Часть 2. ГНИЛЫЕ ПОМИДОРЫ.

На ожидание неприятностей, на сами неприятности и на предчувствие неприятностей уходит масса времени, и в результате вся жизнь. Михаил Жванецкий

1.

Ужасно болит голова. Она у меня теперь постоянно ужасно болит. Эта паршивка шугается от моего сглаза, как кошка от пылесоса. И точно так же, как кошка, возникает потом в новом месте. Только что была в висках — и вот уже в затылке. А потом лоб трещит. Или вовсе в зубы уходит. Если бы я смог разок представить, что боль окутала все подчерепное пространство, тогда, возможно, она и унялась бы. Только я такой болевой шок вряд ли пережил бы.

Врач (не бесплатный, нормальный врач!) сказал, что это от переутомления. Сказал, нужно расслабляться. Сходите, сказал, в ночной клуб или в казино.

Спасибо за совет! Как в том анекдоте: «станки, станки, станки». И ведь, казалось бы, не работаю я в этом чёртовом казино. Вернее, работаю, но не могу объяснить, кем. Как правильно моя должность называется: «мастер сглаза 6— го разряда»? Или «старший отбойник»?

А, вспомнил! Я же оформлен инженером по технике безопасности! Помнится, Гарик был чрезвычайно горд, вспомнив эту раритетную профессию. Налоговики до сих пор впадают в кататонию, обнаруживая слова «инженер по технике безопасности» где-то между «крупье» и «менеджер зала».

Забавно, но в целом должность подобрана правильно. Главная моя функция — соблюдение ТБ в рамках математической статистики. Проще говоря, я должен постоянно делать так, чтобы клиенту не слишком «пёрло». Небольшие выигрыши для затравки — и все. «Джек поты» — только при большом скоплении народа и только для специально тренированных людей. И при этом — никого обмана! Нарушение закона причинности не является ни доказуемым, ни наказуемым, хотя и приносит неплохую прибыль. Во всяком случае, я свою зарплату отрабатываю полностью, да ещё и требую периодически премиальных.

Гарик платит. Ворчит, ругается, но платит. Значит, выгодно. Значит, надо ещё поскандалить. Тут он на меня закричит, наругается, выгонит, все отберёт и искалечит до неузнаваемости… Достаточно. Эпизод отработан.

Вот потому-то у меня голова и раскалывается, что перед каждым действием приходится переживать его противодействие. Таким нехитрым способом можно добиться всего, чего душеньке пожелается — кроме избавления от головной боли, разумеется.

Главное — ничего не планировать. Единственный способ обеспечить себе спокойное будущее — жить без него.

Где аспирин?

Пора вставать.

2.

Лето все никак не могло начаться, застряв на странной температуре +12 градусов. Мужественно отцвела сирень, зябко отчирикали своё соловьи, а погода все не налаживалась. Люди на улице чётко делились на два класса: на тех, кто верит календарю, и на тех, кто верит Термометру. Первые добросовестно мёрзли в коротких рукавах и синели ногами из-под мини-юбок, вторые чувствовали себя комфортно, но неуютно, кутаясь в кожаные куртки и бормоча на ходу: «Не май месяц!». И действительно, уже давно шёл июнь.

До «часа пик» в «Жар-птице» было ещё далековато, и я решил немного пройтись пешком. В последнее время я стал заметно раздаваться в животе — сказывалось внезапно обрушившееся на меня обильное питание. Пешая ходьба, по замыслу, должна была убирать лишний вес, но пока только раззадоривала аппетит. Я уже совсем было вознамерился завернуть в «Макдональдс» (хорошо, что Гарик не видит — он бы меня самого сожрал за посещение этой «америкосовской тошниловки»), как вдруг дорогу мне преградили две цыганки в платках, ярких, словно зубная боль. Возраст их явно зашкаливал за бальзаковский, но у цыган с годами темперамент не выветривается. Я, наверное, слишком уж благодушно глянул на сих детей Шатров и джипов «Чероки», за что и поплатился.

— Извините, пожалуйста, можно спросить? — вкрадчиво загалдели они, и уже через пятнадцать секунд я приобрёл качества «молодого» и «интеллигентного», а моя ладонь стала предметом тщательного и придирчивого изучения.

Я уже вовсю проклинал собственное благодушество, но тут прорицательницы вчитались в мою ладонь — и подняли на меня взгляды, полные ярости и страха.

«Неужели на руке прочитали, — ужаснулся я, — про мои „отбойные“ способности? Вот дрянь-то! Сейчас проклинать начнут!» Мастер сглаза немедленно уловил сигнал тревоги и за две тысячные секунды выдал на-гора картины проклятия, оскорбления действием, кражу кошелька и расцарапывание молодой и интеллигентной физиономии. Думаю, это был рекорд для «отбойных» действий. Цыганки только монистами брякнули, растворяясь в толпе.

«Беду почуяли, — подумал я, — точно прокажённого увидели. Вот тебе и цыганки-шарлатанки. Да я просто монстр какой-то!».

Настроение уже совсем решило упасть ниже уровня моря — как вдруг из-за моей спины раздалась немелодичная милицейская трель. Я рассмеялся.

— Зря смеётесь, — заметил подоспевший источник звука, — это и не цыганки никакие, а туркменки. Карманы лучше проверьте.

Я сунул руку в карман брюк. Бумажник, несмотря на потуги моего внутреннего дара, пропал. Однако я не переставал хихикать.

— Пройдёмте, — тоскливо произнёс милиционер, — протокол составим, что ли.

Я только рукой махнул. Зачем человеку ещё один «висяк» организовывать? Не так уж много у меня в кошельке и было. Одно плохо — до казино пришлось добираться пешком.

Зато появилось время поразмышлять.

Это уже мания преследования, отягощённая манией величия. На всякий случай я придирчиво рассмотрел ладонь, но ничего примечательного не обнаружил. Разве что отсутствие мозолей. Глупости это. Никакой я не монстр. Слишком увлёкся придумыванием себе проблем.

И если вдуматься, зачем? Была, помнится, когда-то простая, но ясная в своей простоте советская басня, я даже название её запомнил — «Егор и помидоры». Басня о некоем Егоре, который запасся на зиму помидорами, да вот что-то там прохлопал с микроклиматом в погребе. Словом, начали помидоры подгнивать. Не выбрасывать же добро! Стал Егор эти подгнившие помидоры поедать. А они все гниют. А он все ест. Так всю зиму и питался гнилыми помидорами.

Вот и я туда же. Оберегаюсь от несчастий, оберегаюсь, а зачем? Все одно я их в себе переживаю, жую свои гнилые помидоры.

Интересно, а почему всё-таки мой «отбойный» эффект не защитил кошелёк? Или воровство въелось в этих туркменских цыганок так, что никаким сглазом не выковыряешь? Надо будет потом Николаича попытать.

Входя в «Жар-птицу», я автоматически полез за пропуском в пиджак. Кошелёк обнаружился там.

3.

Начало смены выдалось хлопотным и нервным.

Во-первых, не было Гарика. Он не выдержал издевательства климата над организмом и умотал в очередную Турцию (или в Тунис? Да нет, в Тунисе уже совсем жарко). Перед отъездом он построил всех своих управляющих — в буквальном смысле этого слова — и полчаса втирал им мозги, объясняя вещи, которые сами управляющие знали лучше него. Я тоже был приглашён на инструктаж, хотя и не совсем понимал, что я тут делаю. Недоумение росло до тех пор, пока Гарри Семёнович не соизволил обратить на меня внимание и порадовал известием, что в его отсутствие «вот он будет дежурить через день».

Надо сказать, что управляющие весть восприняли с удовлетворением — если не с облегчением. Это, безусловно, польстило самолюбию, но настроения не прибавило. Я вовсе не считал себя панацеей от всех бед и несчастий. Если начнутся настоящие неприятности в лице налоговой или ещё какого государственного рэкета, помочь я смогу очень вряд ли.

К тому же, за эти пару месяцев я уже выстроил для себя чёткий график жизнедеятельности: ночь работаю, ночь сплю, ночь отдыхаю. А так получается, что кроме работы и сна — никаких развлечений? «И, кроме мордобития, — никаких чудес»? Надо будет отгулов потом взять, решил я, но бдительный Гарик тут же уточнил, что сверхурочные будут выплачены в соответствии с КЗОТом. В смысле, «перебьёшься без отгулов».

Я, естественно, не стал прилюдно возмущаться. Все равно все мои мысли на сей счёт Гарри Семёнович и так знал — даже без телепатии. Единственное, что придавало мне уверенности и вселяло оптимизм — это приближающаяся гонка «Формулы-1» в Бразилии, до которой оставалось всего десять дней. Я был готов дать на отсечение практически любую часть собственного тела, что Гарик появится за день до квалификации, поотменяет все мои дежурства и мягко, но настойчиво пригласит погостить пару дней Это был ритуал, свято соблюдавшийся каждые две недели, благодаря чему Мишка Шумахер оторвался от второго места уже очков на 20 и неумолимо наращивал преимущество. Но Гарик с меня не слезал, требуя контроля каждого этапа «Гран-при». Мотивировал он это тем, что «Формула» — штука совершенно непредсказуемая, и, кроме собственно соперников, может помешать тысяча других факторов — от банальной аварии до скандала в прессе.

Каждый раз я ворчал, соглашаясь на очередной просмотр — но каждый раз все менее искренно. «Формула» постепенно завораживала меня своей многофакторностью. Был бы Николаич в рабочем состоянии, он бы в два счёта растолковал, почему из всех видов спорта болеть я мог только за биатлон и «Формулу».

Но пока наш вождь и учитель по-прежнему пребывал в коме и ничего никому не растолковывал. Поэтому все накопившиеся вопросы я обрушил на Гарри Семёновича и — частично — на Машу (хотя с ней мы виделись до обидного редко). В результате длительных расспросов вырисовывался любопытнейший образ.

