Глава 19.

Покончив с формальностями в квартире Рыбакова, мы переходим к опросу свидетельницы Яковлевой, гостеприимством которой пользовались госпитализированные ФСБшники. Прежде всего, нам надлежало ознакомиться с пленкой неизвестного режиссера, которую на ближайшем фестивале авторского кино можно было выставлять под названием «Спина». Спасибо Андрею Стрельневу, проследил, чтобы ФСБшник, который тела забирал, кассету с собой не прихватил. Теперь вот имею шанс насладится. Несмотря на видимый драматизм картины, сюжет её до банального прост: могучая спина майора Пластуна приближалась к двери квартиры Рыбаковых, символизируя, очевидно, идею неотвратимости. Дважды прокрутив исходный материал, я удовлетворенно отмечаю про себя, что пользы для розыскников от увиденного мной было бы, пожалуй, маловато, и все же, без зазрения совести, изымаю видеокассету.

Следующим номером в моей сегодняшней программе был звонок Птахе. Воспользовавшись телефоном, предоставленным любезной хозяйкой, набираю заветный номер. Неизвестно, висит ли здесь прослушка, быть может — да, быть может — нет, но на разговор у меня — не более минуты.

— Алло. Добрый день. Майор Лукин на связи. Полковник оставил для меня информацию?

Голос Ани на том конце провода моментально приобретает секретарские нотки. Слава богу, соображает моя милая подружка очень быстро. Если я разговариваю на отморозке, значит, иначе не могу.

— Подъезжайте в полдень в управление.

— Есть!

Вот и поговорили.

Теперь «свидетельница». Мадам Яковлева является великолепным образчиком, увы, немалочисленной породы женщин, именуемых «круглые дуры». Это написано у неё на лице такими большими буквами, что иных черт просто незаметно. Когда я захожу в комнату, Андрей Стрельцов уже в поте лица снимает показания.

— … Потом, как Николай Михайлович помер, Борис Афанасьевич заходил и разговаривал с Толей… — долетает до меня конец фразы.

— Стоп! По порядку. Толя, я так понимаю, — ваш муж, — с места и в карьер вступаю я в разговор.

— Ну да! — Хозяйка смотрит на нас так, будто мы — инопланетяне, и не понимаем самых элементарных вещей. — Он раньше работал в Комитете, теперь вот — на пенсии.

— А сейчас где трудится? — спрашиваю я.

— Так Толя же сейчас за границей. Он в СП работает, консультантом. И вот уже неделю, как за границей. Звонил недавно, говорил, что все в порядке. Устроили их там хорошо, люди душевные, встретили…

Я с тоской во взоре наблюдаю эту картину. Если сейчас же не перевести разговор в другое русло, развитие темы заграницы продлится до скончания века. А то и далее того.

— Не могли бы вы уточнить, — сухо прерываю я поток словоизлияний нашей свидетельницы, — Борис Афанасьевич — это кто?

Снова недоуменный взгляд. Видимо мадам Яковлева никак не может смириться с мыслью, что мы не пришельцы из иных миров.

— Борис Афанасьевич? Так Баландин же! — Ей явно кажется странно, как можно не знать таких элементарных вещей.

У меня, что называется, в зобу дыханье сперло, и я делаю изрядное усилие, чтобы скрыть свои чувства. Яковлева права. Такая фамилия мне известна. Правда узнал я её совсем недавно. С неё начинается список опергруппы, бравшей Васю Покера! Вот он и сыскался, след тарасов! Капитан Баландин Б.А.!

Теперь надо нежно расспросить мадам.

— Простите, не знаю вашего имени-отчества…

— Зоя Тихоновна, — обращает на меня свой невинный взор гостеприимная хозяйка.

— Очень приятно. — Мне, вероятно, представляется даме не имеет смысла. — Зоя Тихоновна, будьте любезны, стаканчик холодной воды принесите, пожалуйста. Если вас не затруднит! Виновато-стыдливо прошу я.

— Конечно, конечно, — вспоминая о своих обязанностях хозяйки дома, начинает суетиться она. — Может, вы чаю хотите? Или компотику налить? Малинового! Из холодильника!

— Спасибо вам огромное. — Я улыбаюсь почти застенчиво.

