многим бурам. Это действительно наш друг. Итак, молодой Бурман, можешь свободно продолжать.

Питер Мариц в первую минуту оторопел: Крюгер — это было имя самого президента Южноафриканской республики трансваальских буров. Ему предстояло, таким образом, говорить перед самым важным в Трансваале лицом. Однако последний год принес ему столько приключений, столько внезапных и резких перемен судьбы, что он научился быстро приводить в равновесие свои мысли и чувства. Оправившись, он кратко, ясно и выразительно передал в главных чертах происшествия последнего года, рассказал про свой плен у зулусов и затем, дойдя до событий последнего времени, добавил:

— Теперь самое важное. Но об этом пусть вам лучше скажет сам господин Октав, с которым и вёл все переговоры вождь зулусов Сетевайо.

— Говорите, мингеер, — вежливо обратился к французу Крюгер.

Основатель и первый президент ЮАР (с 1883 г.) Пауль Крюгер (1831-1900).

Октав изложил положение дел, указал на военную мощь зулусов, значительно усиленную за последний год, передал предложение Сетевайо вступить с бурами в союз против англичан и с особенной внушительностью закончил свою речь призывом: не упустить случая разгромить англичан, излюбленный прием которых состоит в том, чтобы стравливать между собою своих врагов и затем, когда они ослабят друг друга, бить их поодиночке.

Буры слушали его внимательно и с видимым сочувствием. Однако, дав ему кончить, Крюгер решительно произнес:

— Мингеер Октав, вопросы эти занимают нас не со вчерашнего дня, вы сами это хорошо понимаете. Кто такие англичане, мы, буры, хорошо знаем. Но Сетевайо мы тоже знаем. Сегодня он предлагает нам союз против англичан, вчера он предлагал англичанам союз против нас, и мы не уверены, что, заключив с нами союз, он завтра же снова не предаст нас англичанам. Наше положение — не легкое, скрывать нечего, оно для всех ясно. Но мы не хотим без крайней необходимости класть головы буров для спасения от разгрома армии Сетевайо, который с радостью разгромил бы и нас. Мы не скрываем от себя, что опасность есть и в том и в другом случае — соединимся мы с зулусами или не соединимся. Но тут уж ничего не поделаешь: мы попали между молотом и наковальней. Такова уж политика в этой Африке, а может быть, впрочем, она и везде такая... Как бы то ни было, у нас, у буров, выработалась в таких случаях своя привычка: если враг справа и враг слева, то что делает бур? — Крюгер окинул взглядом всадников и твердым голосом произнес: — В таких случаях бур не спит и крепче сжимает ружье.

Ропот одобрения пронесся среди всадников.

— Об этом вам может лучше, чем я, рассказать наш дорогой Жубер... Однако вы говорили, что с вами Сирайо, брат вождя зулусов... Я его не вижу. Я думаю, господа, нам незачем долго совещаться и оттягивать ответ?

— Ясно! Правильно!.. О чем тут говорить!.. — раздалось несколько голосов.

— Давайте сюда зулуса, — обратился Крюгер к Октаву и Питеру Марицу. — Куда вы его запрятали? Кончим это дело тут же, и пусть он поворачивает назад под покровом ночи: здесь его того и гляди сцапают англичане... Только вот что: говорить с ним будут бурские старейшины, а кто именно, он не должен знать. Да, в сущности, это и не имеет значения: у нас насчет этих дел одинаковое мнение у всех.

Питер Мариц тронул Скакуна, и тот исчез в потемках. Через минуту послышался свист, за ним ответный. Короткое время спустя стройная фигура Сирайо смутно обрисовалась рядом со Скакуном перед ожидавшими бурами.

— Перед тобою, — обратился к нему Октав, — бурские старейшины; можешь передать им поручение вождя зулусов.

Сирайо отвесил полный достоинства поклон, передав приветствие Сетевайо бурам и его доброжелательные чувства к ним, он повторил затем то, что успел уже сказать Октав, и замолчал в ожидании ответа. Француз перевел его речь.

Выждав с минуту, заговорил Крюгер. Он поблагодарил Сетевайо за приветствие и добрые чувства, выразив надежду, что они искренни, и, в свою очередь, просил передать то же вождю зулусов.

— Что же касается предложения Сетевайо, — добавил он, — заключить с нами союз против англичан, то передай, что мы от этого вынуждены воздержаться. Буры — народ мирный, воинственные стремления им не свойственны. За оружие они берутся только в том случае, когда на них нападают. Это должно быть известно Сетевайо. Буры уверены, что великий Сетевайо справится с англичанами и без посторонней помощи, опираясь лишь на свою могучую армию. Англичане, конечно, осведомлены о военной мощи зулусов, и надо надеяться, что дело до войны и не дойдет. Если бы это случилось, бурские старейшины постараются, чтобы их соотечественники остались в стороне, не принимая участия в войне, при условии, конечно, что ни зулусы, ни англичане не позволят себе враждебных действий против нашей республики. Повторяю: стрелять во врага мы умеем, но делаем это только при крайней необходимости. Передай Сетевайо, что буры желают ему успеха.

Сжав челюсти и презрительно полузакрыв глаза, выслушал Сирайо от Октава ответ бура. Затем поклонился и повернулся.

— Спросите его, мингеер, — молвил вдогонку Крюгер, — не нуждается ли в чем-нибудь лично Сирайо.

— Посол вождя зулусов Сетевайо ни в чем не может нуждаться, — долетел из тьмы гордый ответ удаляющегося зулуса, которому Октав перевел слова Крюгера.

— Что за народ! — с восхищением произнес Жубер, все время любовавшийся фигурой и видом Сирайо. — Трудно им, беднягам, теперь придется.

— Да и нам не легко, — задумчиво произнес Крюгер, как бы размышляя вслух. — Ну, путешественники, присоединяйтесь к нам. Пора вам и отдохнуть.

Он тронул лошадь, и группа всадников вместе с Октавом и Питером Марицем двинулась по направлению к огням Претории.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Приказ Жубера. Питер Мариц дома.

Когда они приблизились уже к Претории, Октав, поравнявшись с Питером Марицем, сказал:

— Ну, теперь наступило время нам с тобой расстаться.

— Вы хотите вернуться к Сетевайо? — живо спросил юноша.

— Нет. Я считаю, во-первых, что на большее, чем обещано Сирайо, при создавшихся условиях нельзя было и рассчитывать, но главное, мне кажется, что и для зулусов и для буров полезнее будет, если я останусь здесь. У зулусов делать сейчас нечего — война неминуема и начнется в ближайшие дни. А попытаться подтолкнуть ваших упрямых буров на помощь зулусам все-таки еще следует, хотя почти без надежды на успех. Во всяком случае, надо постараться, чтобы буры по крайней мере укрепились в своем решении не вмешиваться в войну и не перешли на сторону англичан.

— Вы это считаете возможным? — изумился Питер Мариц.

— Не очень, но осторожность не мешает. Ваше положение, как правильно определил Крюгер, между молотом и наковальней. Еще неизвестно, как теперь поведут себя с вами англичане. Что бы ни было, ничего больше мне не остается, как наблюдать за отношением буров к начинающейся войне и охранять с этой стороны интересы зулусов, совпадающие с вашими.

— Что же вы намерены делать?

— Среди буров у меня много друзей. Буду разъезжать по общинам и разъяснять смысл происходящих событий... А то ваши станут радоваться, когда у зулусов шкура затрещит, да еще не кинулись бы, чего доброго, добивать "старого врага Сетевайо"... — с печальной усмешкой добавил Октав. — Ну, прощай, Питер Мариц! Авось встретимся еще.

Юноша крепко сжал руку французу, с волнением поблагодарил его за дружбу и всё сделанное для него. Октав веселым смехом оборвал его искренние излияния.

— Ладно, ладно! — хлопнул он юношу по плечу. — Ты хороший парень... Прощай!

И, поклонившись ехавшим поблизости бурам, он исчез на своем гнедом коне в одной из боковых улиц предместья Претории.

Опечаленный разлукой с Октавом, Питер Мариц продолжал свой путь со смутным чувством недоумения. Что ему сейчас делать и куда, собственно, направляться? В это время его окликнул Жубер и приказал следовать за ним. Вскоре они очутились возле небольшого дома, в ворота которого и въехал Питер Мариц вслед за суровым буром. Сдав своих лошадей, они вошли внутрь опрятного, ярко освещенного дома, где молодой бур, привыкший к кочевой жизни в фургоне да после годичного плена у зулусов изрядно оборванный и грязный с дороги, почувствовал себя смущенным. Жубер велел дать ему помыться и накормить его. После этого он повел Питера Марица в пустую комнату, в которой стоял большой письменный стол, сел за него, усадил юношу и предложил рассказать во всех подробностях историю и обстоятельства плена у зулусов, расспросил об армии Сетевайо, ее численности, вооружении, обучении, приемах на маневрах. Ни единой мелочи не упустил при этом Жубер и на все свои вопросы получил от Питера Марица точные и ясные ответы.

Более часа продолжалась их беседа. Наконец Жубер замолчал и затем, в упор глядя на юношу своими пронзительными глазами, спросил:

— Ты язык зулусов понимаешь?

— Да, мингеер, я обучился этому в плену.

— А по-английски?

— Под руководством господина Октава я обучился в плену и английскому языку.

— Да, ты даром времени не терял. Вообще, я вижу, ты парень неглупый и наблюдательный. И мне кажется, что ты мог бы быть полезен нашей республике. Ты сын Андрея Бурмана и, вероятно, не откажешься послужить родине, которая находится сейчас в трудном положении. Слушай меня внимательно. Ты знаешь, конечно, что Англия нарушила все наши права, все договоры с нами и объявила свободный наш Трансвааль своей колонией. Мы выразили протест против такого беззакония, но Англия, рассчитывая на свое могущество, не обратила на это никакого внимания. Может быть, нам еще удастся восстановить свои законные права, но надежда на это слабая. А так как в рабство к англичанам мы ни за что не пойдем, то ты понимаешь, что тут без драки дело едва ли обойдется.

— Когда отец умирал, он завещал мне никогда не забывать, что наш единственный враг — Англия. Это были его последние слова, — горячо произнес Питер Мариц.

— Все мы, буры, такого же мнения, — продолжал Жубер. — Слушай дальше. Англичане ввязываются сейчас в войну с зулусами. Тут они и должны обнаружить, какова их армия. Ты знаешь язык зулусов, а в таких людях, по моим сведениям, англичане сейчас крайне нуждаются. Если бы ты нашел возможность наблюдать близко предстоящую войну, то есть принял бы участие в походе английской армии, не принимая, однако, личного участия в сражениях, то это было бы как раз то, что нам нужно. Необходимо знать, где расквартированы английские войска, сколько их вообще и в отдельности по роду оружия, сколько у них офицеров в полку, сколько лошадей в эскадроне, какие орудия в артиллерии. Полезно иметь сведения о возрасте их солдат, об их дисциплине, вооружении, приемах и упражнениях, о меткости их стрельбы и вообще обо всем, обо всех мельчайших деталях, касающихся их вооружения, снаряжения и военной организации. Зная всё это, нам легче будет бороться с англичанами, если они на нас нападут. Я не диктую тебе указаний, в качестве кого должен ты участвовать в войне англичан с зулусами и каким образом тебе это удастся устроить. Тут всё зависит от обстоятельств, от сообразительности, от счастливого случая, которым надо уметь воспользоваться. Всего этого вперед не укажешь — надо действовать на свой риск. Ты парень находчивый. Взялся бы ты за это трудное дело?

— Я охотно попробую послужить вам, мингеер. У меня при этом будет только одна просьба.

— Какая именно? Говори.

— Я бы хотел съездить повидаться с матерью и младшими братьями и сестрами. Ведь они ничего не знают обо мне и, вероятно, давно считают меня погибшим.

— Поезжай к ним, поезжай, — живо отозвался Жубер. — Передай от меня привет матери, а также баасу фан-дер-Гооту. И мой совет — долго там не задерживайся.

— Я скоро вернусь, мингеер.

— И прекрасно. События идут, и судьба готовит нам серьезные испытания. Помни, я посылаю тебя не на легкую работу. На каждом шагу тебя будут подстерегать опасности. Предвидеть их невозможно, но не теряйся, сохраняй хладнокровие во всех обстоятельствах. Не рискуй собой безрассудно — ты на службе у республики. Всегда держи со мной связь, но не пиши ни строчки. Это не так трудно: ни один английский штаб, ни один отряд не обходится без буров. Нужен скот — покупают у буров, нужен транспорт — буры, требуются проводники — буры. Вот ты и пользуйся ими. Довериться ты можешь смело любому буру, среди наших еще не бывало изменников, но в сношениях соблюдай крайнюю осторожность. Ну, прощай! — закончил Жубер, подымаясь.

Наутро Питер Мариц разузнал у встречных буров, где сейчас находится его община, и, сев на Скакуна, пустился, не теряя времени, в путь.

От его внимательного взора не ускользнуло необычайное оживление, наблюдавшееся по всем дорогам. То и дело встречались фургоны и кибитки буров, набитые всяким скарбом, запряженные быками, многочисленные всадники в широкополых шляпах, женщины, дети. Это буры в одиночку и целыми селениями перебирались в глубь страны из пограничных областей, опасаясь вторжения зулусов. Но еще больше передвигалось по дорогам всякого рода английских войск. Подымая густую пыль, проходили эскадроны легкой кавалерии, вооруженной саблями и карабинами; большими массами двигались пехотинцы в красных мундирах и белых касках, с ружьями на плече. Еще издали давая знать о себе, громыхала артиллерия: орудие за орудием на тяжелых лафетах, влекомых шестеркой лошадей, тянулись в сопровождении артиллерийской прислуги и офицеров в расшитых золотом мундирах. За орудиями следовали повозки с черными зарядными ящиками. Шествие замыкал бесконечный обоз из нескольких сот тяжелых повозок, запряженных пятью-шестью парами волов и нагруженных ящиками, тюками, бочонками...

Питер Мариц невольно сравнивал это войско с армией Сетевайо, и эти воины с бесчисленным обозом и прислугой казались ему какой-то неповоротливой машиной. Всё здесь было тяжело, громоздко по сравнению с подвижными, стройными, высокими зулусскими воинами, точно стальные птицы проносившимися на маневрах по диким степям своей страны. Корзина кафрской ржи на плече обнаженного подвижного носильщика, в течение нескольких дней питавшая зулусского воина, соответствовала чуть ли не целой повозке в бесконечном обозе англичан. А все эти бочки с питьем заменялись там водой из встречаемых по пути рек и ручьев.

И тем не менее вид этой громоздкой армии, особенно же дула орудий, заставил сжаться тяжелым предчувствием сердце молодого бура. "Бедняги зулусы! — размышлял он про себя. — Трудные времена для вас настают! А потом и наш черед придет", — вспомнил он предсказание Октава.

Тяжелое впечатление производили на Питера Марица пестрые группы золотоискателей, во множестве направлявшиеся на север. Кого-кого здесь только не было! Англичане, немцы, французы, испанцы, итальянцы, голландцы. Все по-разному одетые, на разных языках говорящие, они всё же имели в себе нечто общее, что их объединяло: какую-то грубую, неприкрытую алчность.

Торопясь поскорее найти своих и затем приступить к выполнению дела, возложенного на него Жубером, Питер Мариц на пятый день пути приближался к стоянке родной общины. Какой радостью забилось его сердце, когда он увидел наконец знакомое пасущееся стадо быков и лошадей! Скакун, по-видимому, тоже признал их, выражая свое приветствие громким ржанием. Он несся вперед, как птица, без всяких понуканий всадника. Еще минута — и юноша увидел знакомые лица буров, обедавших под тенью громадного дерева. Среди них находились и баас фан-дер-Гоот и дядя Клаас Бурман...

Соскочив с лошади, Питер Мариц радостно бросился к ним. В первую минуту его встретили недоумением — так изменил этот год внешность возмужавшего и окрепшего юноши. Вслед за тем пошли крепкие дружеские рукопожатия, посыпались приветствия, расспросы. Юноша, которого здесь считали уже погибшим, едва успевал отвечать на град вопросов всех этих людей, искренне выражавших радость по случаю его возвращения. Суровый баас был донельзя обрадован привету от Жубера, который передал ему Питер Мариц, и с редкой для него сердечностью поблагодарил юношу. Затем вместе с дядей Питер Мариц направился к повозке матери. Двое ребятишек, младшие братья Питера Марица, усердно тузили друг друга, сопровождая это веселое занятие громкими возгласами, и прекратили возню только тогда, когда брат гаркнул во всё горло:

— Ах вы, пострелята! Отвечайте, кто это перед вами?

Но они стояли с разинутыми ртами и выпученными глазами и не могли слова вымолвить.

Мать сидела за работой — чинила сбрую. Услыхав веселый возглас и бодрые шаги сына, она встрепенулась, приподняла голову и, побледнев, простерла руки, не в силах подняться с места от овладевшего ею волнения. Они заключили друг друга в объятия. Мать плакала, но это были уже не те слезы, которыми она оплакивала его предполагаемую гибель... Наступил настоящий праздник для семьи Питера Марица, праздник, в котором приняла участие вся дружная бурская община.

Немалое внимание уделено было и Скакуну, которого все наперебой гладили, ласкали, кормили. Особенную радость по случаю возвращения верного коня выказывали младшие члены семьи Бурман. За этот год все они сильно выросли, и теперь это была крепкая, веселая и живая трудовая семья.

Вечером пришел сам баас фан-дер-Гоот в сопровождении других старых буров. Затем они забрали с собой Питера Марица и, устроив небольшое собрание, беседовали с ним долго у костра, покуривая трубки и угощая его пивом наравне со всеми другими. При этом они подробно расспрашивали его обо всех событиях и приключениях, которые произошли с ним в течение минувшего года. Из всего, что довелось им услышать от Питера Марица, не понравилось им вначале только одно: твердо высказанное намерение его пойти в ближайшее время на службу к англичанам.

— Этого я в толк не возьму, уж ты извини, — прервал его в этом месте рассказа суровый баас. — Как это такой парень, как ты, станет служить у злейших наших врагов, англичан? Находятся, правда, такие буры среди натальских подданных Англии, но то дело другое: они уже испорчены англичанами и не чувствуют живой связи с Трансваалем. Да и то очень печально, что они позволяют себя завербовать в английские добровольческие отряды. Но чтобы их примеру следовал бур нашей общины, сын Андрея Бурмана... Не одобряю!

Однако, узнав, что Питер Мариц предпринимает это по указанию Жубера с целью изучить состав и особенности английской армии, баас сразу изменил свое мнение.

— Если это приказал тебе Жубер, то разговоров быть не может, — твердо заявил он. — Я уверен, что ты недолго останешься у англичан и займешь свое место среди нас, когда мы под знаменем Трансвааля погоним их из нашей земли.

— О да, мингеер! — воскликнул юноша с воодушевлением.

— Ну то-то же. А в таком случае не засиживайся долго возле матери. Ей, правду сказать, нелегко приходится, но наши буры не оставляют ее без поддержки. Да и не такая женщина Елизавета Бурман, чтобы испугаться работы и удерживать возле себя сына, которому долг указывает иное место: там, где его народу угрожает порабощение.

Питер Мариц объявил, что он останется в общине три дня, после чего отправится к англичанам.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Питер Мариц — переводчик. Бой под Исандулой.

Три дня среди родных лиц и с первых лет сознания знакомой, привычной обстановки промелькнули незаметно, как три минуты. И вот Питер Мариц опять верхом на своем верном Скакуне с небольшим узелком заготовленного матерью белья и платья, со скромным запасом дорожной провизии и с неизменным отцовским ружьем за спиной и его же охотничьим ножом у широкого кожаного пояса. Снова потянулась перед ним дорога — степи, горы, лесные чащи, реки, ручьи, горные ущелья...

Он проезжал по тем самым местам, что и год назад, только не было теперь с ним ни Октава, ни Гумбати, ни Молигабанчи. Вот то место, где они гнались за антилопами; вот здесь пылал их костер во время ночного нападения львов. А тут впервые увидел он жирафов... Целый рой воспоминаний и образов проходил перед ним, по мере того, как резвый Скакун уносил его всё дальше и дальше на юг.

Приближение к Утрехту с необыкновенной живостью пробудило в памяти юноши бешеное состязание на скорость с английским офицером; при воспоминании об этом Питер Мариц с особенной любовью погладил шею своего Скакуна. Оглядываясь по сторонам, он нашел, что окрестности Утрехта сильно изменили свой вид с прошлого года: от прежнего безлюдья и тишины не осталось и следа. Длинные и многочисленные ряды палаток, составлявших огромный лагерь английских войск, покрывали всё пространство, охватываемое взглядом. Улицы этого небольшого городка также кишели народом, по большей части военными во всевозможных мундирах.

Въезжая в город, он наткнулся в одном месте на небольшую компанию английских офицеров, которые показались ему чрезмерно оживленными и веселыми. По-видимому, они изрядно выпили. Один из них, совсем еще молодой белокурый офицер в красном мундире, продолжая что-то весело болтать, пригляделся к всаднику и сказал, обращаясь к товарищу:

— Погляди-ка, Джо, что за статная лошадка у этого мужичка.

— Недурна, — отозвался тот, присмотревшись к Скакуну.

— Хороша, говорю тебе... Эй, кудрявый! — крикнул он юноше. — Продай лошадку.

— Самому нужна, — ответил Питер Мариц, не убавляя шагу.

— Ты себе другую купишь. Продай, я хорошо заплачу.

Юноша молча помотал отрицательно головой.

— Зачем тебе такая лошадь? — настаивал офицер. — Воевать ты еще молод, а работать на ней не годится. Это лошадь верховая, а тебе нужно простую, рабочую.

— Я, господин офицер, — вежливо, но твердо возразил Питер Мариц, — и сам знаю, какая лошадь мне нужна для службы у английской королевы.

Подвыпившая компания захохотала.

— Здорово! Ай да молодчага! — раздались возгласы.

А тот, которого белокурый офицер назвал Джо, бывший трезвее других, воскликнул с удивлением:

— Нет, как он тебя ловко отбрил! Право же, молодец... Как же ты хочешь служить нашей королеве? — обратился он к молодому буру.

— Как придется, — ответил тот.

— И это умно. Только для строя ты еще молод.

— Ну, вестовым.

— Вестовые у нас свои.

— В обозе, — продолжал Питер Мариц. — Только вот повозки нет у меня, да и лошадь не подходит... Вот беда!.. А не пригожусь ли я вам, мингеер, в качестве переводчика? — высказал предположение юноша.

— Нет, буры нас понимают и без переводчиков. Вот с черными дело труднее. К сожалению, буры знакомы только с языком кафров, да и то плохо.

— Я и с языком зулусов знаком, — возразил Питер Мариц.

— Как ты сказал — с языком зулусов?.. Господа, да ведь это чистый клад! — обратился он к товарищам. — У нас во всей армии нужда в зулусских переводчиках. Счастливая встреча! Вот что, любезный. Поезжай-ка ты сейчас к нашему полковнику — он помещается в самом большом доме, тебе укажут — и скажи дежурному офицеру, что тебя направил к нему лейтенант Томсон как переводчика, а там уже тебя определят, куда потребуется.

Питер Мариц тронул лошадь и вскоре уже был возле большого двухэтажного дома, занимаемого штабом полковника Вуда. Как только он объяснил дежурному офицеру, зачем он явился в штаб, тот, оставив юношу в приемной, пошел к полковнику и, вскоре вернувшись, повел за собой Питера Марица к Вуду. Это был высокого роста, немолодой офицер. Тут же находилось еще несколько офицеров, моложе чином. Полковник тотчас же приступил к делу.

— Ваше имя?

— Питер Мариц Бурман.

— Вы знаете язык зулусов? Где вы этому обучились?

— Я провел год в плену у зулусов.

— Каким образом избавились вы от плена?

— Я бежал оттуда, господии полковник.