Например, как меня дружно убеждали товарищи по коалиции, Николай Николаевич был начисто лишён каких-либо паранормальных способностей. Настолько начисто, что это само по себе было уникальным. Каждый человек, — утверждал Гарик, и в данном случае я ему поверил, — каждый человек чем-то таким обладает. Кто-то неудачу чует, а кто-то, наоборот, с собой носит. Все «интуитивные психологи» — немного телепаты, а все толковые замы — «усилители», А каждая женщина имеет способности «компенсатора».

Словом, любой человек несёт в себе эдакую «искру божью», хотя обычно и не подозревает об этом. Любой — кроме Николая Николаевича. Зато у него есть свои «прибабахи». Например, Гарик не может прочитать ни одной его мысли! Даже приблизительно!

Собственно, на этом они и познакомились. Гарри Семёнович тогда только начинал свой игорный бизнес, ко всему относился насторожённо и потому сразу напрягся, как только получил сигнал «странный тип в зелёном зале». Тип был действительно странный. Его итээровский наряд смотрелся крайне нелепо в казино. При этом сам Николаич держался уверенно, если не сказать нагло. Было заметно, что подобные заведения ему не в диковинку. Он равнодушно скользнул взглядом по шеренге «одноруких бандитов», по-собачьи повёл носом и твёрдым шагом направился к тем столам, где шла действительно серьёзная игра. Ставок не делал, но смотрел внимательно и явно чего-то ждал.

Всё это настолько не понравилось молодому управляющему «Жар-птицы», что он полез разбираться лично. Подошёл поближе, попытался вычленить в какофонии мыслей нужную и вдруг понял, что не в состоянии этого сделать. Гарик, в отличие от большинства, про свою телепатию знал, пользоваться ею умел и (чего уж там!) очень гордился своим даром. И тут такой облом! Раз за разом пробовал он «отфильтровать базар в эфире», но только приходил во все большую растерянность. В отчаянии он ломанулся прямо навстречу неведомой опасности и, взяв её за пуговицу, поинтересовался:

— Ты кто?

— Николай Николаевич, — исчерпывающе пояснил Николай Николаевич и добавил. — Я вас давно жду И отпустите пуговицу, это мой лучший костюм.

Через пять минут Николаич и Гарик уже сидели в кабинете управляющего, через полчаса была отпущена охрана, а ещё через два управляющий казино «Жар-птица», человек с незаконченным университетским образованием и вообще неясным прошлым Гарри Семёнович Гасаев стал верным учеником и помощником Николая Николаевича Романова — человека с неясным прошлым, настоящим и будущим.

А все потому, что мозг Николаича, свободный от всей этой «ментальной мишуры», обладал поразительной способностью к анализу. Шерлок Холмс по сравнению с ним — троечник девятого класса вечерней школы.

Гарик, например, рассказывал такую историю. Поспорили они с Николаичем о сущности паранормальных явлений. То есть Николай Николаевич пытался объяснить своему капризному ученику, что иногда люди за колдунов принимают просто хороших аналитиков. Будучи по образованию физиком, Гарик тут же потребовал экспериментального доказательства «этого бреда». Николаич пожал плечами и предложил Гарику выйти в соседнюю комнату, взять наугад с полки любую книгу и прочитать про себя несколько строк. После чего вернуть книгу на место и пригласить Николаича на опознание.

Провели.

Николаю Николаевичу потребовалось около трёх минут на поиск нужной книги и ещё полчаса на то, чтобы продемонстрировать ошалевшему Гарику строгую цепочку умозаключений, которая привела к правильному решению. Было в той цепочке все: и выражение глаз Гарика, и его поза, и непроизвольные идеомоторные реакции на движения Николаича, и цветовая гамма корешков книг.

Впрочем, это все дела давние, а сегодня меня ждала работа.

4.

Перед тем как выйти в зал, я какое-то время просидел у себя в подсобке (на кабинет это помещение не тянуло) занимаясь привычным мысленным мазохизмом. В последнее время я стал замечать за собою некоторое отупение. Невозможно каждые три дня представлять себе одни и те же ужасы и испытывать при этом одинаковый трепет. Но сегодня, учитывая отлучку Гарика, я постарался на славу. К стандартному набору, утверждённому руководством (Джекпот-пожар-налёт), я добавил массированную газовую атаку, самосожжение религиозного фанатика, отключение света и воды и ещё парочку не совсем приличных сцен, описывать которые здесь нет нужды.

К народу вышел с чувством выполненного и перевыполненного долга и с уже привычной головной болью. Поработал я, видимо, на славу. Все присутствующие добросовестно просаживали денежки, никто не буянил, не требовал управляющего. Даже скучно. Народ уныло бродил между столиками в вечной надежде увидеть, как какой-нибудь счастливчик обдирает казино. Я совсем уж решил заглянуть к Гарикову заму — Лешке Волоконникову — и предложить устроить кому-нибудь из случайных посетителей крупный куш — после этого все резко бросаются делать большие ставки. Но потом передумал. В конце концов, не моё это дело, стратегией заниматься. Наша забота — технику безопасности обеспечивать.

Так и шатался я из угла в угол, изредка приводя себя в чувство чашечкой каппучино. И всё равно спать хотелось смертельно. Наверное, поэтому я не сразу среагировал на бравурный марш Вагнера, который раздался из кармана моего пиджака Это сработал «аварийный» мобильник.

Надо сказать, что у меня к тому времени было два сотовых. Номер первого я раздал направо и налево: друзьям, знакомым, родственникам, некоторым девушкам. Он звонил на мотив «А нам все равно», «семь-сорок» и гимна Советского Союза. Номер второго был известен только Гарику с Машей, но даже они предпочитали им не пользоваться. Именно из второго телефона и полились звуки вагнеровского марша, и означало это только одно — случилось страшное. Или ещё хуже — неожиданное.

Звонила Маша. Это само по себе было сюрпризом.

(Она как-то заглянула ко мне домой и обнаружила нераспечатанную пачку презервативов прямо на телефонной полочке. Очень обиделась: то ли решила, что презервативы предназначались ей, то ли, наоборот, догадалась, что не ей. С тех пор мы почти перестали общаться. Кошка на сене.).

Маша говорила коротко и отрывисто:

— Николай Николаевич пришёл в себя. Требует вас с Гариком для инструктажа. Гарик прилетает завтра около трёх. Ты должен быть в больнице в половине десятого — сразу после обхода. Так что, — тут Машка перешла на язвительно-вежливый тон, — все твои ночные развлечения придётся слётка подсократить.

— Я, между прочим, на работе! — возмутился я, но трубка уже замолчала.

Ничего не оставалось, как пожать плечами, выругаться в пространство и отправиться искать Лешку, чтобы отпроситься у него пораньше.

5.

Когда я появился в больнице, Маша уже расхаживала по вестибюлю, демонстративно поглядывая на часы. А чего, спрашивается, поглядывать, если я пришёл даже на три минуты раньше? Приняв из Машиных рук халат и накинув его поверх пиджака, я бодро направился к двери с надписью «Реанимационное отделение».

На Николаича было жутко смотреть. Так, наверное, выглядели святые великомученики: скелет с глазами, просветлённый до идиотизма взор, заторможенные движения. Неудивительно, что народ старался таких типов как можно скорее канонизировать и отскочить подальше от страстей господних.

У нас с Машей такой возможности не было. Мы осторожно приблизились к одру и остановились в нерешительности. Николай Николаевич, продолжая роль святого угодника, безмолвно внимал небесам. Безмолвствовали и мы. Казалось верхом неприличия говорить вблизи тела не от мира сего. Мы ждали глас. И был глас. И сказал он:

— А позовите-ка санитарку. И пусть судно захватит.

Мы с Машей с позорной поспешностью бросились за санитаркой и весь процесс эксплуатации судна проторчали в коридоре. Когда нам было дозволено вернуться, взор Николаича потерял очарование мученичества и внутренней сосредоточенности. Да и сам больной выглядел значительно менее несчастным.

— Другое дело! — бодро, хотя и слабо произнёс Николаич. — А то пока её докличешься. Теперь я готов все объяснить. Я тут немного поразмышлял на досуге и кое-чего понял. Все очень плохо… Кстати, а Гарри Семёнович когда быть изволят?

— Через несколько часов, — торопливо сообщила Маша.

— Хорошо. Тогда общую картину обрисую попозже. Два раза подряд я это просто не одолею. А сейчас — краткие рекомендации на тему «Что делать?». Машенька, вы давно не были в отпуске?

— Да как сказать… — растерялась Маша, — на Новый год в Прагу ездила.

— На три дня? — уточнил Николаич.

— На четыре.

— Разница принципиальная. Значит, так. Со следующего понедельника вы, Мария, в отпуске. Нормальном, долгосрочном, на 24 дня. Дела передадите заму. Все, это не обсуждается. А вы, Андрей, будьте любезны оказаться в отпуске прямо сейчас. Вам-то, как я понимаю, передавать дела некому и собирать особенно нечего. По поводу работодателя — то есть Гарри Семёновича — переживать не стоит. Тем паче, что он едет с нами, — в этом месте Николаич окончательно устал и некоторое время лежал с закрытыми глазами.

Паузой воспользовалась Маша:

— Вы сказали «с нами»? — осторожно поинтересовалась она. — То есть и вы тоже?

— Это вы — тоже, — поправил её Николаич, — вы будете сопровождать меня в некоем опасном и увлекательном путешествии.

— Но вы ведь в таком состоянии! И я не могу, у меня сезон! Сейчас люди на курорты поехали, страховки…

Николай Николаевич остановил её мановением ослабевшей руки:

— Да, стар я стал. И состояние у меня, действительно… Раньше мои… рекомендации просто исполнялись, без всяких антимоний. Впрочем, после общих разъяснений многие вопросы отпадут. Поэтому давайте-ка вот чего сделайте. Давайте вы пока займитесь укреплением моего здоровья. Сядьте где-нибудь в скверике и поукрепляйте. В основном это вас касается, Андрей. А вы, Машенька, при этом будьте начеку. И постарайтесь старания вашего коллеги хоть чуть-чуть замаскировать. Я вас когда-то учил, должны ещё помнить. А я пока полежу.