Эта женщина, похоже, сама того не ведая, являет собой клондайк информации. Обаять эту высокопочтенную мадам сейчас куда важнее, чем допросить. Стоит представить ей возможность, и она сама выложит с превеликой радостью то, что нам бы пришлось искать ещё Бог весть сколько. Болтун, как водится, — находка для шпиона. Яковлева выкатывается из комнаты ставить чайник и доставать банку с вареньем. Какой же чай без варенья?

Это хорошо! Это просто здорово! Благожелательная вежливость, совместное чаепитие, (вариант — перекур, пьянка и так далее в зависимости от обстановки) — универсальные отмычки, помогающие открыть процентов восемьдесят ртов.

— Андрей, — шепчу я, подсаживаясь к Стрельцову. — Новость хочешь? За бесплатно?

— Давай, выкладывай! — в тон мне отвечает он. — Я так понял, что мадаму ты не зря отослал.

— Верно. Так вот. Баландин брал Васю Покера. Более того, он командовал группой.

— Шутишь? — Андрей подозрительно косится на меня, словно опасаясь поверить в такую шальную удачу.

— Какие уж тут шутки! Андрюша, крути её, как динамо-машину. Тем более, она и сама не собирается ничего скрывать!

— Не беспокойся, Саша. Сейчас все сделаем.

С кухни слышится дребезжание чашек на подносе. Еще несколько минут, и уважаемая Зоя Тихоновна, не подозревая того, превратится в агента, работающего в тихую. Нам остается только регулировать направление словесного потока, чтобы не перегружать свои мозги интимными подробностями из жизни близких и дальних родственников супруги бывшего сотрудника Комбината Анатолия Яковлева.

— А давно вы знаете Рыбаковых? — отхлебывая ароматный чай из расписанной цветами чашки, как бы между прочим, для поддержания разговора, спрашивает Андрей.

— Ну, я уж лет двадцать. Как за Толю вышла. Я сама-то из Калуги. Не бывали?

— Как же, доводилось. — Стрельцов отсекает попытку хозяйки перейти к описанию красот старинного города. — Кстати, а Толя, простите, не знаю отчества…

— Ильич.

— Анатолий Ильич, он в каком управлении работал?

— Ой, вы знаете, я их по номерам не разбираю. Он раньше в областном управлении служил. Потом, как майора ему дали, вроде перевели в центральный аппарат. Я ж говорю, Баландин у него начальником был. Вы Бориса Афанасьевича знаете?

Качаю головой.

— Лично — нет. Слышал. Вы ж понимаете, Лубянка, Ясенево, облуправа, райотделы… Разве всех тут узнаешь? Тем более, что общие пикники у нас не практикуются.

— Ну! Борис Афанасьевич ещё у Судоплатова начинал! Известный человек.

У меня вновь перехватывает дыхание. Уж не знаю, какой там замечательный человек этот самый Баландин, но имя главного генерала-диверсанта прежних времен, в нашей структуре известно всем и каждому. И птенцы из этого гнезда, как я понимаю, под стать орлу-командиру. Когда, после казни Бандеры, Комитет официально отказался от проведения терактов как формы активного выражения воли советского народа в деле достижения мира во всем мире, партия и правительство вновь в едином порыве предали свои спецслужбы и устроили образцово-показательную расправу по принципу «бей своих, чтоб чужие боялись!» Иногда мне непонятно, с чего бы это Кремль мог рассчитывать на нашу преданность, если каждому, ступившему на стезю тайной войны, как «отче наш» известны фамилии Артузова, Берзина, Слуцкого, Урицкого, Эйтингона, Судоплатова и десятков, сотен других сотрудников КГБ и ГРУ, разменянных, словно пешки в шахматной игре. Если собрать подобным списком тех, кто изменил СССР, получится куда как меньше. Может, в стенах Старой Крепости неизвестно, что сеющий ветер пожнет бурю? Историкам будущего ещё предстоит строить догадки о том, как откликнулось то, что когда-то аукнулось.

— Погодите минутку. — Зоя Тихоновна срывается с места и убегает в соседнюю комнату.

Через минуту она возвращается с пухлым семейным альбомом. Как видно, уклониться от процедуры знакомства с семейной хроникой все-таки не удастся. Что ж, быть может это будет небезынтересно. Во всяком случае, очень хочется на то надеяться.

— Вот, глядите. — Страницы, содержащие бесценные сведения о детских и юношеских годах Анатолия Ильича Яковлева, переворачиваются одна за другой. Перед нами на фотографии символом нерушимой мужской дружбы два моложавых, ладно сложенных джентльмена в плавках, обняв друг друга за плечи, широко улыбаются в камеру.