— Мне известно, что зулусы убивают своих пленников, особенно буров, с которыми они в вечной вражде. Ради чего они держали вас целый год?

— Мне это неизвестно, господин полковник. Я думаю, что они держали меня в качестве заложника, — добавил он.

Простодушный тон и весь вид юноши, по-видимому, понравились полковнику. Он помолчал и затем стал что-то писать. Запечатав пакет, он вручил его Питеру Марицу и сказал:

— Вы можете оказаться для нас очень полезны. В каком месте вы содержались в плену?

— В Улунди, господин полковник.

— Вот как? В резиденции Сетевайо? И вам приходилось встречаться с вождем зулусов?

— Да, господин полковник.

— Отлично. Я вас направляю к главнокомандующему, генералу лорду Чельмсфорду. Завтра утром к нему в Хелпмакар отправляется разъезд, к которому вы и присоединитесь. Война с зулусами уже началась, наши войска перешли реку Буффало, и крааль Сирайо, брата вождя Сетевайо, взят уже нами штурмом. Вы, молодой человек, явились как раз вовремя: у нас огромная нужда в переводчиках. Поручик Нильсон, — обратился Вуд к дежурному офицеру, — распорядитесь, чтобы этому буру были выданы деньги на дорогу. До свиданья, молодой человек.

Питер Мариц поклонился и вышел. Итак, намерение его осуществилось ранее, чем он мог надеяться: сразу он попадает к английскому главнокомандующему!

Ночь он провел в отведенном ему помещении вместе с английскими солдатами. Скакуна поместили в кавалерийской конюшне. Рано поутру Питер Мариц уже был на ногах. Час спустя, присоединившись к кавалерийскому разъезду в составе унтер-офицера и четырех рядовых, молодой бур скакал из Утрехта в Наталь.

22 января разъезд достиг реки Буффало и перешел брод, называвшийся Роркес-Дрифт. Это уже была земля зулусов. Невдалеке от реки разъезд увидел несколько повозок, запряженных быками, и возле них несколько английских солдат и санитаров во главе с врачом. Согласно их указаниям, главнокомандующий лорд Чельмсфорд находился вместе с колонной полковника Глюна в трех милях к северо-западу от брода Роркес-Дрифт, недалеко от горы Исандулы.

Начальник разъезда решил здесь позавтракать. Питер Мариц и солдаты спешились и, расположившись на травке, принялись закусывать. Лошади паслись тут же. Вдруг Питер Мариц чуть не поперхнулся: ему померещилось, что вдали, между кактусами, мелькнула черная голова, увенчанная султаном! По султану и повязке на голове он сразу признал воина-зулуса из полка Дабуламанци — Черные Щиты.

Питер Мариц бросил завтрак, вскочил и обратился к начальнику разъезда:

— Советую вам быть начеку: зулусы быстры, как пантеры, а мы уже на их земле.

Тот расхохотался.

— Ничего, ничего, мой милый, успокойся — ведь мы с тобой, и бояться тебе нечего.

— Как вам угодно, — с досадой промолвил молодой бур, — а я приведу в порядок свою лошадь.

И с этими словами он, под шуточки своих спутников, принялся подтягивать подпругу на Скакуне и поправлять седло. Затем они двинулись дальше, причем Питер Мариц зорко вглядывался в каждое пятнышко, в каждый кустик, в то время как остальные беспечно болтали о всякой всячине.

Вдруг Питер Мариц резко осадил Скакуна: впереди между кустами мелькнули разом три черные фигуры, как тень на траве от летящей птицы, и мгновенно исчезли, но от глаз его не укрылись их красные щиты и султаны. Стало быть, это были воины еще одного полка Дабуламанци.

— Ну, чего ты остолбенел? — благодушно пошутил унтер-офицер.

— Зулусы, говорю я вам! — воскликнул юноша. — У нас на правом фланге зулусские воины.

— Ну и трус же ты, любезный! — сказал спокойно начальник разъезда, покачав головой. — Вот уж недаром говорится: "У страха глаза велики".

Питеру Марицу было и обидно и досадно, но он промолчал и поехал дальше, вглядываясь в долину. В высокой траве, ее покрывавшей, он немного погодя приметил слева подвижные черные пятнышки, в которых признал головной убор воинов третьего полка Дабуламанци. Для него теперь не оставалось уже сомнений, что здесь поблизости сосредоточены внушительные силы зулусов, но, не желая подвергаться насмешкам, он промолчал.

— А вот и наши ребята, — вскоре указал унтер-офицер на множество белых пятен, выступавших на фоне зеленой травы. Это были лагерные палатки англичан, расположившихся у подножья мрачной скалистой Исандулы. Они занимали низинку среди группы невысоких холмов, составлявших предгорье Исандулы. Поблизости от палаток находился большой обоз. Быки были привязаны к повозкам, кавалерийские лошади — к коновязям. Повсюду горели костры, на которых солдаты готовили себе завтрак.

— Закусить-то мы закусили, — заметил унтер-офицер, — но что нам может помешать проделать ту же работу вторично? А нашему буру это и вовсе кстати: ведь он едва не подавился, испугавшись зулусов, которые ему приснились, и теперь, вероятно, умирает с голоду.

Питер Мариц не отвечал на насмешки, присматриваясь к лагерю. Тут была и пехота, и кавалерия, и в небольшом числе артиллерия — две пушки и два орудия для метания зажигательных ракет. Кроме англичан, в состав войска входили и черные: натальские зулусы, басуты — подданные Англии. Общая численность войска, по определению Питера Марица, едва ли многим превышала полторы тысячи человек. Заметил он тут и небольшую группу натальских буров.

По приезде в лагерь унтер-офицер немедленно отправился к начальнику, подполковнику Пулайну. Тотчас потребовали к подполковнику и молодого бура. Командир был окружен группой офицеров различных родов оружия.

— Вы были в Улунди, у Сетевайо? — быстро спросил командир, небрежно ответив на приветствие Питера Марица. — Скажите, что из себя представляет эта его так называемая армия?

— Мне трудно, мингеер, ответить на ваш вопрос, — молвил Питер Мариц, — но одно я вам должен сказать: армия его совсем близко отсюда.

Группа офицеров оживилась. Пулайн высоко поднял брови и строго взглянул на юношу.

— Откуда вы можете это знать? — спросил он удивленно.

— По дороге сюда я на западе несколько раз замечал разведчиков из различных полков Дабуламанци.

— Кто это такой Дабуламанци?

— Брат вождя зулусов Сетевайо, — объяснил Питер Мариц. — Под его командой состоят лучшие полки зулусов, вооруженные ружьями.

— Бог знает, что вы говорите! — воскликнул подполковник. — Возможно ли, чтобы наши аванпосты не обнаружили этих черных, будь они поблизости? Да вы уверены ли в том, что действительно видели зулусов?

— Как в том, что я вижу вас, господин подполковник, — твердо ответил юноша.

Пулайн пожал плечами.

— Маловероятно! Ведь прежде чем лорд Чельмсфорд двинулся с подполковником Глюна вперед, он приказал обследовать кругом всю местность. А еще перед тем ушел Лондсдэль с черными свази, которые знают здесь каждую пядь. По всей вероятности, тут просто шатается несколько отставших зулусов. На всякий случай, любезный Дернфорд, — обратился он к одному из офицеров, — поразведайте в том направлении, где этот молодой человек усмотрел зулусов.

Тотчас проиграли сбор, и подполковник Дернфорд во главе отряда свази в составе двухсот пятидесяти всадников отправился на рекогносцировку в западном направлении.

— А что, скажите, — обратился Пулайн к Питеру Марицу, — зулусы быстро совершают свои передвижения?

— Быстрее, чем это можно себе представить, — ответил тот.

— В самом деле? — удивился командир лагеря. — Ну, как вы все-таки определяете скорость их передвижения?

— А вот как, господин подполковник: никакому кавалерийскому отряду не угнаться за пешими зулусами.

— Полноте! — улыбнулся Пулайн. — Вы имеете в виду так называемую бурскую кавалерию?

— Я имею в виду любую кавалерию, — нахмурясь, возразил юноша. — Бурскую, пожалуй, меньше всякой другой. Да у буров и нет кавалерии: они все кавалеристы.

— Вы хотите, стало быть, сказать, что английская кавалерия может отстать от зулусской пехоты?

— Простите, господин подполковник, но я в этом уверен, — твердо промолвил Питер Мариц.

Командир лагеря вспыхнул. Затем, минуту помолчав, он произнес иронически, пристально глядя на юношу:

— Однако не легко, как я вижу, жилось вам у зулусов в плену.

— Почему вы так думаете, мингеер?

— Да уж слишком вы преувеличенного мнения о качествах зулусской армии...

Не успел он, однако, кончить фразу, как вдали, на западе, послышались выстрелы. В ту же минуту показалась фигура всадника, во весь карьер мчавшегося к лагерю.

Это был унтер-офицер. Подскакав к Пулайну, он поспешно доложил, что подполковник Дернфорд открыл неприятеля и просит две роты подкрепления, чтобы прогнать его.

— Передайте подполковнику Дернфорду, — строго сказал Пулайн, — что подкрепления я ему дать не могу: лагерю приказано стоять на месте, не выделяя из него пехоты. Ступайте.

Унтер-офицер помчался обратно, но он был еще далеко от посланного отряда, когда последний показался из-за гор, отступая перед наседающим, но пока еще невидимым неприятелем.

Всё это совершилось с такой быстротой, что лагерь по-прежнему продолжал сохранять спокойствие: солдаты мирно завтракали вокруг костров, запивая ромом из походных фляжек похлебку с мясом; иные уже кончили завтракать и теперь чистили или чинили амуницию, поили лошадей. Командир лагеря с небольшим количеством офицеров и с трубачом выехал за линию поглядеть в бинокль на перестрелку.

Один только Питер Мариц чувствовал серьезность надвигавшихся событий. Он зорко вглядывался во все стороны и вдруг заметил, что и впереди лагеря, прямо из-за холмов, запестрели черные пятнышки — это были зулусы. С аванпостов их тоже заметили: оттуда раздались сигналы и помчались с предупреждением всадники. Зулусы, наступавшие на отстреливающийся отряд басутов, показались уже на виду у лагеря.

И только тогда подполковник Пулайн, повернув к лагерю, приказал бить тревогу. Солдаты побросали завтрак и кинулись к ружьям, кавалеристы — к лошадям, артиллерийская прислуга поспешила к орудиям.

Вскоре солдаты построились в боевую колонну, впереди которой была рассыпана цепь стрелков. Но зулусы, словно вырастая из-под земли, всё приближались, становились всё многочисленнее. Вот черная туча их стройных фигур появилась и на востоке, и живое полукольцо, оттесняя аванпосты и отряд басутов, надвинулось на лагерь. Всё новые и новые полки черных скатывались с холмов, грозно наседая на зловеще притихшую кучку англичан, понявших наконец отчаянность своего положения. Уже можно было простым глазом видеть отличительные головные уборы и цвет щита отдельных полков, в центре которых наступал полк Сетевайо с Дабуламанци во главе. Он сидел на вороном коне; волосы его были схвачены золотым обручем, ярко горевшим на солнце.

Раздался гром орудийных выстрелов, и шрапнель пробила широкую брешь в черной стене наступающей армии. Но ряды зулусов тотчас сомкнулись, оставив на траве позади себя черные тела убитых, наступление же не задержалось ни на минуту. Англичане побледнели, переглянулись. Они и не подозревали, с каким врагом предстоит им иметь дело. Немного погодя Питер Мариц заметил в тылу наступавших сомкнутым строем полков, в глубине, новые массы черных воинов. Это был резерв, и молодой бур сразу понял, что зулусы применяют движение, которое он наблюдал на маневрах: быстрое наступление в центре, в то время как оба фланга стремительным движением охватывают фланги неприятеля дугою, которая затем стягивается.

Враги сблизились уже настолько, что англичане вприцел били по наступающим шеренгам, в то же время с изумлением замечая, что губительный огонь их артиллерии и пехоты совершенно не замедляет быстроты движения атакующих колонн: шеренги смыкались, как на параде, хотя зулусы так и валились в рядах — их щиты легко пробивались английскими пулями.

Уже начались потери и в рядах англичан. Наступая, зулусские полки останавливались на мгновение, передние ряды давали по неприятелю залп, и движение продолжалось прежним темпом. Питер Мариц видел, что ружейный огонь зулусов далеко не так меток, как выстрелы англичан, но он знал, что картина сразу изменится, когда зулусы, приблизившись, пустят в ход свои ассагаи и пики.

Вдруг загремела боевая песня зулусов. Действие ее было так велико, что басуты кинулись врассыпную во все стороны, а натальских зулусов, находившихся в рядах англичан, с трудом удавалось удерживать на месте лишь ударами сабель и револьверными выстрелами. Некоторая часть натальских зулусов, тем не менее, бежала в единственную еще свободную от неприятеля сторону — в тыл лагеря.

Питер Мариц оглянулся. Он понимал, что еще минута — и зулусы сомкнут кольцо, засвистят ассагаи, и спасения не будет никому. Он плотнее уселся в седле и сжал бока Скакуну, сразу пустив его в карьер. Он только успел вынестись на пригорок, как позади него черный круг зулусов плотно сомкнулся.

Вся потрясающая картина сражения теперь предстала перед ним как на ладони. Зулусы подступили к врагу, упорно стоявшему на месте, ближе чем на сотню шагов. Англичане расстреливали их в упор, но те с каким-то презрением к смерти яростно наступали. Уже просвистали в воздухе ассагаи, и зулусы, оглашая воздух дикими криками, готовились с пиками в руках к последней рукопашной схватке. И вот смешались в пороховом дыму черные стальные тела с красными мундирами англичан, и началась адская свалка. Питер Мариц видел, как упал подтрунивавший над ним веселый унтер-офицер, начальник разъезда, с которым он приехал сюда из Утрехта. За ним последовал командир лагеря Пулайн, потом подполковник Дернфорд, до самого конца остервенело рубивший саблей наскакивавших на него зулусов. Англичане дорого продавали свою жизнь, но натиск черных был неудержим. Точно разъяренные пантеры, кидались они на врага, и несколько минут спустя черные волны зулусской армии затопили и поглотили без остатка английский лагерь: ни одного солдата, ни одного коня не осталось в живых — всё было превращено в какое-то кровавое крошево.

Ужасное зрелище так захватило юношу, что он не в силах был оторваться от него и не замечал, что гибель близко подкралась к нему самому. Случайно брошенный в сторону взгляд спас его: он вдруг заметил, что множество зулусов мчится на своих будто стальных ногах по направлению к нему и к нескольким беглецам, успевшим избежать смертоносного объятия живого кольца зулусской армии. Преследователи находились уже совсем близко, и над головой его просвистел ассагай, пущенный одним из зулусов.

— Не выдай, верный мой Скакун! — крикнул Питер Мариц, пригнувшись к шее лошади, и, как птица, слетел с холма и кинулся прочь от обагренного кровью поля, оглашаемого криками упоенных победителей. Вначале он полагал прорваться к Роркес-Дрифту, но туда наперерез поспевал уже, загибаясь, правый фланг зулусов; волей-неволей пришлось направить Скакуна к единственной, очень, впрочем, неудобной, еще не отрезанной от него переправе через реку Буффало. Туда же стремились и прочие беглецы.

Дорога была чрезвычайно трудна, шла по крайне пересеченной местности, среди скал и ущелий. Сзади раздавались торжествующие крики преследователей и стоны их жертв, которых они, настигая, пронзали своими пиками. Над головою, ударяясь о скалы, то и дело свистели ассагаи. Наконец лошадь вынеслась на вершину обрыва, внизу которого плескались быстрые воды Буффало. Предстояло спуститься к реке по крутой каменистой теснине, где лошадь не могла идти быстро и где преследователи получали преимущество. Питер Мариц придержал поводья и, вздернув Скакуну голову, чтобы его не пугали обрывы, пустил его не спеша под гору. На полдороге он оглянулся. Как раз в это мгновение высокий зулус, размахнувшись, метнул ассагай, целясь ему прямо в голову. Юноша пригнулся. Оружие просвистело на сантиметр над его шляпой. Он схватил ружье и, пригрозив им, крикнул по-зулусски:

— Эй, берегись!

Преследователи — это были Красные Щиты — замедлили бег. Еще минута — и Питер Мариц очутился на выступе прибрежной скалы футов в десять высоты. По реке уже плыли и тонули конные и пешие, черные и белые беглецы. Молодой бур бросил поводья и послал лошадь толчком колена. Скакун прыгнул, и волны поглотили всадника вместе с конем. Но тотчас же Скакун вынырнул и, борясь с волнами, поплыл наперерез быстрому течению. Рядом, сзади, спереди плыли, тонули, барахтались люди и кони. Вот уже близко берег. В это время раздался крик о помощи. Питер Мариц оглянулся и увидел тонущего черного. Он протянул ему руку и поддержал. Через минуту Скакун, храпя, бодро стряхивал с себя прохладную воду стремительной реки. Питер Мариц находился в безопасности на правом берегу Буффало.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. Сражение под Гингиловом.

Прошло более двух месяцев со дня сражения под Исандулой. Потерпев жестокий разгром, англичане поняли, какого грозного врага имели они перед собою, и теперь лихорадочно принимали меры к укреплению своего положения и накоплению сил в Африке.

Когда Питер Мариц, передав Жуберу через погонщиков скота, буров, подробности боя под Исандулой и получив от английского командования инструкцию отправиться в Наталь (Дурбан), проехал вдоль всего фронта английских войск, он с удивлением заметил резкие перемены в тех местах, которые он видел еще не так давно. Небольшой городишко Хелпмакар — несколько недель назад мирное и веселое местечко, населенное неторопливыми обывателями, — теперь превратилось в грозную, суровую крепость. Его занял войсками полковник Глюна, потерявший под Исандулой третью часть своего состава и весь обоз. Здесь ввиду близости границы ожидали всякую минуту вторжения зулусов, и офицеры всё время наблюдали с валов в подзорные трубы, не покажется ли неприятель, а вокруг городка вырастали всё новые и новые укрепления.

В Дурбане Питер Мариц впервые увидел океан, поразивший его своим величием. При нем вошел в порт гигантский пароход "Претория", с которого высаживались на пристань английские войска в самой разнообразной обмундировке. Особенно поразил бура полк шотландцев. Их солдаты были одеты в пестрые клетчатые шаровары, на офицерах красовались такие же клетчатые шарфы с длинными, доходившими до колен концами. Но особенно причудлив был костюм музыкантов. Они были в башмаках, высоких, почти до колен. Вместо шаровар на них были надеты короткие клетчатые брюки, не достигавшие колен, а самые колени у них были голые. Их музыкальным инструментом был надутый кожаный мешок вроде волынки, обвешанный пестрыми ленточками, с длинными трубками, торчавшими у самой головы музыканта. Кроме войск, пароход доставил огромное количество обмундирования, оружия, провианта... А вслед за "Преторией" прибывали в порт один за другим всё новые корабли, и с них высаживались всё новые и новые войска. И Питер Мариц понял, что англичане готовятся не на шутку разделаться с зулусами. А там ему мерещилась дальнейшая борьба его собственного народа с англичанами, его общины, его личная. И он крепко сжимал в руках отцовское ружье...

Вскоре Питер Мариц получил распоряжение отправиться к лорду Чельмсфорду, который собирался оставить позиции на Нижней Тугеле и со своим шеститысячным отрядом поспешить на выручку полковника Пирсона, запертого зулусами уже в течение шести недель в форте Эков. И некоторое время спустя юноша уже подвигался на север вместе с войсками главнокомандующего.

После поражения под Исандулой, после гибели отряда капитана Мариорти, которого перехитрили зулусы, стремительно переправившиеся через реку, казавшуюся Мариорти заграждением, — после всех этих неудач главнокомандующий при движении на север принимал величайшие меры предосторожности. Тщательно поддерживалась связь между отдельными отрядами. Главные силы всегда следовали, имея впереди авангард и по сторонам боковые прикрытия. Обоз под сильной защитой пехоты двигался в арьергарде; по всем направлениям высылались конные разведчики. Внезапное нападение на главные силы становилось, таким образом, маловероятным.

29 марта войска главнокомандующего достигли крааля Иньона и провели ночь в укрепленном лагере; на следующий день, двигаясь дальше, они были уже в краале Аматикуло, где и раскинули лагерь. Краали оказались пустынны и безжизненны, население исчезло. Лишь изредка мелькали на горизонте черные фигуры зулусских воинов, наблюдавших за движением неприятеля. Они мгновенно исчезали, когда их пытались захватить. 1 апреля войска двинулись далее и к полудню подступили к краалю Гингилову, в пяти милях от форта Экова, где был заперт отряд полковника Пирсона. Главнокомандующий приказал разбить и укрепить здесь лагерь, а сам отправился к авангарду, сформированному из морской бригады трех военных кораблей: "Шаха", "Тенедоса" и "Бодицеи". Вместе с авангардом двигалось несколько орудий. Питер Мариц находился в составе отряда, сопровождавшего лорда Чельмсфорда.

Прибыв в авангард, главнокомандующий прежде всего распорядился установить сигнальную связь с осажденным полковником Пирсоном. На высоком холме был установлен треног с гелиографом, после чего один из офицеров принялся посредством зеркала направлять отраженные лучи в осажденный форт. Вскоре связь была установлена, и форт начал отвечать такими же лучами.

Около получасу продолжались эти безмолвные переговоры. Затем главнокомандующий, лицо которого сделалось под конец весьма озабоченным, сказал, обращаясь к своей свите:

— Полковник Пирсон уверен, что поблизости отсюда находятся главные силы зулусов. Он исчисляет их в сорок тысяч человек и в соответствия с этим рекомендует нам величайшую осторожность. По имеющимся у меня данным, полковник близок к истине... Да, — добавил он вздохнув, — в хорошую историю втравил нас сэр Бэртль Фрер! Эта война обойдется Англии, не говоря о потерях людьми, по крайней мере в пятнадцать миллионов фунтов стерлингов; стало быть, покорение каждого зулуса будет стоить триста фунтов. Между тем я уверен, что, уважая права зулусов и ведя мирную политику, мы избегли бы потерь, понесли бы вдесятеро меньшие расходы и гораздо большего достигли бы в этой интересной стране... Ну, да сделанного не воротишь. Обратно в лагерь, господа офицеры, и будьте готовы к яростному нападению черных.

С этими словами он тронул лошадь и поскакал в лагерь, сопровождаемый свитой. Там кипела лихорадочная работа по укреплению всех подступов к лагерю. Солдаты рыли рвы, складывали из камня брустверы, позади окопов выводили ограду из повозок, переплетенных колючим кустарником. По углам лагеря были поставлены в амбразурах пушки. Самые сильные укрепления были возведены на стороне, обращенной к неприятелю; на противоположной стороне был оставлен свободный проход, временно заставленный повозками.

Наступившая ночь прервала напряженную работу. Армия расположилась на отдых, выслав по всем направлениям дозорных и разведчиков. Питер Мариц был свободен, но не ложился. Возбуждение армии и ожидание атаки отогнали от него сон. Он сел на Скакуна и, выехав из лагеря через заставленный повозками проход, направился к протекавшей поблизости реке. Повсюду царила напряженная тишина, нарушаемая лишь перекличкой часовых. Воздух свежел. Звезды на черном южном небе быстро заволакивались тучами. Потянуло прохладным ветерком, близилась гроза. Вскоре наступила такая тьма, что Питер Мариц едва различал голову Скакуна. Зарычал гром, и молния полоснула по небу. Попеременно то наступала адская тьма, то вспыхивало белое озарение ослепительных молний, при свете которых низвергавшиеся потоки дождя казались фантастической застывшей стеной, вставшей между землею и небом.