Наш немощный организатор опасных и увлекательных экспедиций снова прикрыл глаза, тяжело вздохнул и затих. Правда, тут же встрепенулся и изрёк не без лукавства:

— Ступайте, дети мои.

Маша непроизвольно бросила на меня злобный взгляд, хмыкнула и направилась к выходу. Я немного задержался.

— Николай Николаевич, а в этом… отпуске у нас будет возможность поговорить поподробнее? Я имею в виду — о вас? Мы ведь про вас почти ничего не знаем.

Николаич продолжал лежать с закрытыми глазами. Я осторожно подошёл поближе, опасаясь, что он снова потерял сознание. Всё было в порядке. Вождь и учитель просто думал.

— Да, Андрюша, совсем я стал плох. Обычно я не допускаю, чтобы мне задавали такие вопросы. Строго говоря, сегодня — всего второй раз, когда от меня требуют автобиографии. Первым был некий лейтенант французской армии. Впрочем, тогда я тоже был нездоров. И, кстати, тоже огнестрельное ранение в живот. Надо поразмышлять об этой закономерности.

— Только в кому не впадайте, — неловко пошутил я.

— В кому не впаду. Этот фокус годится только для исключительных ситуаций, да и проделывать его не так просто, как хотелось бы. Хорошо, я постараюсь удовлетворить ваше любопытство. Но при условии.

— Никому ни слова?

— Никому ни слова. И не только о моих ответах, но и о ваших вопросах. Даже этот наш маленький разговор должен оставаться строго между нами. А теперь позовите-ка мне ещё разок санитарку. Кишечник совсем отвык от работы.

6.

Издали мы наверняка напоминали поругавшихся влюблённых. Или супружескую пару в момент развода. Мужик с мрачнейшей физиономией и молодая женщина неприступного вида. Сидят и явно ждут, кто первый заговорит. На принцип пошли.

А вокруг — лето, внезапно вспомнившее о том, что оно лето. Солнце, которое жарит с тупой настойчивостью батареи центрального отопления в конце отопительного сезона. Командировочные, с ошалелым видом таскающие в руках тяжёлые кожаные куртки. Толстые голуби, валяющиеся в тёплой пыли и бесстыже заглядывающие под короткие платьица. Хотя чего там заглядывать: платья не только коротки, но и прозрачны до неприличия.

А ведь прав Гарик, подумалось мне, ко всему привыкаешь. И к обнажённой натуре в том числе. Во всяком случае, сейчас меня никто не отвлекал от придумывания язв и абсцессов на голову многострадального Николаича. И не только на голову, но и на брюшину, сердце, почки, лимфатические узлы и прочий ливер. Основательная Маша притащила анатомический атлас с аккуратными пометками на полях, так что теперь я совершенно точно знал, куда и чего нужно желать. Даже притерпелся, уже почти перестало мутить. И вообще поймал себя на том, что сглазом я в последнее время стал заниматься как-то без страсти, дежурно. Так не пойдёт! Как там учил старик Станиславский? Надо перевоплотиться, погрузиться и ещё что-то там с собой совершить.

Я зажмурил глаза, но и это не особенно помогало. Надо разозлиться. Тем более, что Маша рядом. Вот уж кто доведёт меня до зубовного скрежета в считанные минуты.

— Маша. Эй, отвлекись, я пока передыхаю.

Маша вздрогнула и судорожно вздохнув, откинулась на спинку скамейки — впрочем, тут же торопливо выпрямилась, пытаясь уберечь кофточку в чистоте и сохранности. Мой персональный компенсатор (по совместительству — маскировщик) подозрительно покосился в мою сторону, но в разговор вступать не спешил. Ладно, коснётся, как любит приговаривать Гарик.

— Ты на меня до сих пор дуешься? Ну, из-за этих дурацких… То есть когда ты последний раз ко мне заходила. Из-за того, да?

Невозможно разговаривать с человеком, который никак на тебя не реагирует. То же самое, что общаться со стенкой — а это уже шизофрения. Впрочем, ты ведь хотел разозлиться? Давай, продолжай.

— Маша, вот вы — в смысле женщины — очень любите рассуждать по поводу мужской грубости и чёрствости. И непонимания вашей тонкой девичьей натуры. Асами — что бараны. То есть овцы. Не хотите понять, так запомните: мужику время от времени нужна женщина. Допустим, женщинам этого не нужно. Но для мужчины это как есть, спать или пить. Ты же ешь каждый день? Почему я не могу себе позволить женщину хотя бы раз в неделю?

Похоже, я выбрал правильный способ разозлиться — такой чуши я от себя давно не слышал, но остановиться не мог, распаляясь всё больше и больше. Маша продолжала рассматривать меня с брезгливым видом.

— И вообще, ты мне не жена, не подруга, не сестра. Какое тебе дело до моей личной жизни?

— Никакого, — легко согласилась Маша, — поэтому ты и бесишься.

— Да не б-бешусь! — Ага, я, кажется, дошёл до стадии лёгкого заикания; ещё чуть-чуть — и наступит фаза швыряния тяжёлых предметов. — Я просто не понимаю.. То есть меня раздражает, когда все вроде нормально, и вдруг..

— Что «вроде нормально»? — холодно поинтересовалась Маша. — Мы просто выполняли одну совместную работу. Это — все. Остальное — плод твоей болезненной фантазии.

Я попытался продолжить, но был остановлен властным движением ладони:

— Тема закрыта. А теперь, если наш мастер сглаза немного развеялся разговорами, давай вернёмся к Николаю Николаевичу. И ещё: у тебя странное представление о потребностях женщин. Видимо, тебе просто на них не везло. Я, например, тоже время от времени позволяю себе мужчину. Если есть настроение— то и чаще раза в неделю Правда, я («я » было подчёркнуто жирной красной чертой) всегда очень тщательно выбираю мужчин. А теперь — давай работать.

Ага, конечно. Как обычно в минуты ярости, я впал в злобное оцепенение. Единственное, о чём я сейчас мог думать — так это о способах подбора Машиных кавалеров. А я, стало быть, не прошёл?! Плох оказался? А вот сглажу тебя изо всех паранормальных сил так, что ни одна особь мужеского пола год к тебе не подойдёт! И ещё…

— Молодой человек! Купите девушке цветочки!

С трудом сдерживаясь, чтобы никого никуда не послать, я поднял тяжкий взор. Передо мною стояла бабушка с охапкой ландышей.

— Смотрите, какие они славные!

Ландыши состояли в основном из широких мясистых листьев с редкими вкраплениями меленьких нераскрытых бутончиков. Квёлые июньские позднепервоцветы.

— А не поздновато для ландышей? — поинтересовался я.

— Ага, — радостно согласилась старушка, — это последние в этом году, больше не будет!

— Тогда давайте, — решительно отрубил я и, не уставая себе удивляться, протянул деньги. — Всю корзинку.

Когда я протянул небольшую, свеже пахнущую охапку Маше, она только насмешливо вздёрнула бровь. Но ландыши взяла. Кажется, попал, догадался я. Хотя и случайно. Почему бы мне не переименоваться в «мастера импровизации»? Смысл тот же, а звучит куда более оптимистично, чем «мастер сглаза». Ладно, это потом.

Сейчас пора вернуться к нашим гнилым помидорам. На чём мы остановились в прошлый раз? Кажется на общем заражении крови.

7.

После тихого часа мы торжественно выкатили Николаича в больничный двор. Точнее, не сразу после тихого часа, а после всяких рентгенов и обмеров, которые только и убедили недоверчивых лечащих врачей в транспортабельности недавнего безнадёжного больного. Я прямо упивался собственным мастерством, разглядывая ошалевшие физиономии докторов, с которыми они изучали плёнки и кардиограммы. Отдельное спасибо Машке — кабы не она, вряд ли мне удалось бы работать с таким остервенением.

Даже Николаич, как только мы остались одни, не удержался и попросил:

— Ребятки, вы всё-таки полегче как-то. Во-первых, все тело, включая недостижимые внутренности, чешется нестерпимо, а во-вторых, я тут краем уха уловил слово «диссертация». Вот только диссертации нам с вами и не доставало. Давайте чуть-чуть снизим темп, а?

Словом, гордился я собой чрезвычайно и полномочно, хотя и не прерывал свои магические пассы ни на секунду. Слава богу, за последнее время я научился проделывать их почти автоматически, буквально краешком сознания. Так бывалый водитель может болтать и разгадывать кроссворды, не отвлекаясь от руля. Если дорога хорошая, разумеется.

Так и я — одним полушарием желал Николаичу всяческих гадостей и осложнений, а другим — радовался полному их отсутствию.

На дневном свету восставший из комы учитель выглядел вполне жизнерадостно: ввалившиеся щеки порозовели, глаза заблестели и приобрели обычное вежливо-проницательное выражение, даже голос, казалось, стал сильнее и отчётливее.

— …Сразу вынужден признать, друзья мои, что головоломка собрана не до конца. Мне, к сожалению, просто не хватило аналитического материала. Собственно, поэтому я и решил вернуться в мир этот и заняться поиском недостающих деталей. Кроме того, основные причины случившегося я могу изложить уже сегодня, как только объявится наш преуспевающий Гарри Семёнович. А пока расскажите мне, что тут у вас происходило.

Гарри Семёнович объявился через десять минут, всем своим видом вызывая классовую ненависть встречного пролетариата: бритый затылок, квадратный подбородок (борода была заблаговременно удалена загара ради), крошечный мобильник на поясе, майка, с трудом обтягивающая загорелый торс с непременной золотой цепью. Покосившись на Машу, я с неудовольствием отметил, что она рассматривает Гарика вовсе не с классовой ненавистью, а совсем наоборот. Слишком пристально. «И чего бабы находят в этих кусках загорелого мяса» — подумал я, втянул живот внутрь и продекламировал:

— Златая цепь на дубе том.

