Глава II. ПЕРЕМИРИЕ.

В описываемое время Национальная ассамблея Франции занималась проблемой вмешательства в дела Италии. Предполагалось обсудить предложение, касающееся отправки в Италию двенадцати тысяч человек с целью опередить Австрию. Проект этот первоначально был слишком расплывчат, но постепенно раздулся до гигантских масштабов, представив Вечный город необычайно важной территорией, где непременно должны быть собраны французские войска[10].

Палата депутатов одобрила проект интервенции; не замедлил сформироваться и экспедиционный корпус; герцог Удино де Редджо[11] был назначен главнокомандующим, Реньо Сен-Жан-д'Анжели[12] — командующим войсками. Такое двойное назначение нарушало все правила. Назначение герцога де Редджо в этих условиях выходило за всякие рамки и, с точки зрения иерархии было просто нелогично. Под началом одного главнокомандующего следовало объединить хотя бы две дивизии; на деле же имелась только одна, и, чтобы ею командовать, вполне достаточно было одного генерала Реньо Сен-Жан-д'Анжели.

Армейский корпус состоял из одного батальона пеших стрелков, двух линейных полков под командованием бригадного генерала Левайана и двух линейных полков во главе с бригадным генералом Шадейсоном. Три артиллерийских батареи, две группы инженерных войск и два эскадрона 1-го полка конных стрелков дополняли экспедиционный корпус.

Наличный состав из шести тысяч пятисот человек был погружен на корабли; 24 апреля 1849 года корабли встали на рейде Чивитавеккьи. Главнокомандующий не имел представления о настроениях населения, но высадку произвели в указанном месте, потому что иначе эскадра могла стать на якорь лишь в небольшом порту Фьюмичино, расположенном в устье Тибра и очень неудобном. Герцог де Редджо не замедлил узнать, что сто двадцать пушек уже выставлены рядами по берегу Чивиты, что отнюдь не предвещало дружеской встречи. Поэтому герцог немедленно составил и распространил в городе прокламацию, где объявлял, что французская армия прибыла с дружескими намерениями и не собирается навязывать народу правительство, которого оно не захочет.

На борту «Лабрадора» двое молодых людей беседовали, ожидая, когда отдадут якорь. Один из них, молодой штабной капитан, официально не входил в экспедиционный корпус и добился разрешения участвовать в кампании в качестве добровольца. Его просьбе покровительствовало некое высокопоставленное лицо, без сомнения бывшее в курсе тайных побудительных причин этого путешествия, поэтому разрешение далось легко и без проволочек. Молодого человека, грустного и озабоченного, звали Анри Формон. Очевидно, страдания омрачили его юность, ибо он уже пролил слезы в том возрасте, когда юная душа слез не знает. Рядом с ним находился и заботился о нем его добрый товарищ, лейтенант инженерных войск, Аннибаль де Вержен, чья веселость и искрящееся жизнелюбие резко контрастировали с хмуростью и печалью молодого капитана.

— Как ты думаешь, мы сразу же высадимся в Чивитавеккье? — спросил капитан у товарища.

— Надеюсь, что нет, — отвечал тот.

— Тем лучше, ибо мне совсем не улыбается быть убитым в самом начале кампании.

— Поберегись, мой дорогой Анри, ведь волонтеры редко возвращаются назад, для них уже заготовлена пуля.

— О! Только бы она пощадила меня до Рима, — мрачно произнес Анри Формон.

Аннибаль ласково взял его за руку.

— Друг мой, почему ты не хочешь объяснить мне причину своей печали? Ты ошибаешься, не доверяя мне, ведь и мое сердце, и моя рука принадлежат тебе. Если, как я подозреваю, ты хочешь кому-то отомстить, это касается нас обоих!

— Друг Аннибаль, если я и задумал месть, мне так или иначе придется подчинить ее грядущим событиям. Да, в Риме у меня враг, которого я ненавижу всей душой, и молю Небо, чтобы он не обрел честной смерти от чьей-нибудь пули. Мне он нужен живым, чтобы я мог сам с ним поквитаться.