Питер Мариц промок до нитки. Скакун недовольно пофыркал, и юноша хотел было уже повернуть в лагерь, как при свете вспыхнувшей молнии ему вдруг показалось, что по реке плывет какой-то странный предмет. Питер Мариц взял ружье наизготовку и стал дожидаться следующей вспышки молнии. Когда она полыхнула, он пробежал взглядом по реке. По ней плыли сорванные грозою ветки, коряги — ничего больше он не заметил. Однако сомнения его не рассеялись. Он подъехал к самой воде. Молния вспыхнула; Скакун фыркнул и дернул головой: как раз перед ним, против ружейного дула, высовывалась из воды черная фигура зулусского воина, державшего наготове ассагай, чтобы метнуть во всадника. Инстинктивно Питер Мариц чуть не нажал курка... Но сердце забилось в нем сильнее, пальцы разжались, и юноша произнес по-зулусски:

— Убирайся поскорее...

Он видел при свете вспыхнувшей молнии, как радостно сверкнули глаза черного воина. Рука с поднятым ассагаем опустилась. Черное тело тихо и быстро скользнуло в воду, направляясь к противоположному берегу. Питер Мариц стоял в каком-то оцепенении. Дождь прекратился, гроза утихла, тучи уходили с побледневшего предрассветного неба. На востоке едва-едва проступала заря, и в этом полусвете зоркие глаза молодого бура заметили множество черных воинов, кравшихся к берегу по ту сторону реки. Иные из них уже пересекли быстрое течение реки, помутневшей после грозы, держа над головой щит с оружием и гребя одною рукой. И вот предутреннюю тишину разорвали гулкие выстрелы и стоны раненых. Сражение под Гингиловом началось.

Согласно своему обыкновению, зулусы наступали на укрепленный лагерь англичан сплошной массой. И против того места, где Питер Мариц стоял недавно со своим Скакуном, и пониже, и из узкой горной теснины повыше его волна за волною выкатывались черные воины и бесстрашно кидались в реку, направляясь к лагерю. Стреляя в тех, которые успели уже переправиться, аванпосты медленно отодвигались и уходили за черту укреплений. Зулусы стреляли в них, то открыто наступая, то перебегая от скалы к скале и припадая к земле. Уже река была черна от запрудивших ее тел, а новые полки всё наступали. Питер Мариц узнавал их по цвету щитов и султанов. Он так загляделся на это отважное наступление, что когда опомнился, ему пришлось пустить Скакуна во весь опор, чтобы поспеть в проход, оставленный в лагере, который уже загораживали.

В лагере царило напряженное ожидание. Главнокомандующий подозвал к себе Питера Марица и, глядя в трубу на подступающих всё ближе зулусов, расспрашивал, какие тут были полки, какова их численность, кто ими командует.

— На лагерь, кажется, ведут наступление все главные силы зулусов, — заметил ему Питер Мариц под конец беседы.

Главнокомандующий покачал головой. Спустя минуту, когда армия зулусов находилась приблизительно в расстоянии трех тысяч шагов, он приказал открыть огонь из орудий. Зулусы всё так же катились вперед, смыкая ряды, опустошаемые шрапнелью, сохраняя поразительный порядок и не замедляя наступления. Потери у англичан были еще невелики, потому что солдаты сражались из-за прикрытий. Но вскоре зулусы приблизились настолько, что их пули стали поражать защитников лагеря. Все до единого здесь сознавали, что вопрос идет о жизни и смерти. Плачевный пример Исандулы был еще свеж у всех в памяти.

Весь гигантский укрепленный четырехугольник представлял собой как бы чудовищное орудие, изрыгавшее потоки огня и дыма. Ветер относил эти тучи дыма в сторону наступающих, и зулусы за его сплошной завесой были невидимы. Но все чувствовали их грозное приближение по всё учащавшейся стрельбе и по возраставшему грому боевой песни черных воинов.

Вдруг направление ветра переменилось, и густую пелену дыма отнесло в сторону. Главнокомандующий, взглянув в бинокль, побледнел и воскликнул с выражением ужаса и в то же время восхищения:

— Ах, черт возьми! Взгляните на этих дьяволов! Ведь это пляска, а не наступление!..

Действительно, это напоминало адскую пляску. Сомкнутые шеренги черных с чудовищной скоростью неслись неудержимо вперед легкими, ровными, гигантскими скачками прямо на пожиравший их огонь. Они показались уже в тысяче шагов от линии укреплений. Но защитники лагеря не успели опомниться, как черная живая стена придвинулась совсем близко, не более как на двести шагов! Видно было не только вооружение зулусов — ясно можно было разглядеть лица воинов с горящими дикими глазами и ослепительно сверкающими зубами. И позади передовых рядов, куда только глаз хватал, до самого горизонта неудержимо катилась эта сплошная черная лава. Вот уже качающиеся султаны замелькали у самых укреплений, скатились в ров и показались на брустверах. Сплошной ружейный огонь косил, как траву, безумных смельчаков. Вскоре весь ров наполнился черными телами сраженных воинов; по ним, как по мосту, накатывалась шеренга за шеренгой, чтобы вновь пасть под убийственным огнем защитников лагеря, не видевших иного для себя спасения, как в беспрерывном оградительном огне, которым гигантский лагерь дышал, словно вулкан. Отдельные черные воины прорывались за линию укреплений, стремительно кидаясь к лафетам орудий, но тут же падали, сраженные ударом штыка или револьверной пулей...

Вероятно, ни из защитников, ни из атакующих никто не мог сказать, как долго длилась эта дикая бойня. Но вот, понеся неисчислимые потери, атакующие истощились. Натиск зулусов стал ослабевать. Уже глуше звучала их боевая песня, реже становились выстрелы... Еще минута — и черные ряды замедлили свое движение, заколебались и... отступили. Вдогонку за ними кинулись драгуны, рубя отступающие остатки грозной армии. Зулусы останавливались, поражали преследователей меткими ударами ассагаев и пик и бежали дальше. Силы англичан были настолько подорваны, что преследование вскоре пришлось прекратить, и драгуны воротились в лагерь.

Пальба смолкла, наступившую тишину нарушали лишь стоны раненых, раскиданных на необозримом пространстве. Оставшиеся в живых зулусы переправлялись обратно через реку. Медленно расплывался в воздухе пороховой дым. Над грудами поверженных тел уже плавали в небе стаи хищников, радуясь богатой добыче...

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Взятие Улунди. Сетевайо в плену.

На следующий день после боя под Гингиловом английские войска вступили в осажденный с 22 января форт Эков, гарнизон которого дошел уже до пределов истощения. Главнокомандующий подумывал продолжать наступление в глубь страны зулусов, но вынужден был от этого воздержаться: полковник Пирсон и натальские зулусы исчисляли участвовавшую в сражении армию Сетевайо не более как в пятнадцать тысяч человек, стало быть, у зулусов имелись еще нетронутыми большие силы. Кроме того, в распоряжении лорда Чельмсфорда находились весьма ограниченные запасы фуража (он надеялся добывать его во время движения). Но тут неожиданно получилось донесение, что зулусы, отступая, сжигают по пути всё решительно, не исключая и сухой травы в степях, и таким образом сразу перед английской армией встало затруднение с продовольствием.

— Проклятая война! — воскликнул главнокомандующий, получив это донесение. — Мы не можем ни вперед двигаться, для чего нужны громадные силы и такие же запасы продовольствия, ни оставаться на месте, потому что форт Эков ловушка для нас. Выход один: вернуться к укрепленным позициям на Тугеле... Полковник Пирсон, выведите войска из форта и взорвите его.

Через два дня, дав отдых армии, главнокомандующий двинулся тем же путем обратно. После этого дни потянулись за днями в приготовлениях к новому наступлению зулусов. Из Англии один за другим приходили корабли с войсками, оружием, снаряжением, провиантом. Ходили слухи, что предстоит смена гражданских и военных властей в Южной Африке, что та и другая власть будут объединены в лице лучшего из английских генералов, сэра Гернета Усольслея. Англичане прокладывали новые дороги, для чего были доставлены в большом количестве инженеры и мастера. Одним словом, богатая Англия готовилась раздавить страну зулусов.

Питер Мариц теперь отчетливо это сознавал. Проведя несколько месяцев в среде английской армии, наслышавшись разговоров начальствующих лиц, он ясно видел, что покорением зулусов англичане кладут прочную основу для овладения всей Южной Африкой. В их задачу входило, покончив с зулусами, объединить с Капландом и Наталем также и Трансвааль и Оранжевую республику. Они сыпали золотом направо и налево, перетягивали к себе всеми средствами, в том числе и подкупом, некоторые части туземного населения; с бурами они то заигрывали, то пытались действовать угрозами... Он видел, что каждое их усилие, каждый новый успех прибавляли новое звено к той цепи, которую они собирались наложить на Африку. И Питер Мариц зорко наблюдал и изучал все их приемы и действия, как поручил ему Жубер, и в памяти его то и дело вставали предсмертные слова отца и настойчивые предупреждения Октава.

Накопив крупные силы, лорд Чельмсфорд решил перейти в наступление раньше, чем к войскам прибудет новый главнокомандующий. И вот в начале июня огромные колонны англичан вместе с необозримым обозом двинулись снова в страну зулусов. Питер Мариц находился все время в штабе главнокомандующего. Опять потянулись знакомые места, вид которых вызывал в его памяти воспоминания о пережитом. Особенно сильное впечатление произвела на него одна картина: место лагеря под Исандулой. Тысячи скелетов людей и животных белели среди буйно разросшейся травы в том самом положении, в каком их застигла смерть, с зажатым в костях рук оружием, со стиснутыми в угрозе или страдании кулаками... Повсюду валялись обломки разбитых повозок, обрывки палаток; из глазных впадин черепов росли колосья просыпанной здесь пшеницы, и над всем — мертвая тишина и забвение...

Путь английской армии пролегал теперь по настоящей пустыне: уходя в глубь страны, зулусы сжигали и уничтожали позади себя все жилища и продовольственные запасы, угоняли скот, портили дороги. Английская артиллерия, с своей стороны, поджигала ракетами краали, лежавшие по обе стороны пути. Страна безжалостно разорялась...

Однажды — это было в конце июня — Питер Мариц увидел, въехав на холм, странную группу зулусов, не обнаженных, как обычно, а в длинных белых одеждах. Оказалось, что это было посольство от Сетевайо к главнокомандующему. Питер Мариц невольно вздрогнул, узнав в составе его Сирайо и Молигабанчи. Сердце его сжалось от боли при виде воинственных знакомых фигур в этих белых хламидах. Посольство сопровождалось несколькими воинами, несшими подарки: слоновьи клыки, корзинки с золотом, драгоценные ожерелья. Встретившись взглядами, Питер Мариц и Сирайо с Молигабанчи обменялись молчаливым сигналом не выдавать своего знакомства англичанам. Юношу поразило при этом выражение сдержанной печали на исполненных достоинства лицах обоих зулусов.

Как только посольство было отведено к лорду Чельмсфорду, туда потребовали и Питера Марица. Он поспешил в центр лагеря и застал там главнокомандующего со всей свитой и зулусское посольство. По знаку, ему поданному, Сирайо приблизился к лорду Чельмсфорду и медленно заговорил. Питер Мариц тут же переводил его слова.

— Вождь Сетевайо, — начал могучий зулус, — приветствует английского вождя. Он обращается к нему и говорит: "Зачем ты ищешь моей гибели? Я посылал к тебе вестника мира и дружбы, и не я начал войну. Я сидел в своей стране, но ты пришел в мою страну и прошел по ней огнем и кровью. Твои воины напали на мою страну, сожгли краали, угнали стада, питавшие жителей молоком и мясом. Я вижу, что королева Англии так велика, что заслонила солнце от зулусов и кинула черную тень на всю страну. И я снова прошу мира и дружбы. Ты требовал от меня, чтобы я сократил армию, отдал тебе бухту Санта-Лючия и допустил к себе английского советника. Я не мог принять эти тяжкие условия, но страна моя гибнет, и я их принимаю. А для смягчения своего сердца прими от меня посылаемые подарки как знак моего миролюбия и дружбы".

Сирайо подал знак, и черные воины сложили у ног главнокомандующего подарки Сетевайо.

Главнокомандующий приказал Питеру Марицу перевести следующий ответ:

— Заберите обратно ваши подарки. Слишком поздно просит Сетевайо о мире, и английское правительство уже не доверяет ему. Сетевайо и зулусы чересчур воинственны, и только приближение нашей армии к Улунди заставляет его говорить о мире. Слова Сетевайо уже не могут служить залогом мира, и теперь мы требуем от него полного подчинения. Он должен отдаться мне в плен без каких бы то ни было условий. Я требую, чтобы в знак этого он, во-первых, вернул нам все орудия и всё оружие, что войска его захватили у англичан. Во-вторых, он должен прислать один из полков своей армии, который сложит свое оружие у моих ног. Всё это должно быть выполнено до 3 июля, и тогда я соглашусь на мир. В противном случае моя армия силой добьется исполнения воли королевы Англии.

Сирайо, не дрогнув бровью, выслушал главнокомандующего. Потом, сделав гордый жест рукой, он произнес:

— Вождь зулусов никогда не согласится добровольно пойти в рабство. Ты хочешь войны, и ты получишь ее.

С этими словами он повернулся и пошел обратно, сопровождаемый зулусами, забравшими непринятые подарки Сетевайо. Питер Мариц с глубокой грустью глядел им вслед, предчувствуя неизбежную гибель этой горсточки отважных людей в неравной борьбе с британским колоссом. "О, как прав был Октав!" — мысленно восклицал юноша.

2 июля авангард английской армии завидел вдали Улунди. Обширная котловина, где была расположена резиденция Сетевайо, вся пестрела черными точками — сторожевыми постами зулусской армии. Не переходя Умфолози, англичане остановились в виду Улунди, решив выждать истечения срока, назначенного главнокомандующим посольству зулусов.

Утро 3 июля показало, что сражение неизбежно. Повсюду в небольших прикрытиях засели черные воины, пошла перестрелка с английским авангардом. По ту сторону реки видны были крупные силы зулусов. Сильный кавалерийский отряд под командой полковника Буллера, с целью оттеснить неприятеля, перешел реку вброд и стал подходить, под прикрытием артиллерийского огня с этой стороны, к передовым силам зулусов. Последние начали подаваться, отряд Буллера преследовал их. Англичане уже радовались легкой победе, но она оказалась лишь ловкой западней: находившийся в засаде сильный зулусский отряд кинулся на зарвавшегося врага. Отряд понес крупные потери, уйти удалось лишь благодаря поддержке, высланной главнокомандующим.

На другой день совершился переход через Умфолози главных сил англичан, для быстроты движения оставивших почти весь свой обоз на месте под прикрытием выделенных для этого отрядов. Но зулусы, против ожидания, не оказали никакого сопротивления. Армия лорда Чельмсфорда двигалась беспрепятственно вперед, тщательно обследуя местность и во все стороны высылая разведку.

Подвигаясь с авангардом, Питер Мариц увидел наконец значительный отряд зулусов, занимавших высокий холм близ крааля Ликази. Это была, как он признал по головным уборам, лейб-гвардия Сетевайо. Стало быть, и вождь должен был находиться тут же. Действительно, вглядевшись, молодой бур увидел его мощную фигуру, выделявшуюся впереди всех на вершине холма. На правом фланге англичан в то же время появились крупные силы зулусов, построенные в каре наподобие подвигавшейся армии англичан. Каре зулусов держалось вне выстрела от неприятеля. Немного погодя такое же каре показалось и слева от англичан. А прямо против фронта навстречу англичанам уже двигались из Улунди новые массы зулусов.

Таким образом, маневр черных выяснился: они втянули английскую армию в неукрепленную местность, где им было легче сражаться, и обступили ее с трех сторон, чтобы в удобный момент сомкнуться и, согласно своему излюбленному приему, охватить врага дугой. Но и англичане не дремали. Они остановились на возвышенной позиции, так что зулусам в случае атаки пришлось бы бежать в гору, и, выставив во все стороны свою артиллерию, замкнули в арьергарде каре и принялись громить черную армию.

Тотчас же зулусы кинулись в атаку. На этот раз они наступали в глубоком молчании, точно шли на верную смерть и только старались дороже отдать свою жизнь. Это была все та же адская, безумная атака, тот же черный вихрь несущихся обнаженных тел, устилавших поле перед английской армией. Но силы зулусов были уже подорваны страшными потерями в предыдущих боях. Питер Мариц ясно видел, что в иных полках оставалось не более четырехсот-пятисот бойцов. Не раз волна зулусов подкатывалась вплотную к самой шеренге английских солдат. Напрасно: она таяла перед огнем, изрыгаемым ружьями и пушками английской армии, вооруженной по последнему слову техники. Наконец остатки зулусской армии повернули и стали отступать. За ними кинулись вдогонку уланы и драгуны. Зулусы отбивались на берегу. Вскоре английская кавалерия ворвалась с налету в Улунди, брошенное населением, пустынное, точно вымершее... Через минуту Улунди запылало; как свечи, дымились подожженные хижины, и Питер Мариц с тяжестью на сердце рыскал на своем Скакуне по пожарищу, где всё было ему так знакомо и где он проникся теплым чувством симпатии к народу, с которым его родной народ вел столько лет гибельную для обоих борьбу. С армией Сетевайо было покончено, и его резиденция оглашалась теперь звуками английского гимна.

Закрепляя за собою одержанную над зулусами решительную победу, англичане подожгли артиллерийским огнем все окрестные краали, опасаясь, что там мог укрыться разбитый неприятель. Для преследования и захвата в плен вождя зулусов был выделен сильный отряд, а главная армия англичан возвратилась в лагерь. Уже наутро к главнокомандующему начали являться с изъявлениями покорности представители некоторых туземных племен, страдавших от деспотизма Сетевайо. Питер Мариц только теперь оценил, как прав был в своих предсказаниях Октав: насильственная политика Сетевайо давала теперь гибельные плоды. Англичане ухаживали за являвшимися представителями туземных племен, стараясь расколоть враждебный стан туземцев и тем легче овладеть ими. Однако сам Сетевайо с горстью оставшихся непримиримых уходил от англичан в горы.

Но уже было поздно. При приближении англичан к Майнце-Канце с изъявлением покорности вышел отряду навстречу гордый Дабуламанци. Лорд Джиффорд, командовавший отрядом, получил от зулусского полководца обратно некогда захваченные им у Исандулы английские орудия и другие трофеи. Численность отряда, преследовавшего Сетевайо, была убавлена. Туземцы уже помогали англичанам в поисках разбитого вождя зулусов, но последний исчезал, словно тень, как только англичане являлись в то место, где он накануне укрывался. Дикая гористая местность крайне затрудняла преследование.

Вскоре один из приближенных прорицателей Сетевайо донес лорду Джиффорду, что Сетевайо укрывается в краале Молигабанчи. Всю ночь отряд двигался по труднопроходимой местности, по горам, ущельям, продираясь среди колючего кустарника, пересекая быстрые горные речки. Рычание диких хищников, вой шакалов, крики павианов всю ночь преследовали ошалевших от усталости солдат. Наконец под утро отряд выбрался к холму, где находился крааль Молигабанчи. Майор Мартер, командовавший небольшой частью, выделенной из отряда лорда Джиффорда, принял тщательные меры предосторожности, чтобы при поимке Сетевайо он не был случайно убит. Питер Мариц, находившийся при майоре, неотступно следовал за ним. Всадникам приказано было спешиться, чтобы конский топот не спугнул раньше времени засевших на холме зулусов. Питер Мариц первый взобрался на вершину и тут сразу увидел Сетевайо, окруженного немногочисленной свитой.

— Пришли англичане! — по-зулусски крикнул ему юноша. — Ты в плену.

Сетевайо взглянул на него высокомерно и ничего не ответил. Когда собрался весь отряд и один из драгунов, подойдя к продолжавшему сидеть Сетевайо, попытался положить ему руки на плечо, развенчанный вождь зулусов гордо отстранил его и торжественно произнес:

— Не смей прикасаться ко мне, белый воин! А ты, бур, — обратился он к Питеру Марицу, — передай их вождю, что они могут расстрелять меня. Я готов!

С этими словами он встал, выпрямляя свою могучую фигуру, облаченную в красный плащ. Ему объяснили, что расстреливать его не намерены. Его перевезут в другое место. Сетевайо выслушал молча и, сохраняя всё ту же важную осанку, медленно двинулся, опираясь на свою палицу из слоновой кости, вдоль выстроившегося шеренгой отряда, пронзая холодным своим взглядом лица тех, кто сокрушил его могущество.

Питер Мариц видел его в последний раз. Вскоре Сетевайо перевезли в Капштадт на постоянное жительство.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. Война приближается. Питер Мариц попадает в тюрьму.

Прошло почти полтора года со времени описываемых событий. По дороге к северу от Претории ехало верхом несколько пожилых буров и с ними молодой бур, в котором нетрудно было узнать Питера Марица, хотя он сильно возмужал, вырос и окреп. Мирный пейзаж тучных пастбищ, по которым бродили многочисленные стада великолепных животных, расстилался во все стороны перед взором всадников. Внизу, в долине, пестрели меж темно-зеленых садов белые здания города. Вся картина дышала покоем, довольством, мирным трудом и благополучием. И только одно нарушало колорит: четырехугольник белых палаток английского военного лагеря и форт, в центре которого трепался на высокой мачте английский флаг.

Пожилой осанистый бур, одетый так же, как другие, к которому все относились с каким-то особенным уважением, остановил свою лошадь на вершине гребня, окаймлявшего город. Остальные всадники последовали его примеру. Он несколько минут сурово глядел на раскинутый внизу лагерь, потом, протянув к нему руку, заговорил густым, низким голосом:

— Взгляните! Разве это не угроза, не постоянная обида для республики? Мы не перестаем указывать англичанам на всю несправедливость, на полное беззаконие их поведения, но они ничему не внемлют, а мы лишь теряем попусту время. Они только тогда опомнятся, когда их насилие встретит дружный отпор силой с нашей стороны.

— Вы совершенно правы, господин Крюгер! — воскликнул один из всадников при возгласах одобрения всех остальных. — Мы, буры, все до единого согласны с вами. С тех пор как англичане покорили зулусов, их надменность становится с каждым днем все более наглой и невыносимой. Довольно уже вести бесплодные переговоры. Большую часть своих войск англичане увезли из Африки; они полагают, что мы им покорились. Так покажемте насильникам, что мы — граждане независимой страны, и, если они не исполнят категорического требования удалить свои войска, мы с оружием в руках выгоним их прочь!

— Правильно! Верно! — раздались голоса.

Они тронулись дальше. На дороге показались два всадника — дозорные буры, внимательно исследовавшие местность. Они почтительно приветствовали президента и точно ответили на несколько предложенных им вопросов. Наконец перед путниками показалась укромная долина, вся заставленная бурскими повозками с парусиновым верхом. Всего здесь находилось человек шестьсот буров, молодых и старых. Одни варили пищу на кострах, другие чистили лошадей, чинили сбрую, отдыхали. Тут же паслись и выносливые бурские лошади. Среди других здесь находилась и родная община Питера Марица во главе со старым баасом. При виде приехавших все сбежались к ним, приветствуя президента. Крюгер окинул взглядом собравшихся: какие это были крепкие, рослые, как на подбор, могучие фигуры! Какой решимостью, спокойной уверенностью и выносливостью дышали эти мужественные обветренные лица! Президент подал знак и, когда водворилась тишина, заговорил:

— Благодарю вас, друзья, от имени республики за вашу готовность ей послужить. Никто из нас не хочет войны со всеми ее бедствиями, но если жестокие англичане нам ее навяжут, мы поведем ее не на шутку. Вы знаете, что три года назад я с доктором Иориссеном ездил в Лондон к министру колоний лорду Карнарвону с петицией буров, в которой заявлялся протест против незаконного шага сэра Теофиля Шепстона, английского комиссара в Натале, водрузившего английское знамя в Претории. Но министр нам ответил, что Британия не может отказаться от раз принятого решения. В нашей стране Англия расквартировала свои войска, чтобы подавить законное негодование граждан. В июле 1878 года я вместе с уважаемым нашим согражданином Жубером снова заявил протест перед министром колоний, Гикс-Бичем, но и этот протест постигла участь первого: он был высокомерно отвергнут. Уже тогда по всей нашей стране пронесся клич: "К оружию!" Но в то время у англичан здесь скопились огромные силы, которые они собирали против зулусов, а двойственная политика Сетевайо заставила нас воздержаться от совместной с ним борьбы против англичан. Теперь обстоятельства переменились: силы англичан в Африке невелики. Мы вновь и в последний раз предъявим наши требования, и, если нам откажут, мы возьмемся за оружие. Вы призваны сюда для того, чтобы мы могли не только угрожать англичанам, но и немедленно привести угрозу в исполнение. Вы должны находиться с оружием в засаде под Преторией и, как только англичане отвергнут наш ультиматум, сразу же ударить на них. А вслед за вами готовы подняться и все наши доблестные буры.