Гарик нисколько не смутился, но цепь снял, назидательно заметив при этом:

— Социальная мимикрия. Привет бывшим коматозникам. А почему сразу мне не позвонили?

— В смысле? — удивилась Маша.

— В прямом, — продолжал наезд недоотдохнувший Гарик. — Как только Николаич пришёл в себя, надо было звонить.

— Да я сразу и позвонила!

— М-да… — Гарик критически оглядел больного, — я так вижу, в этой вашей коме не так уж плохо живётся. Выглядите вы вполне…

— Это Андрею Валентиновичу спасибо, — церемонно наклонил голову Николай Николаевич. — Он с утра трудится, не покладая, так сказать, извилин.

— С утра? — подозрительно осведомился мой весьма непосредственный начальник и внимательно посмотрел на проплывающее облачко, явно пытаясь вспомнить мой график работы.

— Я сегодня был в ночной смене, — поспешил я развеять его подозрения. — Ушёл, правда, чуть раньше.

— И что, там все нормально? — продолжал хмурить загорелый лоб Гарик.

— Было бы ненормально — давно бы позвонили. И вообще, я с сегодняшнего дня — в отпуске.

— Это ещё почему?

— Согласно приказу! — чётко отрапортовал я и кратким взмахом руки переложил всю ответственность на кресло с Николаем Николаевичем.

Тот подтвердил информацию коротким кивком и добавил:

— Вместе с вами, любезный Гарри Семёнович, а также с не менее любезной Марией Анатольевной. Сколько вам нужно времени, дабы подготовиться к отъезду?

— Да я, в общем, и так в отъезде!

— Я имею в виду — к долгосрочному отъезду? Вернее, к отъезду на неопределённый срок?

— Стоп-стоп! Как неопределённый? Неделя? Месяц? Год?

— Не знаю. Более того, это никак от нас с вами не зависит.

— Так не пойдёт. За месяц без меня «Птица» просто загнётся!

— Уверяю вас, с вами ваше казино загнётся ещё проще. И гораздо быстрее. Вы хотите повторить опыт с «Золотым драконом»?

По лицу Гарика стало отчётливо заметно, что опыт с «Золотым драконом» он повторять не хочет. Ну ещё бы! Даже я помню этот грандиозный шмон со взрывами, спецназом и отставкой зама городской милиции. Вот уж не думал, что мои товарищи по борьбе со вселенским злом причастны к этому побоищу!

— Ладно, — пробурчал он, — только объясните хоть что-нибудь толком.

— А давайте я объясню! — неожиданно раздалось под самым нашим ухом.

Мы разом обернулись на звук. Перед нами стоял человек, очень похожий на Николая Николаевича.

Теперь-то я понимаю, почему мы допустили вопиющую беспечность и проворонили постороннего, которому никак нельзя было слышать наши беседы.

Понадеялись на Гарика.

В самом деле, глупо выставлять дозоры, располагая такой мощной системой раннего обнаружения. Но в этот раз она не сработала. Первым причину этого, несмотря на собственную слабость, разгадал Николаич. Он коротко глянул на незнакомца и встревоженно спросил у Гарика:

— Слышите его?

Гарик нахмурился и тут же расстроенно развёл руками:

— Не-а. Это как…

— Как я? — уточнил Николай Николаевич и, получив подтверждение в форме короткого кивка, скомандовал. — Охрану. Живо. Взять и изолировать.

Непрошеный гость, который всё это время с ласковым равнодушием наблюдал за нами, только усмехнулся и извлёк из кармана классическую красную книжечку:

— Не в этот раз. Комитет Госбезопасности. Подполковник Минич Сергей Сергеевич. Моя группа будет здесь через минуту.

Подполковник приподнял указательный палец, и мы действительно услышали приближающийся вой сирен.

— Обычно мы ездим тихо, но сегодня, дабы вы не натворили безрассудств…

Гэбэшник даже изъяснялся слогом Николая Николаевича. Пришедший в себя Гарик тем временем уже орал в трубку:

— Валик! У меня проблема! Заткнись! КГБ… Ты всё понял? И Караваева ко мне пришлёшь! Не по телефону, идиот!

На этой оптимистичной ноте хозяина казино «Жар-птица» прервал невежливый молодой человек в камуфляжной форме. Через пять секунд мы все, кроме Николаича, уже лежали мордой в асфальт, а ещё через десять минут — ехали в неизвестном, но вполне предсказуемом направлении в машинах с очень тонированными стёклами.

Все это сильно напоминало низкобюджетный российский боевик периода начального накопления капитала. Или бред сивой кобылы, что, в принципе, одно и то же.

8.

В народе ходят упорные слухи, что застенки нашего КГБ переполнены инакомыслящими. Не верьте. По крайней мере, нас троих держали в отдельных, больших и пустынных камерах. Из инакомыслящих там были только крысы.

Это я вам официально заявляю, безо всяких там запугиваний и гипербол. Нормальные, жирные, наглые пацюки.

Интересно, а в женских камерах они тоже водятся? Я так и не решился об этом спросить у Маши. Думаю, водятся. Визг, наверное, стоит! Забавно было бы понаблюдать за визжащей Машкой.

Хотя забавного, в целом, немного. Темень, вонь — и тут по тебе что-то пробегает. Никакие сверхспособности не выручают: спать-то надо когда-нибудь. Хорошо ещё, моё заточение не слишком затянулось. Буквально на следующий день меня отвели на допрос к исключительно вежливому и располагающему к себе молодому человеку, который задал несколько ничего не значащих вопросов, извинился за причинённые неудобства и… нет, не отпустил на все 360 градусов, но распорядился перевести меня на второй этаж.

Конвоир молча погнал меня по коридору. Когда мы сели в лифт, так же молча нажал на цифру «2» и со скучающим видом уставился в потолок. Через некоторое время заскучал и я, потому как опускались мы долго, гораздо дольше, чем можно было ожидать от четырёхэтажного здания следственного изолятора.

Зато новая камера оказалась не в пример уютнее прежней. Окон, естественно, не было (что в них рассматривать — фундаменты окрестных зданий?), зато кровать стояла вполне гостиничного типа: хотя и крепко привинченная к полу, но со свежим бельём. Был даже письменный стол со стулом, небольшая книжная полка и — что совсем не лезло ни в какие представления о «застенках НКВД» — отдельный санузел с накрахмаленными полотенцами и рулоном пипифакса. Ощущение праздника несколько портили камеры слежения, нагло торчащие изо всех углов, но мне-то что? Бежать я всё равно не собирался, руки на себя накладывать — тоже.

Строго говоря, я вообще не понимал, что мне делать и как себя вести. Что говорить, о чём молчать? Николаич никаких инструкций не давал, хотя мог бы. Впрочем, я же заблокированный! Если что, помру при допросе.

Я подошёл к книгам и пробежался по корешкам. Набор литературы пёстрый, но довольно приличный: Акунин, Библия, Герман Гессе, «Жёлтая стрела» Пелевина, томик Владимира Высоцкого, Валентин Пикуль, «Полковнику никто не пишет», Философский энциклопедический словарь, «Двенадцать стульев», трёхтомник Пушкина, «Мастер и Маргарита», пара сборников фантастики и так далее. Рассудив трезво, что застрял я тут надолго, я взял «Нечистую силу» и завалился с ногами на кровать.

Полежал чуток, но понял, что на таком бельё валяться в одёжке, насквозь пропахшей крысами — это вызов не только системе госбезопасности, но и элементарной гигиене. В конце концов, санузел есть? Надо пользоваться, пока дают.

Из ванной я вышел практически оптимистом. Даже казённым нижним бельём не побрезговал: хотя и казённое, зато чистое. В комнате (камерой её назвать просто язык не поворачивался) на столе уже стоял поднос с обедом. Еда простая, но добротная: рыбный суп, гуляш с картофельным пюре и — напоминанием о Советском Союзе — компот из сухофруктов. Создалось полное впечатление, что меня решили угостить комплексным обедом из местной столовой. Даже ложки характерно алюминиевые, с дырочками в ручках.

Я до того обнаглел, что водрузил томик Пикуля на стол и начал неспешно насыщаться. Закончив трапезу, я откинулся на стуле и стал дожидаться появления надзирателя. Он возник с оперативностью официанта солидного ресторана, хмуро, но споро убрал поднос и молча скрылся за дверью. Я с трудом удержался от того, чтобы не спросить у него счёт, но резонно решил, что гусей дразнить не стоит.

В таком довольстве и неге прошло ещё два дня.

9.

Само собой разумеется, меня живо интересовала судьба остальных: Маши, Гарика и Николаича. Чтобы унять беспокойство, я со всей возможной добросовестностью по пять раз на дню желал им всяческих ужасов и лишений. Тем более, что иных занятий у меня всё равно не было.

Еда появлялась вовремя, горячая вода не переводилась, надзиратели не обращали на меня никакого внимания. Я даже несколько раз пытался заняться физподготовкой, но быстро выдохся и снова вернулся к двум излюбленным занятиям: читать и думать.

Я утешал себя тем, что моим подельникам в любом случае хуже, чем мне. Я-то чётко понимал, что могу им помочь даже из комфортабельной одиночки, а каково Машке и, тем более, Гарику, который, даже отдыхая, предпочитал развивать кипучую деятельность? Правда, Гарик наверняка располагал какой-либо дополнительной информацией, которую он без особого стеснения таскал из чужих мозгов. А с другой стороны, много ли можно натаскать из мозгов дежурного сержанта?

Словом, когда меня вызвали на допрос, я даже обрадовался — ещё немного, и пришлось бы начать разговаривать со стенкой, а это уже лишнее.