— Это мы на вылазке, на Яхроме, — поясняет она, — старая фотография. Лет десять тому назад.

С этих слов начинается долгий и подробный рассказ о временах былых. Можно подумать, что мы жили в разное время. Пока звучат слова повествования, я перелистываю страницу за страницей. Лица и ситуации, по большей мере, непонятные и неизвестные. Вот герой дня при полном параде, в форме подполковника с орденами и медалями.

— Это совсем новая, — как бы невзначай кидаю я.

— Это Анатолий Ильич перед самой пенсией. Для Книги памяти снимали, — поясняет словоохотливая женщина. — Вы бы знали, как его провожали!

Зоя Тихоновна подхватывает новую тему, и угомонить её уже невозможно. Это время я рассматриваю лицо на фотографии. На первый взгляд может показаться странным, но я глубоко уверен, что форма только подчеркивает индивидуальность каждой личности. Просто большинство праздных наблюдателей не знают, на что смотреть и, извините за невольный каламбур, за формой не замечают содержания. Мундир, словно оправа у драгоценного камня, подчеркивает неповторимую особенность основного объекта наблюдения. Вот и сейчас, досужий дачник, любящий отец семейства, ценитель широкого московского застолья отступает на второй план, и передо мной, во всей своей красе, подполковник КГБ с жесткой складкой губ и сверкающим взглядом из разряда: «Ты записался добровольцем?» Как ни поверни снимок, взгляд все время с тобой. Я вполне допускаю, что в быту, в уюте семейного очага этот человек и не таков, но в той ипостаси, которая нас сегодня интересует, в ипостаси главного подозреваемого в убийстве своего коллеги, соседа и, наверняка, старого приятеля, Рыбакова, он именно таков.

Похоже, тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить, следствие по делу об убийстве нашего генерала подходит к концу. Во всяком случае, факты выстраиваются в стройную непротиворечивую цепочку и цепочка эта намертво захлестывает шею убийцы.

Итак, отставной подполковник КГБ Яковлев, вооруженный револьвером «наган», подобранным когда-то его бывшим начальником Борисом Афанасьевичем Баландиным во время операции по ликвидации банды Васи Покера, не вызывая никаких подозрений, заходит в квартиру Рыбакова и, выждав удобный момент, в упор стреляет старому приятелю в голову. Вставив револьвер в руку убитого им Николая Михайловича, он, в то время как соседка, услышавшая выстрел, бежит вниз вызывать милицию, выходит из квартиры и возвращается к себе. Таким образом, из дома никто чужой не выходил и не входил. Благо, для опытного оперативника разобраться с запираемой дверью, не производя лишнего шума — пара пустяков. Самоубийство готово. Как говорится: «Ларчик просто открывался».

— Простите, Зоя Тихоновна, — словно читая мои мысли, произносит Андрей. — Простите, что я вас перебил. Вы не можете вспомнить, в день смерти покойного Николая Михайловича Рыбакова вы не заходили к нему домой? Может быть, там что-то было не так, как всегда? Скажем, картина сдвинута или книги из шкафа вытащены?

— Ой, меня в то время и в Москве-то не было, — всплескивает руками она. — Я в Калуге, у отца была. Он у меня совсем старый. Так я туда езжу по дому хозяйничать. Крышу перестелить, крыльцо подправить. А насчет вещей вам бы хорошо с супругом моим поговорить. Он тогда понятым был. Жаль вот, сейчас в командировку уехал. А то бы он вам все, как есть, рассказал. Он к Николаю Михайловичу частенько заходил. Он у меня, знаете ли, заядлый шахматист, так они с Рыбаковым-то могли часами за доской сидеть. Толя бы вам точно помог, он же в тот злополучный день понятым был… — повторила она.

Я смотрю куда-то в туманную даль, и сердце мое выплясывает джигу. Если до сего момента во мне где-то в глубине души и копошился червячок сомнения, то в эту минуту он помер, словно заморенный дустом! Маскировка превосходная и, в своем роде гениальная! Если бы вдруг, паче чаяния, в квартире Рыбакова были обнаружены отпечатки пальцев соседа, если бы при этом их удалось сличить с теми, что хранятся в досье Яковлева, то алиби почтеннейшего Анатолия Ильича, — будто лобовая броня тяжелого танка: «Конечно, они там есть. Странно, если бы их там не было. Ведь я же был понятым!».