Громкие возгласы одобрения пронеслись по рядам собравшихся.

— С завтрашнего дня, — продолжал престарелый президент, — избранное вами правительство, Жубер, Преториус и я, начнет действовать открыто как правительство Южноафриканской республики. И завтра же, предъявив англичанам наши требования, мы кинем жребий: быть войне или миру. Англия должна восстановить законную силу нашего с нею договора 1852 года, или же мы будем биться с нею до последнего человека. Быть рабами Англии мы не согласны!

Собравшиеся бурными возгласами одобрения подхватили последние слова президента. Когда волнение улеглось, Крюгер приступил к совещанию с представителями общин о текущих нуждах в связи с предстоящей войной. На этом совещании то и дело упоминалось имя Питера Марица. Затем Крюгер подозвал его к себе и сказал:

— Слушай, Питер Мариц, сын доблестного Андрея Бурмана! От представителей всех наших общин я слышу самые лестные отзывы о твоем мужестве, сообразительности и преданности нашему правому делу. В течение последних месяцев ты объездил весь Трансвааль и умело подготовил граждан к нашему нынешнему выступлению в защиту попираемой свободы. Это дело необходимо теперь завершить. Ты понимаешь, как для нас важно склонить буров из других областей, особенно Оранжевой республики, к объединенным действиям с нами. Однако президент этой республики, Бранд, все еще колеблется, несмотря на явные симпатии населения к нам, все еще надеется сохранить свою самостоятельность путем различных уступок англичанам. На тебя и возлагается теперь ответственная задача снова попытать счастья в переговорах с Брандом. Предварительно ты объездишь бурские общины Оранжевой республики, побеседуешь с ними, раздашь наши прокламации, затем постарайся договориться с президентом. Укажи оранжистам, что политика уступок лишь оттянет конец их независимости, но что гибель их неминуема. Мы не соединились с Сетевайо, но это не избавило нас от английской политики захватов. Басуты даже воевали против Сетевайо вместе с англичанами, но уже сейчас страна их наводнена английскими войсками. То же будет и с оранжистами. Если тебе укажут на мощь Англии, то напомни, что мы уже боролись с нею не без успеха и что англичан может остановить та цена крови, какую они заплатят за нашу свободу, если все мы будем действовать как один человек. Отправляйся, Питер Мариц. Все нужные инструкции и наши воззвания ты получишь перед отъездом. Действуй мудро и энергично. Республика надеется на тебя.

Исполненный гордой радости, ехал на другой день молодой бур на своем верном Скакуне, направляясь к пределам Оранжевой республики. Он мысленно подготовлял себя к ответственной роли, порученной ему правительством Трансвааля. Не доезжая немного Гейдельберга, он завидел впереди небольшой драгунский разъезд. После минутного колебания, свернуть ли в сторону, или прямо продолжать путь, он остановился на последнем: война еще не была объявлена, а уклонение в сторону могло лишь возбудить подозрение уже заметивших его драгун. Поравнявшись с ними, он услышал окрик офицера:

— Послушай-ка, любезный! Ты кто таков?

— Я бур, господин офицер, — с достоинством ответил Питер Мариц.

— Это я вижу. Имя твое как?

— Питер Мариц Бурман.

— Погоди-ка минуточку, — молвил офицер и, порывшись в кармане, вынул какую-то бумагу и стал по ней бегать глазами.

— Так ты и есть Питер Мариц? Очень приятно познакомиться. Джек, возьми-ка его лошадь за повод, да смотри покрепче держи.

— Что это значит? — в негодовании воскликнул бур.

— Ничего больше, как то, что ты арестован.

— На каком основании?

— Об этом, дружок, не беспокойся, основание имеется вполне достаточное. Нам достоверно известно, что буры готовят восстание против законной английской власти и повсюду разослали своих подстрекателей, и ты не последний. Твое имя значится в списке на почетном месте, — иронически добавил офицер. — Кстати, признайся, нет ли при тебе каких-либо прокламаций, призывов к мятежу или чего-нибудь подобного? Предупреждаю, что в таком случае тебе не сдобровать.

Офицер сделал красноречивый жест, как бы изображая выстрел из револьвера.

— Мятежных воззваний, — с ударением произнес Питер Мариц, — у меня не может быть: независимой республике Трансвааль нет нужды подымать мятежи — она ищет лишь своих законных прав.

— Те-те-те! — протянул офицер. — Да ты, как я вижу, парень строптивый. Однако мне некогда с тобой разговаривать. Отвести его к старшему офицеру форта, — распорядился он. И вдруг добавил: — Погоди, почему это мне знакомо твое лицо? Ты не принимал участия в войне с зулусами?

— Да, я состоял при штабе главнокомандующего.

— Вот-вот! Ты, кажется, был переводчиком?

— Да, мингеер... Мне кажется, что и я вас узнаю. Вы участвовали в преследовании и поимке Сетевайо. Я припомнил...

— Ай-ай-ай! — покачал головой офицер. — Ты был на таком хорошем счету, а теперь, как мне известно, путаешься в этих скверных делах, которые затевают ваши глупые мужики... Жаль, очень жаль. Ты был для нас полезен... Очень, очень жаль. Рад был бы не делать тебе неприятностей, но всё же отпустить тебя не могу... Вот вином разве тебя угостить? — сказал он, берясь за флягу на поясе.

— Нет, благодарю, вина я не пью, — возразил Питер Мариц, — а вот если бы вы были так добры...

— Говори, говори, в память твоих прошлых заслуг я готов для тебя что-нибудь сделать.

— Я опасаюсь за свою лошадь, — сказал бур. — Я не знаю, что меня ждет, а без меня, боюсь, лошадь испортят. Если бы вы согласились сдать ее кому-либо из здешних буров с адресом, который я напишу, чтобы коня отправили в Преторию, я был бы вам очень признателен. Да еще вот ружье, очень дорогое для моей семьи как память об отце, которому оно принадлежало.

Просьбой этой Питер Мариц имел в виду две цели: спасти Скакуна и ружье, а главное — косвенным образом осведомить своих, что он арестован.

Офицер призадумался. Потом сказал весело:

— Ладно, согласен, пиши свой адрес. Все вы, буры, на один лад: у вас первым делом — лошадь и ружье. О них вы заботитесь больше, чем о себе.

Питер Мариц быстро написал адрес знакомого бура в Претории, снял ружье, слез с лошади и, потрепав ее любовно по холке, произнес с грустью:

— Прощай, Скакун! Авось еще порыщем с тобою по свету.

Умная лошадь с недоумением глядела на своего владельца, в то время как один из драгун уводил ее на поводу.

— Ну, нечего мешкать, — решительно произнес офицер. — Желаю успеха.

И Питер Мариц, сопровождаемый двумя всадниками, зашагал по дороге в Гейдельберг. Шел он умышленно медленно, то и дело отставая от конвоя. Бежать он не намеревался, понимая, что это невозможно. На уме у него было другое: отделаться от бывших при нем прокламаций.

В одном месте, заметив росшие по дороге кусты, он таки успел зашвырнуть в них сверток, воспользовавшись тем, что раздраженные его медлительностью драгуны несколько опередили его. После этого он, к удовольствию конвойных, то и дело его понукавших, прибавил шагу и вскоре предстал перед старшим офицером форта Гейдельберг. Его обыскали, и, хотя ничего предосудительного не нашли, репутация его как мятежника была прочно установлена, и решено было отправить его наутро в Почефстром к полковнику Винслоу. На ночь его отвели в охраняемую часовым камеру и заперли вместе с еще одним арестованным буром.

Рано утром арестованным надели на руки кандалы. Их посадили с двумя конвойными в телегу и повезли на запад, в Почефстром — прежнюю резиденцию трансваальского правительства. Дорога продолжалась три дня, и все время Питер Мариц помышлял о побеге, но случая не представлялось: конвойные были чрезвычайно бдительны; вооруженные буры, с которыми мечтал встретиться Питер Мариц, ни разу не попались на дороге. Он был грустен, сравнивая нынешнее свое положение с тем, когда он, полный гордости и счастья, выехал исполнять важное поручение президента... Какая резкая перемена произошла в его судьбе! Единственным утешением были для него беседы с товарищем по несчастью, сидевшим рядом в телеге.

В Почефстроме Питера Марица тотчас же привели к коменданту, полковнику Винслоу. Он казался раздраженным, да и все кругом него, как и все встречные в городе, находились в заметном волнении: чувствовалась близость серьезных событий.

— Вы бурский агитатор! — с места в карьер накинулся на молодого бура полковник. — По поручению вашего самозванного правительства вы разъезжали по общинам и подбивали их к мятежу против правительства ее величества...

— Извините, господин полковник! — в свою очередь вспылил Питер Мариц. — Я не знаю никакого самозванного правительства, а знаю законного президента республики господина Крюгера...

— Президента! — с возмущением прервал его комендант. — Никаких президентов в Трансваале нет и не будет, и ваше заявление — открытый мятеж. Есть трансваальский губернатор сэр Роберт Ланьон, резиденция которого в Претории. И есть генерал-губернатор африканских колоний, резиденция которого в Капштадте. И есть королева в Лондоне. И только. Слышите вы? И только! А вы и подобные вам — бунтовщики, подлежащие расстрелу. Если вы не раскаетесь чистосердечно и не откроете всех приготовлений самозванного вашего правительства к восстанию, я прикажу вас расстрелять.

— Ваша угроза не страшна для меня! — воскликнул гневно молодой бур. — Правительство Трансвааля избрано населением по закону, признанному самой Англией. Она же теперь нарушает его. Это насилие, и мы все, буры, протестуем против него. Расстрелять, говорите вы? Расстреливайте! Это будет простое убийство, которого вам не простят.

Бесстрашный ответ бура произвел на присутствующих глубокое впечатление. Комендант понимал, что возмущение буров расстрелом популярного их соотечественника может быть небезопасно для его небольшого гарнизона. Он пошептался с офицерами и объявил решение обоим арестованным: их отправляли в Капштадт.

Снова ночь под замком, и наутро — дальнейший путь в той же телеге, с теми же конвойными в Капштадт, На этот раз дорога продолжалась целую неделю. Но вот наконец они достигли границы западного Грикаланда и прибыли в город Кимберлей. На Питера Марица он произвел мрачное впечатление. Всё здесь было выстроено из камня и железа; дома не были выкрашены; множество магазинов с крепкими напитками. В самом центре города, на площади, громадная яма метров шестисот в окружности, на дне которой копошились, как козявки, люди. Ко дну ямы шло сверху множество металлических тросов, по которым вверх и вниз катились железные вагонетки. Вниз они шли пустые, а со дна ямы возвращались нагруженные землей и камнями. Это были знаменитые алмазные копи. Сидевший рядом с Питером Марицем суровый бур, мрачно глядя на представшую перед ним картину, рассказывал:

— И я здесь некогда жил. Но как только пришли англичане, прослышав про алмазы, и завели свою полицию, стало невмоготу, и я ушел. Эта земля принадлежала некогда бурам, но в 1868 году англичане присоединили ее к своим владениям. Пошла охота на людей, укрывателей алмазов. Знаешь, добыть алмаз из голубой породы, в которой он встречается, дело не легкое. Выкопай ее, потом промой, потом отсеивай... Для каждого алмаза заводится настоящее метрическое свидетельство, каждый найденный алмаз заносится в книгу. Рабочих в копях по окончании работ раздевают донага и обыскивают не только платье, но и копаются в волосах, во рту, в ушах, следят, чтобы кто-нибудь не проглотил алмаза... Право, сущий ад! Укрывателей ссылают на каторгу на пять, на десять лет... Ну, кажется, мы приехали.

Телега остановилась у ворот кирпичной двухэтажной тюрьмы с железными решетками на окнах. Через минуту кованая дверь скрыла за собой арестованных.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. Восстание рабочих. Появление Октава. Снова на свободе.

Питер Мариц ясно сознавал опасность своего положения. Из Кимберлея его увезут в Капштадт, а между тем события должны были развернуться именно в эти дни. И вот он, обвиняемый в призыве буров к мятежу, очутится в осином гнезде своих врагов, вдали от родины, в то время, как закипит война с англичанами. Военный суд в этом случае неизбежен, а военный суд по такому обвинению во время войны — это значит расстрел. Помощи ему там никто не окажет...

Он поразмыслил, обсудил все обстоятельства, посоветовался с товарищем по заключению. Вывод был ясен: или побег, или смерть. Стало быть, во что бы то ни стало надо пытаться бежать, с каким угодно риском. Они тщательно осмотрели камеру: стены каменные, пол — из листового железа, двери также окованы железом, железные решетки на окнах, инструмента в руках никакого. Они испробовали прочность решетки — она не поддавалась соединенным усилиям их могучих мускулов. Потолка в камере не было, и виден был на большой высоте косой железный скат крыши с толстыми стропилами. Еще раз подвергнув внимательному осмотру обстановку камеры, Питер Мариц заметил легкий выступ шляпки гвоздя, которым был приколочен угол одного из листов железа, составлявших пол камеры. Он уселся подле него и, цепляясь ногтями, принялся его выковыривать. После часа напряженных и терпеливых усилий, обломав до крови ногти, он мог уже чуть-чуть захватить шляпку гвоздя пальцами, но дальше дело не шло, гвоздь не подавался. Тогда он лег на пол лицом вниз и зубами вцепился в неподатливый гвоздь. Не щадя себя, он не выпускал его, стараясь выдернуть во что бы то ни стало. Кровь текла у него изо рта, он едва не вывихнул себе челюсть, но достиг все-таки того, что шляпку можно было крепко захватить рукою. Попеременно работая, они наконец вытащили огромный железный четырехгранный гвоздь. Какое-то подобие инструмента, таким образом, у них было в руках, хотя они еще не знали, что будут с ним делать.

Немного передохнув после адских усилий, Питер Мариц, ободренный достигнутым успехом, попробовал, работая инструментом как долотом, расширить гнезда, в которые были вделаны прутья решетки. Он ковырял кирпич, а товарищ его в то же время беспрестанно расшатывал прутья. Вначале не заметно было никакого движения в гнездах, но в конце концов упорство и здесь превозмогло: появилось какое-то движение. Они удвоили усилия, и после длительной работы решетка уже шаталась. Дальнейшие успехи пошли быстрее.

— Допустим, что мы выломаем решетку, — сурово сказал, не прерывая работы, пожилой бур. — А дальше-то что? Мы в верхнем этаже, внизу повсюду часовые... Сдается, парень, зря мы трудимся. Не лучше ли было бы...

Что могло бы быть лучше, Питер Мариц так никогда и не узнал: какой-то грозный отдаленный гул внезапно донесся к ним в камеру. Они на мгновение прервали работу и замерли. Гул всё усиливался. Он шел с той стороны, где находились алмазные копи. Узники жадно вглядывались сквозь решетку и заметили зарево, подымающееся над копями...

— А знаешь, дружок, — сказал бур, — ведь это на копях рабочие взбунтовались. Такую штуку я уже здесь однажды видел. Ну, пойдет теперь история!

— Из-за чего же они бунтуют? — спросил Питер Мариц.

— Они добиваются, видишь ли, трех вещей: отмены этих позорных обысков, затем повышения платы и, наконец, сокращения рабочего дня. Ведь тут, в этом подземном аду, их заставляют работать по двенадцать часов...

В то время как они беседовали, зарево усилилось, гул всё нарастал, и наконец сотни огней, как живые, замелькали во тьме и двинулись в сторону тюрьмы. А тюрьма, вначале притихшая, вдруг заволновалась. Изо всех камер раздались крики заключенных, стук в двери наполнил всё здание сверху донизу... Часовые и смотрители засуетились, забегали по коридорам. Темная улица тоже ожила: отовсюду из домов выскакивали люди, иные с фонарями, а кое-кто с ружьями, с кольями...

— Сюда, сюда идут! — воскликнул Питер Мариц.

И действительно, вскоре уже видно стало сотни факелов и огромную толпу, двигавшуюся к тюрьме. Часовые скрылись во внутренний двор и заперли тяжелые ворота. Снаружи тюрьмы никого не осталось. Уже видны были возбужденные лица двигавшихся впереди рабочих, озаренные красным колеблющимся пламенем факелов.

Вдруг Питер Мариц вздрогнул и впился руками в решетку. Из груди его вырвался крик, на мгновение покрывший все звуки взбудораженной ночи:

— Октав!

Впереди огромного шествия широкими шагами двигался гигант. Обнаженная седая голова его казалась красной в свете факела, который он нёс высоко перед собой.

— Так их, каналий! — раздавался его громовой голос. — Круши тиранов! Ребята, к тюрьме, выручать заключенных узников! Они наши братья! Ого-го! Покажем капиталистам, как надо с людьми обращаться! Во рту будут алмазы искать?! Мерзавцы!

Вдруг он остановился. Страстно прозвучавший знакомый голос назвал его по имени. Еще несколько шагов, и он всё увидел: впившийся в тюремную решетку человек пожирал его глазами и не переставая кричал:

— Октав! Октав!

— Ты?! Не может быть! Питер Мариц, мой молодой друг! Ага! Стало быть, ты вел себя, как подобает человеку, если англичане посадили тебя за решетку! Погоди, выручим сейчас! — крикнул француз.

Но Питер Мариц не стал ждать. С удесятеренной силой он с другим заключенным потряс решетку; железо звякнуло, посыпались обломки кирпича, и толстые прутья полетели вниз. Питер Мариц вскочил на подоконник.

— Погоди, не прыгай! — крикнул ему Октав. — Убьешься! Ребята, лестницу или шест сюда! Выпустим птицу из клетки...

Через минуту откуда-то появилась приставная лестница, и Питер Мариц, скатившись по ней, кинулся, широко расставив руки, к Октаву. Они крепко обнялись, но тотчас же француз сказал, весело хлопнув бура по плечу:

— Ну, после потолкуем, а сейчас давай тюрьму громить.

Питер Мариц рьяно взялся за работу. Из-за запертых ворот раздались выстрелы. В толпе кто-то со стоном упал. Тотчас же выстрелы раздались и со стороны осаждающих. Не прошло и получаса, как стража частью была перебита, частью разбежалась, пользуясь темнотою. Заключенные выскакивали из камер и присоединялись к рабочим. Тюрьму подожгли, и она пылала во мраке, освещая возбужденные толпы народа.

— Нет приятнее освещения, чем горящая тюрьма, — пошутил Октав, любуясь зрелищем. — В двух словах: как ты сюда угодил?

Питер Мариц торопливо поделился с ним событиями последнего времени. Октав одобрительно кивал головой, приговаривая то и дело: "Молодец, молодец..." Узнав о миссии молодого бура к президенту Оранжевой республики, он сказал:

— Нужное дело, нужное дело. Я бы с тобой отправился, да видишь, какую кашу мы здесь заварили! Ну, ты парень ловкий, авось и один справишься. И, знаешь, вот тебе мой совет: сейчас же и отправляйся. Прямо отсюда. Бери коня у кого-нибудь из ваших бородачей и скачи. Сейчас начнет светать, того и гляди нагрянут войска, пойдет у нас драка, а у тебя дело неотложное. Попадешься — тебе не сдобровать и делу ущерб. Эх, ловко мы подогнали эту штуку: теперь англичане начнут метаться — то ли с бурами воевать, то ли рабочих усмирять.

Он громко захохотал. Питер Мариц любовался его освещенной пламенем пожара мощной фигурой, дышащим энергией лицом и живо представлял себе эту фигуру на баррикадах далекого, неведомого Парижа. Как ни хотелось ему подольше остаться со своим другом, он понимал, что тот прав. С помощью своего товарища по заключению раздобыв лошадь, он на рассвете отправился в Блюмфонтен, столицу Оранжевой республики, крепко на прощанье обняв Октава. Вскоре он был уже по ту сторону границы оранжистов, в безопасности от английской полиции и, как-никак, среди буров, хотя и не трансваальских. Сердце его после всего пережитого особенно свежо чувствовало свободу, и весь он был исполнен смелых надежд и упований.

На второй день пути, еще солнце стояло высоко, он завидел вдали зеленую столицу Оранжевой республики. Въехав в город, он сразу заметил какое-то особенное оживление. Люди сходились кучками, обменивались двумя-тремя словами и опять спешили куда-то. Прислушиваясь к этим уличным беседам, он понял вскоре причину оживления: война Трансвааля с Англией началась! Капландский генерал-губернатор сэр Геркулес Робинсон отклонил ультиматум бурского правительства, а губернатор Наталя и Трансвааля генерал Колли начал спешно укреплять гарнизоны трансваальских фортов. Тогда правительство буров объявило англичанам войну и немедленно открыло военные действия. О первом значительном столкновении и шли теперь оживленные толки на улицах Блюмфонтена.

Сообщалось: 20 декабря буры атаковали отряд английской пехоты, направлявшийся под командой подполковника Анструтера из Люденбурга в Преторию. Подполковник отверг предложение, сделанное бурами, вернуть отряд в Люденбург. Буры предупредили, что ввиду объявления войны они силою принудят отряд вернуться восвояси. Командир отряда принял вызов, и стычка началась. Буры быстро охватили с трех сторон англичан и сразу же перестреляли всех офицеров и сто двадцать солдат. Оставшиеся в живых двести шестьдесят человек поспешили сдаться. Тотчас же после этого началось восстание по всей стране, а гарнизоны Претории и Почефстрома оказались блокированы в своих фортах.

Услышав об этих событиях, Питер Мариц решил немедля отправиться к президенту. Иоганн Бранд тотчас принял его. Это был человек преклонного возраста, с длинной седой бородой, с умными глазами и с выражением хитрой настороженности на лице. Внимательно и терпеливо выслушав молодого бура, который обстоятельно передал, с каким поручением направил его Крюгер и что произошло с ним в дороге, Бранд спокойно сказал:

— Вот что, голубчик. Вы там воюете, но у нас здесь мир. Так и знай. И единственное, что я мог бы сделать, это лично тебе помочь некоторой суммой, чтобы ты мог вернуться домой. И только.

Питер Мариц был поражен.

— Господин президент! — воскликнул он, всеми силами стараясь сдержаться. — Я слишком молод, чтобы надеяться вас переубедить, но всё же я должен сказать, что мы, трансваальцы, смотрим на эту войну, как на общее дело всех буров, и у нас там верят в сочувствие и братскую помощь оранжистов, иначе президент Крюгер не послал бы меня к вам...

— Нет, мой милый, об этом мы оставим толковать. Но если ты лично лишился средств при постигших тебя передрягах, то, пожалуй, я помогу тебе. Давай мы на этом закончим.

Питер Мариц вспыхнул и вознамерился уже уходить, отказавшись от снисходительной помощи президента, как увидел в окно подъехавший экипаж, из которого вышел министр финансов трансваальского правительства буров Сварт, направляясь к крыльцу дома. Они знали друг друга.

— Я боюсь, господин президент, — молвил Питер Мариц с достоинством, — что показался вам попрошайкой. Разрешите мне встретиться у вас со статс-секретарем Свартом, который сейчас поднимается на крыльцо вашего дома.