Бравый подполковник Сергей Сергеевич Минич сидел за столом сбоку и лениво погладывал в окошко. Там было настоящее, живое небо! Допрос вёл давешний молодой человек — теперь я вспомнил, что зовут его Виктор Анатольевич, не то Бранько, не то Дранько. Он снова поинтересовался моим именем, как будто опасался, что за несколько дней в камере-люкс меня могли подменить. Затем задал вопрос, который давно интересовал меня самого:

— Вы знаете, почему мы вас задержали?

— Нет, конечно, — абсолютно искренне пожал плечами я. — А за что, кстати? Мне предъявят какое-нибудь обвинение?

— Об обвинении речи пока не идёт…

— Так я пошёл?! — с дурашливой миной я приподнялся на стуле.

— Не спешите, Андрей Валентинович, — наконец подал скучающий голос подполковник. — В настоящее время мы рассматриваем вас как свидетеля по делу государственной важности. Свидетель вы настолько ценный, что государство не может рисковать вашей жизнью и здоровьем. Есть специальное прокурорское определение, по которому нам поручено вас охранять.

Моя обычно склонная к склерозу память неожиданно выдала яркое и отчётливое воспоминание: кабак, джин с медикаментозным привкусом и фраза случайного собутыльника: «Меня зовут Николай Николаевич. Я буду охранять вас». Я невольно улыбнулся.

Сергей Сергеевич цепко глянул мне в глаза:

— Могу я полюбопытствовать, чем так вас рассмешил?

— Да так, уж больно вы похожи с Николаем Николаевичем. Даже зовут вас похоже. Сергей Сергеевич — Николай Николаевич.

— О, да вы склонны к анализу? Обычно люди вашего… ваших способностей не любят анализировать ситуацию.

Я сразу насторожился. До сих пор о своих способностях я разговаривал всего с тремя людьми в мире. Да и то без особого удовольствия. Поэтому я внутренне напрягся и решил, пока суд да дело, помалкивать в тряпочку.

— Ну же, Андрей Валентинович! — тонко улыбаясь, не в меру проницательный подполковник внимательно глядел мне в глаза. — Вас ведь просто распирает от любопытства! А ведь я могу заинтриговать вас ещё больше. Наше с Николаем Николаевичем сходство куда серьёзнее, чем вам кажется.

Я отвёл взгляд от светлых глаз подполковника и внимательно начал изучать деревянный стол притихшего следователя. Попутно я пытался вспомнить, какого цвета глаза у Николаича. Карие, что ли?

— Ну, раз вы предпочитаете анализ как метод познания, давайте продолжим экзерсисы. Предположим, что я — действительно аналогия Николая Николаевича. Вы ведь самостоятельно пришли к этому выводу? Я могу только поздравить вас с гениальной догадкой. Итак, повторюсь: я — подобие вашего Николая Николаевича. Попробуем следовать далее методом неполной индукции. Метод, безусловно, ограниченного применения, но в данном случае достаточный. Следуя неполной индукции, мы можем прийти к выводу, что в моём распоряжении есть и аналог, скажем, Гарри Семёновича. Стало быть, все необходимые сведения я из вас и так смогу добыть. Кроме, разумеется, заблокированной части. Вы следите за мыслью?

Я машинально кивнул. В конце концов, в том, чтобы следить за мыслью подполковника КГБ, никакого криминала нет.

— Отлично, — обрадовался Сергей Сергеевич и проделал устаревший жест, известный по художественной литературе как «потирание ладоней». — Но ваша закодированная информация меня не интересует хотя бы потому, что я ею и так обладаю. Я ведь — копия Николая Николаича, вы помните? И тем не менее, я веду с вами обстоятельную беседу, не пытаясь запугивать и вообще оказывать форсированное психологическое воздействие. Вывод?

Я заинтересованно смотрел на подполковника. Похоже, тот сильно преувеличивал мои аналитические способности.

— А вывод такой, — продолжал рыцарь плаща и кинжала, — что вы мне нужны вовсе не ради информации. А для чего?

Я только пожал плечами. Если нравится человеку играть в доброго учителя при тупом ученике, пусть играет. Помогать ему в этом я не собираюсь.

— Разумеется, ради сотрудничества! — радостно воскликнул Сергей Сергеевич, как будто мы действительно родили эту мысль в результате длительного конструктивного обсуждения.

— В смысле стучать? — поинтересовался я.

— Вы умны, но невнимательны, — вздохнул подполковник. — Только что мы с вами пришли к выводу, что в качестве источника информации вы меня никоим образом не интересуете. И вот, на тебе — «стучать»! Речь идёт о сотрудничестве более деловом и полезном для общества. Крайне полезном.

Я снова хихикнул, припоминая, как мною собирались тушить вулканы и ликвидировать преступность. Всё-таки они очень похожи: Николай Николаевич и Сергей Сергеевич. В смысле глобальности замыслов.

— Ладно, давайте попроще. И подоступнее, — подполковник мастерски превратился в маленького Дзержинского. Всё, что положено, было в нём горячим, а всё остальное — холодным. Он повернулся к совсем заскучавшему следователю и коротко кивнул головой.

— По нашим сведениям, — тут же включился следователь, — вы поддерживаете тесные дружеские отношения с Николаем Николаевичем Романовым, Гарри Семёновичем Гасаевым и Марией Анатольевной Михайловой…

— Кстати, — снова вмешался неугомонный Сергей Сергеевич, — а имя Ползунов Геннадий ничего вам не говорит?

Я абсолютно честно развёл руками.

— У нас нет оснований подозревать указанных лиц в преступной деятельности, однако, по странному стечению обстоятельств, указанные лица слишком часто оказываются в поле зрения правоохранительных органов. Неким трудно объяснимым образом…

— Трудно объяснимым с точки зрения тривиального здравого смысла, — снова встрял подполковник. — Но мы-то с вами понимаем, что все вполне объяснимо.

Похоже, Сергей Сергеевич всеми силами демонстрировал, что никакого допроса на самом деле нет, а есть просто задушевная беседа умных людей, перед которыми стоит сложная проблема.

— Если изложить простыми словами всё, что собирался сообщить вам уважаемый Виктор Анатольевич, картина получается следующая. Периодически следственные органы натыкаются на разного рода странные и мистические происшествия, которые они с готовностью сплавляют моему подразделению. В основном это катаклизмы: самовозгорания негорючих материалов, таинственные самоубийства, необъяснимые поломки высоконадёжного оборудования. Бывают и обратные случаи. Два года назад во время испытательных полётов нового истребителя выяснилось, что по чьей-то преступной халатности горючего в баке практически нет. Самолёт находился над густонаселённой территорией, в получасе лету до посадочной полосы, а топлива уже — все, — Сергей Сергеевич проделал театральный жест, означающий отсутствие топлива в баках истребителя. — Пилот отказался катапультироваться, надеялся дотянуть до безлюдной местности. А дотянул до аэродрома. На пустых баках. Вы себе представляете, сколько керосина нужно современному истребителю для 30 минут полёта?

Подполковник остановился и внимательно посмотрел на мою реакцию. Я ошалело мотал головой. Теоретически это, наверное, возможно, но на самом деле… Держать полчаса в воздухе здоровенный самолёт? Как говорит Николаич, в рамках существующей реальности… Это тебе не Шумахер с Кулхардом. Нет, я бы, пожалуй, не взялся.

Сергей Сергеевич, похоже, без труда прочитал все мои рассуждения прямо по физиономии.

— В тот раз это было наших рук дело. Из-за этого чертового истребителя мой отдел потерял единственного сильного… как это называет Николаич?

— Мастер сглаза, — брякнул я и чуть не откусил себе язык.

— Вот-вот, мастера сглаза, — подполковник милостиво сделал вид, что не заметил моей оплошности. — Собственно, о сотрудничестве такого рода речь и идёт.

Нависла многозначительная пауза. До меня начало медленно доходить. Меня брали на работу в КГБ.

И мне это очень не нравилось.

Я мучительно припоминал, как в таких случаях себя вели герои детективов. Наконец припомнил:

— А если я откажусь?

По законам жанра коварный кагэбэшник должен был зловеще склониться надо мной с фразой: «В этом случае вас ждут серьёзные неприятности» или хотя бы «Я бы на вашем месте этого не делал!». Вместо этого он приподнял бровь и заинтересованно спросил голосом Михал Михалыча Жванецкого:

— А почему, собственно? Кроме банального «не хочу»?

— Нуу-у… — начал я не так уверенно, как полагалось бы герою детектива.

— Смелее, — подбодрил меня Сергей Сергеевич, — не бойтесь нас обидеть! Мы уж такого про себя наслышались. Не хотите «марать себя сотрудничеством со спецслужбами»? Помилуйте, на дворе давно не тридцать седьмой год! И даже не девяносто первый. Мы не занимаемся Политическим сыском! Тем паче, что я предпочёл бы видеть вас в качестве штатного сотрудника, а не любителя На содержании. Не потому, что хочу лишить вас личной свободы — только потому, что собираюсь наиболее эффективно использовать ваши способности.

— Погодите! — я, кажется, нащупал правильную линию поведения. — А вы меня ни с кем не путаете? Да, я действительно знаю всех перечисленных… э-э-э… людей. Но законов никаких не нарушал, планов свержения существующего строя не вынашивал, а при чём тут самолёты, летающие на честном слове, вообще не понимаю!

— Ну-ну-ну! — почти ласково пожурил меня подполковник. — А кто только что проговорился про «мастера сглаза»? Поверьте, мы уже давно наблюдаем «группу Романова», как она числится в наших документах. Она действительно никаких законов не нарушает и переворотов не готовит. Мы бы и не трогали её, кабы не два важных и — увы — взаимосвязанных события: ваше появление в группе и стрельба в «Жар-птице».

В этот момент молодой помощник Сергея Сергеевича подал голос: выразительно кашлянул и показал на часы. Подполковник тут же смущённо заулыбался и развёл руками:

— Простите, ради бога, старика, заболтался! Вас ведь ждут в соседней комнате. Через 10 минут стартует гонка «Формулы-1» где-то в Венгрии. Так что разговор наш мы продолжим через несколько часов.