Итак, картина, при всей своей туманности, начинает проясняться, по одной возвращая для широкого обозрения скрытые до поры, до времени фигуры. Рука, нажавшая на спусковой крючок, процентов на девяносто девять и девять в периоде, нам известна. Известна и рука, вложившая ствол. Кто такой этот Баландин — мы ещё уточним. Можно сказать, что он уже приплыл. Хотя я очень сильно подозреваю, что это вновь очередной «рубильник»[38].

Пользуясь невниманием хозяйки, увлеченной очередным монологом, я зажимаю между пальцами маленькую фотографию с ликом отставного гэбистского подполковника. Обычная карточка три на четыре, из тех, что клеят на удостоверения. Ну это, как раз, ерунда. Был бы исходный материал. Из этой мелочи Слава Бирюков, при помощи своего чуда техники сделает конфетку. Омолодить, состарить, изменить прическу, отрастить усы и бороду — нет проблем. Хочешь быть негром? Секунда делов. Размеры снимка? Можно ужать до квадратного сантиметра, можно увеличить до размера рекламного плаката.

— Кстати, — как бы вспоминая о чем-то важном, спрашивает Стрельцов. — Я запамятовал, куда поехал ваш муж?

— Я же уже сказала: Толя работает в совместном российско-французском предприятии. Сейчас вспомню, как оно называется… — Небольшая пауза… — «Шартан»!

Мы с Андреем невольно переглядываемся. Как ни тужься, сколько ни вспоминай, название нам ровно ни о чем не говорит. Ну ничего. На всякий случай запомним.

— Еще один вопрос, Зоя Тихоновна, вы не подскажете, он скоро вернется?

Яковлева пожимает плечами.

— Он вчера звонил, сказал, что пока задержится. А что, Толя очень нужен?

— Да в общем-то, нет, — с деланным равнодушием отмахивается следователь. — Формальности… И вот еще. О вчерашнем инциденте вы можете что-либо рассказать?

— Так ведь поздно было. Мальчишки тут сидели, я уже спать пошла… — начинает оправдываться Зоя Тихоновна.

От дальнейшего изложения подробностей процесса нас избавляет появлений милицейского капитана.

— Как успехи, ребята? О, я гляжу, вы тут неплохо устроились! — на ходу бросает он.

— Садись, капитан. Зоя Тихоновна, у вас ещё чашечка найдется?

Мадам Яковлева уметается на кухню за очередной порцией чая.

— Чем порадуешь? — спрашиваю я.

— Сержантов наловили полный невод. Куда девать прикажете?

— Гони их на опознание. Военные билеты изъял?

— Что за вопрос? Конечно!

— Давай сюда.

Капитан Стельмах раскладывает перед нами на столе шесть однотипных удостоверений воинской личности.

— Младший сержант Круглов, — начинаю читать я, — младший сержант Палагнюк, сержант Дыркин, младший сержант Сухорук.

Стоп! Еще раз! Младший сержант Сухорук Георгий Олегович.

Видимо, глаза мои становятся неестественно большими, поскольку Стрельцов смотрит на меня с плохо скрываемым интересом. Я молча протягиваю ему документ. Андрей быстро пробегает четкие официальные строки, и мне тут же становится ясно, как, должно быть, выглядело мое лицо минуту назад.

«Сын?» — озадаченным взглядом спрашивает он.

«Именно», — киваю я.

— Послушай, капитан. Приведи-ка сюда вот этого. Остальных можешь отпустить, — говорю я.

— Неужели нашли?! — заметно оживляется Стельмах.

— Нашли. Правда, не совсем то, что искали, но нашли. Приведи парня, и вот ещё что… скорее всего, по твоей разработке, он ни в чем не виноват, так что сам понимаешь.

— Хорошо, сделаем, — грустнеет капитан, понимая, что его работа далеко не закончена.

Младший сержант внутренних войск в краповом берете, с черной эмблемой, на которой серебряный орел сжимает в когтях обнаженный меч[39], угрюмо входит в комнату. Софринская бригада — спецназ внутренних войск и, по всему видно, что парень в неё попал отнюдь не по знакомству. Пара милиционеров, сопровождающих Сухорука, поглядывает на него с явной опаской.

— Все, ребята, вы свободны, — отсылаю я конвой.

— Проходи, Георгий. Вот твой военный билет.

Младший сержант смотрит на меня с некоторым подозрением.