Бранд кивнул головой. В это время Сварт уже входил в кабинет президента. Они обменялись любезными приветствиями. При виде Питера Марица Сварт очень удивился, но, узнав о постигших молодого бура злоключениях, горячо пожал ему руку и, обратясь к президенту, сказал:

— Мне необходимо, господин президент, переговорить с вами о весьма важном деле. Прошу вас разрешить присутствовать при разговоре этому молодому человеку, оказавшему большие услуги нашей стране и обещающему еще больше сделать для нее в будущем.

Когда Бранд согласился, Сварт продолжал:

— Вам, конечно, известны все обстоятельства, приведшие нас к войне с Англией. Положение Оранжевой республики отличается от нашего только тем, что вы имеете собственное правительство и не видите внутри страны английских гарнизонов. Во всем остальном вы переживаете то же, что и мы. Англия отрезала нас со всех сторон от моря, от остального мира, душит в зачатке нашу промышленность и торговлю, обесценивает продукты, производимые нашими земледельцами, налагает на них громадные пошлины и т. д. Тем не менее, мы всё это терпеливо сносили, избегая столкновений и жертв. Но Англии и этого мало: она решила лишить нас всякой самостоятельности. Она наводнила нашу страну торгашами, спекулянтами, всякого рода хищниками, обирающими население, и, наконец, в угоду всем этим темным элементам нарушила торжественный договор с нами, объявив Трансвааль английской колонией. Вы хорошо понимаете, что вслед за нами та же участь постигнет и Оранжевую республику, ибо Англия не примирится с существованием в Южной Африке самостоятельного государства: с ее точки зрения, это дурной пример для соседних народов, стонущих под ее игом. Единственный выход из отчаянного положения — противопоставить насилию силу, ибо меры убеждения исчерпаны и оказались безрезультатны. Жребий брошен, мы начали войну и теперь просим братскую республику: поддержите нас! Пусть пока даже не оружием, а лишь провозглашением солидарности с нами. Для Англии это послужило бы предупредительным сигналом и, возможно, удержало бы ее от намерения сломить нас силой оружия. Был бы найден какой-нибудь выход, какой-нибудь компромисс. И это шло бы навстречу несомненному сочувствию населения Оранжевой республики к нам, трансваальским бурам.

Бранд слушал эту горячую речь, склонив набок голову и глядя мимо своего собеседника. Затем он заговорил вкрадчивым голосом:

— Господин статс-секретарь, сочувствие нашей республики, конечно, всецело на вашей стороне, но следует ли нам провозглашать солидарность с вами — это еще вопрос. Англия может увидеть в таком акте присоединение наше к войне, со всеми последствиями, отсюда вытекающими. А между тем вы знаете, что традиционная политика нашей республики — это не рисковать. Мы окружены английскими владениями еще теснее, чем Трансвааль, и в случае войны английские войска могут вторгнуться к нам сразу с трех сторон. Успех же в войне с такой могущественной страной, как Англия, весьма сомнителен. Сейчас, правда, их армия здесь малочисленна, но что мы будем делать, когда через полтора месяца англичане сосредоточат здесь армию в двадцать тысяч человек?

— Это не совсем так, любезный господин президент, — возразил Сварт. — Вам, вероятно, известно, что Англия жалеет теперь, что воевала с Сетевайо: потери не окупили приобретений. Ну, а с нами ей будет потруднее справиться, чем с Сетевайо. Разумеется, если Англия напряжет все свои силы, она нас раздавит, но пойдет ли она на это — вот вопрос. Если мы с первых же шагов дадим ей почувствовать, с каким врагом она связывается, то мы очень и очень надеемся, что английское правительство предпочтет принять почетные условия мира, которые мы ей предлагаем, чем рисковать большими жертвами. Кстати, в Лондоне теперь произошла смена министерства, а новый премьер, Гладстон, является сторонником более мирной политики, нежели его предшественник. Мы верим, что в самой справедливости нашего дела уже заключается огромная сила.

— Это, пожалуй, верно, что Гладстон предпочтет мир продолжительной и обширной войне, но всё же мы не можем согласиться на поспешное выступление. Мы не отказываемся от союза с Трансваалем, нет; но нам необходимо всесторонне обсудить это дело. Уверяю вас, господин статс-секретарь, что мы, члены правительства Оранжевой республики, весьма и весьма внимательно отнесемся к вашему предложению, — закончил Бранд беседу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. Война. Захват английского караула.

— Не нравится мне политика этого старика, — молвил Сварт, сходя с крыльца президентского дома. — Боюсь, что он будет выжидать, на чью сторону склонится военное счастье, чтобы затем сторговаться с победителем. Как видно по всему, нам остаётся положиться на самих себя. Ну, не будем терять времени. Садись ко мне в экипаж; надобно поскорее добраться до Почефстрома, а затем и до Претории.

Почефстром стал неузнаваем за короткое время. Англичане исчезли с улиц города, удалившись в другие места, а частью укрывшись в форте, осаждённом бурами. Сюда, как в важный стратегический пункт близ натальской границы, отовсюду стекались большие силы вооруженных буров. Та же картина наблюдалась и в Претории. Здесь Питер Мариц, к великой радости, нашел у знакомого бура своего Скакуна и отцовское ружье, о судьбе которых он нет-нет да и тревожился. Не задерживаясь в столице, Питер Мариц отправился дальше, в Гейдельберг — главную квартиру бурской армии, встречая всюду по дороге вооруженных буров. Самый город и окрестности его превратились в огромный военный лагерь, запруженный повозками. Возле них паслись лошади и горели костры, на которых буры готовили себе походную пищу.

Питер Мариц подъехал к дому, занятому генералом Жубером. Над крышей его развевался флаг независимой бурской республики. На крыльце заседал немноголюдный кружок совещающихся старейшин; в центре его молодой бур увидел и Жубера, радостно ответившего на приветствие подъехавшего всадника.

— А я уж думал, ты пропал, — сказал Жубер, крепко пожимая ему руку.

Выслушав отчёт о миссии и приключениях Питера Марица, он заметил:

— Молодец, что выпутался, молодец! И как это кстати поднялись в Кимберлее рабочие во главе с этим благородным Октавом! Пусть-ка теперь англичане повозятся. А ты, дружок, поспел как раз вовремя. Дело вот в чём. Со стороны Ньюкэстля на нас двигается генерал Колли. Не думаю, чтобы силы его были очень значительны, но направление он выбрал для нас неприятное: в тот самый угол, которым Наталь врезается в Утрехт. Намерение его ясно: освободить осажденные гарнизоны. Шутка ли сказать: гордых англичан и самого трансваальского губернатора мы захлопнули, как мышей в мышеловке!

Дружный смех старейшин встретил это непочтительное сравнение Жубера.

— Путь-то он выбрал прямой, но по дороге генералу Колли придется перевалить через Драконовы горы. Так вот тут-то, между Ньюкэстлем и Хооге-Вельтом, мы бы и хотели щелкнуть его по носу, да так, чтобы он и не увидел территории Трансвааля. Завтра с утра выступит наш сильный отряд, чтобы запереть все горные проходы, через которые к нам можно проникнуть. Однако из Ньюкэстля Колли может пойти через реку Буффало, направляясь к Ваккерстрому, но может и не переходить реки, двигаясь по ее течению. Теперь ты поймешь, как нам важно вперёд узнать, где им готовить достойную встречу. Я и считаю, что ты самый подходящий человек для такой разведки. Бери с собой десяток наших молодцов и завтра же на заре отправляйся в рекогносцировку.

Питер Мариц поблагодарил Жубера за доверие и, переночевав в повозке дяди Клааса Бурмана, выступил на следующий день в Драконовы горы во главе десяти молодых буров, сидевших на крепких лошадях и обменивавшихся бодрыми замечаниями в предвкушении рискованных приключений. Их молодой вожак превосходно знал местность, его мужество и сообразительность были уже много раз испытаны, все они знали друг друга — это сплачивало небольшой отряд в одну дружную, весёлую семью.

Достигнув к вечеру реки Вааль, буры переночевали под открытым небом, а на другой день они находились уже близ границ Наталя, нигде по дороге не встретив англичан. Дав лошадям отдохнуть, Питер Мариц приказал пяти товарищам переправиться через реку Буффало и двигаться к Ньюкэстлю по левому её берегу, сам же с другой пятёркой отправился правым берегом по главному тракту. Для встречи было выбрано место к северу от Ньюкэстля, у брода.

Партия Питера Марица продвигалась вперёд с величайшей осторожностью, всё время имея впереди разведчика. Всюду было спокойно, встречные буры об английских войсках ничего не слыхали. Достигнув условленного места, Питер Мариц уже застал там и вторую партию. Выставив караул, отряд расположился на ночёвку.

Ещё светать не начинало, как Питер Мариц поднял товарищей.

— Давайте-ка попробуем подъехать к самому Ньюкэстлю, — продолжал он. Темно, туман, время самое подходящее.

Сев на лошадей, буры свернули влево и стали взбираться на возвышенность, подступающую к городу с севера. Они выбрали заброшенную пешеходную тропу, крайне трудную для лошадей, но зато совершенно безопасную в смысле встречи с англичанами. Когда они взобрались на крутой склон, стала заниматься заря; туман ещё плавал внизу, но вверху воздух был чист и прозрачен. Они находились уже на вершине плато, когда на горизонте брызнули первые лучи солнца.

— Сейчас мы должны увидеть внизу Ньюкэстль, — предупредил опытный вожак, — только, смотрите, осторожнее, не то снизу нас заприметят.

Ещё несколько шагов, и с высокого обрыва вырисовался внизу, в долине, город со своими зданиями и садами. Открылся, как на ладони, и самый тракт из Наталя в Трансвааль, по которому должны были двигаться английские войска.

Достаточно было одного взгляда, чтобы убедиться в присутствии в городе значительного количества войск: белели походные палатки, мелькали красные мундиры, сверкало на солнце оружие. Отчётливо видно было и расположение английских сторожевых постов, которое Питер Мариц постарался хорошенько запомнить. Все они находились поблизости от города, и было их не так много. Оставалось точно определить численность войск и установить, находится ли при них генерал Колли. Пораздумав, Питер Мариц решил производить наблюдения с того места, где он находился, а вечером попытаться приблизиться к городу. В случае, если бы англичане двинулись ещё до вечера, он имел бы возможность определить их силы с горы и дать знать о выступлении бурским отрядам, поджидавшим неприятеля в горных проходах. Кроме того, он наметил тут же и путь, по которому можно было бы подойти ближе к городу.

День прошёл в этих внимательных наблюдениях. Англичане оставались на месте. Когда стемнело, Питер Мариц обратился к отряду:

— Вот что, друзья. Надо думать, что генерал Жубер для верности послал на разведку ещё один отряд из воинов постарше нас. Хорошо бы не ударить нам перед ними лицом в грязь. Скажите, готовы ли вы пойти на рискованную штуку, которая в случае удачи принесёт большую пользу делу?

Молодые буры весело выразили своё согласие.

— Так слушайте же. Вон там, внизу у дороги, я высмотрел небольшой домик, стоящий особняком. Между ним и лагерем всё время снуют вестовые. Сдаётся мне, что в доме расположен караул, наблюдающий за главным трактом. А я ещё по войне англичан с зулусами знаю, что караульная служба у них плохо поставлена. Вот и тут: на самом тракте всё время торчит только один часовой, а все остальные, вероятно, прохлаждаются в доме. Я и хочу попытаться... Ну, да вы сами увидите, что дальше.

Питер Мариц стал спускаться с горы в долину горной речки Инканду, впадающей в Буффало. Товарищи осторожно следовали за ним. Остановились у самой воды, где шум и плеск Инканду заглушал топот лошадей. Здесь вожак с одним из товарищей спешились и, взяв ружья, тихо пошли дальше, приказав остальным дожидаться на месте.

Двое пеших буров неслышно крались к одинокому домику, держась направления между ним и часовым на тракте. На пути им попадались огороды, сады, пришлось перелезть через какой-то забор. Наконец они выбрались на маисовое поле. Справа светились окна домика и доносились голоса. Разведчики уже собирались подкрасться к часовому, как на башне Ньюкэстля часы пробили полночь и одновременно в доме произошло какое-то движение. Они припали к земле под кустом у дороги и увидели, что двери отворились, и оттуда вышли двое военных. Они приблизились к часовому и обменялись с ним паролем. Как ни напрягал Питер Мариц слух, расслышать ничего не удалось. Затем произошла смена, и, оставив на посту нового часового, два других солдата вернулись в дом, пройдя в каких-нибудь десяти шагах от буров.

Выждав немного, Питер Мариц с товарищем — один впереди, другой несколько поодаль — стали тихо приближаться к часовому. Тот спокойно шагал взад и вперёд по тракту. Вдруг он остановился, как вкопанный, прислушавшись. Затем с тревогой в голосе окликнул:

— Кто идёт?

— Обход, — властным голосом ответил Питер Мариц по-английски. — Всё спокойно?

Часовой напряжённо вглядывался в темноту, пытаясь разглядеть на человеке одежду. Но было темно, и он крикнул:

— Кто идёт? Пароль?

— Часовой должен знать голос своего офицера, — продолжая продвигаться, сердито произнёс Питер Мариц.

Озадаченный солдат продолжал вглядываться, но затем, видимо разглядев подходившего, вскинул ружье и крикнул:

— Стой, буду стрелять!

Молодой бур прыгнул, как тигр. Его левая рука схватилась за ружейный замок, правая сдавила горло часовому.

— Пикнешь — конец, — тихо, но выразительно произнёс Питер Мариц.

Лёгкий свист — и его товарищ вырос рядом как из-под земли.

— Бери его ружьё. Вот так. А теперь, дружище, слушай ухом, а не брюхом, — строго приказал Питер Мариц ошалевшему часовому, извивавшемуся в его стальных руках. — Следуй за этим человеком и молчи как убитый, тогда всё кончится для тебя благополучно. А чуть что, тут же на месте капут. Понял?

Бедняга, как умел, показал, что понял.

— А на всякий случай, — продолжал бур, — маленькую неприятность, уж извини, я тебе сделаю.

С этими словами он снял с молоденького испуганного часового его пояс с патронной сумкой, вынул свой охотничий нож и разрезал пояс на брюках пленного, так что тому пришлось их поддерживать руками.

— Теперь веди его к нашим. Не бойся, он не попытается бежать, знает, что далеко не убежит... Двое пусть останутся с ним, а с остальными воротись сюда.

Бур с часовым через минуту утонули в густых потёмках. До прихода товарищей у Питера Марица оставалось ещё много времени. Он подкрался к дому и стал вглядываться внутрь через окна без стёкол, как обычно у буров. Дом состоял из двух комнат. В большой расположились на полу и на скамьях одиннадцать солдат с унтер-офицером; во второй, крошечной комнате играли за столом в карты и выпивали два молодых лейтенанта, из них один, по-видимому, начальник караула. Питеру Марицу было всё прекрасно видно в освещённом доме, сам же он оставался невидим.

— Опять проиграл, — сказал один из офицеров, махнув рукой. — Единственное развлечение от здешней дьявольской скуки — карты, так и то не везёт.

— А меня не развлекает, даже когда выигрываю. Просто вешаться впору. И этакая досада, подумайте: я только собирался взять отпуск, как эти толстолобые мужики взбунтовались. Теперь сиди и жди, когда всё это уляжется. Не один месяц пройдёт.

— Ну что вы, Джек! — возразил с улыбкой второй лейтенант. — Как только мы вступим в Преторию, они живо хвост подожмут. Ведь остановка теперь только за морской бригадой, а она прибывает на будущей неделе, тогда и Колли выступит. А до Претории отсюда максимум десять переходов.

— Добавьте: беспрепятственных переходов. А кто нам гарантирует эту беспрепятственность? Буры возьмут да и загородят нам дорогу через Драконовы горы, вот вам и десять переходов.

— Вы, Джек, слишком мрачно смотрите. Посмеют они сражаться с настоящей регулярной армией! Да они сразу разбегутся, как только перед ними появится внушительное войско.

— Я в этом не уверен. Они великолепные стрелки.

— Из-за прикрытий, заметьте, а для серьёзного сражения они непригодны. У них ведь ни кавалерии, ни артиллерии. Беда вся в том, что страна обширна и гориста: сгоним их с одного места, они на другое пересядут. Вот этой затяжки я и опасаюсь, а за исход сражений я спокоен. Да и генерал наш того же мнения, иначе не стал бы он рисковать, выступая в поход с незначительными силами. Ведь у него едва ли наберётся более тысячи человек.

У Питера Марица сердце так и прыгало от радости. Он узнал больше, чем мог мечтать: и численность английского отряда, и срок наступления, и предполагаемое направление — всё теперь было ему известно. Он отошёл от окна и бесшумно пополз к условленному месту встречи с товарищами. Вскоре они появились со своими ружьями и ножами, готовые на самый безумный риск.

— Внимание, друзья, — обратился к ним вожак. — Помните, стрелять только в самом крайнем случае, иначе мы переполошим весь город. Постараемся забрать их всех живёхонькими. По два человека становятся у окон обеих комнат с ружьями наготове, на случай, если кто вздумает выскочить в окно; остальные входят со мною прямо через дверь. Особенно зорко наблюдайте за офицерами. Теперь — за мной!

Никто из обитателей домика не заметил, как мощные фигуры молодых буров выросли грозной тенью у окон. Буры направили внутрь комнат ружейные дула. Дверь в большую комнату распахнулась, и через порог ступила крепкая фигура Питера Марица, за спиной которого виднелись такие же молодцы. Ружья у всех были наперевес.

— Сдавайтесь, ребята, если жизнь дорога! — воскликнул вожак.

Солдаты остолбенели. Одни протирали глаза со сна и испуга, другие сунулись было к окнам, но их встретили ружейные дула. О сопротивлении нечего было думать. Не мешкая, Питер Мариц распахнул дверь во вторую комнату. Оба лейтенанта стояли ошеломлённые, один с револьвером, другой с саблей в руках, вперив дикий взгляд в грозные фигуры, державшие их на прицеле.

— Не сопротивляйтесь, господа, — обратился к ним Питер Мариц, — вы в плену, и малейшее сопротивление будет вам стоить жизни. Итак, я требую немедленного ответа: вы сдаётесь?

Офицеры переглянулись, подумали. Руки их с оружием бессильно опустились.

— Сдаюсь... — глухо произнёс Джек.

Второй, как эхо, повторил за ним роковое слово.

Через минуту оружие было у пленников отобрано. Несколько молодцов отправились за лошадьми. Было ещё темно, когда процессия конных буров с вожаком впереди и бредущими пешком пленными англичанами тронулась в обратный путь. Офицеры были вне себя от бессильной ярости, видя, что их забрал в плен ничтожный разведочный отряд.

Генерал Жубер громко и весело хохотал, когда на другой день Питер Мариц представил ему свои живые трофеи. Генерал в то время занял уже с тысячным отрядом горную позицию севернее прохода Лангес-Нек.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ. Сражение при Лангес-Неке.

Лагерь Жубера расположился в небольшой лощине у ручья, впадающего в Буффало. В центре лагеря находилась брошенная владельцами большая ферма Лангес-Нек.

Из лагеря удобно было наблюдать за всем происходящим на тракте из Ньюкэстля в Трансвааль. По ту сторону тракта круто подымалась высокая гора Маюба. Бурские быки и кони имели в этой лощине обильный корм и прекрасный водопой. В одном из зданий фермы устроен был походный лагерь с женевским флагом на крыше. На господствующих высотах Жубер расставил наблюдательные посты. День и ночь по всем направлениям рыскали конные пикеты. Бурское ополчение было ещё далеко не всё собрано, фургоны, запряжённые быками, и всадники продолжали беспрестанно стекаться со всех сторон. Но Жубер решил двинуться в Наталь лишь с частью сил. До него дошли слухи, что в Южную Африку вызван победитель Афганистана генерал Робертс, что английские войска отовсюду стекаются в Наталь. Но к тому времени, как должны были закончиться приготовления англичан, Жубер надеялся собрать около шести тысяч буров. С такой армией он не боялся встречи с врагом и гораздо более многочисленным.

26 января 1881 года с аванпоста буров доставили Жуберу известие, что генерал Колли двинулся из Ньюкэстля по северному тракту на Лангес-Нек. 27-го находившийся в пикете Питер Мариц завидел с возвышенности неприятеля. Не выпуская его из виду, буры стали отодвигаться от дороги, занимая горные обрывы над нею. Сверху было ясно всё видно. Впереди ехали разведчики-драгуны, за ними довольно сильный драгунский отряд, далее конные стрелки, а позади них отряд полицейских из Наталя. Далее следовал со своей свитой генерал Колли с эскортом драгун. Наконец показались главные войска: колонна пехоты с ружьями, ранцами и мешками для сухарей, затем морская бригада со скорострельной пушкой, опять пехота, за нею артиллерия в составе четырех горных и двух полевых орудий и в арьергарде кавалерия. Всего буры насчитали восемьсот семьдесят человек пехоты и сто семьдесят конницы.

Буры поспешили опередить англичан, чтобы дать возможность своим приготовиться к бою, но вскоре поняли, что сражения в этот день нельзя ждать: англичане, достигнув возвышенности, обеспечивавшей их от внезапного нападения, остановились и разбили лагерь в одной миле от лагеря буров, выставив аванпосты и выслав конные разъезды.

Когда Жуберу донесли, что Колли остановился, он взял с собой несколько всадников, в их числе и Питера Марица, и отправился на гору Инквело осмотреть неприятельский лагерь. Высмотрев всё, что его интересовало, он зловеще усмехнулся и заметил:

— Генерал Колли здесь долго не задержится, не надо его тревожить. А когда он спустится с холма и втянется в Лангес-Нек, мы тут и сядем ему на шею.

Буры приготовились к бою. Рано утром 28 января с аванпостов донесли Жуберу, что Колли двинулся. Тогда двинулись и буры: один отряд вправо, другой влево, в горы, третий навстречу англичанам, а четвертый остался близ лагеря в резерве. Питер Мариц находился в третьем отряде вместе со своей общиной, быстро подвигаясь навстречу врагу.

Достигнув прохода Лангес-Нек, отряд встретил группу конных буров, сообщивших, что англичане близко. Тогда отряд разделился и быстро занял высоты по обе стороны тракта, выбрав надежные прикрытия, дававшие возможность стрелять в англичан, оставаясь невидимыми. Дорога проходила среди гор, с беспрестанными извилинами во все стороны, так что перед путником открывался всегда только небольшой кусок дороги. Это делало чрезвычайно удобной защиту прохода от вторжения неприятеля.

Старый баас фан-дер-Гоот, командовавший отрядом, остановил свой выбор позиции на выступе крутого горного ската, господствовавшего над всей дорогой. Весь Лангес-Нек виден был отсюда как на ладони.

— Лучшего места нечего искать, — молвил он сурово. — Если хоть одному воину её величества королевы английской удастся проскользнуть здесь невредимым, то, значит, мы плохие стрелки.

Он слез с лошади, обмотал поводья вокруг руки, прилёг за камнем и не спеша приладил ружьё, наведя его дулом на тракт. Рядом в таком же положении пристроился Питер Мариц, далее Клаас Бурман и другие члены общины. Ждать пришлось недолго. Из-за поворота дороги показались три всадника в красных мундирах; двое ехали рядом, третий несколько позади.

— Знаешь, парень, — медленно проговорил баас, — на мой старый глаз, до этих молодцов будет не более шестисот шагов. Мое ружьё привыкло бить на таком расстоянии. Так что давай-ка мы поделим: ты бери правого, а я сниму левого.

Два выстрела грянули один за другим. Ехавшие рядом драгуны свалились, как мешки, на дорогу. Ехавший позади повернул было коня, но и его настигла пуля Клааса Бурмана. Три лошади без всадников испуганно скакали прочь от рокового места. В горных теснинах замирало глухое эхо выстрелов...