Я тоже невольно заухмылялся. И даже не стал расспрашивать, кто именно ждёт меня в соседней комнате.

10.

Едва глянув на Гарика, я сразу успокоился.

Он был бодр, агрессивен, тут же схватил меня за рукав и потащил к телевизору, рассказывая на ходу подробности вчерашней квалификации. Судя по всему, Гарик, в отличие от меня, продолжал следить за собой даже в камере: во всяком случае выглядел он, словно после посещения тренажёрного зала, бани и парикмахера. Я завистливо потёр редкую и противную щетину и плюхнулся в кресло.

Гонка получилась скучная.

Вначале я ещё пощекотал нервы Гарику, играя с Кулхардом, как кот с мышкой, но потом мне это надоело (к тому же в особо пикантных ситуациях Гарик не гнушался руганью и тычками под рёбра). Словом, последние 20 кругов Мишка Шумахер проехал в почётном сопровождении партнёра по «Феррари» Рубенса Барикелло.

— Ну как я? — поинтересовался я у Гарика после финиша, ожидая заслуженной похвалы. Но наткнулся на недовольную харю, которая назидательно произнесла:

— Ну и чего теперь делать будем?

— В смысле? — опешил я.

— Ты турнирную таблицу внимательно изучил? — язвительно поинтересовался Гарик. — Шумахер, между прочим, досрочно стал чемпионом. И «Феррари» тоже.

— Так хорошо же!

— Чего хорошего? До конца сезона ещё четыре гонки. Я лично их смотреть уже не смогу. Не за Баррикеллу же болеть, в самом деле?

— Слушай, — разозлился я вконец, — ты сам не знаешь, чего хочешь! И вообще, у нас, по-моему, ещё кое-какие проблемы есть. Если я что-нибудь в чем-нибудь понимаю, мы в данный момент находимся в следственном изоляторе КГБ.

— Ну, это временная мера, — голос Сергея Сергеевича за нашими спинами раздался с профессиональной своевременностью. Мы резко обернулись, и я заметил, как явственно вздрогнул Гарик: он, видимо, никак не мог привыкнуть к тому, что Сергей Сергеевич умеет подкрадываться незаметно.

— Как только мы придём к соглашению, мы тут же расстанемся друзьями, — продолжал подполковник.

— А если не придём? — спросил Гарик с некоторой напряжённостью в голосе.

— Тоже расстанемся, но уже недругами, — Сергей Сергеевич выглядел искренне расстроенным. — Не вижу тому причин.

Подобная наглость вызвала откровенное моё изумление:

— То есть как? Вы уже неделю держите нас в камерах без всякого на то основания…

— Андрей Валентинович, — почти ласково, но властно перебил меня Сергей Сергеевич, — каюсь, я скрыл от вас лично некоторые обстоятельства вашего… временного пребывания здесь. Честное слово, сделано это исключительно ради вашей безопасности. Ваших товарищей (подполковник кивнул в сторону Гарика) я держал полностью в курсе событий.

— Каких ещё событий? — спросил я внезапно охрипшим голосом. Мне почему-то пришла на память сцена в казино — с Николаичем в роли мишени.

Сергей Сергеевич уступил право слова Гарику. Тот раздражённо тягал себя за мочку уха. Я уже был знаком с этим жестом — так Гарик реагировал в тех редких случаях, когда кому-либо удавалось убедить его в собственной правоте.

— Все правильно, — неохотно процедил он сквозь зубы, — нам тут пока безопаснее. Там такие разборки…

Из дальнейшего рассказа стало понятно, что Минич со своим спецназом вытащил всех нас буквально из петли: Гарикову машину неустановленные лица заминировали ещё в аэропорту (мина с радиовзрывателем — чтобы всех одним махом, как пояснил нам любезный Сергей Сергеевич), на всех наших квартирах обнаружены «жучки», а возле Машкинового дома гэбэшники попытались задержать какого-то типа, но тот подозрительно быстро засёк их и умудрился скрыться, не оставив даже отпечатков обуви.

По поводу последнего инцидента Сергей Сергеевич переживал особо. «Это вам не пацаны-первокурсники из Высшей школы КГБ, это „наружка“, профессионалы. Не могли они его просто так упустить, тут не без нечистого — ну, вы понимаете?».

Словом, по всему выходило, что должны мы родному комитету госбезопасности ноги мыть и воду пить, а ещё лучше — продолжать жить в пределах следственного изолятора, известного в народе как «американка». Одно смущало — уж слишком очевидно. Через, извините, чур. Нужно было срочно посовещаться с Николаичем.

Когда я сообщил о просьбе (или требовании?) подполковнику Миничу, тот согласился практически без колебаний, хотя и без особого восторга на лице. Впрочем, поди их разбери, этих Штирлицев — может, они давно уже все просчитали и только ждали моей просьбы.

В любом случае мне хотелось поскорее увидать и Николаича, и Машку.

Соскучился я по ним.

11.

Собрание получилось представительным, даже слишком.

Кроме членов «группы Романова» (Н. Н., я, Гарик, Маша) в комнате присутствовали Сергей Сергеевич, его подручный (фамилия его была всё-таки Бранько), девица якобы-стенографистка и угрюмый мужик со следами злоупотребления алкоголем прямо на помятом лице.

По поводу «стенографистки» гадать не приходилось В наш век повальных магнитофонов и цифровых методов звукозаписи ни о какой стенограмме речи быть не могло. Судя по всему, перед нами сидела самая обычная компенсаторша.

Методом исключения можно было предположить, что помятый мужик либо «отбойник», либо чтец-декламатор чужих мыслей. Я склонялся ко второму предположению. Доказательством тому служило ревнивое выражение лица Гарика и то странное вражественное взаимопонимание, которое тут же установилось между ним и помятым мужиком.

Какое-то время «группа Романова» демонстрировала идейное единство путём взаимного осматривания и расспросов. Машка даже пустила сдержанную слезу, но, по-моему, больше для публики. Публика тактично рассматривала крашеные стены и терпеливо ждала окончания трогательной сцены воссоединения старых друзей.

Мы не торопились. Мы долго интересовались здоровьем друг друга и ахали по поводу недавней коматозности Николаича — хотя, положа руку на что угодно, Николаич сейчас выглядел вполне прилично. Когда мы наконец перебрали все достойные темы и дособеседовались до обсуждения классов моторов в команде «Джордан» (участвовали даже Маша с Николаичем), наши визави не выдержали.

Сергей Сергеевич разрубил воздух рукой и заявил:

— Торжественную часть предлагаю считать закрытой и перейти непосредственно к деловой.

Мы заткнулись и обратились в слух.

— Итак, диспозиция следующая. С одной стороны, есть группа Николая Николаевича Романова, законов непосредственно не нарушающая, но обладающая определёнными трансцендентными возможностями. С другой — невыясненная до конца группа лиц, законов в буквальном смысле тоже не нарушающая, но также потусторонняя и, главное, опасная для общества. И для вышеупомянутой группы Романова в первую голову. С третьей — Комитет государственной безопасности в лице подчинённого мне отдела, у которого, в свою очередь, есть две головные боли. Слава богу, что все присутствующие обладали системным мышлением, иначе замысловатая речь бравого подполковника пропала бы зазря.

— Первая боль состоит в стремлении устранить любую опасность для общества, пусть даже и трансцендентную. Вторая заключается в желании ликвидировать пробел в собственном штатном расписании, возникший в результате известного инцидента с самолётом.

В этом месте я просто начал отключаться. Видимо, не только я, потому что Николай Николаевич подал из угла полный ехидства голос:

— Не хочу никого обижать, но, по-моему, я тут единственный, кто не потерял нить повествования.

— Нельзя ли попроще? — согласился с ним Гарик.

— Попроще? Извольте, — Сергей Сергеевич прищурил глаз и заговорил короткими рублеными фразами. — Что вы там делаете в своём казино, никого не волнует. Но когда при этом начинается стрельба — это уже наши проблемы. К тому же, вы — далеко не единственные, по кому прошёлся этот… «топор». Значит, его надо остановить. А собственных сил у меня сейчас мало. Да и вообще, мне нужен толковый «отбойник». Предложение такое — давайте дружить. Хотя бы временно. Но взаимовыгодно. У меня все. Доступно?

Было доступно. Подчинённые подполковника глядели на него несколько осуждающе. Видимо, подобный уровень откровенности в этой конторе не приветствовался.

Мы молчали, вопросительно поглядывая на Николая Николаевича. В конце концов, стратегические решения — это по его части. Тот с ответом не спешил и даже, кажется, нервничал.

— Ладно, — в конце концов произнёс он сдавленным голосом, — будемте торговаться.

12.

Торговались мы долго и со вкусом.

Как только стало ясно, что «группа Романова» перестала упираться рогом, гэбэшники ощутимо повеселели и принялись оживлённо развивать успех, пытаясь получить дополнительные выгоды от этой странной сделки. Но тут уж мы ощетинились. Уступив в главном, мы, как будто сговорившись, спорили по поводу каждой мелочи Правда, я в обсуждении не особо участвовал — только как предмет торга. Но уж Николаич, Маша и, естественно, Гарик старались вовсю.

Через некоторое время я стал получать истинное удовольствие, наблюдая за участниками торга. В исполнении Гарика это выглядело впечатляюще. Я невольно начинал Волноваться за исход торговли, особенно в те три раза, когда высокие добазаривающиеся стороны в лице Гарри Семёновича заявляли, что «раз так, то говорить не о чём», пожимали плечами и делали вид, что встают и уходят. Впрочем, товарищ подполковник на эту нехитрую удочку не попадался, а только, лукаво блестя глазом, произносил загадочным голосом: «Май 1998— го, два вагона нерастаможенных медикаментов» или «Гостиница „„билейная““ номер 813, ящик над ванной». Гарик чрезмерно естественно приподнимал брови и заявлял: «Не знаю, о чём вы говорите», но милостиво садился на место и продолжал разговор.