— Отлично! Возьмем его в плен, — предложил Аннибаль. — У меня есть один сапер, славный малый, силач, настоящий Геркулес, может на вытянутой руке удержать троих, Жан Топен, он им займется.

— Нет, — решительно отказался Анри, — если мы захватим этого типа в плен, он удерет. Да к тому же я еще ничего о нем не знаю.

— Надеешься встретить его в Риме?

— Именно!

— А кто тебе его покажет?

— Бог! Через два дня мы вступим в Рим.

— Нет, через два дня мы еще там не будем!

— Думаешь, нас задержат?

— Скорее всего. Даже наверняка! Если римляне не остановят нас силой, они будут чинить нам тысячу дипломатических препятствий и затягивать дело, так что мы долго еще будем топтаться на пороге города.

— Что за напасть! Только бы дожить до этого момента!

— Терпение и мужество, Анри, — серьезно посоветовал Аннибаль. — Видишь, чтобы пробраться в Чивитавеккью, уже приходится хитрить. Можешь судить о том, что нас ждет дальше.

— Тем не менее генерал Удино как будто не сомневается в успехе.

— Право, если он и дальше будет прибегать к подобным уловкам, как с этой прокламацией… Ей-богу, надо было привязать ее к пушечному ядру и дать залп по городу! Ладно, не время выказывать героизм, когда тебя вот-вот стошнит… Черт, опять морская болезнь скрутила… Прощай, друг, умираю… завещаю тебе мой нашейник… О!..

Аннибаль повалился на палубу, но, к счастью для него и его многочисленных товарищей по оружию, эскадра уже подошла к берегу и получила приказ мочить якоря.

Доверившись обещаниям главнокомандующего, муниципальный совет Чивитавеккьи открыл порт для французских кораблей. Высадка произошла спокойно и без осложнений. Город приветливо принял французских солдат, которые начали с того, что арестовали городской гарнизон.

Жителей немедленно ознакомили с истинными планами прибывших: французская армия намеревалась заставить бунтовщиков уважать свободы, которыми Папа Пий IX собирался осчастливить своих подданных. Сопротивляться было поздно. Город промолчал.

Не теряя времени, главнокомандующий отправил своего брата во главе отряда кавалерии провести рекогносцировку на дороге из Чивитавеккьи. Новость о высадке французских частей уже успела распространиться. Посланной на разведку группе была устроена засада, и один французский солдат остался в руках римлян.

Когда адъютант, вернувшись, доложил о происшествии, главнокомандующий произнес следующие слова:

— Они захватили у нас одного человека, завтра мы отнимем у них тысячу.

Два дня спустя главнокомандующий обменял гарнизон Чивиты на захваченный в самом начале кампании французский батальон.

Оставив часть войск в Чивите, генерал Удино быстрым маршем направился к Риму. Аннибаль участвовал в этом доблестном броске, а Анри Формону удалось присоединиться к штабу главнокомандующего. К вечеру армия вступила в Пало и провела ночь, преодолев примерно половину пути, насчитывавшего всего около двадцати лье[13]. На рассвете части продолжили свой марш и вскоре приблизились к римскому аванпосту, где их встретили ружейным огнем.

Охваченный неразумным желанием как можно скорее добиться победы, главнокомандующий решил немедленно атаковать, и, хотя у него было мало войска и оно не приготовилось должным образом к штурму, герцог де Редджо приказал взять Рим, не мешкая ни одного дня, и пригласил офицеров на праздничный обед тем же вечером в «Минерве», одном из лучших ресторанов города. По приказу главнокомандующего собрали все веревочные и приставные лестницы, чтобы солдаты могли вскарабкаться по воздвигнутым перед входом в порт заграждениям.