Вскоре загрохотали барабаны, заиграли грубы. На самой дороге англичане уже не показывались, но по обе стороны от неё по скатам показались красные фигурки: цепь английских стрелков карабкалась в гору — выбивать засевших там буров. Последние спокойно оставались за своими прикрытиями, желая поближе подманить неприятеля. Наконец и на тракте показался небольшой отряд пехоты. Тогда сверху снова раздался залп, от которого свалился офицер, командовавший отрядом, унтер-офицер и два солдата. Лишившись командиров, отряд растерялся, и солдаты принялись палить наугад по склонам гор. Но раздалось сверху ещё два выстрела, и двое пехотинцев свалились на дорогу. Отряд обратился в бегство. Карабкавшиеся на горы англичане открыли огонь по засевшим бурам, но им пришлось стрелять почти наугад, в то время как буры могли бить без промаха. Перестрелка продолжалась недолго и вскоре стихла. Очевидно, поняв безнадежность попытки взять склоны приступом, англичане ретировались.

Вдруг внизу, на повороте тракта, показались ещё англичане. По-видимому, генерал Колли, подтянув поближе войска, приказал им прорваться через проход. Впереди беглым шагом двигалась в значительном количестве пехота, державшаяся рассыпным строем по обе стороны дороги в поисках случайных прикрытий — кустов, камней. Позади пехоты скакал на рослом жеребце офицер, в котором Питер Мариц узнал полковника Дина. Далее показались четыре горных орудия, на двадцати четырех мулах. Полковник указал позиции в стороне от дороги, и на них тотчас установили орудия, наведя их на горные выступы. Передки орудий были поспешно увезены на мулах обратно. Пехота начала усиленный обстрел окружающих высот.

Буры не стреляли. Они с любопытством спокойно наблюдали, особенное внимание уделяя артиллерии. Наконец баас фан-дер-Гоот поправил на голове свою широченную шляпу, защищаясь от жарких лучей солнца, и, оглянувшись на своих, не спеша прицелился. Выстрел грянул, и полковник Дин стал медленно валиться с лошади. К нему поспешили два офицера, но тут же свалились рядом. Ещё несколько выстрелов прогремело с гор, и ни одного офицера не осталось среди находившихся внизу англичан.

Артиллеристы, однако, не растерялись, оставшись без командиров. Один за другим прогремели три выстрела, и тяжелые снаряды пронеслись над бурами, притаившимися за выступами скал. Но на этом дело и кончилось. Питер Мариц прицелился в артиллериста, собиравшегося снова выстрелить, и меткая пуля мгновенно скосила его. Та же участь постигала и других артиллеристов, как только они сменяли павших товарищей. Пехота, прикрывавшая артиллерию, принялась яростно обстреливать высоты, но ни малейшего вреда бурам не могла причинить, потому что не видела врага. А враг сверху методически бил на выбор, точно дичь, попавшихся в ловушку англичан.

Дело решилось очень быстро. Уцелевшие ещё артиллеристы кинулись обратно за мулами, кое-как поспешно впрягли их и погнали прочь с орудиями. На дороге остались лишь убитые и раненые люди. Снова воцарилась прежняя тишина.

В отряде бааса уже полагали, что враг больше не сунется, но внезапно оживлённая перестрелка послышалась с юга, где залёг второй отряд буров. Самого сражения не видно было, только слышалась пушечная пальба, треск ружейных выстрелов, да тучи порохового дыма тяжело подымались с той стороны. Но так как направление звуков и дыма не менялось, то находившиеся в отряде бааса буры заключили, что попытка англичан прорваться в другом месте столь же безуспешна. Англичане, по-видимому, стремились вызвать буров на бой в долине, но те и не думали покидать свои места, делавшие воинов неуязвимыми. Перестрелка продолжалась довольно долго, но наконец прекратилась. Вскоре Питер Мариц заметил вдали на дороге какое-то приближающееся белое пятно.

— Эге-ге, парень! — молвил баас, также заметивший пятно. — Это что там за бельё развесили английские прачки?

— Кажется мне, что это англичане выехали с белым флагом. Неужто решили сдаться? Или, может быть, затевают переговоры о мире?

— А вот увидим, — неторопливо сказал баас, расправляя затекшие от долгого лежания члены. — На коней, ребята! Посмотрим, с чем они к нам явились.

Отряд стал спускаться по склону. Вскоре уже видно стало, что белый флаг был водружён на острие палаша, который держал высоко в руке драгунский офицер на великолепной лошади. Позади него ехал трубач, оглушительно трубивший сигнал на перемирие. Буры подождали их на дороге, осматривая раскиданные повсюду тела, отбирая раненых и оказывая им немедленную помощь.

Между тем с противоположной стороны показался другой отряд буров, во главе которого ехал на коне генерал Жубер. Приблизившись к драгунскому офицеру, Жубер спросил по-английски:

— Вы парламентер генерала Колли?

— Я имею честь говорить с командиром буров? — в свою очередь спросил офицер, приложив руку к каске.

— Я командир расположенного здесь отряда. Что вам угодно?

— Генерал желает условиться с вами о заключении краткого перемирия, чтобы похоронить убитых и оказать помощь раненым.

— Охотно. Прошу генерала Колли пожаловать ко мне сюда.

Офицер слегка побледнел.

— Генерал приказал мне передать вам просьбу пожаловать к нему.

— Я думаю, — с улыбкой возразил Жубер, — что генерал Колли мог бы пожаловать и сюда, если ему нужно поговорить со мной, но спорить из-за этого не стоит. Я поеду шагом, а генерал, в свою очередь, пусть выедет мне навстречу, вот на полпути мы и увидимся.

Отдав честь, офицеры с трубачом пустились в карьер обратно, а буры потихоньку последовали за ними, оглядывая дорогу, на которой там и сям пестрели красные мундиры сражённых англичан. Из-за прикрытий продолжали спускаться к тракту невидимые до этого конные буры, с любопытством наблюдавшие за всем происходящим. Наконец Жубер остановил лошадь и обратился к своим спутникам:

— Я полагаю, друзья, что мы достаточно проехали. Тут давайте и подождём генерала.

Вскоре к бурам стала приближаться группа всадников, впереди которых Питер Мариц увидел генерала Колли, знакомого ему со времени сражения под Улунди. Подъехав к Жуберу, генерал Колли сказал:

— Я потребовал краткого перемирия в интересах раненых, которых у нас немало, а у буров, вероятно, ещё больше. После доставки раненых в лазареты перемирие может быть и прекращено.

— Я не возражаю против перемирия, — сказал Жубер, — хотя и сомневаюсь, чтобы у нас оказалось много раненых. Ну-ка, молодые воины! — обернулся он к своим. — Сообщите нашим о перемирии, распорядитесь, чтобы раненых доставили в лагерь, да сообщите мне, сколько их окажется.

Четверо молодых буров помчались тотчас к месту сражения. Генерал Колли между тем обратился к Жуберу, иронически улыбнувшись:

— Вы хотите скрыть от меня ваши потери, господин Жубер, но я всё-таки не сомневаюсь, что, несмотря на хорошее прикрытие, урон вы понесли большой. И мне хотелось бы использовать настоящее наше свидание, чтобы повторить свой ультиматум, отправленный вам пять дней назад. Советую вам: сложите оружие и распустите по домам этих обманутых людей, не понимающих, какое бедствие они на себя навлекают. В таком случае я взял бы на себя смелость, предав забвению пролитую уже кровь, употребить всё то влияние, каким я пользуюсь при дворе её величества королевы, чтобы испросить прощение бурам за поднятый ими безумный мятеж.

— Ваш ультиматум, генерал губернатор, я своевременно получил, — сказал Жубер. — Я переслал его правительству буров в Преторию и в настоящую минуту имею возможность вручить вам ответ нашего правительства.

С этими словами Жубер вынул из кармана бумагу, которую генерал Колли поспешно развернул и стал читать. Лицо его сделалось мрачным. Окончив он пожал плечами и воскликнул раздраженно:

— Бог знает, что вы затеяли! Это ваше так называемое правительство позволяет себе здесь писать, что оно-де вполне готово идти нам навстречу, если мы признаем недействительным присоединение Трансвааля к британским владениям в Южной Африке... Да что же это, в конце концов? Стало быть, вы продолжаете упорствовать и идёте прямо в пропасть?.. В этой бумаге сказано, что вы желаете союза с Англией и готовы признать её протекторат, в знак чего один раз в год будете подымать английский флаг и тотчас вновь его спускать. Но поймите, что подобные вещи можно нам предлагать лишь в виде насмешки! Могущественная Англия вздумает заключать союз с вами, с горсточкой фермеров и пастухов! Непостижимо! Раз навсегда уясните себе, что единственное условие для вас получить прощение — это сложить оружие и разойтись по домам.

— Господин губернатор, — внушительно произнёс Жубер, — я заявляю вам совершенно определённо, что ни о каком прощении речи быть не может и нам его не надо. Всякие переговоры мы решительно будем отклонять до тех пор, пока вы будете нас считать и называть бунтовщиками. Наше дело правое и справедливое, и мы не собираемся вам уступать. И сегодня вы имели случай убедиться, что в защите своего права мы ни перед чем не останавливаемся и не жалеем ни себя, ни того, кто на нас нападает. Подумайте хорошенько, господин губернатор, о последствиях несправедливого и беззаконного отношения английского правительства к бурам.

— Безумие, — вскричал генерал, побагровев. — Неужели вы не сознаёте тщетности борьбы с нами? Да ведь шести недель не пройдёт, как у нас здесь будет сосредоточена армия, превышающая численностью всё население вашей страны!

Жубер сурово взглянул в лицо генералу своими пронзительными глазами и, помолчав, произнёс жестоко:

— Господин губернатор! Пусть является сюда ваша армия. Мы готовы оказать ей должный приём.

Одобрительный ропот пронёсся при этих словах по рядам буров, внимательно слушавших словесный поединок двух военачальников.

В это время на склонах гор появились буры с ранеными англичанами на руках. Бережно несли их дюжие, рослые воины в широкополых шляпах. Они осторожно складывали свою ношу на доставленные к тому времени лазаретные повозки англичан. Раненых принимали врачи и санитары, а освободившиеся от ноши буры тщательно обыскивали все кусты и ложбинки в дальнейших поисках жертв сражения. Посланные Жубером буры вернулись с донесением, что о перемирии все оповещены и что у буров двенадцать человек убитых и двадцать раненых.

Генерал Колли невольно вскрикнул при этом сообщении: потери англичан простирались до двухсот человек!

Сражение в этот день уже не возобновилось. Буры воротились на свои позиции в горы, англичане же, подобрав раненых и покончив с погребением убитых, в сумерки начали отступление. Бурский разъезд, в котором находился и Питер Мариц, последовал за неприятельским арьергардом и наблюдал, как англичане, разбив лагерь на прежнем месте, спешно принялись его укреплять. По целому ряду признаков опытный глаз Питера Марица увидел, что поражение при Лангес-Неке подействовало угнетающе на английскую армию.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. Бой при Шайнс-Хоогте.

Несколько дней спустя, ранним утром, два бурских пикетчика — Питер Мариц и его дядя Клаас Бурман, — находясь на расстоянии ружейного выстрела от укреплённого лагеря генерала Колли, наблюдали за тем, что происходило у англичан. Вскоре, отделившись от своего отряда, занимавшего позицию на возвышенности к востоку от английского лагеря и реки Буффало, к этим двум дозорным медленно подъехал и старый баас фан-дер-Гоот. Покуривая трубку и вглядываясь в неприятельский лагерь, по временам заволакиваемый клочьями тумана, наплывавшего с Драконовых гор, он протянул руку и, указывая вперёд, сказал:

— Хотел бы я знать, долго ли они ещё будут там оставаться? Что-то не похоже, чтобы они собирались покинуть лагерь.

— Всё ещё укрепляются, — заметил Клаас Бурман. — Теперь вот пушки выставили, чтобы обстреливать тракт. — Да, — сказал баас, — место ими выбрано с умом. Высоко, открыто, не подкрадёшься. Вздумай мы их атаковать, так прорву народу ухлопаем. Ну, да не беда! Что делается в Ньюкэстле, они не знают; провиант истощается. Как съедят все свои запасы, так, пожалуй, и сдвинутся с насиженного места.

Не успел он кончить, как вдалеке раздался ружейный выстрел, потом другой, третий, ещё несколько... Затем всё стихло. Как ни вглядывались зоркие буры по направлению загадочной перестрелки, ничего подозрительного не заметили. Спустя некоторое время они увидели двух конных буров, карабкавшихся на своих лошадях прямо в гору к пикету. Приглядевшись, они узнали в них товарищей из отряда, охранявшего тракт с этой стороны Драконовых гор. Взобравшись наконец на вершину, буры сообщили, что им удалось захватить английский разъезд, пытавшийся прорваться из Ньюкэстля в лагерь генерала Колли, причём у начальника разъезда был отобран какой-то пакет, который они и доставили баасу фан-дер-Гооту.

— Ладно, посмотрим, — молвил старый бур, не спеша вскрывая пакет и извлекая из него сложенный лист бумаги.

Подержав его минуту перед глазами, он протянул бумагу Питеру Марицу:

— Ну-ка, прочитай нам. Это не по моим зубам.

— Это донесение генералу Колли от генерала Вуда из Наталя (я его ещё полковником видел), — сказал Питер Мариц, взглянув на листок. — Вуд пишет: к 20 февраля он рассчитывает явиться к генералу Колли с подкреплением — с четырьмя пехотными, с одним гусарским полком и с батареей полевой артиллерии. Кроме того, в пути ещё находится отряд конной пехоты и вторая полевая бригада.

— Смотри, какого переполоху наделали! — покачав головой, заметил баас. — Скачи-ка ты в наш лагерь и передай бумагу Жуберу. Это уж его забота знать, что надо делать.

Питер Мариц, спрятав пакет, сел на Скакуна и отправился в лагерь буров. Жубера он застал в хлопотах по организации лазаретной помощи раненым в предстоящих боях. Прочитав письмо генерала Вуда, он приказал созвать бурских старейшин и, сообщив им содержание перехваченного английского донесения, заявил:

— Я считаю, друзья мои, что нам необходимо помешать соединению войск этих английских генералов. Если вы со мною согласны, то давайте отправим сильный отряд с поручением обойти Ньюкэстль с юга и преградить англичанам дорогу от Ледисмита. Там, в горах Биггара, есть великолепные позиции, и наши постараются, заняв их, отбросить Вуда назад. А второй хороший отряд займёт позицию между Ньюкэстлем и английским лагерем Колли, чтобы этому генералу — ни вперёд, ни назад. Как вы думаете?

Старейшины кивнули молча, выражая согласие.

Рано утром следующего дня конный отряд буров в триста рослых всадников ехал занимать позицию к югу от английского лагеря генерала Колли. Накануне прошёл дождь, и погода стояла туманная, пасмурная. Буры ехали по склонам гор вдоль тракта, держась от него в отдалении, но не упуская его из виду ни на минуту. Два раза они переехали вброд попавшиеся по пути речки, одну мелкую, другую поглубже. Достигнув опушки рощи мимоз, вожак отряда баас фан-дер-Гоот приказал остановиться.

— Лучшей позиции, друзья мои, нам и искать нечего, — сказал старый бур. — Мы здесь как раз на полдороге между Ньюкэстлем и лагерем Колли. Вы знаете это место: внизу, на тракте, стоит ферма Шайнс-Хоогт, и весь тракт виден, как на тарелке. Пробраться незаметно можно здесь только на крыльях. Всё это вы сами увидите, когда туман рассеется. Признаться, не нравится мне этот туман — никак не разберёшь, что делается на другом склоне над трактом...

В эту минуту послышался конский топот, и из тумана вынырнул силуэт всадника, судя по шляпе — бура. Он нёсся с противоположной стороны долины, по которой извивалась дорога, и ещё не успел заметить буров. Баас свистнул и замахал руками. Всадник, придержав лошадь и узнав своих, быстро направился к вождю.

— Видно, парень, у тебя важные новости, что ты коня в мыло вогнал, — приветствовал его баас. — Ну, рассказывай.

— Генерал Жубер приказал вас известить, что англичане, кажется, собрались выступать! — воскликнул гонец, едва переводя дух. — Разведчики наши подходили к самому лагерю и доносят, что там все поднялись, увязывают повозки, седлают лошадей. Генерал Жубер полагает, что Колли хочет воротиться в Ньюкэстль и соединиться с генералом Вудом, или же ему необходимо пополнить запасы. Генерал Жубер советовал вам, мингеер, держаться начеку...

— Ладно, ладно, — сурово прервал его в этом месте баас фан-дер-Гоот. — Пусть господин Жубер не беспокоится, мы англичан не провороним. А вы там тоже глядите в оба: как услышите стрельбу, скачите сюда со всех ног, чтобы разом оттуда и отсюда ударить на врага... Ну, теперь назад. Только подожди, напейся вперёд, а то ты очень уж упарился, — добавил старик, протянув гонцу флягу.

Отпустив его, вожак обратился к отряду:

— Будем, друзья мои, дело делать наверняка. Надо мне самому посмотреть, что затевают англичане. Оставайтесь все на месте, а десятка два молодцов — айда со мною!

Двадцать крепких буров, среди них и Питер Мариц, тронулись вслед за своим вожаком. Западный ветер разогнал между тем туман, клубившийся в лощинах, и очертания горных вершин ясно рисовались на горизонте. Небольшой отряд разделился пополам: десять человек с вожаком пустились обратно прежней дорогой, остальные рассыпались по сторонам, чтобы расширить разведку. Первые вскоре достигли речки Ингого, которую уже переходили вброд в этот день. Объехав каменный мост, соединявший обе стороны тракта, буры пустили лошадей в воду, довольно глубокую в этом месте. Здесь, в низине, всё ещё держался туман, цепляясь за прибрежные скалы.

Питер Мариц раньше других выбрался на тот берег. Он пустил Скакуна поближе к тракту, но не успел проехать двухсот шагов, как прямо перед ним вырисовался драгунский отряд человек в сорок. Часть из них скакала по самому тракту, остальные держались по сторонам, и встреча их с бурами была уже неминуема. Питер Мариц остановил Скакуна и подал громкий сигнал своим товарищам. В то же мгновение драгуны заметили буров и с проклятиями кинулись им навстречу.

Столкновение произошло так внезапно, что буры не успели даже спешиться, как привыкли это делать в бою. Двое буров выстрелили и свалили двух драгун. Но место для сражения было так неудобно и численное превосходство англичан так велико, что буры повернули лошадей и пустились обратно через реку. Некоторым всё-таки пришлось схватиться врукопашную с драгунами, причём свалка произошла в самой речке, и англичанам удалось свалить в воду несколько буров. Но всё же Питер Мариц с большей частью товарищей ускользнул от преследовавших их драгун и успел выбраться на ту сторону реки Ингого. Он собрался уже мчаться к отряду, но, оглянувшись, увидел, что посреди реки небольшая группа буров с баасом фан-дер-Гоотом отбивается от наседающих драгун. Держа ружьё за дуло и действуя им, как дубиной, старый бур наносил прикладом яростные удары по наскакивающим драгунам. От одних он отбился, но на него налетел с поднятым палашом рослый драгунский вахмистр с перекошенным от злобы лицом. Удар палаша пришёлся по ружейному дулу, сталь зазвенела, и кони врагов столкнулись. Тогда баас швырнул ружьё в воду и схватил вахмистра рукою за пояс, пытаясь стащить его с лошади. Всадник закачался в седле и, в свою очередь, вытянул руку, чтобы схватить старого воина за горло. Баас увернулся и спрыгнул с коня в воду, не выпуская противника. Тот последовал за ним, и они, стоя в воде, схватились, как два разъярённых зверя.

И драгуны и буры молча взирали на этот яростный поединок. Шляпа давно слетела с головы бааса, и его длинные белые волосы разметались во все стороны. Одну минуту казалось, что одолеет вахмистр, которому едва не удалось охватить рукою шею противника. Но бур, толкнув его в грудь, отклонился, и они, заключив друг друга в объятия, стоя на месте, только покачивались из стороны в сторону, как дубы на ветру. Вдруг баас рванул левую руку, выхватил из-за пояса охотничий нож, взмахнул — и высокая фигура вахмистра тяжело рухнула и исчезла под водой.

Драгунский офицер, наблюдавший, как и прочие, эту сцену, вышел наконец из оцепенения и, прежде чем баас успел занести ногу в стремя, вихрем налетел на него и рубанул с размаху палашом по седой голове, мгновенно обагрившейся кровью. Минута — и быстрая вода поглотила безжизненное тело старого воина. Но возмездие ждало и его убийцу. Видя гибель вожака, Питер Мариц, подобно молнии, кинулся с берега в воду. Не успел офицер опомниться, как могучие руки разъярённого бура, словно стальные клещи, сдавили ему грудь, ноги его мелькнули в воздухе, тело отделилось от коня, и он уже лежал поперёк седла Питера Марица. Не решаясь стрелять, чтобы не попасть в своего, драгуны кинулись было на помощь; обезумевший от злобы пленник бился, как подстреленная птица, стараясь вырваться, но его тело было точно в тисках зажато, а Скакун уносил всё дальше и дальше от преследователей своего хозяина с его добычей. Наконец офицер покорился своей участи, перестал сопротивляться и только приговаривал со стонами:

— О, какой позор! Драгунский офицер её величества схвачен на глазах у солдат толстолобым мужиком.... Я предпочел бы смерть такому позору... О, несчастная война! Поражение у Лангес-Нека... Теперь, я вижу, нам преграждают путь к отступлению... Честь английской армии висит на волоске!

— Не печальтесь, сэр, — утешил его Питер Мариц. — Мы скоро перережем этот волосок, и честь вашей армии уже не будет висеть.

Когда он вернулся в отряд, там уже было известно со слов ранее прискакавших буров о гибели вожака. Тотчас отряд собрался и выбрал себе начальником Клааса Бурмана. Мешкать было нечего: неприятель приближался. Отправив пленника в лагерь, новый вожак стал готовиться к бою.

К северу от находившейся внизу фермы Шайнс-Хоогт протянулись параллельно две цепи холмов, пересекавшие тракт, по которому должны были следовать англичане. Здесь находились превосходные позиции, с которых буры решили задержать врага. Одна сотня заняла переднюю цепь, а две сотни расположились резервом во второй цепи. Клаас Бурман с Питером Марицем находились в передней цепи и, чтобы точно выследить продвижение англичан, вместе с десятком буров выехали навстречу неприятелю несколько левее главного тракта, оставаясь, однако, на виду у своего отряда.

Отъехав недалеко от своей сотни, Клаас Бурман с товарищами увидели в долине Ингого голову английского отряда. Отряд переходил через мост. Печальный опыт при Лангес-Неке научил уже кой-чему англичан, и теперь они продвигались крайне медленно, принимая меры предосторожности. Прежде чем переправлять через мост артиллерию, генерал Колли занял оба берега реки прикрытиями из отрядов кавалерии и пехоты. Обоз двигался позади артиллерии, а за обозом следовала пехота. Затем весь отряд остановился, и вперёд выехали разведчики.

После продолжительного отдыха войско двинулось далее, оставив у реки одну роту, занявшую возвышенность в стороне от моста. Буры поняли, что этим генерал Колли желал обеспечить себе отступление, на случай если путь на Ньюкэстль окажется преграждён, а пробиться не удастся.

Когда английский авангард подошёл к позициям буров на расстояние ружейного выстрела, Клаас Бурман с товарищами поспешили присоединиться к своей сотне, а к генералу Жуберу был отправлен небольшой разъезд с донесением о движении неприятеля. Буры, как обычно, выбрали себе прикрытия и залегли. Питер Мариц, спешившись и обмотав повод вокруг руки, укрылся вместе со своим Скакуном за большой каменной глыбой, не спуская глаз с неприятеля.