— Андрей Владимирович, ты тут сам управишься? — обращаюсь я к Стрельцову, отставляя в сторону недопитый чай.

— Надеюсь, — кивает он.

— Вот и славно. Тогда мы с Георгием Олеговичем пойдем немного прогуляемся. Вечером свяжемся. Идет?

— Идет, Александр Васильевич.

— Тогда успехов… — я поднимаю руку в приветственно-прощальном жесте. Успехи теперь действительно ожидаются.

Мы спускаемся по лестнице. Стельмах стоит у входной двери с парой своих подчиненных и о чем-то оживленно переговаривается с ними, дымя сигаретой.

— Ну что, майор, все в порядке?

— В какой-то мере, да. Но, скорее, по моему расследованию, чем по твоему. Сержант к вчерашнему ограблению не причастен — это я тебе говорю со всей ответственностью.

— Забираешь его с собой? — интересуется он, глядя на моего спутника.

— Обязательно, — заверяю я его.

— Может сопровождающего дать? — капитан вопросительно смотрит на широкоплечего вэвэшника.

— Обойдемся как-нибудь. Но за предложение спасибо.

На улице пусто. Даже моторизованные топтуны куда-то подевались. Пешеходам, спешащим по своим делам, нет никакого дела до двоих медленно прогуливающихся по городу мужчин.

— Я так понимаю, что вы меня знаете? — нарушает молчание Сухорук-младший.

— Вас — нет. А вот с вашим отцом нам пришлось заниматься одними и теми же проблемами. Однако не буду изображать из себя графа Монте-Кристо — я майор Лукин Александр Васильевич. Контрразведка.

— Очень приятно. — Мой собеседник кривит губы в весьма искусственной улыбке. — Чем обязан?

— Я вижу, доверять ты мне не склонен, — начинаю я таинственный обряд вербовки.

— Честно говоря, не очень, — угрюмо цедит он.

— Благодарю за откровенность. Я почему-то так и подумал.

— Мой отец был убит. Потому что занимался этим делом. Генерал Рыбаков тоже получил пулю в голову. Из-за того, что что-то знал о нем.

— Ты знаешь что?

— Не знаю. А знал бы, не сказал. Вы называете мне первое попавшееся имя, говорите, что работали с моим отцом, и я должен вам верить? Чего вдруг?

— И все-таки желательно. Поскольку кому-то тебе верить надо. Или ты хочешь сказать, что у дома Рыбаковых прогуливался просто для того, чтобы подышать свежим воздухом?

— Может быть и нет. Вам-то что?

— Мне-то, как раз, что. К дому Николая Михайловича ты пришел по делу. Тебе нужен был генерал Рыбаков. Твой отец погиб перед встречей с ним. А сам он был убит как раз в то время, когда у него была назначена встреча с твоим отцом. Но ты, насколько я понимаю, не знал об этой смерти. А вот об опасности, грозящей твоему отцу, знал. И ещё кое-что знал. Иначе зачем тебе было сюда ходить?

— Предположим, что вы правы. Что из этого следует?

— Только то, что ты ходишь над пропастью с закрытыми глазами и старательно пытаешься их не открывать. Информация, из-за которой погиб подполковник Олег Георгиевич Сухорук, настолько опасна, что вопрос о том, убивать тебя или нет, перед теми, кто отдавал приказ об уничтожении подполковника Сухорука и генерала Рыбакова — а список жертв в этом деле можно продолжать! — просто не стоит. Ты смертник. Понимаешь, смертник!

— Не надо меня пугать. Я не из пугливых, — огрызнулся юноша.

— Это радует. Но ничего не боятся только мертвецы и дураки. Надеюсь, что к ним ты тоже не относишься. Храбрость в этом деле — не довод. Точнее, довод, но не решающий. Понять, кто в нашей игре догоняет, а кто убегает — невозможно. Здесь ты имеешь дело не с человеком, даже не с бандой, а с великолепно отлаженной надгосударственной, возможно, транснациональной структурой. Понимаешь, о чем я говорю?

— Честно говоря, не совсем. — Во взгляде младшего сержанта недоверие сменяется живым любопытством.

— Хорошо, постараюсь объяснить. Извини тебе придется набраться терпения. Надеюсь, ты понимаешь, что все словечки типа «империализм», «коммунизм» и иже с ними, — это всего лишь пустое сотрясение воздуха, никакого реального смысла в себе не несущее?

— Положим, — усмехается он.