Дорога из Чивитавеккьи подходит к Риму у ворот Фабрициа, расположенных позади собора Святого Петра. Главнокомандующий оставил дорогу слева и проник в город через ворота Каваллиджери, выходящие на хорошо укрепленный и огражденный бастион, венчающий Джаниколо. Раздались ружейные и пушечные выстрелы, но отважные французские солдаты, не обращая внимания на разрывы снарядов и густой дым, бросились на врага, хотя численность последнего и занимаемая им выгодная позиция делали его практически неуязвимым. 20-й пехотный выказывал чудеса храбрости, и, если бы препятствие, вставшее на его пути, можно было преодолеть, 20-й сделал бы это. Орлеанские стрелки тогда уже продемонстрировали несравненную отвагу и ловкость, которые отличали их затем во все время кампании. Один солдат, спрятавшись в виноградных кустах возле дороги, держал на мушке каждого пушкаря, высунувшегося из амбразуры, чтобы зарядить орудие. Пули точно ложились в цель; снайпера скрывала густая листва, делавшая незаметным даже самый дым его мушкета. Солдат долгое время оставался на своем посту, уложив восьмерых артиллеристов, пока сам не был убит пушечным выстрелом, заряженным картечью.

Тем временем французские отряды пядь за пядью отвоевывали территорию, но они все же почти не продвигались, а в атаке не двигаться вперед значит отступать. Вскоре итальянцы их погнали. Тщетно офицеры старались собрать своих людей и снова поднять их на штурм, они и сами понимали, что победа невозможна. Аннибаль и Анри встретились в разгар схватки, и лейтенант от инженерии не раз спас жизнь штабному офицеру, которого храбрость и ненависть увлекали в самую гущу рукопашного боя.

В пять часов просигналили отступление. Французы обратились в бегство, означавшее полный разгром. Генерал Удино старался как-то организовать отступление и сам мужественно оставался под огнем. Все напрасно. Солдаты, рассеявшись, отступали по двое, по трое, некоторые на скрещенных ружьях несли раненых, другие едва тащились, третьи сами смахивали на трупы, и все они сожалели о мужестве, энергии и храбрости, растраченных впустую. Аннибаль, Анри и Жан Топен ушли из-под стен Рима одними из последних и под руководством сапера Топена, который знал все ходы и выходы, направились на Кастель ди Гвидо. Аннибаль пребывал в ярости, Анри — в печали; Аннибаль переживал провал операции, Анри — плохой знак, под которым началась экспедиция. Аннибаль выходил из себя, Анри же, напротив, замкнулся и страдал молча, в то время как его доблестный товарищ бушевал.

— Лейтенант, — сказал Жан Топен, — мы еще вернемся. А говоря по правде, если из такого пекла удалось унести ноги, то, ей-богу, жаловаться не на что.

— Какой позор! — не унимался Аннибаль. — Да ты посчитал, сколько мы потеряли захваченными в плен и убитыми? Черт подери! Хотелось бы мне одним глазком взглянуть на отчет генерала о сегодняшнем провале!

— Простите, лейтенант, теперь нам известно, с кем имеем дело. Должен сказать, что, хотя эти итальянцы вовсе не герои, сегодня они показали себя настоящими храбрецами. Клянусь честью, я видел своими глазами, как мужественно они умирали.

— Ладно, Анри, — обратился Аннибаль к другу, — выше голову! Ты сражался как настоящий солдат. Думаю, не одно итальянское сердце удивилось, встретив столько гнева и ненависти на конце твоей сабли! Да ты слышишь ли меня?

Молодой капитан не ответил; он ни улыбкой, ни словом отозвался на утешения лейтенанта и на шутки солдата. Те замолчали, и дальнейший путь прошел в тишине; к ночи они выбрались на Кастель ди Гвидо, где присоединились к главнокомандующему.

Другая часть отступившей армии дошла до Мальянеллы, так что солдат смогли собрать лишь в двух лье от Рима. Когда состоялась общая перекличка, выяснилось, что не хватает семисот пятидесяти человек.

Тем не менее разгром, имевший место 30 апреля, квалифицировали как глубокую разведку боем; следует все же думать, что австрийцы, стоявшие лагерем на другой окраине Рима и так же неудачно выступившие еще до прихода французов, да и вся Европа, пристально следившая за событиями в Италии, оценили происшедшее по достоинству.