Англичане действовали на этот раз крайне осмотрительно. Передняя цепь стрелков двигалась врассыпную, перебегая от прикрытия к прикрытию, насколько это позволял характер местности. По сторонам тракта следовала артиллерия, главные силы пехоты держались позади. Подойдя шагов на четыреста к позиции буров, стрелки, по-видимому, заметили на вершинах холмов одну-другую бурскую шляпу и головы лошадей и открыли по ним огонь, стреляя из-за прикрытий. Буры стали отвечать, и перестрелка загорелась. Затем загрохотали орудия, и над позицией буров стала разрываться шрапнель. Наконец двинулись вперёд и главные силы пехоты генерала Колли, наблюдавшего со своим штабом за сражением позади, оставаясь вне действия ружейных выстрелов. Равным образом недосягаема для выстрелов была и артиллерия англичан, выбравшая выгодную позицию.

Видя перед собою значительно превосходящие силы неприятеля и сообразив, что артиллерия их остаётся отсюда неуязвимой, Клаас Бурман скомандовал своей сотне отступить на вторую цепь холмов, на соединение с главными силами своего отряда. Сотня буров мгновенно очутилась на конях и поскакала ко второй позиции, где засели две другие сотни. Англичане бросились в погоню, но, конечно, им не угнаться было за конными, и, когда они достигли покинутой бурами позиции, те уже находились за прикрытиями вместе со своими товарищами.

Питер Мариц с несколькими бурами прилегли за грудой камней. Как раз против них на покинутой позиции укрылась группа английских стрелков с двумя офицерами. Разделяло их расстояние шагов в триста. Враги зорко следили друг за другом, и едва только кто-либо с одной стороны высовывался из-за прикрытия, как другая сторона немедленно посылала пулю.

Вскоре, однако, положение изменилось: англичане придвинули артиллерию к цепи своих стрелков и принялись поливать буров шрапнелью. Питер Мариц сообразил, что необходимо прежде всего ослабить действие артиллерии. Оставив на время состязание со стрелками, он прицелился в офицера, командовавшего артиллерией, и свалил его метким выстрелом. Но, увлекшись, Питер Мариц слегка выдвинулся, и вражеская пуля, просвистев возле его уха, отбила кусок дерева от ружейного приклада.

— Придётся сначала покончить со стрелками, что против нас, — обратился раздосадованный Питер Мариц к своим товарищам. — Давайте будем целиться сразу все в одного, хотя бы в унтер-офицера, что справа.

Они перестали стрелять, держа ружья наготове. Унтер-офицер, по-видимому, желая понять причину прекращения состязания, чуть приподнял голову над своим прикрытием и тотчас рухнул назад, скошенный залпом нескольких ружей. Точно таким же образом буры подстрелили и второго унтер-офицера. Остальные стрелки перебежали вскоре в другое прикрытие, и теперь у Питера Марица с его небольшой группой буров руки были развязаны для действия против артиллерии. Никто уже не мешал им выбрать позицию поудобнее, они сделали перебежку поближе к орудиям и залегли во рву, превосходно укрывшись. Отсюда были отчётливо видны даже различия в мундирах артиллеристов, и буры принялись охотиться в первую голову за командным составом. Напрасно офицеры при орудиях сошли с коней, чтобы не служить мишенью для зорких врагов, — бурские пули скашивали их одного за другим. Быстро таяла и артиллерийская прислуга, падали мулы... Ещё немного — и артиллерийская пальба смолкла. Уцелевшие солдаты заметались вокруг орудий и, сменив убитых мулов, едва-едва увезли орудия, проклиная поражавшего их невидимого врага.

Англичане, однако, всё ещё держались. Их пехота продолжала упорно вести перестрелку с врагом, вытянувшимся перед ними длинным фронтом, как вдруг облачка выстрелов показались на левом фланге англичан.

— Ура! — крикнул Питер Мариц. — Это Жубер прислал нам подкрепление!

Англичане поспешно выгнули углом свою передовую линию, кинув налево часть своих сил, но не успели они закончить этот маневр, как выстрелы раздались и на правом их фланге. Теперь войско их было охвачено дугою с трёх сторон, и открытой оставалась лишь дорога обратно на север. Но и она становилась всё уже и уже. О том, чтобы пробиться к Ньюкэстлю, англичане, по-видимому, теперь и не думали, а только стремились удержаться на месте и тем обеспечить себе путь к отступлению через Ингого в укреплённый лагерь. Но уже и это становилось сомнительным...

От полного уничтожения отряд генерала Колли спасла слепая стихия: внезапно наступившая тьма и вслед за тем разразившаяся яростным ливнем гроза сделали невозможным дальнейшее сражение. Сначала замолкли орудия, которые англичане с отчаянья снова пустили в ход, затем мало-помалу прекратилась и ружейная стрельба. Английский отряд, не тревожимый более неприятелем, начал поспешное отступление...

Питер Мариц с двумя-тремя товарищами, мокрые до нитки, сели на лошадей и отправились вслед за англичанами — взглянуть на отступление врага. Оно походило более на беспорядочное бегство. Люди разных родов оружия и войсковых частей смешались в кучу, стоны раненых оглашали воздух. Одно из орудий свернулось с моста и свалилось в бурлившую вздувшуюся реку. Генерал Колли и несколько уцелевших офицеров выбивались из сил, наводя порядок в войске, но на них почти никто не обращал внимания. Разгром английской армии был полный. Убедившись в этом и проводив англичан до самого укреплённого лагеря, Питер Мариц и его товарищи, мокрые, усталые, но счастливые, под утро вернулись в лагерь буров близ Лангес-Нека.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Безумная отвага.

Прошло восемнадцать дней после поражения англичан при Шайнс-Хоогте. Генерал Колли занимал свой укреплённый лагерь, выставив жиденькие — из-за недостатка людей — аванпосты из солдат-одиночек. Буры также выставили цепь аванпостов, но у них в каждом находилось по два-три молодых парня, зорко наблюдавших за всем, что происходило у англичан; пожилые буры, твёрдо уверенные, что их молодёжь не проворонит ничего важного, ушли в свой лагерь, а иные даже отлучились по домам, чтобы урывками заняться неотложными делами по хозяйству. По первому зову они готовы были снова явиться и, сменив плуг на ружьё, отразить врага.

Таким образом, между обоими враждебными лагерями установилось какое-то равновесие: ни та, ни другая сторона не трогалась с места, наблюдая за действиями и приготовлениями противника.

Питер Мариц находился на аванпосте против неприятельского лагеря вместе со своим товарищем, здоровенным и добродушным парнем Яковом Гладисом. Он уже несколько раз за эти восемнадцать дней терпеливо и внимательно нёс аванпостовую службу, но сегодня испытывал какое-то нетерпение и недовольство, передававшееся и его верному Скакуну, на котором он то и дело объезжал линию.

"Эх, — размышлял Питер Мариц, — затягивается дело! И что бы стоило генералу Жуберу довершить нашу победу над англичанами... У генерала Колли оставалось самое большее человек шестьсот. Они потеряли почти весь командный состав и, охваченные паникой, впали в уныние. Правда, гроза несколько помешала, но если бы на другой день мы атаковали разбитых англичан в их лагере, то успех был бы обеспечен: они почти не в состоянии были сопротивляться, а мы были воодушевлены победой. Не миновать бы генералу Колли плена... Теперь вот сиди и жди. А тем временем генерал Вуд начнёт посылать подкрепления, как обещал в перехваченном письме, а то и сам двинется на выручку. Кто их остановит? Армия наша ушла в лагерь, да и там не вся в сборе. Ничто теперь не помешает генералу Колли усилить свою армию... Ну, да ничего не поделаешь... Мы их всё-таки побьём! Жаль только, что дело затягивается...".

Не успел Питер Мариц докончить свою мысль, как до уха его донеслись какие-то подозрительные звуки со стороны тракта. Он затаил дыхание и весь напрягся, стараясь уловить эти смутные отголоски. Ему померещился дальний топот коней, к которому примешивалось какое-то бряцанье. Он осторожно стал спускаться по склону поближе к тракту. Звуки усиливались, нарастали, становились определённее, и он уже не сомневался, что это какая-то войсковая часть. Он подвинулся ещё ближе и, укрывшись за скалою, стал поджидать. Наконец из-за поворота дороги показалась небольшая группа нарядных кавалеристов, внимательно высматривающих, держа наготове карабины, нет ли какой опасности. По их курткам с серебряными шнурами и кривым саблям Питер Мариц тотчас признал в них гусар. Немного погодя на дороге показался эффектный эскадрон с командиром во главе. Не успели они проследовать, как появилась и пехота — триста человек шотландцев в белых касках, в красных мундирах и в широких клетчатых шароварах.

Мрачно провожая их глазами, Питер Мариц, не трогаясь с места, ждал, но войск больше не было. Итак, его опасение подтвердилось: Колли получил подкрепление. Он подъехал к товарищу и, передав ему о виденном, сказал:

— Оставайся, Яков, здесь, а я поскачу к генералу Жуберу с вестью, что утопающему Колли бросили наконец верёвку.

С этими словами он повернул Скакуна и помчался в лагерь буров.

Жубер выслушал его, сурово насупив брови, и сказал, помолчав:

— Да, приятного мало... Тем более, что это, вероятно, только начало. Я уже получил донесение, что в распоряжение генерала Вуда прибыли новые войска, и, естественно, он попытается соединиться с генералом Колли, чтобы общими силами перейти затем в наступление. И, конечно, они постараются это сделать как можно скорее. Но знаешь, милый друг, что я тебе скажу? Трансвааля им не видать, как своих ушей. Ведь и наши буры не дремлют и быстро собираются с силами. Ты не смотри, что в лагере их сейчас немного. Если кликнуть клич, на этом месте, где мы с тобой стоим, соберётся сила в три тысячи человек. А с тремя тысячами буров я не пропущу в Трансвааль и самого прославленного генерала Робертса с двенадцатитысячной армией.

Питер Мариц молчал. Он верил тому, что говорил военачальник, но давешние мысли и досада по поводу упущенного времени были ещё свежи в его пылкой душе.

Жубер проницательно взглянул на грустное лицо молодого бура и едва заметно усмехнулся.

— Я замечаю, — сказал он, — что тебе не терпится. Вот если бы я отдал приказ атаковать генерала Колли...

— Вот именно! — с жаром воскликнул Питер Мариц. — Я уверен, что пять-шесть сотен наших молодцов — только прикажите! — забрали бы этого Колли со всем его лагерем и обозом, так что он и не пикнул бы!

— Верю, — серьёзно произнёс Жубер. — И я подумывал об этом, конечно, ещё до прихода этих подкреплений. Но вот в чём дело... Ты парень молодой, но заслуживаешь полного доверия. Я скажу тебе: военачальнику приходится считаться со многими обстоятельствами. Прежде всего — характер наших буров. Они беспощадны и непобедимы, когда им наступают на ногу, но они не любят лезть в драку. Хорошо или худо, с этим приходится считаться. А затем — политика. Правительство наше в Претории всё ещё надеется, что англичане образумятся и пойдут на примирение, а потому оно настоятельно рекомендует оборону в пределах необходимой самозащиты. Возможно, что это и неправильно, но... я должен и с этим считаться. И всё же, — добавил он, сверкнув глазами, — ты не смущайся: англичане будут разбиты. Мы прогоним этих торгашей из нашей страны!

И он отпустил своего молодого собеседника, крепко пожав ему руку.

Ободрённый его словами, Питер Мариц медленно возвращался на свой пост, поглядывая на спокойные, мужественные лица, на мощные фигуры буров, предававшихся на досуге своим мирным занятиям, точно они находились у себя дома, а не в расстоянии пушечного выстрела от неприятеля. "Что же, — размышлял он про себя, — может быть, Жубер и прав. Наши буры, пожалуй, действительно народ надёжный, но неторопливый".

Уже стемнело, когда он вернулся на аванпост, не переставая всю дорогу обдумывать положение дел. Несмотря на молодость, у него уже был большой военный опыт, который, вместе с природной сообразительностью, подсказал ему, что, получив подкрепления, англичане постараются что-нибудь предпринять. Он знал, что генерал Колли был человек с волей и энергичный, что долгое бездействие буров должно приободрить его армию, что у осаждённых всегда есть стремление при малейшей перемене обстоятельств повторить попытку прорваться. Эта перемена была налицо: свежие подкрепления. Всё говорило в пользу того, что со стороны английской армии надо было ждать чего-то в ближайшие дни, а может быть, и часы.

Отдавшись этим мыслям, Питер Мариц тихо выехал за линию бурских аванпостов, охватывавших дугою неприятельский лагерь. Стояла чудесная лунная ночь, предметы видны были за несколько сот шагов; мрачный силуэт горы Маюбы тяжело врезался в звёздное небо. Дозорный шагом направил Скакуна к линии английских аванпостов и, приблизившись к ним, стал всматриваться. Одиночки-часовые были расставлены на значительном расстоянии друг от друга, белые каски и очертания лошадиных голов ясно различались. Далее за ними мерцали огоньки вражеского лагеря.

"Что там сейчас происходит?" — в сотый раз задавал себе вопрос Питер Мариц. Какой-то шум, звуки передвижений, стук и бряцанье оружия то и дело доплывали до него в ночной тишине. "Уж не готовится ли генерал Колли к новой попытке прорыва?" — спрашивал он себя тревожно.

Сумасшедшая мысль вдруг промелькнула в его голове.

— А ну-ка попытаться бы... — прошептал он. — Да нет, это безумие, это невозможно... — добавил он тотчас. — А если всё-таки?.. Ведь в случае удачи... Нет, ерунда, немыслимо...

Несколько минут прошло в этих колебаниях. Затем Питер Мариц осторожно тронул Скакуна и медленно, но твёрдо направился к своему посту.

 — Вот что, Яков, — обратился он к товарищу, слезая с коня, — я решил разузнать, что там замышляют англичане. Вот тебе моё ружьё, да покарауль Скакуна.

— Ладно, — ответил тот. — Только смотри, голову сломаешь. Ведь если попадёшься им, мигом расстреляют.

— Авось не попадусь. А попадусь — что поделаешь, война! — заметил он, вырезая между тем с ближайшего дерева толстую палку и очищая её от коры. — Хочу я попытаться поладить вот с тем драгуном, который — видишь? — скучает на своём посту. Понимаешь? Так ты помни: как только я свистну, лети ко мне со всех ног.

— Будет сделано, — ответил бур. — А дубинка-то тебе на что?

— Пригодится, — сказал Питер Мариц, лукаво подмигнув. — Так помни: как услышишь свист, мчись быстрее ветра. И ещё к тебе просьба, Яков. Ты, я знаю, выпить не дурак и всегда носишь при себе флягу с пойлом. Дай-ка её мне!

— Эх! — с грустью произнёс бур. — Жалко расставаться, больно ром хорош. Отцу бы родному не дал, а тебе не могу отказать. На, бери, только смотри не потеряй.

Питер Мариц надел через плечо флягу, взял в руку палку и, спустившись по склону на тракт, направился прямо к часовому. Ближайший часовой находился довольно далеко от него, уже на склоне горы. Приблизившись к драгуну шагов на двести, Питер Мариц как-то сгорбился весь, опустился и побрёл по дороге, прихрамывая, постукивая палкой и кряхтя, как больной или тяжело уставший старик. Часовой стоял на самом тракте, и бур шёл прямо на него.

— Кто идёт? — окликнул драгун, заслышав тяжёлые шаги.

Не останавливаясь, Питер Мариц плёлся дальше, всё так же кряхтя и едва волоча ноги. Драгун выждал и переспросил:

— Кто идёт? Отвечай!

В голосе его не было заметно ни малейшей тревоги. По доносившимся до него звукам он, вероятно, предположил, что какой-нибудь простодушный старичок, не подозревающий о войне, пробирается в одну из окрестных ферм. Он даже не поднял карабина, лежавшего у него поперёк седла. Расстояние между тем сокращалось, и, когда они сблизились шагов на двадцать, драгун сказал повелительно:

— Остановись, старик! Ты кто? Куда идёшь?

— Не понимай... мой ничего не понимай... — разбитым голосом произнёс Питер Мариц, путая голландский язык с ломаным английским. И, глухо кашляя, прихрамывая, плёлся к драгуну.

— До чего глупый народ! — воскликнул часовой и сам направил лошадь навстречу. — Здесь нет прохода, понимаешь, старина? Твой куда идёшь? — начал он ломать язык, чтобы лучше быть понятым.

Они сблизились вплотную, и конь перегородил дорогу старику.

— Ничего, ничего мой не понимай... — бормотал человек.

— Да твой куда? Твой Шайнс-Хоогт ходит?

— Шайнс-Хоогт, Шайнс-Хоогт!.. — обрадовался человек и даже головой замотал от удовольствия.

— Здесь нельзя Шайн-Хоогт, понимай? Мой твой здесь запрещай! Вон туда, горой ступай, глупая твоя башка, понимай? Туда, туда! — тыкал он рукой по направлению к склону, где можно было обойти тракт стороною.

— О-о-о! — жалобно застонал старик, поняв наконец приказание. — Мой хромой человек, мой старый человек, мой не может гора ходить. Пожалуйста, добрый солдат, пусти меня Шайнс-Хоогт, я тебе за это дам хороший ром, очень-очень хороший ром... Вот тебе ром, только пусти... — и он протянул драгуну флягу с ромом.

Ром — это слово понимал англичанин. Он с вожделением поглядывал на флягу и наконец нерешительно протянул руку. Вынув пробку, он понюхал и покрутил головой.

— Ах, и добрый же ром, дьявол тебя возьми! — воскликнул он. — Знаешь, старик, глоток рома я всё-таки хлебну, так и быть, а пропустить я тебя не могу. Придётся тебе повернуть оглобли. За ром спасибо, старина, малость я выпью...

И, приложив горлышко к губам, он запрокинул голову.

Едва ли, впрочем, собирался драгун скромно ограничиться одним глотком. Но ему помешали: согбенная фигура хромого старика внезапно выпрямилась, и в то же мгновенье точно железные клещи сдавили драгуну горло, в которое успел попасть — увы! — всего лишь один глоток рому. Задыхаясь, он попробовал было рвануться, но клещи сжались ещё плотнее.

— Пикнуть попробуй — смерть на месте! — грозно произнёс Питер Мариц по-английски.

Он швырнул на землю карабин часового и, одною рукой продолжая сжимать ему горло, другою приставил нож к его груди. Затем он свистнул, и Яков был тут как тут. Он так и ахнул при виде этой фантастической картины.

— Направь-ка, Яков, ружьё на этого молодца, — обратился Питер Мариц к товарищу. — А ты, любезный, — сказал он по-английски обезоруженному драгуну, — если тебе ещё неохота умирать, слезай с лошади и раздевайся, да поскорее, слышишь?

Под наведённым на него дулом ошалевший драгун покорно слез с лошади и трясущимися руками начал расстёгивать мундир. Питер Мариц тем временем также скинул с себя блузку и шляпу и скомандовал раздетому солдату:

— Вот, не взыщи: пощеголяй немного в моём костюме. Он не так красив, как твой, но уж извини.

Драгун оделся, действуя как автомат.

— А теперь ступай вот по этому направлению, да смотри веди себя примерно, не то получишь пулю в затылок. Отведи его, Яков, к нашим, да не спускай с него глаз: он впереди, ты позади. В случае чего — мне незачем тебя учить. Впрочем, будь спокоен, он бежать не станет.

— Не тревожься, дружище, — сказал Яков, — всё будет исполнено... Но послушай, — вдруг заволновался он, — фляга-то моя где?

Питер Мариц расхохотался.

— Где-нибудь здесь, — успокоил он друга. — Да вот она, у твоих ног. И ром почти цел: я боюсь, что помешал этому бедняге утолить жажду. Дай ему в дороге ради утешения разок-другой хлебнуть. Право, он заслужил.

— Ну нет, дудки! — запротестовал Яков. — Ром у меня прежде всего для себя, потом для друзей. У этих чертей и так всякого добра вволю, чтоб ещё бурским ромом их поить.

И он повёл пленника, всё ещё продолжая ворчать.

Питер Мариц облекся в драгунский мундир, надел каску, портупею с палашом, накинул на плечи шинель и, сев на лошадь часового, взял в руки карабин.

— Эх, тесновато немного, — произнёс он с усмешкой, поводя плечами и двигая руками, — под мышками режет... Ну, и на том спасибо. Солдату рассуждать не приходится. А теперь — внимание: я несу службу часового в армии её величества королевы Англии.

Он занял освободившийся пост и, еле сдерживая распиравшую его радость, стал дожидаться смены. Безумно смелое предприятие только начиналось, главные трудности были ещё впереди, но первая удача окрылила его отважную душу, и теперь он был уверен в успехе. Он понимал, что в лагере генерала Колли он может столкнуться с людьми, которые встречались с ним во время войны с зулусами. Во всяком случае, оружие было при нём, и он решил живым не сдаваться.

Прошли полчаса, показавшиеся вечностью. Наконец послышались шаги, и появились силуэты всадников. Это был разводящий унтер-офицер с шестью драгунами.

— Кто идёт? — окликнул смену Питер Мариц.

— Смена!

— Пароль?

— Маюба! — сказал разводящий.

— Правильно. Давай смену.

— Ну, что нового? — спросил унтер-офицер.

— Ничего нового, сержант! — по форме отрапортовал мнимый часовой.

Один из драгун занял его пост, а Питер Мариц отправился с остальными к другим постам, ожидавшим смены, раздумывая, случайно ли взял генерал Колли слово "Маюба" для сегодняшнего пароля, или это с чем-то связано.

Возвращаясь с усталыми сменными часовыми в лагерь, Питер Мариц внимательно ко всему присматривался. Лагерь оказался укреплён так же, как в войну с зулусами. Было холодно от ночного ветра, все кутались в шинели. Питер Мариц, воспользовавшись этим, закрыл себе воротником лицо и, привязав в конюшне лошадь рядом с остальными лошадьми сменившихся часовых, отправился бродить по лагерю, всё время стараясь держаться подальше от света.

Сразу же он убедился, что в лагере царит не совсем обычное оживление. Прибывшие свежие войска, особенно все офицеры, и прежние и новые, бодрствовали, курили, пили, беседовали и переходили от костра к костру. Помещение, занимаемое генералом, было ярко освещено, и оттуда то и дело выходили и вновь туда возвращались его адъютанты, передавая что-то офицерам, сидевшим у костра.

Побродив по лагерю, Питер Мариц подошёл к костру, вокруг которого расположились только что прибывшие гусары. Они не участвовали в войне с зулусами, — он отлично помнил с тех пор все войсковые части, — и не могли его признать. Между ними шла беседа о новых местах.

— Экий холодище! — воскликнул молодой гусар, потирая над костром зазябшие руки. — Я, когда плыли сюда, думал, здесь жарища, а тут впору блох морозить.

— Это только по ночам, — заметил Питер Мариц.

— А ты давно, старина, в Африке?

— Давненько. Ещё с зулусами дрался.

— Цел и невредим?

— Разик царапнули.

— Копьём?

— Нет, ассагаем в руку.

— Это что же за чертовщина — ассагай?

— Да вроде копья, только обычно его издали кидают.

— Эх, да и возились же вы с ними! Жаль, нас, гусаров, здесь не было. Нарубили бы мы котлет из этих зулусов.

— Нарубите теперь из буров, — утешил его Питер Мариц.

— Нарубишь из них... — недовольно заметил другой гусар. — Говорят, эти черти неуловимы, да и стрелять мастера.

— Стреляют-то они метко, но теперь, получив подкрепление, мы их живо прикончим, — заметил Питер Мариц.

— Кавалерии тут неудобно действовать, вот в чём беда, — пожаловался первый гусар. — На лошади по этим проклятым горам в атаку не кинешься, а буры, сказывали нам, лежат себе за камнями и кустиками да и постреливают на выбор. Подберись-ка к ним!

— Да, нелегко, что и толковать, — согласился со вздохом Питер Мариц. — Но ведь, надо думать, сегодняшними подкреплениями дело не ограничится. Где сейчас генерал Вуд?

— Когда нас отправляли, он стоял ещё в Натале, но поговаривали, что он должен был выступить на другой день. Я думаю, что через неделю он будет здесь с тысячными отрядами.