В конце концов мне стало интересно, что произойдёт, если Гарику дадут гордо встать и уйти. Ну, дойдёт он до конвоира, и что? Но, видимо, Сергей Сергеевич не желал никого выставлять дураком, и торговля несколько часов протекала в рваном ритме, но в спокойном русле.

К исходу разговора торг шёл только между теми, кто, собственно, и должен был его вести с самого начала: между Николаичем и подполковником. Девчонки откровенно клевали носом, и их милостиво отпустили досыпать в комфортных условиях. Правда, когда удалилась «стенографистка», я не удержался от ехидного вопроса — кто, дескать, будет вести протокол собрания? Но меня, по-моему, просто не поняли, коротко глянули с рассеянной улыбкой и продолжили дискуссию. Гарику спор надоел, и он, по-моему, развлекался тем, что общался со своим визави силою одной только мысли. Не понимаю, что в этом увлекательного. Визави смотрел со скорбной угрюмостью, а его единственная мысль о пиве была напечатана на физиономии большими буквами.

Мальчик-следователь держался молодцом — не зевал, постоянно пытался фокусировать взгляд и даже принимал посильное участие в разговоре, подавая короткие, но дельные реплики.

А вот у меня скулы просто судорогой сводило. Я долго думал, чем занять себя, пока наконец не сообразил, что завершение томительного заседания полностью в моей трансцендентной власти. Или я не мастер сглаза? Прикрыв веки, я вообразил, как мы будем сидеть здесь ещё долго-долго, в деталях представил себе Гарикову трёхдневную щетину, безмолвных конвоиров, возникающих с подносами еды в руках. Часы и дни бесконечной чередой тянулись пред моим внутренним взором. Короче, когда я дофантазировался до паутины в углах и редкой седой бороды на личике следователя Бранько, соглашение было наконец достигнуто.

Состояло оно из нескольких пунктов.

1. Нас всех возвращают в привычную среду обитания с сохранением почти полной свободы действий.

2. Мы обязуемся никогда не уезжать из города.

3. За каждым из нас устанавливается негласное наблюдение, а лично мне придаётся даже круглосуточное боевое охранение. В «Жар-птице» постоянно дежурят два-три оперативника.

4. В любое время суток я должен быть готов все бросить и поехать куда скажут, чтобы там делать что скажут. Примечание: Сергей Сергеевич даёт клятвенное обещание по пустякам дорогостоящее оборудование не использовать.

5. «Группа Романова» получает гарантированное прикрытие со стороны Комитета, разумеется, только в легальной деятельности. В случае необходимости, или если возникнут сомнения, или предчувствия, или просто необъяснимое волнение, мы имеем право обратиться за помощью и советом.

Высокие договаривающиеся стороны немедленно обмениваются всей информацией по обсуждаемой проблеме.

Последний пункт вызвал наиболее жаркие споры. Причём главную проблему составлял юный Бранько, который резонно заметил, что всю информацию он предоставлять не сможет — сами понимаете, грифы, доступы, «по прочтении застрелиться» и всё такое. Николаич не менее резонно возражал, что его вовсе не интересуют маршруты президентского автомобиля или явки наших разведчиков в Суринаме — только то, что имеет непосредственное отношение.

— Ага, — иронично задирал бровь подполковник, — да если я вам хотя бы четверть расскажу того, что имеет непосредственное отношение, вы через полчаса путём элементарных умозаключений поймёте столько лишнего, что вас, ей-богу, застрелить будет дешевле.

Так или иначе, договорённость была достигнута, и я уже совсем собрался покинуть гостеприимные стены, но оказалось, что ещё одной ночёвки не избежать — какие-то там формальности с документами и изъятыми у нас вещами.

Усталые, но довольные ребята ушли спать.

13.

Но утром домой нас никто не отпустил.

Утро началось настолько дико и неестественно, что некоторое время я откровенно не понимал, что происходит, откуда эти люди и зачем на меня надевают наручники. Возможно, дело в инъекции, которую мне вкатили в вену, не дав даже глаза раскрыть. Плюс эффект неожиданности.

Немного приходить в себя я начал только в машине, куда меня затолкали три дюжих неразговорчивых амбала. Амбалы попались какие-то отвратительно-аккуратные, смотрели прямо перед собой и гуманистические идеи утопистов пропагандировать явно не собирались.

Я попытался выкинуть какую-нибудь штучку — аварию устроить или просто заглушить двигатель — но инъекция продолжала действовать. Мысли разбегались, образы оставались нечёткими, а когда я попытался прикрыть глаза для вящей сосредоточенности, тут же получил чувствительный тычок в бок и чёткое указание не спать. Видимо, ребят проинструктировали Я попытался работать с открытыми глазами, упорно, раз за разом прокручивая в затуманенном мозгу радостные картины нашего автомобильного путешествия. Я заставлял себя представлять, как несётся наш «воронок» весело и ровно по безлюдной улице, как ласково, почти неслышно, поёт движок, рессоры баюкают пассажиров, водитель уверен и весел, светофоры подмигивают зелёным…

Если бы я хотя бы чуть-чуть оклемался, мы тут же попали бы или в столб, или в канаву. Ну, мотор-то уж точно должен был заглохнуть! Это эмпирический факт, неоднократно проверенный на Гариковом «бимере», и на Кулхардовом «макларене». Но на сей раз удалось добиться только лёгкого чихания в глушителе. Впрочем, и этого оказалось достаточно для того, чтобы плечистые соседи дружно повернулись ко мне и начали орать в оба уха какую-то чушь. Один — про голых баб, другой — про то, как он пьяный вчера стрельбу устроил.

Не знаю, какой гений их инструктировал, но я совершенно растерялся.

Невозможно создавать мысленную виртуальную реальность, когда реальная реальность представляет собой сумасшедший дом.

А потом меня наконец привезли к месту назначения.

Читали ли вы когда-нибудь в книгах фразу «все происходящее казалось мне сном»? Так вот, это правда. Так бывает. Когда меня под белы ручки привели в потайную комнату, уставленную звёздно-полосатыми флагами и заваленную пистолетами-шприцами-ампулами-чёрными пер чатками — тут-то я все и понял.

«Не надо сопротивляться, — уговаривал я себя. — Надо просто проснуться». Я тайком щипал себя, пытался широко открыть глаза, зачем-то даже задерживал дыхание — но сон продолжал упорствовать в идиотизме.

Вначале он швырнул меня на привинченный к полу стул и направил в физиономию лампу, потом принял облик благородного русоволосого мужика с лицом Штирлица. В штатском. Вы заметили, что про людей сугубо гражданских никогда не говорят — «он в штатском»? Например, «балерина в штатском» или «сантехник в штатском». «В штатском» ходят только люди, которые носят его как мундир.

Штирлиц подошёл ко мне мягкой походкой Джеймса Бонда и слегка отвёл лампу в сторону.

— Меня зовут Джонсон. Я резидент Центрального разведывательного управления в вашей стране. Америке нужен ваш дар, господин Гринев.

Человеческий мозг может выдержать строго определённую дозу идиотизма. Даже в состоянии наркотического опьянения. Даже не совсем нормальный человеческий мозг. Уж больно это все как-то нахлынуло. Джонсон… Штатское… Америка в конспиративном подвале… ЦРУ против КГБ…

Короче, я позорно бухнулся в обморок, словно гимназистка, неудачно открывшая учебник анатомии.

14.

Дальнейшее — мычание. Потом я выяснил, что в обнимку со звёздно-полосатым Штирлицем-Джонсоном я провёл почти три месяца. До сих пор не верю. Если бы не календарь…

Помню только отдельные кадры жизни, болезненно яркие на фоне безжизненного серого существования.

Я сижу в кожаном кресле. В руках у меня — зажжённая сигара. Я удивляюсь, я ведь не курил. Произношу это вслух. «Конечно, не курил! — радостно соглашается бодрый голос у моего правого уха. — У вас ведь нет таких замечательных сигар! Только в Америке! У нас самые лучшие в мире сигары! Америка — что?» Я поворачиваюсь на звук. Белозубый молодой человек явно ждёт от меня продолжения фразы. «Америка самая — что?» Я молчу. Пытаюсь понять, где я, и чего от меня ждут. Молодой человек внезапно перестаёт улыбаться и нажимает на кнопку селектора Я ещё не знаю, что это за кнопка, но тело уже реагирует, сжимаясь в радостном предвкушении. За секунду до того, как я начинаю мыслить, в шею впивается острое стальное жало.

Потом — ночь. Я лежу с закрытыми глазами. Откуда-то я знаю, что глаза открывать нельзя. Ни в коем случае. Я знаю, что на меня смотрят. Стараюсь продолжать дышать так, как дышал до сих пор. «Смотри на приборы! — слова доносятся словно сквозь вату. — Похоже, просыпается». «Естественно, как только я собрался в сортир! — второй голос крайне раздражён. — У него-то таких проблем нет». Первый гадостно фыркает. Внезапно я понимаю, что голоса три. Третий звучит непрерывно, поэтому сознание его отсекает. Это сильный грудной женский голос, который воодушевлённо произносит: «Америка — самая богатая страна в мире! Все остальные страны мечтают о партнёрстве с Соединёнными Штатами Америки». Слегка поворачиваясь, я обнаруживаю, что подо мною мокро. Становится безумно стыдно. Открываю глаза. Озабоченный врач (потому что в халате?) быстро бежит пальцами по клавиатуре. Становится тяжело и сладко дышать. Всё плывёт.