Эта «глубокая разведка боем» и последовавшая за ней передышка способствовали началу переговоров. Вскоре под стены Рима прибыло необходимое пополнение. Экспедиционный корпус пополнялся в течение всей осады, так что его общая численность достигла в конце концов тридцати тысяч человек. Французская армия в Италии окончательно сформировалась. Она состояла из трех дивизионов под командованием генералов Реньо Сен-Жан-д'Анжели, Ростолана и Гесвиллера, тридцати батальонов, восьми эскадронов, тридцати шести артиллерийских полевых орудий, сорока осадных орудий, гаубиц, мортир, шести инженерных подразделений, одно из которых составляли минеры, — таковы были мощные военные силы, доблестно исполнявшие распоряжения генерала от артиллерии Тири и остроумные комбинации генерала-лейтенанта от инженерии Вайана.

С этого момента положение герцога де Редджо обрело логику — он был главнокомандующим! Он официально носил этот титул, и, что особенно важно, ему полагались все соответствующие почести, но про себя он знал, что в армии есть человек высокого интеллекта и заслуженной известности, который заменит его в боевых действиях и в случае необходимости объявит себя командующим французскими частями. Если до сих пор еще этого не сделали, то лишь потому, что было не принято на пост главнокомандующего назначать генерала специального корпуса. Вот почему генерал-лейтенант от инженерии Вайан держался в тени, но сразу же по прибытии под стены Рима принял на себя командование осаждавшими город войсками.

Армия закрепилась на правом берегу Тибра. На левом — 3-й Дивизион расположился в Монте-Марио, севернее Ватикана, в полутора тысячах метрах от Площади[14], и в Маттеи, на Виа Портуэнзе; 2-й и 3-й дивизионы, образуя центр и правый фланг, занимали Сантуччи; штаб-квартира расположилась более чем в двух тысячах метрах на юг от Рима и Сан-Карло, примерно в семидесяти метрах от Сантуччи. Эти две позиции соединялись с левым берегом реки понтонным мостом, поставленным на Сассере. Кавалерия находилась в Маттеи и Сантуччи; инженерные части стояли бивуаком в Сан-Карло. Вокруг Рима нет деревень, и эти названия обозначают монастыри, кардинальские поместья и земли римских князей. Герцог де Редджо дислоцировался в штаб-квартире в Сантуччи, а генерал-лейтенант Вайан — в Сан-Карло.

Часть Аннибаля стояла в Сан-Карло, бывшем монастыре, где она обнаружила более чем сносные кровати и без лишних слов их присвоила: на войне как на войне! В начале перемирия инженерная часть изготовила несколько тысяч туров[15] и фашин[16]. Так как лес находился поодаль, то работали прямо на месте, а потом перевозили сделанное в лагерь при помощи кавалерии и реквизированных средств транспорта.

Солдаты сначала были обескуражены разгромом 30 апреля, но постепенно к ним вернулись бодрость и хорошее настроение. Казалось, само присутствие генерала Вайана вселяло в них уверенность в победе. Вскоре саперы свели на нет лесочки возле Каза-Маттеи и виа Портуэнзе. Они радовались и смеялись: разрушать — вот что им нравилось больше всего; они не помнили себя от счастья, когда случалось разорить дом, а наивысшим наслаждением было снести с лица земли дворец.

Анри и Аннибаль все время держались вместе — и когда лейтенант руководил работами, и когда они рыскали в окрестностях Рима. Пока артиллерия делала свои туры из виноградных лоз, друзья пытались общаться с самыми отдаленными частями французской армии. Разговоры тянулись долгими часами, да иначе и быть не могло, ибо барабанные перепонки этих благородных воинов, раздираемые оглушительными разрядами мортир и заряженных картечью полевых орудий, не воспринимали человеческую речь, и приходилось кричать во все горло, здороваясь с ними, и еще громче, прощаясь. В подобных случаях Аннибаль шутя требовал в качестве переводчика пушку. Нередко друзья в сопровождении бравого Жана Топена подходили к стенам Рима и беседовали с жителями. Последние частенько впускали французских солдат, хотевших детально ознакомиться с городом. Случалось даже, что и высокопоставленные чины, переодевшись крестьянами или врачами, шли в Рим, чтобы своими глазами увидеть, как он готовится к обороне.