— Слишком они тянут, — пожаловался Питер Мариц. — Без солидных подкреплений мы ничего тут не сделаем.

— А ты, дружище, как я погляжу, не храброго десятка, — смеясь, вмешался в разговор рослый гусар со сбитой набекрень шапочкой. — Не беспокойся: с нами, с гусарами, у вас тут дело пойдёт по-иному. Меня не надо учить, я вижу по всему, что бравый Колли нас-то и дожидался; и попомни моё слово — завтра утром быть сражению. Нам бы только выманить этих бородатых пастухов в открытое поле, а уж там пойдёт потеха! Посмотрел бы ты, что мы делали в Афганистане под командой генерала Робертса! Накрошили там капусты из этих желтолицых дураков с их бараньими шапками. То же и здесь будет, вот посмотришь!

В это время из дверей освещённого дома вышла группа офицеров и направилась к восточной части лагеря, оживлённо разговаривая на ходу. Когда они проходили мимо костра, Питер Мариц без труда узнал среди них генерала Колли. Он перестал поддерживать беседу с гусарами, выждал минуту и, не торопясь, поднялся.

— Пойти разве к шотландцам виски хлебнуть, — проговорил он, потягиваясь.

— Ступай, ступай, — поощрил его высокий гусар, — это не вредно перед сражением, да и после сражения полезно. У шотландцев всегда есть запасы этого добра.

Питер Мариц отошёл от костра и направился к шотландцам, занимавшим восточную часть лагеря. Расположившись вокруг костров, они действительно тянули пунш из виски и курили. Молодой бур наметил себе костёр неподалеку от остановившейся группы офицеров с генералом Колли и, подойдя, поклонился.

— Жорж, — сказал один из шотландцев, — подвинься малость, этому бедняге надо согреться. Вишь как он закутался!

— Лихорадка проклятая замучила, — молвил Питер Мариц, поблагодарив и присаживаясь к костру.

Офицеры стояли шагах в десяти, и разговор их ясно был слышен.

— Самое удобное время, — говорил, жестикулируя, генерал: — настолько темно, чтобы остаться незамеченными, и настолько светло, чтобы не сбиться с дороги. Часа два пути, не более. Аванпосты буров тянутся дугою вот так, — он обвёл рукой полукруг, — но на юге путь открыт, и, если обойти по горам, ни одна бурская скотина нас не заметит.

— Ты, верно, оглох от лихорадки, — вдруг насильно оторвал Питера Марица от поглотивших всё его внимание слов генерала сосед по костру. — Я уже второй раз тебя спрашиваю: разве драгунам полагаются по уставу вот эдакие брюки?

И он указал на выглядывавшие из-под шинели кожаные жёлтые брюки Питера Марица.

У того сразу перехватило дыхание. Молнией мелькнуло в его голове всё то ужасное, что должно было сейчас произойти. Но он подавил волнение и ответил с оттенком беспечности:

— Брось, старина! Нам здесь не до этих тонкостей. Вот потреплись с моё в этих проклятых горах, так рад будешь чем угодно прикрыть грешное тело. "По уставу!" Это тебе, дружище, не парад, а война.

— Справедливо! — подхватил другой шотландец. — Вот и у нас в походе...

И они оживлённо заговорили между собой, оставив в покое Питера Марица и дав ему возможность подслушать беседу офицеров.

— Да, — говорил Колли, — гора крута и подъём будет труден, но зато какая превосходная у нас будет позиция! Ровное плато с каменными глыбами по краям, дающими великолепное прикрытие стрелкам. У меня только одно сомнение: удастся ли нам втащить туда хотя бы одно орудие? Животным туда не взобраться, об этом и думать нечего, но нельзя ли при помощи людей? Как вы считаете, любезный Ромилли, ваши молодцы боадицейцы не справились бы с этой задачей?

Высокий офицер, судя по мундиру — из морской бригады, ответил почтительно, но с достоинством:

— Если, генерал, это в пределах человеческих сил, то орудие будет туда доставлено.

— Благодарю вас. Непременно надо будет постараться, — продолжал Колли. — Ведь наше единственное преимущество перед бурами — это артиллерия: в ружейном огне нам с ними не состязаться. Они теряют одного, в то время как мы — десять. Правда, до сих пор преимущество господствующей позиции было на их стороне, и потому-то я придаю такое решающее значение занятию Маюбы: там мы получим качественный перевес позиции над бурами, если только проделаем этот маневр незаметно. Я готов признать, что до сих пор буры пользовались горными позициями лучше нас, и в этом отношении я не стыжусь у них кой-чему поучиться. Но я думаю, что если эти бравые шотландцы займут хорошую позицию, то их из неё сам дьявол не выбьет. Ваше мнение, майор Гэй?

— Благодарю вас, генерал, за лестный отзыв о моих шотландцах, — учтиво, но сдержанно произнёс офицер с клетчатым пледом через плечо. — Они, конечно, исполнят свой долг, как всегда. Тем не менее я прошу позволить мне высказать одно сомнение.

— А именно?

— Я имею лишь самое общее представление о том, что собой представляет гора Маюба. Но по опыту должен сказать, что позиция на вершине горы в две тысячи футов едва ли хороша. Это чересчур высоко. Взобравшись на такую позицию, мы сами себя отрежем от путей сообщения, в том числе и от путей отступления, и, в сущности, будем обречены на неподвижность.

— Вы ошибаетесь, майор! — воскликнул генерал Колли. — У подножия горы будут мною расположены для связи с лагерем и для прикрытия на случай отступления две роты и эскадрон гусар.

— Всё равно. Позиция на высокой и обособленной горе сама по себе опасна. Она неудобна для перестрелки, и защищать её неимоверно трудно. Гора не может иметь повсюду ровные скаты. Несомненно, там имеются всевозможные уступы, глыбы, вероятно, есть и кустарник — вот вам и готовое прикрытие для неприятеля, который окажется неуязвим при нашей неподвижности и для которого мы окажемся чем-то вроде птенцов, высовывающих головы из гнезда.

— Бог знает, что вы говорите, майор Гэй! Вы просто незнакомы ни с театром войны, ни с неприятелем. Да ведь плато — неприступная позиция! Как только бур высунет голову над краем плато, наши солдаты преспокойно подстрелят его, как куропатку, оставаясь за своими прикрытиями. Да буры и не пойдут в атаку, к этому они непривычны, неспособны. Лезть в гору, подставляя себя под выстрелы, — это не по ним. Они превосходные стрелки, но исключительно из-за надёжных прикрытий. Будь они хоть в малой мере способны к атаке, то уж давно атаковали бы нас после этих горестных поражений при Лангес-Неке и Шайнс-Хоогте, когда мы были совершенно бессильны. О чём же говорит их бездействие? Ясное дело, о чём: о неспособности к атаке, о незнании военной тактики. Нет, майор, вы жестоко заблуждаетесь: план великолепен, остановка за его выполнением, быстрым и решительным. Попомните моё слово: войну решит взятие Маюбы. Через четыре дня подоспеет со своей армией генерал Вуд, и если мы до той поры удержимся на горе, легко будет установить с ним сношения при помощи гелиографа. И тогда мы сразу будем угрожать бурам с двух сторон: генерал Вуд из лагеря, мы с Маюбы. Бурам останется одно — сложить оружие и просить мира. Тогда мы сами определим меру нашего великодушия. Они, надо им отдать справедливость, прекрасно обращаются с нашими ранеными, о чём я и доносил уже правительству, но всё же они бунтовщики, а бунтовщикам нельзя делать уступки. Положат оружие — тогда разговор другой... Итак, господа офицеры, сейчас уже, — генерал вынул часы и повернулся к костру, — половина первого. Через полтора часа мы должны быть у подошвы Маюбы, а на заре наши пушки должны разбудить буров.

Генерал закутался в плащ и вместе с другими офицерами направился в помещение штаба. Питер Мариц глядел ему вслед. Старый шотландский солдат с серебряными нитями в бороде, также всё время прислушивавшийся к беседе офицеров, покачал головой и, кинув в костёр охапку хвороста, произнёс задумчиво:

— Эх-хе-хе... Не нравится мне наш генерал.

— Чем это он тебе не угодил, Мак-Грегор? — иронически спросил его сосед, крупный шотландский сержант.

— Э, глупости ты говоришь, любезный. "Не угодил"! Не в том дело, понимаешь?

— А в чём же?

— Да я и сам не знаю, в чём. Понимаешь, точно он смертью отмечен.

— Ну, закаркала старая ворона! — пренебрежительно сказал сержант.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ. Штурм Маюбы. Разгром.

Питер Мариц поднялся и медленно удалился от костра. Теперь он был всецело поглощён стремлением как можно скорее предупредить Жубера о плане генерала Колли, чтобы буры имели возможность напасть на англичан ещё до того, как ими будет закончено выполнение маневра. Но вопрос был в том, каким образом ему незаметно отсюда бежать. Удрать на лошади нельзя было из-за часовых. Убраться пешком? Это было легче, но грозила опасность опоздать, упустить время. Другого исхода, однако, не было, и Питер Мариц быстро составил план: где-нибудь в тёмном месте перелезть через вал, добраться пешком до своих аванпостов, а там вскочить на Скакуна и мчаться к Жуберу.

Он уже направился к тёмному углу лагеря, как всё вокруг него сразу оживилось, заволновалось, повсюду показались торопливые фигуры офицеров, вестовых, из уст в уста передавался приказ генерала Колли начинать выступление. Солдаты строились, кавалеристы садились на коней, все разбирали сумки с запасными патронами и заготовленные рационы продовольствия на три дня. Вскоре появился и сам генерал в одежде, приспособленной для восхождения на гору, в башмаках с гамашами и с палкой в руке. Всего выступило сто восемьдесят шотландцев, триста пехотинцев прежних, потрёпанных бурами полков, семьдесят матросов морской бригады, эскадрон гусар верхом на конях и эскадрон драгун, среди которых занял место и Питер Мариц. Остальное войско генерала Колли осталось в лагере, чтобы защищать его до прибытия генерала Вуда.

Выполняя приказание, солдаты соблюдали тишину, и отряд в полном безмолвии потянулся к югу, в горы, а затем стал огибать их, заходя к Маюбе. Генерал шёл впереди, то и дело высылая во все стороны драгун на разведку. Питер Мариц умышленно не выдвигался, чтобы не попасть в число разведчиков.

Теперь, когда под ним была лошадь, он предпочёл подольше задержаться в отряде и выведать все подробности маневра, чем скрыться с риском возбудить подозрение со стороны англичан. Одно он твёрдо решил: исчезнуть ещё до восхода солнца — тогда и буры будут предупреждены своевременно. Он в душе вполне соглашался с шотландским майором в оценке позиции на Маюбе и всей этой затеи, открывавшей бурам возможность напасть порознь на разделившиеся силы англичан, и не мог надивиться безрассудству такого опытного воина, как генерал Колли. Он знал также, что подъём будет необычайно труден, так как один лишь склон Маюбы, обращённый к лагерю буров, был пологим, все же остальные были одинаково круты и неудобны.

Когда отряд достиг главной крутизны, неодолимой для кавалерии, генерал приказал остановиться. Две роты пехоты, гусары и драгуны были оставлены здесь; остальные, в количестве четырехсот человек при двадцати офицерах, двинулись во главе с генералом вверх на плато.

Сразу же начались трудности. Склон горы был весь усеян глыбами, изборождён расселинами, провалами. Колонны с первых же шагов рассыпались, каждый был занят только самим собой. Лучше других карабкались привычные к горам своей родины шотландцы, и они порой должны были на руках втаскивать беспомощных солдат, выбивавшихся из сил на крутых выступах.

Всего, однако, труднее была участь моряков, впрягшихся в орудие. Как ни старались эти мощные люди, как ни цеплялись за всё что попало, подталкивая орудие и сзади и с боков, ухватившись за спицы колёс, за раму лафета, все их усилия оказались тщетны, и орудие пришлось бросить на склоне.

Изнемогшие моряки потащились за пехотой с одними ружьями.

Питер Мариц вместе с оставшимися у подошвы горы солдатами наблюдал снизу за этой картиной, покуда с востока не потянуло предрассветным ветерком. Офицеры так были поглощены картиной восхождения отряда на гору, что ещё не успели распорядиться выставить посты. На бура никто не обращал внимания, и он шагом пустил коня в сторону, поминутно останавливаясь и поглядывая вместе с остальными на гору. Миновав последних драгун, из которых иные прикорнули, он некоторое время продолжал ещё подвигаться шагом, но затем, отдалившись, толкнул коня и сразу пустил его во весь мах, держа в руке палаш с надетым на острие его платком. Предосторожность эта не была лишней. Начало светать. Вскоре конь вынес его на тракт прямехонько к бурскому пикету, уже приготовившему ружья навстречу скачущему драгуну. Велико было изумление буров, когда драгун издали крикнул им приветствие и когда вслед за тем они узнали в нём своего товарища. Двумя-тремя словами удовлетворив их нетерпение, он поскакал далее, в бурский лагерь.

Там царили тишина и спокойствие, никому и не снилась безумная затея англичан. Питер Мариц направил коня к палатке Жубера, который в эту минуту как раз выходил с подзорной трубой взглянуть на окрестности, что он проделывал постоянно по утрам. В первый момент он поразился, увидев у себя в лагере английского драгуна, но тотчас же узнал под этой маской своего отважного воина. Выслушав подробное донесение Питера Марица, он протянул ему обе руки и воскликнул прочувствованно:

— Спасибо, спасибо тебе, дорогой друг! Велика твоя заслуга! Так англичане забрались под облака? Ловко! Ну, посмотрим, как-то они оттуда полетят.

Он долго глядел в трубу на вздымавшуюся вершину Маюбы, отстоявшей от лагеря на пушечный выстрел. Ему ясно были видны фигуры в красных мундирах, достигшие уже плато. Питер Мариц различал их даже невооружённым глазом. Вдруг на вершине показались последовательно три белых облачка, и дальний звук выстрелов слабо донёсся в лагерь.

— Это англичане подали своим сигнал, что восхождение закончено. Ну, нам особенно торопиться нечего, они от нас не убегут. Я соберу военный совет, а ты тем временем закуси и сосни. Как только наши люди позавтракают, мы и двинемся. Я этих соколов хорошей сеткой накрою, погоди!

Питер Мариц тут только почувствовал, как он устал от всего пережитого и от бессонной ночи. С особенным наслаждением растянулся он на том месте, где стоял, и мгновенно заснул. А когда проснулся, солнце стояло уже довольно высоко, и весь лагерь находился в движении. Военный совет решил штурмовать Маюбу, и буры деятельно готовились к выступлению. Яков успел уже доставить в лагерь Скакуна, и Питер Мариц, сбросив с себя драгунский мундир, облекся в обычное платье, сел на коня и занял место в рядах своей общины.

План Жубера был очень прост. Он поделил весь свой отряд на две части. Двести человек под его личной командой должны были атаковать англичан на плато, поднявшись к нему по северо-восточному, наиболее пологому склону, остальные должны были остаться внизу для отражения возможной атаки со стороны английского резерва. Таким образом, двести буров шли в атаку на четырехсот англичан. На что же они надеялись? На превосходное знание местности, где каждая расщелина, каждый камень и кустик были им знакомы, на отвагу, на меткость стрельбы... Они были уверены в успехе.

С самого начала подъёма Питер Мариц понял, что майор Гэй был совершенно прав: буры всё время имели под рукой великолепные прикрытия, где пуля врага не могла причинить им никакого вреда. Когда спешившийся отряд Жубера начал взбираться на главную часть конуса, англичане заметили врага и открыли стрельбу. Но буры продолжали подниматься, не неся никаких потерь. Все они были с малолетства охотниками, проползали между глыб как змеи, перескакивали через расщелины и укрывались за выступами и кустарником как дикие козы.

Когда плато уже находилось от буров на высоте не более тысячи футов, они, в свою очередь, открыли стрельбу своим обычным приёмом: как только белая каска высовывалась из-за прикрытия или показывалась над обрезом горы, снизу раздавался выстрел, почти всегда без промаха. А между тем англичане иначе не могли видеть приближающегося врага, как выглядывая из-за прикрытия. Таким образом, им предстояло на выбор: либо, спрятавшись, оставаться в бездействии перед лицом атакующего неприятеля, либо стрелять в укрывающегося врага и при этом подставлять себя под его убийственный огонь.

Всё выше и выше подбирались буры к неприятелю. До сих пор у них всё ещё не было никаких потерь, но и англичане стали осторожнее и реже выдвигались из-за прикрытий.

— Нам бы только до какого-нибудь краешка плато добраться, — заметил Питер Мариц, — а там мы бы взяли под обстрел во фланг этих молодцов — и крышка.

Однако англичане, по-видимому, почувствовали надвигающуюся грозу: среди них произошло какое-то движение, и отряд моряков быстро перебежал с плато к скале, выступавшей несколько пониже, и, спрятавшись за нею, открыл огонь по правому флангу буров. Рядом с Питером Марицем тотчас получил рану в плечо его товарищ, у другого пуля просвистела мимо уха.

— Необходимо избавиться от этой компании, — решил Питер Мариц и с пятью товарищами быстро пополз в сторону, обходя группу моряков.

Те были ошеломлены в первую минуту, когда внезапно сбоку от себя услыхали залпы, от которых сразу свалилось несколько солдат: с этой стороны их не защищало прикрытие. Но затем они увидели, что стреляет в них жалкая кучка буров. Вне себя от ярости кинулись на них десятка два моряков. Однако недолго пришлось им бежать: преодолевая совершенно открытое пространство, им приходилось смотреть всё время себе под ноги, чтобы не свалиться в пропасть. А шесть бурских ружей тем временем поражали их смертоносным огнём. И, потеряв половину людей, моряки  вскоре вынуждены были обратиться вспять, получая вдогонку пулю за пулей.

Разделавшись с моряками и загнав остатки их обратно на плато, Питер Мариц с несколькими десятками буров в неистовом порыве стали карабкаться прямо в лоб Маюбы, чтобы поскорее добраться до плато. Главная масса буров тем временем заходила, не переставая стрелять, сбоку, привлекая к себе всё внимание неприятеля. И вот Питер Мариц увидел вровень со своей головой каменный барьер вершины. Он прыгнул и первый ступил на плато. С победным кличем, как вихрь, ринулись за ним остальные, сметая на своём пути все преграды, обрушиваясь на врага, которого охватила паника. В это время ворвалась с северо-востока главная масса буров, и обе атакующие волны неудержимой лавой покатились по плато вслед убегающему врагу, переступая через тела поверженных, с налёту беря препятствия и продолжая поражать англичан.

Почти всё плато было уже захвачено бурами, и только в одном углу его мелькали в пороховом дыму красные мундиры уцелевших солдат. Число их, однако, быстро убывало — буры, уже не прячась за прикрытиями, мчались к ним напрямик, расстреливая панически сбившихся в кучу англичан. Иные бросали оружие и поспешно сдавались в плен. На самом краю обрыва Питер Мариц увидел высокую фигуру генерала Колли с револьвером в руках, пытавшегося с небольшим числом уцелевших солдат и офицеров оказать сопротивление быстро приближавшемуся врагу. Тщетно! Через минуту метко пущенная пуля пронзила ему голову, и генерал свалился рядом с другими поверженными телами, не успев издать и звука. Подбежав к каменному барьеру, Питер Мариц увидел ужасающее зрелище: оставшиеся в живых и не успевшие сдаться англичане скатывались с обрыва, как камни, слетая в пропасть и разбиваясь о выступы скал. Картина была до такой степени потрясающая, что буры прекратили стрельбу по этим гибнущим людям.

В то же время выстрелы донеслись снизу: второй отряд буров, обойдя английский резерв, яростно атаковал его. Поражение, нанесённое генералу Колли на плато, не замедлило оказать пагубное действие на дух войска, оставленного в резерве: оказав слабое сопротивление, гусары и драгуны, а за ними и пехота кинулись в бегство кто куда попало. И находившимся сверху бурам одновременно открылась полная картина совершенного разгрома английской армии: внизу — крошечные фигуры бегущих, а сверху — обширное каменистое плато, усеянное телами убитых и раненых, да сотня пленных англичан, жалких и испуганных, сдавшихся на милость победителя. У буров оказался один убитый и шестеро раненых...

— Какая блестящая победа! — восторженно воскликнул Питер Мариц, оглядывая поле сражения.

— Теперь пусть подходит со своими подкреплениями генерал Вуд, — произнёс, любуясь молодым героем, генерал Жубер.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Несколько дней спустя генерал Вуд действительно подошёл, но не для войны с бурами. Весть о разгроме генерала Колли и страх перед бурами, неуверенность в конечном успехе, который, во всяком случае, должен был быть куплен слишком дорогой ценой, потрясли Англию и смутили её правительство: генералу Вуду было приказано открыть мирные переговоры и подтвердить вероломно нарушенное Англией признание независимости Трансваальской республики.

Весть об этом быстро облетела бурские общины, и отовсюду в лагерь буров съезжались теперь жёны и дочери бойцов, чтобы повидаться с родными и приветствовать их.

Среди всеобщего ликования двигались по обширному полю отряды бурских общин, с Жубером во главе. Рядом с ним ехал на испытанном своём Скакуне Питер Мариц, держа в руках знамя Трансвааля. В это время подкатил к Жуберу экипаж, и из него вышел президент Оранжевой республики Бранд, которому англичане предложили быть посредником в мирных переговорах с бурами. Увидев его и вспомнив свою беседу с ним, Питер Мариц гордо выпрямился в седле и, выше подняв знамя, провозгласил на всё поле:

— Да здравствует Трансвааль! Да здравствует независимая Южноафриканская республика!

Тысячи голосов подхватили этот возглас, а Бранд, взглянув на молодого бура, и, по-видимому, узнав его, кивнул ему с улыбкой головою.

Когда клики смолкли и наступила тишина, Жубер произнёс медленно и громко:

— Спасибо тебе, молодой герой! Буры многим тебе обязаны.

Смущение и восторг охватили Питера Марица, он не знал, что ответить. В это время чья-то сильная рука легла на его колено, и могучий голос, от которого сердце бура радостно вздрогнуло, на всё поле прозвучал:

— Молодчага, друг мой, молодчага! Я знаю, ты здорово колотил этих купеческих наёмников. Браво! Давай-ка я обниму тебя.

И ликующие толпы воинов и народа увидели, как золотые кудри юного героя рассыпались по серебру огромной головы исполина, заключившего его в свои объятия. Их долго приветствовали радостными возгласами, а генерал Жубер обратился к Октаву:

— Позвольте и мне приветствовать вас. Все мы знаем, что вы истинный друг справедливости и свободы и что вам очень обязан не только наш Питер Мариц, которого вы многому научили, но и весь наш народ, которому вы много и бескорыстно помогали.

Они обменялись крепким рукопожатием. Жубер, приблизившись к Бранду, вступил с ним в беседу. А Октав, ласково глядя в счастливые глаза Питера Марица, как бы изучая его, сказал:

— Только смотри, парень, берегись, чтобы у тебя от похвал и успеха голова не закружилась. Дрался ты хорошо, но помни: ты ещё молод, и если не испортишься, то во многих ещё драках придётся тебе принять участие. И кто знает, — добавил он с воодушевлением, — может быть, доведётся нам с тобою рядом хорошенько ещё подраться!

И он потряс в воздухе кулаком.

— Я понимаю, господин Октав, — восторженно отозвался Питер Мариц, блестя глазами. — Я понимаю, о чём вы говорите. Я помню и последние слова отца, и всё, что вы мне говорили, и ваши знаки, — добавил он, перегнувшись с коня, на ухо французу, — которые я видел тогда на реке... Помню и понимаю.

Примечания.

1.

В Англии в то время занимала престол королева Виктория.

2.

Баас — хозяин.

3.

Ассагай — особого рода копье.

4.

Франко-прусская война происходила в 1870-1871 годах.