— Положим. Все эти и другие, тому подобные теории создаются лишь с одной, но весьма практической целью — загнать людские потоки в то или иное контролируемое русло. Ни одно государство, со времен изгнания населения из первого государства — Эдемского сада, ни для одного реального конкретного индивидуума ничего не сделало. Причем, вовсе не от того, что здесь есть чей-то злой умысел. Просто интересы каждого человека в отдельности и государства в целом кардинально противоположны. Каждый из нас по натуре своей индивидуалист. Прости за очередного «-иста» — это все издержки терминологии… Говоря без околичностей: каждому из нас хочется, чтобы ему и тем, кто находится рядом с ним было хорошо, вне зависимости от каких бы-то ни было политических, национальных, экономических, религиозных и любых других раскладов, которые только могут прийти в голову. Чем дальше от тебя, как от эпицентра, находится то или иное событие, чем меньше оно с тобой соотносится, тем меньше оно тебя волнует. Нужен пример? Пожалуйста! Генерал Рыбаков был замечательным человеком и выдающимся разведчиком. Его смерть причинила бездну горя семье, она больно ранила нас, работавших под его началом, вызвала живое сочувствие у тех, кто его знал, дежурные фразы в официальном некрологе и абсолютное равнодушие у встречных прохожих. Как я понимаю, она же послужила поводом для радости у тех, кто был врагом Николая Михайловича. И так со всеми и во всем. Но я о другом. Для поддержания людских масс в повиновении государство неминуемо порождает доктрины, объясняющие направление движения потока и властные структуры, надзирающие за тем, чтобы всяк отдавал, что с него спрошено и из общего потока не выбивался. Это понятно?

— В общих чертах, да, — морща лоб, согласился Сухорук-младщий.

— Конкретизируем как-нибудь в другой раз. Так вот, чем выше над общим потоком в той или иной структуре стоит человек, тем яснее он понимает, если, конечно, способен что-то понимать, абсурдность всех тех теорий и доктрин, которые он призван охранять и проводить в жизнь. Вообще же, юридические законы — это единодушное требование овец идти на шашлык на общих основаниях с пастухами и их собаками. Это относится к любому обществу, к любой политической системе. Когда теории и условности отступают на задний план, вступает в силу то, что в данном случае только и имеет смысл. Это общность интересов. Следовательно, ни подданство, ни политические ориентации здесь не играют никакой роли. До определенного момента все эти байки, эта жвачка для бедных помогает держать народы в повиновении, но только до определенного момента. Потом они начинают мешать бизнесу. Бизнесу с большой буквы. Не торговле, а делу. Тогда-то и возникают надгосударственные транснациональные, прости за идиотское словечко, картели. Людям, которые играют в эти игры, нет нужды в бухгалтерских формальностях в оформлении таких союзов. Им не нужно давать рекламу и устраивать презентации. Здесь свои правила. Это игра на вылет. Итак, вот мы: я, мои друзья, твой отец, наш генерал, отчасти ты сам — стоим на пути такого картеля. Одно неверное движение, и от нас оставят только воспоминание. Это не шутки. Попытайся понять. Я не могу предоставить тебе в доказательство ничего, чего не могли предоставить тебе наши враги. Тут крыть нечем. Но постарайся понять также другое. Твой отец был великий спец своего дела. Информации, которую он собрал, нет цены. За это его и убили. Кто? Мы пока не знаем. Но узнаем, в этом можешь не сомневаться. Убийцу генерала Рыбакова сегодня, считай, нашли.

— Теперь посадите? — в голосе Георгия слышится насмешка.

— Положим, — успокаиваю его я. Думаю, у него не возникло сомнений в правдивости моих слов. — Подумай. Ты можешь нам помочь, можешь возвращаться в часть. Дело твое. Если решишь нам помочь, жду звонка по этому телефону. — Я протягиваю ему телефон клуба «Дети подземелья». Проследить его все равно не возможно, Точнее, почти невозможно. Во всяком случае тот, кто собирается вычислять наш телефон, будет неприятно удивлен, узнав, что, по сведениям ГАТС, расположен он в доме, сгоревшем три ода назад. Риск? Несомненно, риск. Однако риск считается оправданным, когда приносит ожидаемые результаты. Все остальное в таком случае значения не имеет. — Домой лучше не ходи. У тебя есть место, где можно отсидеться?

— Есть, — задумчиво произносит Георгий.

— Вот и ладненько. До встречи.