Снова темно, хотя и не ночь. У меня хватает сил фокусировать взгляд на маленьком окошке перед собой. В нём, сменяя друг друга, появляются картинки. Пронзительно-голубое море, ухоженный пляж и маленькая яхта вдали. Красивая девушка заразительно хохочет, слегка откинувшись назад. Пацан лет четырех гордо держит в руках совсем-как-настоящий самолётик. За шиворот его придерживает твёрдая мужская рука. Ракурс такой, что кажется, будто рука — моя. Следующий снимок почти полностью занимает загорелое лицо в раме из заснеженной густой бороды и не менее заснеженной и густой шапки. Человек смотрит мимо меня, на свою руку, не вошедшую в кадр. Судя по блеску в его глазах, по сведённым скулам, в руке — добыча. Настоящая, охотничья, полученная с риском для жизни. Я хочу такую. Или на море. Или вести крепкого пацана в Диснейленд, чтобы он держался одной рукой за меня, а другой — за самолёт, который мы только что вместе склеили. Кадры меняются не слишком быстро, видимо, иначе я бы не успел их осознать. Я хочу туда, мне страшно здесь. Я плачу и засыпаю.

Какой-то родной, но чужой голос. Родной для меня, но чужой здесь. «Андрей! Вы слышите меня? Андрей! Пошевелите рукой, если слышите! Николай Николаевич хочет с вами поговорить. И Гарик. И Маша». Да, Маша. Я радостно киваю. Я знаю Машу: она высокая, с крепкой грудью и сильными ногами. У неё всегда самый лучший загар, потому что она загорает на лучших пляжах во Флориде (ударение на первом слоге!). «Что вы здесь делаете, подполковник!» «Товарищ полковник…» «Немедленно прекратите! Он все слышит!» «Ничего он не слышит. Вы превратили его в идиота». «Я превратил его в отличное оружие. А теперь убирайтесь отсюда, о вашем проступке будет доложено. Начальник караула!» «Я!» «Под трибунал захотел?!» Я не слушаю этот шум. Я вспоминаю, как мы с Машей едем по прямому, словно стрела, хайвею на побережье. Одной рукой я придерживаю руль, другую кладу на упругое и сильное Машино бедро. «Потерпи, — шепчет она, — на заднем сиденье дети». Я тихо и успокоенно смеюсь.

15.

Как было написано на личном штампе царя Соломона, «И это тоже пройдёт».

Настал день, когда меня с самого утра не кололи в шею. Я начал соображать и даже сам дошёл до сортира. И весь день меня преследовало состояние дежа вю.

Когда-то я уже испытывал нечто подобное. Долгое состояние отупения, которое наконец сменилось пугающей ясностью в голове. Некоторая торжественность момента. Небольшая комнатка, несколько приятных людей. Правда, люди были, кажется, другие. И цель была другая. Или, кажется, тогда цели не было, а теперь есть. Я точно знаю, что сегодня должно случиться что-то важное и значительное в моей судьбе. Не помню что — в голове все ещё шумит — но мне все расскажет вот этот Мудрый седой человек. Он всегда говорит правильно и все мне подсказывает.

И действительно, седой и мудрый встал и, протянув мне крепкую уверенную руку, указал на кресло в углу. Я сел, и на мгновение в комнате повисла траурная тишина, какая бывает только перед объявлением «Оскара» за лучшую режиссуру.

Выждав тщательно отмеренную паузу, главный человек встал и произнёс негромким, но внушительным голосом:

— Друзья!

Он подождал какое-то время, подумал и высказался более развёрнуто:

— Дорогие друзья!

В ушах у меня начало звенеть, и я сообразил, что какое-то время не дышал. Коротко перезагрузив лёгкие свежим воздухом, я стал ждать продолжения.

— Сегодня для некоторых из нас (значительный взгляд в мою сторону) важный… самый важный день в его жизни. Сегодня наконец решилась судьба одного из наших друзей, человека, который за это время сумел вызвать восхищение всей нашей маленькой команды. За Андрея!

Пистолетно хлопнула пробка. У всех в руках волшебным образом очутились бокалы, кто-то протянул шампанское и мне, я вскочил вместе со всеми и растерянно стал вертеть головой. Как много, оказывается, людей может набиться в маленькую комнатку! И каждый протягивает мне свой бокал. Те, кто не дотягивается, приветственно поднимают его с возгласом: «За Андрея», «За тебя!», «Браво!».

Какие славные ребята! В носу защипало, и глаза заволокло влагой. Но я не стеснялся! Что мне стесняться! Я так их всех люблю! Пусть все видят, как…

…«скупая мужская слеза скатилась по его скупому мужскому лицу».

Странная мысль! Недостойно легкомысленная! Как она могла прийти мне в голову в столь торжественный момент? Нет! Я буду думать только о том, какая радостная новость меня ждёт! Сегодня такой день!.. Я даже помотал головой, стараясь вытряхнуть из себя ту холодную и неприятную частичку мозга, которая осмелилась не радоваться. Она болела. Так болит поломанная нога после того, как оканчивается действие заморозки.

Глоток шампанского несколько поправил положение, боль стала тише Я торопливо допил бокал и практически выхватил новый у кого-то из рук. Действительно, так полегче.

— …Руководство Конторы рассмотрело наше предложение и согласилось, что наш Андрюша — (одобрительный гул слушателей) — попадает под программу защиты свидетелей! — (Громогласное «ура!», удары по плечу, светлая зависть во взглядах.) — Так что теперь, дорогой Андрей Валентинович, Андрюша, Андрюха — все это имена из прошлого. Программа выберет тебе новое имя, новое место жительства, новую, не побоюсь этого слова, судьбу! Добро пожаловать в Америку!

Мы снова выпили, меня снова хлопали по плечу, а я, растерянно улыбаясь, всё лил и лил шампанское на оттаивающий участок сознания, словно подсолнечное масло на раскалённую сковородку. «Вспомни! — вопило у меня внутри. — Это чужие люди! Где твой здравый смысл! Зачем тебе в Америку?!» Я снова помотал головой и понял, что на сей раз у меня это вышло излишне амплитудно. Я даже задел чью-то причёску. (Женщины? Откуда они тут, интересно?).

— Что-нибудь случилось?

Я поднял глаза и понял, что сфокусироваться удаётся не сразу, только в несколько приёмов. Это был… я никак не мог вспомнить его имени… словом тот, кто говорил речь. Ага, значит, речь уже закончилась. Ну да! Он ведь уже здесь и спрашивает, что меня волнует. Как же его зовут? Очень неудобно получилось!

— Я .. А как зовут? Как звать?

— Как вас будут называть в Америке? — Главный доброжелательно ухмыльнулся. — Этого даже я не буду знать. Для вашей же безопасности.

— Нет. Я хочу…

— К сожалению, свидетель не имеет права выбирать себе имя. Психика человека устроена так, что он невольно пытается снова и снова повторить себя. А это зацепка, которую оставлять не стоит. Но вы можете выбрать профессию. А что мы все на вы? Брудершафт?

Произошёл брудершафт. Очередной бокал оказался с моим любимым, полусладким. Видимо, поэтому я почувствовал себя более уверенно и спокойно. Я даже вспомнил, как зовут человека, с которым я теперь на ты. Джон. Мировой мужик!

— Итак, смотри, — продолжал мировой мужик Джон. — Хочешь пойти в армию? Вот видишь — Пентагон. Здесь ты можешь полностью раскрыть свои аналитические таланты.

Я держал в руках отлично оформленный альбом. Бравые парни в камуфляже. Умники у компьютеров. Белозубая деваха в пилотке. И всюду — известный ещё по газете «Правда» пятиугольник. Я хотел туда.

— Или, скажем, министерство ядерной энергетики! Абсолютная безопасность, интересная работа с лучшими профессионалами! Всемирный торговый центр. Святая святых американской экономики. Штаб-квартиры большинства финансовых корпораций. Наконец, ЦРУ. Риск, приключения, тайны. Настоящая мужская работа.

Голова шла кругом. Я хотел одновременно на все предлагаемые мне работы. Странное возбуждение захватывало меня, окончательно заглушая остатки внутреннего зудения. Там, где меня ждали, было хорошо, там просто не могло быть плохо. И будет ещё лучше! Во всяком случае я этого желаю всей душой! Пусть у этих славных, добрых людей всё будет очень и очень хорошо!..

Где-то внутри выла сирена тревоги. Оттаявшая часть сознания вопила, трясла меня за плечи изнутри, чего-то требовала, просила, умоляла. Но это было неважно. Гораздо важнее оказалось то, что вокруг — отличные ребята, а скоро я поеду в гости к ещё более отличным ребятам. И пусть всем будет так замечательно, как и мне сейчас! Америка — превыше всего! Ура!

И я встал посреди этих добрых людей, и кричал им о любви и счастье, и о Великой Америке, где все мы будем жить долго и счастливо и никогда не умрём.

— Да будет так!.. — прохрипел я последние слова буквально на последних глотках воздуха, шумно вдохнул и грянул бокал оземь.

Постояв немного с закрытыми глазами, я понял, что пора проветриться. Меня никто не задерживал.

— Да, удалась вечеринка! — довольно бормотал я, перешагивая через распростёртые тела, застывшие в самых нелепых позах.

А потом я вышел в коридор, где увидел троих милых парней. Мне очень захотелось помочь им, но не хотелось будить. Было удивительно, как быстро может сон сморить молодых здоровых мужчин. Вот только-только они протягивали ко мне руки, сжимая в руках непонятного вида подарки, только я хотел сказать им, как люблю их, как они мне дороги — и вот уже лежат у двери три парня, сладко посапывая во сне.

Так я добрался до двери, которая оказалась зачем-то закрыта. Я подёргал её несколько раз, сильно устал и решил тоже прилечь прямо у порога.

Мне снились Пентагон, Лос-Анжелес и шикарные небоскрёбы, окружённые молодыми и бодрыми людьми. Я летел к ним на роскошном авиалайнере и пил дорогой джин. Внизу все пили шампанское, смеялись и бросали мне цветы.

Утром я проснулся с дикой головной болью, сильнейшей жаждой и в окружении 34 неподвижных тел. Когда на следующий день дверь взломали снаружи, 27 из них были уже мертвы.