Судя по всему, римляне не сомневались, что скоро будет заключен мир. Гордые своим первым успехом, они считали себя вправе диктовать условия. Поэтому они не придавали большого значения присутствию у своих стен французской армии и не мешали противнику свободно разгуливать по улицам. Рабочие продолжали даже восстанавливать церковь Святого Павла, расположенную на левом берегу Тибра в полулье выше Рима. В качестве внешнего украшения они устанавливали прелестные мраморные колонны, подаренные недавно Папе Пию IX.

Часто римляне сами приходили во французский лагерь; эти визиты никого не беспокоили, потому что работы по осаде города еще не начинались. Однажды триумвират[17] должен был собраться у главнокомандующего. Для торжественной встречи главнокомандующий, не имея под рукой ничего более праздничного, велел расположить двумя рядами армейские туры и фашины. Но эта триумфальная аллея из мертвого дерева не пригодилась, потому что триумвиры так и не решились выйти за ворота Рима. Несколько дней спустя в штаб-квартире распространился слух о предполагаемом визите особы королевских кровей. Одна итальянская принцесса выразила желание почтить своим присутствием расквартированные французские войска. Главнокомандующий проявлял необыкновенную любезность и галантность по отношению к высокой посетительнице и сопровождавшим ее дамам. Но каково же было удивление простых пехотинцев, когда однажды в Риме они узнали в городских служанках своих недавних гостий, прекрасных аристократок, в которых теперь не было ничего царственного, кроме их красоты, и ничего благородного, кроме тех чувств, которые они в обычной жизни никогда не демонстрировали!

На этом фоне в Рим вошел Гарибальди со своим отрядом. И на глазах равнодушно взиравшей на происходящее французской армии стал дерзко преследовать солдат неаполитанского короля. Вскоре тот ударился в бегство со всей своей армией, артиллерией и прочим военным снаряжением, поспешно освободив территорию горстке людей[18].

Кроме этих событий, несколько взволновавших город и его окрестности, все оставалось мирным и спокойным. В пригородах объявились несколько мародеров, но они не нанесли большого ущерба. Анри и Аннибаль, бродя по бесчисленным дорогам окрестностей Рима, не рисковали заблудиться, ибо верхушка Джаниколо, увенчанная куполом собора Святого Петра, всегда четко указывала верное направление.

В течение нескольких дней Аннибаль, казалось, сопротивлялся тайным замыслам Анри, которые тот хотел воплотить в жизнь. Анри упрекал друга в недостатке дружеского участия и в бессердечии. В тот вечер он принялся еще сильнее давить на Аннибаля, но лейтенант продолжал отказываться.

— Ладно, Аннибаль, я пойду один.

— Это еще хуже, Анри, так совсем не годится!

— Думаю, моя храбрость не уступит храбрости большинства наших солдат, которые ходят туда из простого любопытства.

— Конечно нет, но мы офицеры, и наша форма может спровоцировать какой-нибудь неприятный инцидент.

— Так переоденемся! Аннибаль, я в первый раз посвящаю тебя в свой проект. Завтра на рассвете я пойду один.

— Но на кого у тебя зуб? — спросил доведенный до крайности лейтенант.

— Если бы я знал, то не испытывал бы ненависти к нему, потому что уже успел бы отомстить.

— Хорошо, Анри, ты замыслил какую-то дерзкую выходку. Мне не удастся тебя отговорить, но я помогу тебе чем смогу, мы пойдем вместе.

— Завтра! — живо ухватился за эти слова молодой капитан. — Переговоры скоро закончатся, перемирие завершится, и тогда будет поздно.

— Завтра мы войдем в Рим, — грустно согласился Аннибаль.

Главнокомандующий распорядился, чтобы войска заняли самые важные позиции вокруг Рима. Форт Сало, занятый несколькими частями, обеспечивал сухопутную связь с Чивитавеккьей, так же как и охранявшийся маленький порт Фьюмичино на Средиземном море в устье Тибра.

В назначенный день молодые люди, переодетые крестьянами и сопровождаемые Жаном Топеном, явились на римский аванпост. Они преодолели заграждение перед воротами Портезе и по улицам Сан-Микеле и Санта-Мария добрались до середины Трастевере, квартала на Джаниколо, расположенного на правом берегу Тибра. С точки зрения сохранившихся памятников, это самая интересная часть Рима; старый город на левом берегу реки больше и древнее, но в нем одни античные руины.

Анри, однако, явился сюда не любоваться красотами; он пришел все узнать. Поэтому он вглядывался в лица римлян с наглой настойчивостью, которая могла ему дорого обойтись. Аннибаль молча следовал за другом, а вел их Жан Топен. Трое французов вскоре вышли на площадь Святого Петра. Мрачный Анри не спускал глаз с прохожих. Только сумасшедший мог надеяться встретить и узнать кого-то в этом огромном городе, но ведь никто не сказал, что Анри не был сумасшедшим! Если бы не это, он уже давно умер бы от тоски и отчаяния. Капитан быстрым шагом спустился к Тибру, прошел мимо замка Сант-Анджело и направился к Корсо. Когда он вместе с друзьями ступил на эту прекрасную, обрамленную дворцами улицу, то очутился в довольно густой толпе. Не приходилось сомневаться, что один из многочисленных итальянских болтунов разглагольствовал о своих победах над французскими солдатами. Наш герой хотел пройти мимо и продолжить свои горячечные поиски, как вдруг его остановил женский крик. Это были стенания и жалобы вперемежку с бессвязными словами, которые покрывал вой толпы!

— Безумная француженка, безумная француженка! — кричали зеваки.

— Что они так вопят? — начал Аннибаль. — Разве…

Но друг яростно сжал его руку, и лейтенант замолчал.

— Ну, что будем делать? — через некоторое время спросил он.

— Отойдем-ка в сторонку, — предложил Жан Топен. — В этой стране люди скоры на удар стилетом[19].

— Анри, ты идешь? — позвал Аннибаль.

Но Анри рядом не оказалось.

— Анри, Анри! — закричал лейтенант.

— Сюда, мой лейтенант, сюда! — звал его Жан Топен.

Вытащив Аннибаля из толпы, сапер показал ему на простоволосую молодую женщину, спускавшуюся по Корсо с невероятной быстротой. За ней шел Анри, но он все больше отставал, казалось, с каждым шагом теряя силы. Женщина размахивала руками и, описывая бессмысленные зигзаги, бежала к Капитолию.

— Сумасшедшая! Безумная француженка! — завывала толпа.

— Как бы не упала с Тарпейской скалы![20] — раздавалось в толпе, но никто не делал ни одного движения, чтобы удержать несчастную.

Действительно, можно было опасаться, что она бросится вниз с этой высокой скалы.

— На помощь! Ко мне! — кричал Анри, безуспешно пытаясь догнать беглянку. — Это она! Она! Мари!

Оба спутника капитана кинулись следом и вскоре к нему присоединились. Женщина сбежала по ступенькам Капитолия, скорее, скользнула по ним, словно призрак. Она могла до смерти расшибиться на каждом шагу. Заполнявшая улицу толпа суеверно расступалась, давая ей дорогу. Наконец безумная достигла античного форума и как мертвая упала на капитель колонны; но тут же вскочила с криком:

— Горе, горе, горе Риму! Горе подлости, в какие бы одежды она ни рядилась, каким бы именем ни называлась! Горе тем, кто меня погубил, ибо меня избрал Бог, чтобы наказать виновного!

Услышав эти слова, люди задрожали. К женщине приблизился какой-то человек.

— Назад! Все назад! — крикнул он. — Эта женщина моя!

При виде подошедшего женщина потеряла сознание: она узнала Андреани!

Тем временем подошел Анри с друзьями.

— Вот он! Наконец-то! Он самый! — дико закричал несчастный капитан и упал, пораженный в руку стилетом.

— Назад! — воскликнул Аннибаль. — Ко мне, Жан Топен!

Большой и сильный, он подхватил друга на руки и понес на себе. За городом Анри пришел в себя, но был слишком слаб из-за волнений и раны, чтобы добраться без посторонней помощи до лагеря.

В Сан-Карло обнаружилось, что Жан Топен исчез. На следующий день перемирие было нарушено.